электронная
180
печатная A5
474
16+
Похождения бизнесвумен. Книга 1. Крутые 80-е

Бесплатный фрагмент - Похождения бизнесвумен. Книга 1. Крутые 80-е

Объем:
174 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-2297-5
электронная
от 180
печатная A5
от 474

Посвящается моему сыну Лёнечке,
детство которого прошло в гуще всех описываемых событий.

ЭТО МАРИНА ВАЖОВА

Так уж принято считать, что политика, бизнес, экономика — мужской удел. Но вот передо мной новая книга Марины Важовой — Женщины с большой буквы, матери двоих детей, талантливой художницы, которая не побоялась ступить на эту почти запретную мужскую территорию и много лет успешно на ней существует.

Как великое отражается в малом, так и в частной жизни молодой художницы из Петербурга отразилась целая эпоха — с её стилем, чувствами, бурными событиями, большими разочарованиями и маленькими, но важными открытиями:

Героиня отличается от всех в своём окружении, но находит родственную душу в необычном голливудском режиссёре, который тоже отличается от всех.

Он уже сбежал и из Голливуда и из семьи и теперь летит из Америки в Россию, для того чтобы встретиться с ней…

Их движение навстречу неизбежно и предопределено строением вселенной еще до того, как они узнали о существовании друг друга…

Им не нужны слова, им языковой барьер не преграда, они общаются на неуловимом языке чувств, образов, символов…

Но память привычек, неумолимое сознание, приклеенное к внешнему миру, как застывшая капля березового сока к дереву, заставляет её искать объяснения, играть в изящную игру-гадалку, в «веришь — не веришь»… и мир начинает раскачиваться все резче и жестче, все сильнее и больнее…

О взлетах и падениях, о жизни «не как всегда», о любви, надеждах, разочарованиях, трудностях и борьбе — о многом повествует этот роман, которому может подойти почти кундеровский подзаголовок «Неуловимое счастье и я». Повествует тонко, насыщенно, ярко, образно, открыто — так, как может открыться только женщина.

В метких наблюдениях и зарисовках воспроизводится особая атмосфера жизни творческой интеллигенции конца двадцатого века, отражается текучее, переменчивое состояние души и еще более переменчивое состояние общества последних лет перестройки.

В романе отражена уникальная аура той эпохи периода заката СССР и расцвета инициативы, эпохи рухнувших стен и занавесов, исчезающих запретов, идолов и кумиров, эпохи уходящего Ленинграда и возвращающегося Петербурга, уходящей юности и приходящей мудрости.

«Советская Трагедия» ещё не написана, ни как отголосок нашей совсем еще недавней реальности, ни как своя национальная сага, подобная «Американской трагедии» Драйзера, или китайской «Книге перемен».

«Похождения бизнесвумен», на мой взгляд, одна из увлекательных глав этой будущей книги о жизни России конца XX века.

Всеволод Шелохонов, продюсер, Лос-Анджелес

Начало

1986–1987 гг.

Из дневника Саши Полищука

Февраль 1986.

…В крошечной комнате, на моём письменном столе — немалых размеров пишущая машинка «Эрика». Та самая, немецкая, что «берёт четыре копии». На деле — все шесть. Это если бумага тонкая. Текст на последнем листе получается блёклый, едва различимый. Не беда. Отдельные, совсем нечитаемые литеры, после обведу от руки чёрной шариковой ручкой. Страницы печатаются сотнями, тысячами. Гумилёв, Цветаева, Пастернак. Потом — складываются одна к одной в сборники стихов, рассказов, в романы.

Завтра отвезу это усатому мужику на Васильевский — он склеит их, переплетёт — чуть ли не вручную. Строгие, иссиня-чёрные переплёты. Что-то попадёт на книжную толкучку, что-то просто отдарится знакомым. В магазинах помянутых авторов не сыщешь. На чёрном рынке — пожалуйста. Полтинник за брошюру. Треть месячного инженерского жалования.

Для моей матушки вышеописанное — своего рода таинство. Самиздат — её религия и образ жизни. Форма протеста. Официально это — «изготовление и распространение антисоветской литературы, спекуляция». Две уголовные статьи в одном флаконе. И один увесистый тюремный срок.

Впрочем, теперь за «книжный бизнес» не сажают. Органам не до этого. Что-то забавное происходит. Опять оживились, подняли голову «настоящие» отказники и диссиденты.

По мне, самиздат — что-то стильное, не лишённое особого шарма, но ужасно старомодное. Есть люди, которые (за очень приличную мзду, разумеется) раздобудут чтиво покруче. Хочешь — фотоальбом безумно популярных «Duran Duran» или «The Cure», хочешь — глянцевый «Playboy» (это уже порнография, тоже статья), а хочешь — последние музыкальные новости в относительно свежем номере «Rolling Stone».

Я — музыкант. Самодеятельный, как принято говорить. Моя группа репетирует в подвале Дворца пионеров. Играем рок — три гитары и барабаны. Пока ещё не выступали. Шапочно знакомый Сергей Курёхин, игравший в «Аквариуме» и активно двигающий сейчас свою «Поп-Механику», обещал устроить прослушивание в Рок-клубе. Ждём. Шлифуем свою первую программу.

Июнь 1986.

Скандал рок-клубовского фестиваля в ДК «Невский». Нас, молодых да ранних, на сцену, конечно, не пустили. Да и выглядели бы мы там со своей лирикой глупо. Страсти кипели — все вдруг оказались такими смелыми! Виктор Цой, сменивший имидж городского неоромантика на героический образ рок-ковбоя (чёрный цвет ему к лицу), бросал в зал рефрен: «Перемен! Мы ждём перемен!» Костя Кинчев мрачно чеканил: «Время менять имена!» Борзыкин Миша из группы «Телевизор», так и не добившись разрешения петь новые песни, выдал-таки: «Выйти из-под контроля!» Народ в партере повскакал с мест, дружинники и менты оторопели. Звук (вопреки сложившейся недоброй традиции) так никто и не вырубил.

Не знаю, как у других, у меня было чувство, что вот сейчас-то всех присутствующих повяжут. Но — обошлось. И Миша отделался малой кровью: был лишён звания лауреата да получил выговор на совете клуба. Миша — не дурак. Газеты читает. И говорит аргументированно, убеждает.

Сентябрь 1986.

Хохотали с ребятами до упада. Горбачёв придумал безалкогольные свадьбы. Ни у кого из нас такой — точно не будет. Если так пойдёт дальше, на юге вырубят все виноградники, и хорошее вино в магазинах уже не купить. Впрочем, вся эта пропаганда — чушь. Пьяных на улицах меньше не станет.

Ещё одно популярное словечко в устах генсека — «гласность». Что это означает на деле? Ровным счётом ничего. Под Первомай произошла авария на Чернобыльской АЭС, всего в сотне километров от Киева. Что там творилось — неведомо. Газеты сообщали о небольшом количестве жертв среди пожарных. А по слухам, ничего не подозревающие люди на Украине и в Белоруссии гибнут сотнями, получив смертельную дозу радиации. Такая вот гласность…

Январь 1987.

Питерская музыкальная тусовка бурлит. Американская студентка Джоанна Стингрей выпустила в Калифорнии двойную пластинку под названием «Red Wave» — «Красная волна», с записями «Странных Игр», «Алисы», «Кино» и «Аквариума». Первый опыт, так сказать, международного музыкального сотрудничества на неформальном уровне.

Я, разумеется, не раз встречал Джо в «кулуарах» — на концертах, на квартирах общих друзей (она провела в Ленинграде почти два года), но мне и в голову не приходило, что она намеревается увезти домой в Америку фонограммы.

Все ждали неминуемых репрессий. И действительно кое-кого из «Странных Игр» выгнали из ЛГУ. Кого-то вызвали для беседы в КГБ на Литейный. Но то ли карательный механизм дал сбой, то ли откуда-то сверху пришли инструкции, но чекисты отступились. И вдруг колесо «дела» завертелось совсем в другую сторону. «Аквариум», видимо, как наиболее «нестрашный» из вышеперечисленных коллективов, сняли (и показали по TV!) в безумно популярной передаче «Музыкальный ринг». Смотрелось это довольно глупо — гости студии Ленинградского телевидения (в основном пожилые) задавали «неформалам» провокационные вопросы, Гребенщиков и компания незло отшучивались в ответ. Если так пойдёт дальше, «Аквариум» через пару лет обретёт филармонический статус (играет же теперь в Юбилейном «подпольная» когда-то «Машина Времени»). Словом, из воды вышли сухими все. Даже на не имеющего питерской прописки Кинчева все махнули рукой. Пострадала только Джоанна. Была признана расхитительницей советских культурных ценностей и персоной нон-грата.

СПАСАЮ ОТ ТЮРЬМЫ

«Твоя беда в том, что больно рожа у тебя всё время довольная, — наставляет Андрюха Пахомов, — держись поскромнее, на вопрос „Как дела?“ — отвечай „Потихонечку“, а ты вечно лепишь „Отлично!“, да ещё с таким видом, как будто только что Нобелевскую получила». Это правда. Мне ещё Сашка всегда говорил, когда видел в зеркале ванной мою сия­ющую физиономию: «Съешь лимон, а то смотреть на тебя невозможно». Ну, не могу я скрывать эмоции! Если мне хорошо, почему я должна делать вид, что плохо? Если всё получается, зачем припадать до пола и ныть о том, как непроста жизнь? Жизнь и впрямь непроста, не всегда всё получается, вот тогда… А что тогда? Да ничего, так же улыбаюсь и шучу. Во-первых, так легче преодолевать трудности, а во-вторых… Ну, не знаю, что во-вторых. Видимо, счастьем поделиться готова, а вот неприятностями — не всегда и не со всеми. Да и кому они нужны, своих хватает…

Возле моего дома, на углу Гаванской и Шкиперки, встречаю нашу вечно недовольную соседку, она заходит в угловой гастроном и делает вид, что меня не замечает. Это чтобы не здороваться. Не хотите, не надо. Влетаю в парадную, машинально запускаю пальцы в прорезь почтового ящика — ничего нет, пишут.

Внутренне ликуя, преодолеваю последний лестничный марш. Лифт, как всегда, не работает, но мне сегодня это перескакивание через три ступеньки — в самый раз. Даже не задыхаюсь, даже не останавливаюсь передохнуть. Вот, наконец, и моя чёрная засаленная дверь. Думаю, ей лет сто. Если то, чем она сверху обита, снять, то совершенно спокойно можно созерцать наш коридор-пенал с сундуками и комодами по стенам, с двумя голыми лампочками и неожиданным окном справа, не просто заколоченным, а замурованным стеной соседского дома. Окно есть, а вида из окна нет. Но это, если свет горит, а если не горит, то ничего не увидеть, хоть всю обивку снимай. Но услышать можно.

Сейчас, ещё даже не разбирая отдельных звуков, я понимаю, что в квартире есть народ. Звучит музыка, причём в разных комнатах. Отчётливо слышу «Волшебный полёт» группы «Спейс», любимую вещь моего сына Лёньки, а в придачу что-то живое, похожее на гитару, но слишком громкое для акустики. «Наверно, электрогитара, только откуда, не Витька же, наш сосед-алкоголик, сподобился?»

Верный способ узнать — войти в квартиру. Ключа у меня нет, постоянная смена доверенных лиц, так или иначе опекающих Лёньку, вынудила меня отдать все ключи им. Так надёжнее, потому что мой приход домой мало что меняет в течении жизни «укороченной» после развода семьи. Вот и сейчас я нажимаю кнопку звонка — два раза. Шаги по коридору, дверь открывается без вопроса «кто там?» — значит, поджидают. «У тебя гости», — открывает дверь сестрёнка и, развернувшись, идёт обратно.

Лёля — одна из моих младших сестёр-двойняшек. Она учится в дошкольно-педагогическом и, в отличие от Томы, второй из двойни, имеет принципы. По её реакции я понимаю, что гости ей не по нраву и что они как минимум выпивают, а как максимум — мужчины. Именно в такой последовательности. Гитарные звуки идут из маленькой комнаты, и я направляюсь прямо туда. Пардон, забыла, гости ещё и курят, в иерархии Лёлиных раздражителей это, пожалуй, на первом месте: она с детства мучается астмой, и неприязнь к курящим, в отличие от первых двух, обоснованна.

Так, ничего себе, кого напустили в квартиру! Два незнакомых мужика, бутылки, стаканы, дым коромыслом, да ещё и баба какая-то с ними. Да не баба это вовсе, а моя знакомая художница Оля Рунтова. Она тут же, опрокидывая пепельницу, устремляется ко мне:

— Ну как? Хотя можешь не говорить, сразу видно — приняли. Мы тут третий час тебя ждем, уже отмечаем, присоединяйся. Да, кстати, ничего, что я не одна? Это Петя, а это… — Ольга делает лёгкую заминку, из чего я заключаю, что второй товарищ ей самой не очень знаком. Он поднимается с кресла и, не дожидаясь, пока вспомнят его имя, произносит:

— Прошу прощения, что явился без приглашения, некоторым образом случайно. Каштан.

С этими словами он необычайно изящным жес­том вылавливает мою руку и прижимает к ней сухие, твёрдые губы. Невиданные в нашем богемном кругу церемонии! А голос, голос чего стоит: где-то на уровне нижней октавы женского торса. Но всё это отмечаю попутно, сейчас главное — меня приняли в Союз! Застань я в своей комнате не Ольгиных приятелей, а колоритную компанию соседа Витьки, тоже не сразу бы начала гнать.

— Вы, между прочим, напрасно поторопились. Ещё два часа назад моя судьба могла решиться по-другому, перевес в один голос, это на грани. А при чём тут каштан? — я полна веселья, и хотя понимаю, что Каштан — вероятнее всего фамилия, но уж больно поприкалываться охота.

— Валерий Каштан, для друзей — Валера, — серьёзным тоном, но с улыбкой в глазах.

— А я — Петр Жеромский, мы с Ольгой Михайловной — старинные друзья, — по его взгляду в сторону Ольги я понимаю, что это не совсем дружба.

Так, что на столе? Портвейн, и неплохой, португальский «Порто», вино красное сухое, бутылка «Столичной», — а так поесть охота! С едой негусто — сыр и несколько яблок. Всё тем же изящным движением Валерий запускает руку в чёрный кожаный портфель, стоящий в его ногах, и достаёт из него… Нет, такого не может быть в обычном чёрном портфеле обычного смертного!

Бутылка «Армении», полпалки самой что ни на есть твердокопчёной колбасы, явно ресторанные бутерброды с красной рыбой и в завершение, после лёгкой паузы — пакет из шуршащей полупрозрачной бумаги, а в нем — пять изумительных по форме, хоть сразу в натюрморт, душистых, с румянцем и лёгким пушком, — персиков.

Общее онемение быстро проходит, и мы, теперь уже в полном составе, принимаемся праздновать моё вступление в Союз художников. Событие знаменательно тем, что снимает многие табу. Правда, я уже год как в молодёжной секции Союза, но это мало что даёт. Взрослый Союз позволяет работать в Графическом комбинате, Худфонде, получать заказы от Дирекции выставок. Появляется право на мастерскую и дополнительную жилплощадь, ну, ещё путёвки в дома творчества. Короче, при умелом давлении и хороших связях поживиться есть чем. А если просто заниматься творчеством, то никаких благ всё равно не светит.

Примерно так мы обсуждаем мои потенциальные возможности от членства в Союзе. По ходу дела я узнаю, что Оля встретилась с Петром после десятилетнего перерыва совершенно случайно, на улице. Когда-то он был Ольгиной первой любовью, потом судьба их разметала: Петр ушёл в музыку, а заодно женился, Ольга — в архитектуру и тоже вышла замуж. Гитара, которую я услышала на входе, была Петина, но он не просто играл, он демонстрировал колонки, своё последнее изобретение. Именно с этими колонками он шёл к Каштану в Ленконцерт, чтобы их там попробовать, но встреча сбила все планы — и вот они все трое у меня.

Что касается Валеры, то он работал звукорежиссёром, а в данный момент находился под следствием и обвинялся не более и не менее, как в распространении порнографии. Я первый раз в жизни видела человека, находящегося под следствием, а тем более по такому эксцентричному поводу. А уж чтобы он пришёл ко мне домой, да мы с ним пили коньяк и закусывали красной рыбой — это уж совсем из области фантастики. А ведь именно фантастику я больше всего и люблю…

Уже совсем поздно, когда стали прощаться, и Ольга с Петей, не стесняясь, целовались в глубине коридора, Валера всё с тем же серьёзным лицом и улыбающимися глазами, глядя на меня сквозь изящные очки в золочёной оправе, приблизил свои твёрдые губы к моим в ожидании ответного движения. Я загляделась на его очки, а когда сообразила, что к чему, он уже отпрянул и, слегка наклонив голову, произнёс: «Было очень приятно, ещё раз поздравляю, надеюсь увидеться».

Где-то с неделю не было никаких известий. У Ольги с Петей, похоже, наступил рецидив, её не было ни дома, ни в мастерской, а Валера, хоть и попросил у меня телефончик, но не звонил. Да и я разрывалась между литографской мастерской, издательством «Детская литература», где мы с главным художником Валерием Трауготом спорили, чья обложка лучше — его или моя, и подготовкой эскизов к поездке в Москву, в Министерство культуры, откуда мне пришло предложение сделать графический цикл на любую тему.

Да, Андрюха бы сейчас опять мне сказал: «Ну, что ты выпендриваешься, нечем тут хвастаться. Скажи спасибо, что у тебя гарантийка в комбинате, литографии твои никуда не годятся, научись сначала рисовать. С Трауготом вообще зря связалась, он в издательстве — царь и бог, а ты против него выступаешь. Какая разница, что книжка про деревенскую драму, — он все­гда сказочных персонажей рисует, надо просто уступить. А с москвичами ты ещё поплачешь, как пить дать — завернут они твои эскизы „на любую тему“, зря деньги прокатаешь».

Андрюха — мой шеф, вернее, бывший, учил меня литографии. В Академии я в него была немного влюблена, особенно после болотных ирисов, которые он мне подарил, когда был у нас с Сашкой в деревне. Я даже бабочек для него ловила, он то­гда их коллекционировал. А теперь, после развода, я иногда захожу к нему в мастерскую на Петроградской, и он меня слегка опекает. Что не мешает постоянно ругать, видимо, для того, чтобы я чего о себе не возомнила. У него тоже свои тараканы есть, видимо, нелегко быть сыном «того самого художника Пахомова».

Бегу на звонок, телефон общий, стоит в коридоре. Глубокий, журчащий голос узнаю сразу: «В ДК Кирова завтра в три часа генеральная репетиция „Юноны и Авось“ с „Поющими гитарами“. Вход там, где кинотеатр. Никого ни о чем не спрашивай, просто заходи и садись. Это стоит посмотреть». И вешает трубку.

Самого главного не сказал, он там будет?

Назавтра отменяю свой поход в издательство, иду в ДК. Прохожу спокойно, сажусь в первых рядах. Репетиция уже началась, но люди входят и выходят, в зале темно. Кручу головой, пытаясь его найти, но безрезультатно. К тому же происходящее на сцене так захватывает меня, что к концу спектакля я вовсе забываю про Каштана.


Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь,

Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь…


Похоже, я действительно никогда его больше не увижу. Хотя, если надо будет, сам объявится.

Через три дня, и правда, объявился. На сей раз пришёл не в костюме, а в синем бархатном пуловере, принес одну розу и коньяк той же марки. Разговор всё крутился вокруг «Юноны», сравнивали постановку московского театра Ленком и наш питерский вариант. Понемногу сползли на его злоключения. Вот что он мне поведал.

В мастерской популярного художника Славы Михайлова крутили кино. Были все свои. Валера принес несколько фильмов. Кто-то настучал. Теперь всех таскают, заставляют показания подписывать. Комиссия признала фильмы порнографическими, в составе комиссии Ветрогонский, мой бывший декан.

— Может, я поговорю с ним, у нас хорошие отношения, — предлагаю я.

— Не поможет, ничего уже не поможёт, — спокойно улыбаясь, говорит Валера, — мне дадут года три. Адвокат сказал, штрафом и «условно» не отделаться, слишком много известных людей было на просмотре, все дали показания.

На мгновение Валера перестаёт улыбаться и горько припечатывает:

— К тому же я еврей. Представляешь, каково еврею, да ещё распространителю порнографии на зоне?

— Бедный ты, бедный… — обнимаю его голову, трогаю пальцами твёрдые губы.

Он сидит, закрыв глаза, и я вижу, как по его щеке стекает слеза. Потом мгновенно успокаивается и быстро-быстро проговаривает:

— Ты бы видела эти фильмы! Они, конечно, не для детей, я не спорю. Первый, «Калигула», — исторический, очень откровенный, но и время было кровавое. Второй совсем непонятно, как к порнографии отнесли. Прицепились к тому, что дело происходит в борделе. Там ни одной постельной сцены нет, в нём проститутки, как могут, борются с фашистами. Это вообще комедия!

— Когда суд? — спрашиваю, а сама прикидываю, как бы ему помочь.

— Дней через шесть-семь, если ничего не изменится. Отец мечется в поисках нового адвоката, а я уже сдался. Просто живу последнюю неделю…

Валера отворачивается и глухо произносит:

— Извини, что со своими бедами на тебя свалился. Меня жена из дома выгнала, карьеру я ей порчу: она в Апрашке товароведом, а тут я со своей судимостью…

Вообще Валерка держится отменно, видимо, по свойству своей натуры оставляет за кадром всё, что «не помогает строить коммунизм». Но временами, особенно после двух-трёх рюмочек виски, Каштан в какой-то момент ломается, горбится и, зябко поёживаясь, начинает ходить по комнате из угла в угол, приговаривая: «Нервнич-чаю я оч-чень».

— Всё, кончай мерехлюндию, остаёшься у меня, будем думать, как тебе помочь.

Конечно, в первую ночь мы ничего не придумали, во вторую тоже. А потом Каштан съездил домой, забрал свои вещички и окончательно переселился ко мне.

Не имей сто рублей… Дима Кирюнчев, врач скорой помощи, а до этого патологоанатом Военно-медицинской академии, помогал многим художникам. Сейчас Каштану нужен тайм-аут, чтобы его новый адвокат лучше подготовился к защите. Неявка в суд по причине болезни — законный повод. Но нельзя болеть чем попало. Болезнь должна быть внезапной, тяжёлой и убедительной.

Диму пришлось поуговаривать. «Он тебя сдаст, а заодно и меня, — Димкин тон не сулил ничего хорошего, — у него ведь на лбу написано „бздила“. Расколется после первой же встряски. Ты не знаешь, как они умеют трясти. А он — сплошные нервяки, интеллигент хренов. Тебе это зачем, ты мне объясни?»

В конце концов, я убеждаю Диму, что человека спасать надо, тем более, раз его предали наши же братья-художники, да ещё при таких гнусных обстоятельствах. Немного подумав, Дима предлагает устроить небольшую клиническую смерть. Он сразу же откачает, большой опыт работы в реанимации. Памятуя о его не менее убедительном опыте работы патологоанатомом, я с ним не соглашаюсь. После часа обсуждений различных вариантов приходим к следующему сценарию.

Накануне суда Каштан должен идти по Лиговскому проспекту от Невского в сторону Кузнечного переулка. На углу Кузнечного в 15.00 у него начнётся рвота, он «потеряет сознание», тем временем к нему подъедет скорая помощь и отвезёт в Боткинские бараки. Там его продержат минимум шесть дней, за это время адвокат изучит ситуацию и примет необходимые меры.

— А с какого перепуга его рвать начнёт? — беспокоюсь я.

— Дам ему пару таблеток, будет рвать как миленького, — невозмутимо объясняет Дима и добавляет: — Лучше бы понос, тогда вещественные доказательства будут при пациенте, а так придётся с тротуара рвотные массы соскребать.

Каштан к плану отнесся с юмором: «Меня от этой истории и так блевать тянет, может, и таблеток не понадобится».

По сценарию я должна в это время находиться подальше от места события, в какой-нибудь знакомой компании — на случай, если начнётся следствие по поводу внезапной болезни. Хоть я ему и никто, это значения не имеет. Пока меня не было, всё шло гладко, через недельку дело было бы закрыто, а тут вдруг новые обстоятельства. Могут заинтересоваться. Всё это Димка нагнетал, он с судебной практикой был хорошо знаком, работая с «клиентами», — так он называл трупы.

Всё прошло довольно удачно, за исключением того, что Валеру в Боткинских положили в очень холодный бокс, он там простыл и не на шутку разболелся. Так что лечиться всё же пришлось по-настоящему. Адвокат на сей раз попался нормальный, да и перестройка нагрянула. Какой-то условный срок Валерке дали, но это было так, между делом, он уже во­всю работал в студии «Рекорд» у Виктора Резникова над его проектом «Звёздного инкубатора» и пропадал там до ночи.

А через пару лет фильмы «Калигула» и «Курятник», из-за которых Каштан чуть не попал на зону, можно было посмотреть во всех видеосалонах.

В МОСКВУ — ПОКОРЯТЬ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Валера был человек-фейерверк, из него постоянно выскакивали необычные мысли, свежие шутки, идиотские, на первый взгляд, идеи, но впоследствии всё же осуществляемые. Моя пятнадцатилетняя дочка Лия и четырёхлетний Лёнька в нем души не чаяли. Лийка вдруг стала домоседкой, корпела над уроками и частенько просила Валеру объяснить ей задачку по алгебре или непонятную физику.

После очередного репетиторства, когда Валера объяснял по десятому разу суть физического закона, а Лийка чинно сидела на подлокотнике кресла рядом с ним, я не выдержала.

— Ты что, не видишь, что она в тебя влюблена? Зачем ты её поощряешь? — я хоть и говорила шутливо, но на сердце было неспокойно.

— Ну и что, что влюблена? Зато физику знает и не шляется где попало, а у тебя на глазах, и настроение отличное. Видишь, я её делами всякими занимаю, да и то, если отметки хорошие. Пусть она лучше меня любит, чем какого-нибудь прохвоста.

Валерке нравилось обожание Лийки, но по-на­сто­ящему, без памяти, он любил моего Лёньку. Во-первых, его дочку напоминает, возраст такой же, во-вторых, именно сына он всегда хотел, а теперь вдруг получил. Он терпеливо отвечал на его вопросы, всегда объясняя по сути. Лёнчик ходил за ним хвостом. Если со мной он был требователен — как маленький к большому, то с Валеркой у него прочно установился мораторий на возрастные различия.

Когда Лёня не хотел спать, или гулять, или чего-то есть, Каштан подходил к нему, садился на корточки, чтобы стать одного роста, и вещал:

— Послушай, старик, я понимаю, что эта баланда, которую тебе мама даёт под видом супа, — вещь в корне несъедобная, но мама ведь старалась. Мы с тобой мужики или нет? Нам что, это не осилить?

Общая страсть — машины. С получки Валерка купил автодром — событие эпохальное в Лёнькиной жизни. Правда, в первый же день я застала такую картину: Каштан с Жеромским по-очереди гоняют по автодрому машинки, а Лёнька в зрительском ряду, за спинами играющих, восхищается всем происходящим. На его просьбы дать поиграть Каштан спокойно отвечает: «Ну, старик, пока ещё рано, машины должны пройти обкатку, а это разрешается только опытным водителям». Но, увидев мой укоризненный взгляд, добавляет: «Впрочем, обкатка уже закончилась, можешь попробовать».

Валера был человек с подходом. Своим подкупающе-журчащим голосом он выбивал автокраны для создания гигантского рисунка летящего человека на брандмауэрной стене дома на улице Правды. Этот человек там летает до сих пор. «Визуальный ряд» делали моя Лийка с подружкой Аней — они вместе учились в СХШ — средней художественной школе.

Досадно бывало видеть в уже смонтированном материале кадр, длившийся чуть более секунды: Богородица с младенцем, вдруг — наездом — кованый сапог, — и всё изображение трескается.

Это был фрагмент клипа «Дайте миру шанс», построенный на песне «You are in Army now». Девчонки рисовали эту картинку на замерзшей луже часа два.

Моя дочь — наполовину кореянка, но для русского зрителя, решил Валера, сойдёт за вьетнамку. И уже на следующей съёмке Лийка изображала вьетнамскую девочку, бегущую босиком по заснеженному городу. И город, и снег, и босые ноги были настоящими. Что-то не заладилось, приходилось переснимать по нескольку раз. Дочка мёрзла, но героически бежала по снегу опять и опять. В перерывах грелась в машине горячим чаем. Странно, но не заболела. Хотя ведь на войне люди почти не простужались, а Валерке удалось самыми простыми средствами воссоздать военную атмосферу.

Да, Каштан был прирождённым режиссёром, хотя имел образование физика. Его папа любил повторять: «В период с 37-го по 53-й год было уничтожено много евреев: писателей, актеров, художников, но — ни одного физика!».

Эскизы для Минкульта были готовы, и я собиралась в Москву. Хотя гарантийка в Графическом комбинате давала возможность спокойно жить и иметь свободное лето, но Валеркины дела шли не так уж хорошо — долгов полно, а зарплата не ахти. Равнодушен он к заработкам: если дело нравится — готов ещё сам приплатить, лишь бы получилось, а если не нравится… Но за такие дела он вообще не берётся. Оставалось уповать на мои таланты. Решено — еду покорять Москву!

Стыдно сказать, но, дожив до преклонных 33 лет, я ни разу не была в столице нашей Родины. Да и сейчас не очень-то стремилась, но эскизы… Их нужно не только показать, но и защитить, иначе кто со мной договор заключит, если не объясню свои идеи. Хотя название серии будущих литографий вполне достойное — «Будни и праздники псковской деревни», сами сюжеты могут вызвать недоумение. Люди на них в общем-то ничего не делают, а если и заняты чем-то, то это ни работой, ни гуляньем назвать нельзя. К тому же всё плоско, всё на переднем плане, никакой светотени, воздуха и объёма. Размазанный уголь, конечно, оживляет линейность форм, но до соцреализма сюжеты не дотягивают. Так что придётся обосновывать.

Если целиться на Москву, то надо пройти по издательствам, представиться, показать работы, а это за один день не осилить. А где остановиться переночевать? Валерка сказал — проблем не будет. Однако уже пора на вокзал, а вопрос так и не решён. Наконец, после серии звонков, Каштан великодушно протягивает бумажку с телефоном и адресом.

— Это Танька, Игоря Талькова жена. Я с ними вместе работал, на одну ночь можешь рассчитывать. Она очень славная, по-моему, казашка, предана ему сверх меры. У нас с ней были очень хорошие отношения, мы договорились, она для тебя всё сделает.

Как-то неудобно к Талькову ехать, лучше бы что попроще, он весь в зените популярности, на концертах аншлаги. Но я не к нему еду, а к Тане, так и порешим.

Гардероб подбирать не пришлось — у меня был всего один представительский наряд, как раз для таких случаев. Поезд вот не совсем удачный, он прибывает в Москву в шесть утра, а это рановато для визитов к незнакомым людям.

Наконец, кое-как пережив плацкартную ночь, я ступила на платформу Ленинградского вокзала. Меня чуть потряхивал утренний озноб, я шла к выходу и боковым зрением улавливала в стеклянных витринах высокую чёрную фигуру с огромной папкой под мышкой. Фигура производила заметное и немного комичное впечатление. Это всё из-за шляпы, зря я её надела, ведь не ношу никогда. Уже на самом выходе увидела себя в настоящем зеркале и чуть успокоилась. Может быть, весь мой чёрный наряд и отдавал трауром, но, по крайней мере, не легкомысленностью, а это самое главное. Пошатавшись возле вокзала, решила всё-таки позвонить: пока доеду, пока найду…

К телефону долго никто не подходил и, когда я чуть не повесила трубку, заспанный и слегка испуган­ный женский голос отозвался. Я старалась говорить как можно любезнее: «Простите, Татьяна, я Марина, приехала из Питера, вас Валера Каштан должен был предупредить…". Но шестым чувством ощущала растерянность и панику на том конце провода. Мужской голос раздражённо спросил:

— Кто там ещё?

Таня что-то залепетала в ответ, потом сказала в трубку придушенным шёпотом:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 474