электронная
108
печатная A5
600
18+
Подвиг бессмертия

Бесплатный фрагмент - Подвиг бессмертия

Книга вторая. Обречённые

Объем:
544 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-9545-1
электронная
от 108
печатная A5
от 600

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Посвящаю эту повесть свою моей любимой, незабвенной мамочке. Пусть светлая сущность души её цветёт и зиждется в лучах нашей памяти, любви и блаженстве прекрасных оранжерей в иных мирах, не ведая даже лёгкого дуновения невзгод и лишений. Она жила каждым вздохом, отдавая людям всё, доступное ей, что было в пределах её возможностей. С достоинством и честью пронесла в течение всей своей каторжной жизни тяжёлый груз испытаний, обрушившийся на её женские плечи во времена катаклизма истории жестокого века.

Она безропотно разделила судьбы тысяч и тысяч сограждан своей многострадальной Родины во имя обещанного авантюристами всему человечеству светлого будущего.

Она покинула нас, не дождавшись коммунистического рая, тихо, без укоров, поняв, что лжи и людей без совести и чести не будет конца. Светлая память о ней останется в моей душе, пока я буду в состоянии мыслить.

Часть первая. Обречённые

Глава первая

Арестанты

Полыхая огнедышащими краями, вселяя невнятный страх и таинственные предчувствия в сердца людские, багровое светило наконец-то с какой-то сомнительной нерешительностью, неспешно скрылось за зубчатыми верхушками леса, и жизнь в окрестности села словно вымерла: наступила пора комендантского часа.

Смятенное время оккупации довлеет особым влиянием своего специфического гнёта на психику каждого жителя, и особенно чувствительно остро на тех, кто оказался под самым незначительным подозрением карателей. Страх жесточайшего наказания, репрессии по малейшему поводу неповиновения новому порядку ждут каждого провинившегося в любую минуту суток их жизни.

Наперекор всему в этих неосвещённых хатах притаились тысячи непокорённых людей, вынашивающих в своих мыслях тайные планы мщения, выжидая благоприятного случая. И о каждом из них можно написать героические поэмы. Но не каждому это удаётся. Не всякий верит в успех этого замысла, только поверивший приступает к осуществлению своих действий.

Все приготовились ко сну, только двое из жителей села Плюсково с нетерпением ждали той поры, когда ночная мгла окутает землю и скроет их помыслы от нежелательных свидетелей.

Какие бы они ни преследовали цели, только рок уже приступил к отсчёту времени того промежутка от начала до завершения отмеренного, заранее предугадав их судьбы. Он был не на их стороне. Нужно всегда помнить, что избыточные и односторонние предположения успешного завершения задуманного могут оказаться ошибочными и зачастую заканчиваться усугубляющими последствиями.

Волька, так звали почему-то односельчане Владимира Гикова, сидел в вечернем полумраке на скамейке в пустой хате возле окна, уставившись меланхоличным потусторонним немигающим взором своих невидящих глаз в мир за стеклом, погружающийся в сиреневый туман его юности с примесью нынешних монохромных завихрений. Монотонно, не замечая этого, юноша барабанил заскорузлыми пальцами по изрезанному подоконнику. Хотя внешне он был спокоен, но эти конвульсивные движения выдавали его внутреннее напряжение.

На душе непонятное томление, нерешительность и какое-то беспокойство. На волю его душевного внутреннего состояния вырвалась и разлилась скверна предчувствия раболепного страха былого режимного воспитания. Между тем слабая воля и внешние обстоятельства с двойным усердием давили на психику совершать противоречивые действия. Впрочем, совершённые им ранее ошибки уже предопределяли ход дальнейшей его судьбы.

В свои двадцать два года Волька далее райцентра нигде не был, по натуре своей он был скрытен, молчалив и неразговорчив. В начале войны его мобилизовали в армию и отправили в команде батальона из пятисот человек в сторону Курска пешим строем на краткосрочные курсы младшего командирского состава. По пути их обучали военному делу, почти не кормили, и спали они где придётся, в основном на природе, то есть на голой земле. Ему это не понравилось, и он сбежал при первом же удобном случае. Вернулся домой, где уже везде хозяйничали полицаи, которые арестовали и допросили его, и, взяв на заметку, с недоверием отпустили домой.

Жил он обособленно, почти ни с кем не общался, работал молотобойцем у местного кузнеца. Работал прилежно, без нареканий, подавая надежды стать хорошим специалистом на этом поприще. Подозрительность его заключалась в том, что избегал он общения не только с полицаями и их родственниками, но и с лицами, лояльными Советам. Он оказался чужаком, поэтому казался подозрительным вдвойне как тем, так и другим.

По недопониманию все его остерегались. По существу он никому не доверял и хотел жить, работать и радоваться жизни, не вникая ни в какую политику и суть происходящего в мире и его стране в частности. Человек, болтающийся в проруби, как дерьмо, никому не нужен. Все стараются избегать его и даже избавиться при удобном случае. Но вариант — игнорировать его, как человека недостойного внимания, — устраивал окружающих в большей степени. Так и жил он, как тень, до поры и определённого времени.

Волька ждал темноты, чтобы незаметно, огородами, минуя полицейский патруль, пробраться на свиданье к своей невесте Василисе, внучке деревенского кузнеца Харлама, у которого он работал молотобойцем. Но нарушение комендантского режима страшило его больше всего. Кузнец крестьянским чутьём, по каким-то своим внутренним соображениям, особенно не восторгался такому родству, но надежда, что уравновешенный характер Владимира позволит его дочери чувствовать себя счастливой, умиротворяла его. И время то особенно не располагало найти лучшую пару.

Вторым страждущим ночных авантюр был Алэх Кугуйкин, тринадцатилетний подросток, отъявленный хулиган и неизменный второгодник. На самом деле его звали Олегом, но в раннем детстве он именовал себя почему-то Алэхом, предводителем какого-то выдуманного им племени, так и остался им. В течение семи лет напряжённой учёбы Олежек с неимоверным трудом умудрился закончить четыре класса. Война, к его счастью, помешала в дальнейшем вгрызаться в гранит наук. Он привык к насмешкам и снисходительным взглядам на его счёт со стороны близких и знакомых, однако сам смотрел в будущее с оптимизмом и уверенной надеждой проявить в настоящих делах своё подлинное предназначение. И ему, как он полагал, звезданула удача — война, которая должна вывести его в люди, дав реальную возможность реализовать его героические устремления.

Парню посчастливилось на месте боёв, в полуразрушенной траншее, найти боевую гранату. Алэх подобрал её и бережно хранил в соломенной стрехе сарая, поджидая подходящего случая для её делового применения. Обидчиков у него было предостаточно, но ведь на каждого не напасёшься гранат, да и где их столько взять? Обида должна быть вопиющей, простить которую даже он, Алэх, не сможет.

Он обходил и облазил столько траншей и блиндажей на позициях сражений, но гранат так больше и не нашёл. Четыре винтовки старого русского образца, автомат ППШ и пистолет он принёс домой и спрятал в своём тайнике за огородом.

Отец погиб на фронте в первые дни войны, тогда и получили похоронку. Мать и три сестры остались, можно сказать, на попечении женщины весьма слабого здоровья и его, малолетки-подростка. В начале организации партизанского движения люди меняли оружие на продовольствие, вот мать и выменяла на четыре винтовки и автомат два мешка пшеницы. А зачем ему столько оружия? Не пятирукий же он, в конце концов. Пистолет и гранату он всё-таки оставил себе на всякий случай.

И этот случай, это роковое стечение обстоятельств, представьте себе, выдалось! Когда в начале лета созрела вишня, а у начальника волостной полиции Кондратенко на задах огорода росло шесть или семь больших деревьев, увешенных гроздьями почти чёрной вишни, наступила пора её сбора. Ягоды манили своим видом любого, увидевшего это чудо, слюнки непроизвольно текли от одного только вида. Да и росли деревья за забором, можно сказать, на колхозной территории — ничьи. Вот и решил Алэх наесться от пуза вишни на дармовщину. Он выбрал время, когда Кондратенко отправился на работу, незаметно прокрался к деревьям и беззаботно принялся наслаждаться ягодой с нижних веток. Соблазн был настолько велик, что Алэх потерял бдительность.

Неожиданно острая боль обожгла ему спину. Он перекувыркнулся и, как запуганный зверь, спасаясь, шмыгнул в молодняковую вишнёвую поросль, откуда охотнику будет трудно его донять. На мгновение парнишка увидел перекошенное злом лицо Кондратенко с нагайкой в руке, и в голове его промелькнула мысль, что конспирация его была полицаем раскрыта. Парень молниеносно, как уж, выскользнул на свободу и скрылся, хотя полицай беспрерывно хлестал нагайкой по кустарнику, сбивая ударами листву, но не причиняя вреда воришке. Алэх избежал неминуемой расправы, но зло на Кондратенко затаилось в юной душе и росло с каждым днём, рисуя возмездие. Постепенно Алэх пришёл к выводу, что граната станет ответным ходом мщения предателю за злодеяния, причинённые им народу, и нанесение обиды лично ему.

Лето незаметно убывало, в садах и огородах созревали очередные плоды и ягоды, прошлое забыто, будто его и не было, но не для Алеха. Всё это время обида жгла уязвлённое самолюбие парнишки, первый раз в его жизни, потому что нанесено оно было не кем-нибудь там, а изменником Родины! Такая обида разжигала месть вдвойне и требовала неизменного и сурового наказания! Затаённый патриотизм глубоко в душе юного мстителя обрёл такую реальную силу, что отступать уже было некуда, позади, как говорится, позор.

Уже стемнело, когда Кондратенко явился домой. Его сопровождали два полицая из числа ночного патруля. Из своего укрытия Алэх отчётливо видел всю процедуру церемонии, так как его дом стоял напротив дома Кондратенко, через дорогу. Прошла целая вечность томительного ожидания, прежде чем полицай погасил керосиновую лампу в своём доме. Улица вокруг погрузилась в кромешную тьму. Долго ещё лежал Алэх в своём укрытии, боясь пошевелиться; ноги, и некоторые участки тела его затекли и как-то неприятно онемели. С трудом парню удалось встать на четвереньки и выбраться на дорогу через проделанный им лаз в заборе ограждения. Парнишка с волнением огляделся и, ничего не увидев в ночной тишине, крадучись, приблизился к дому Кондратенко на расстояние броска гранаты. Здесь он остановился, решительно выдернул чеку гранаты и бросил своё возмездие в окно обидчика. Мгновенно пригнувшись, Алэх в два прыжка оказался в кювете возле своего дома. Проползая в отверстие забора, он услышал сухой треск взрыва и звон разбитого стекла. Непослушными руками парнишка с трудом заделал лаз и торопливо забежал в дом. Сердце бешено стучало, и казалось, будто собирается раздвинуть рёбра, чтобы покинуть тело. Немного успокоившись, он сел у окна и принялся наблюдать за происходящим на улице вместе с разбуженными матерью и сёстрами.

Через пятнадцать — двадцать минут на дороге появился патруль полицаев. Лучи фонариков бегали по фасаду дома. Забор палисадника у дома Кондратенко валялся на дороге отдельными рейками. Оконный проём в дом зиял пустотой. Вскоре в доме зажёгся свет керосинки и Алэх понял, что он промахнулся и попал в стену рядом с окном и граната, отскочив, взорвалась в палисаднике, разметав его на отдельные рейки.

Громкие возбуждённые возгласы полицаев, перебивающие друг друга, мешали понять какую-нибудь мысль в их разговорах. Вскоре сюда прибежали почти все полицаи. К ним вышел одетый по всей форме сам начальник полиции господин Кондратенко.

— Налицо очередное покушение на мою персону, — громким голосом заявил он. — Судя по результатам, действовал одиночка, местный житель, у нас, к счастью, таких немного. Через четыре дома от меня живёт Гиков. Немедля проверить, что он делает в данный момент!

Вся толпа во главе с Кондратенко двинулась к дому Гикова. Со всем рвением обыскали все закутки усадьбы, но тщетно — Гикова дома не обнаружили. Родителей вместе с малыми детьми отправили в подвал предварительного заключения, где уже не первый день томились задержанные семьи партизан.

— Сделайте засаду, и если появится — арестовать! — распорядился начальник полиции.

В полночь, осторожно передвигаясь, стараясь держаться в тени садовых деревьев, постоянно озираясь по сторонам, появился и сам Владимир Гиков. Со всех сторон на него набросилось несколько полицаев, мгновенно заломили ему руки и, окружив плотным кольцом, потащили в полицейский участок. Ошеломлённый, он молча сносил оскорбления и побои. Он ещё и не подозревал, какие чудовищные обвинения ему предъявят и что предстоит испытать ему в ближайшем будущем. Нарушение комендантского часа грозило ему расстрелом. Где был, что делал, с кем общался — потянется целый шлейф обвинений, грозящий не только ему наказанием. Предчувствие не обмануло его. Возможность знать и не верить, колебалась, как пламя восковой свечи, нагнетая душевное равновесие до полного изнеможения.

Понятие собственной жизни в это страшное время не являлось свидетельством того, что жизнь принадлежит тебе. Поэтому веры в завтрашний день ни у кого не было. Сегодня ты пока жив, но в следующее мгновение ты можешь превратиться в калеку или покойника.

Люди, находящие под подозрением, догадывались о своей участи, поэтому смирились и с окаменевшим сердцем продолжали влачить своё существование.

Тот, кто не испытал в своей жизни болезненных превратностей, оставивших глубокий душевный след в воспоминаниях, не поймёт страдания и муки простых людей, переживших тяготы оккупации военного лихолетья, не проникнется ими своим сердцем.

А что же пережил Алэх, узнав причину ареста Вольки? Его сознание пока ещё не достигло того понимания ответственности за свои деяния. Виновным себя он не считал, только в нём укрепилась ещё большая злость на Кондратенко, решимость рано или поздно ликвидировать предателя собственноручно. К счастью, пистолет у него есть, возможно, и гранату ещё к тому времени найдёт. Главное, цель в жизни у Алэха основательная.

Вот уже третий день сидели арестанты взаперти под неусыпным надзором местной полиции, сколоченной из предателей, трусов, изменников Родины и всякого сброда, в том числе и уголовного элемента. Сырой, тяжёлый и спёртый воздух бывшего колхозного овощехранилища, температура в котором не поднималась выше десяти градусов тепла, губительно угнетал ослабленное здоровье пожилых и немощных людей.

Детская психика малолетних заключённых витала на грани срыва от постоянной угрозы, окриков, нецензурной брани холода и голода. В таких невыносимых антисанитарных условиях содержались старики и матери с малолетними детьми.

В основном это были родственники партизан. Все они являлись заложниками и предназначались физическому уничтожению, в случае если партизаны-бандиты не сдадутся на милость новым оккупационным властям Третьего рейха. Их собирались здесь держать до последнего.

Прошло уже трое суток, но никто из партизан не вышел из леса и не сдался в плен. Возможно, партизаны надеялись на гуманность или неспособность полицаев расстрелять такое большое количество ни в чём не повинных людей, кто его знает! Коварная задумка по каким-то причинам не сработала, а измождённые заложники продолжали сидеть в сыром подвале и ждать своей участи. Почти все заключённые были морально подавлены, голодны, надсадно кашляли. Особенно страдали простудными осложнениями дети. Самые престарелые узники расхворались, но снисхождения или хотя бы минимального послабления не получили, так и оставались в этой сырой и холодной темнице.

Старец, считавшийся всеми на селе божьим человеком, Гапонов Еремей, ночью умер. Здесь, в подвале, он содержался заложником за внука-партизана. Он тихо ушёл из мира повседневных тревог и невыносимых мучений, не проронив ни слова, доказав в последний раз свою смиренность и святость перед Господом Богом. На это, между прочим, мучители-еретики не обратили никакого внимания, а жаль. Печать провидения уже нависла над их грешными душами, и они горько раскаются, но будет слишком поздно. Уже сейчас постепенно возникало неповиновение, возмущённые возгласы, проклятья, оскорбления и угрозы в адрес полицаев слышались из тёмных углов подвала.

Утром обнаружили покойника уже закоченевшим, но лик его был светел и не омрачён муками страданий; весь день тело его пролежало с живыми в углу подвала, куда его переложили арестанты; к вечеру полицаи нашли дальних родственников усопшего, которые и увезли тело для погребения в земле предков. Это событие, выходящее за грань вопиющих нарушений прав человека, нисколько не смутило варваров-перерожденцев рода человеческого.

Тусклый свет следующего утра осветил через заросшие паутиной, пыльные, узкие окна полуподвала измождённые лица узников. Безмолвно сидели они — седые старики, женщины различных возрастов и дети — на сырой земле в ожидании своей участи. На лицах у каждого узника отпечатался какой-то беспокойный страх грядущей неизвестности.

Страх — один из низменных пороков человечества, он способен низвергнуть человеческий облик до неузнаваемости перед лицом угрозы жизни или опасности, приводящий его к бедам и поражениям. Искоренить или побороть его равно одержать героическую победу над своею слабостью.

Правда и то, что при наличии такого большого количества заключённых он постепенно сводится на нет. Как гласит пословица: на миру и смерть красна. Массовый дух поддержки, незримо витающий между заключёнными, создавал ауру победы над общим безумием, которое искусственно нагнеталось палачами.

Продукты питания, состоящие исключительно из сухарей, которые они взяли с собой, у них отобрали, сложили кучей в углу возле часового и подходить к ним никому не разрешали. Хорошо, что бак с водой стоял у входа и можно было смочить пересохшее горло и утолить жажду.

Некоторым из арестантов прямо с утра на третий день родственники принесли передачи, но путь им преградил часовой. После длительного противостояния между полицией и жителями волости здравый разум одержал верх. Хитрый политикан, старшина волости Филонов, играя роль миротворца и добрячка, разрешил передачи, только с условием досмотра. Досмотр проводился грубо и бесцеремонно. Из глубины подвала вызывали претендента на передачу, и в его присутствии продукты питания проверяли, лапали их грязными руками, ломая и кроша, будто нарочно.

Сестра Варвара передала Катерине с детьми стопку блинов и яичницу. Они позавтракали, не съев и половины: тревога гасила аппетит, расстроенный желудок отказывался принимать пищу, да и угнетённое состояние, пассивность и смятенное ожидание своей участи не способствовали возбуждению его.

Активность полицаев заметно возросла часам к двенадцати. Вывели на допрос подозреваемого в покушении на начальника полиции Кондратенко, связях с партизанами и как участника подполья Гикова. Перед показательными следствиями его уже допросили. Это было заметно по синякам на лице и окровавленной одежде. Дверь была открыта, допрос проводили специально для запугивания арестантов. Два полицая в масках вели дознание с жестоким пристрастием:

— Говори, кто у вас командир?

— О чём вы спрашиваете, не понимаю я вопроса, — невнятно возмущался Гиков.

— Мы знаем, что ты партизан и подпольщик!

— Я первый раз это слышу от вас. Всё это наговор. С партизанами у меня нет и не было никогда никакой связи.

— Брешешь, бандит, как сивый кобель! Кто, как не ты, бросил гранату в дом начальника полиции господина Кондратенко?!

— Меня в то время даже и в доме не было…

Начались жестокие избиения на глазах детей, женщин и пожилых людей, пока Гиков не свалился без чувств. Его облили водой… и снова, в который уже раз всё повторялось и повторялось:

— Кто у вас командир?

— Ничего я не знаю… я невиновен…

Засвистели шомпола. Послышались мучительные крики от невыносимой боли. Арестованные запротестовали. Все наперебой выкрикивали проклятия в адрес палачей. Один из карателей встал у раскрытой двери и грозно заявил:

— Вас ждёт то же самое, если не выдадите бандитов.

— Сам ты бандит, — прозвучал мужской голос из темноты подвала.

— Кто посмел это сказать, иди сюда!

— А ты, предатель, подойди сюда сам, я покажу тебе кто, — ответил тот же голос.

Полицай дёрнулся, намереваясь пойти и разыскать наглеца, но, поколебавшись, не решился, но для поддержания своей чести пригрозил:

— Немножко погоди, мать твою так! Никуда ты от меня не смоешься. Я из тебя живого душу вырву.

Через несколько минут притащили бесчувственное тело Гикова в подвал и бросили в свободном уголке, рядом с заключёнными. Один из полицаев с раздражением приказал:

— Воды не давать и не развязывать. Если кто подойдёт, получит то же самое, что и он.

Как только полицай вышел, к бесчувственному телу прильнула его мать, рыдая охрипшим голосом, трепетно обняла и стала вытирать кровь на его ранах. Примерно через час Гиков пришёл в себя и попросил воды. Несмотря на предупреждение о наказании, заключённые напоили его и развязали руки.

Караульный сразу же доложил в караулку о случившемся нарушении порядка. Вбежавшие полицаи яростно стали избивать всех подряд шомполами. Поднялся невообразимый крик, вопли детей и женщин. Опомнившись, а может, каратели устали, они быстро, один за другим, покинули подвал, ругаясь матерной бранью.

Оставшийся в подвале начальник полиции Кондратенко громким голосом, чтобы услышали все, спросил:

— Кто развязал бандита?

Все арестанты молчат.

— А-а-а, никто не знает. Вот он не будет молчать, всё расскажет! — показывая пальцем на лежащего на земле Гикова, прокричал Кондратенко, и, подхватив узника под руки, полицаи поволокли его в участок для следующего допроса. И опять те же вопросы, те же ответы и те же бессмысленные жестокости.

На следующее утро, грубо оттолкнув мать от лежащего на земле сына, Гикова выволокли за ноги на допрос уже в другое помещение. Он жестоко избит и обессилен. Мать не отходила от сына и всячески прикрывала его своим телом, за что была избита не менее жестоко, чем он. На его теле не было видно живого места. Он уже никого не узнавал, даже родную мать. Сам передвигаться он не мог, от боли парень постоянно стонал, что-то нечленораздельное выкрикивал, голова его безвольно болталась; весь его облик, к ужасу сокамерников, являл собой последние признаки пребывания его на этом свете. Надежды на спасение у него уже не было. Поэтому смерть для него, видимо, была единственным утешением. Да он этого, видимо, и не осознавал, да, вероятнее всего, и не чувствовал.

После допроса назад в подвал его не притащили, он исчез вместе со своей матерью, как будто их и не было вовсе. Никто из оставшихся арестантов живыми их уже никогда не встречал. И где похоронили их, а может, и вовсе не хоронили, а бросили в яму на растерзание собакам или дикому зверю, тоже никому не ведомо.

Последние числа августа солнце исправно греет землю, радуя всех обитателей земли своим теплом.

До какого низкого падения может пасть представитель человеческого рода своей мерзостью, когда напрочь забывает о своей великой миссии и значимости на этой земле? И каково его оправдание перед народом, который он унижал и насиловал? И какой силы те средства и откуда они появились, которые усыпляют его совесть, чтобы осуществлять убийства беззащитных людей?

Следующих на допрос, один за другим, вывели из подвала девятерых арестованных молодых мужчин. С них сняли показания, троих из них (Никитченко Александра Гавриловича, Гавричкова Тимофея Кондратьевича и Ракова Прокопа Александровича) вернули обратно в застенок, а шестерых стали избивать в надежде выбить признание в связях с бандитами из леса.

— Вы знаете о презумпции невиновности? — неожиданно задал вопрос Пулин Лука Филиппович полицаю, который допрашивал их.

— Ну и что же это такое, умник, разъясни нам, неграмотным, — навис всей своей тушей над тщедушным Пулиным полицай с челюстью людоеда.

— Вот если объяснять остроинтересующимся, скажем, лошадь обвиняют в том, что она осёл, этот навет очевиден и так, без доказательств. Лошадь не обязана это доказывать, пусть предъявят свои доказательства обвинители. Так и мы не обязаны доказывать вам того, что связи между нами и партизанами нет и не было…

— Но могут появиться в будущем! Вот и все доказательства. Ясно вам это, трусливые шакалы? Пулин, это ты вчера мне угрожал из глубины подвала. Ты, ты, не юли хвостом! Я узнал тебя по голосу. Вот, это тебе в качестве задатка… — И полицай нанёс такой силы удар кулаком в солнечное сплетение Пулину, что тот задохнулся и свалился на землю, корчась в конвульсиях.

— Да не бей же ты его так сильно. Подохнет, придётся на себе тащить это дерьмо до кладбища. Я помогать тебе не стану, имей это в виду. Глянь ты на него, у него мозги уже разболтались от побоев и вытекают в виде кровавых сопель через нос.

— Не парься ты, Босяк, за эту падаль. Они живучи, как крысы. Чем больше их бьёшь, тем больше они борзеют, норовят отомстить. Эта злость в них больше всего мне нравится.

— Тем более не доводи кролика до безумия!

В чём состояли злодеяния у задержанных и в чём они провинились — останется тайной на совести жестоких убийц на все времена, пока вращается планета. Хотя частично эта тайна только что прояснилась. Доктрина вермахта заключалась в полном истреблении славянского населения, особенно лиц подверженных влиянию коммунистических идей.

Три палача, в масках на лицах, вывели связанных ремешками из сыромятной воловьей кожи с руками сзади тела и под конвоем повели на кладбище. Как только узники поняли, куда их ведут, сердца их захолодели. Ноги стали непослушными, паника отключила всю систему мышления. Арестантов вели лугом цепочкой. По сторонам и сзади шагают три полицая с винтовками наготове. Отполированные штыки примкнуты, предохранители винтовок сняты. Не убежишь.

Палачи идут и трусливо оглядываются по сторонам. Боятся нападения партизан, несмотря на дневное время суток. Арестованных шестеро, но у них связаны руки, да ещё сыромятной кожей. Всё это казалось им фантастическим сном. Непонимание своей вины, поэтому неосознанное блуждание нереальности намерений палачей. Зато вполне серьёзно стала вползать в сознание обречённых подлинная явь. Удивительное дело, но приговорённые к смерти до последней минуты своей жизни не могли поверить, что такое могло произойти с каждым из них.

Когда они просчитали все варианты, способствующие этому нелепому действию, в их сознание стала проникать смутная надежда: ну не может же быть, чтобы кто-то не помог им избежать этой бараньей участи. А сами-то мы зачем, ведь нас шестеро? Всё равно смерть! Ведь можем же мы умереть достойно? Незаметно все, как по команде, стали ослаблять на руках связывающие их путы. Все мысли, вся энергия теперь были направлена на это спасительное действие.

Неожиданно подул лёгкий ветерок, наполняя и освежая душу и весь организм приятными иллюзиями счастья. Напряжённая обстановка, наполненная драматизмом, не позволила даже подумать о прощальном подарке, уготованном им напоследок природой.

Душащий животрепещущий страх с новой силой овладел обречёнными слабыми душами. Отчаяние убивает разум и способность находить выход из создавшегося безвыходного положения. Трусость, вселившаяся в души, задолго до того приговорила этих людей к позорному столбу. Вот теперь и приходится расплачиваться. Думали отсидеться в сторонке за тёплой бабёнкой, пусть другие воюют, страдают, а я посмотрю на них с ухмылкой из-за тёплой печки, каково им там, и выгодно ли самому ввязываться в это опасное дело. Вот и досиделись, и не спрятались. Не рассчитал чего-то, что-то недодумал. А теперь и не жди помощи от тех, кого ты сознательно сам бросил в трудную минуту.

«Дурак, так тебе и надо», — закипела в душе обида на самого себя за неразумность, совершённую женой Лукьяна Пулина, казалось бы, умного во всех отношениях человека.

Вцепилась, как клещ, когда он собрался в партизаны: «Куда ты лезешь? А ты подумал о нас, что с нами будет? Сиди и не высовывайся, и никто тебя не тронет».

А Егор Иванович Абрамов, сидя в подвале, всё не мог понять, за что его забрали со всеми этими партизанскими смутьянами? Ведь жил тихо, никому плохого слова не сказал. «Оказывается, я кому-то могу быть опасен, да не так всё это, я, как мышка, залезу в норку и просижу там всё время, пока вы воюете, убиваете друг друга, мёрзнете и умираете от голода на лютом холоде. Кто-то как-то меня не понял, и не хочет понять, и даже слушать моих объяснений. Отчаяние душит, всё нутро протестует! По какому такому праву? Я ведь к вам не лезу со своими претензиями».

— Господи, помоги! — наконец он понял, кто ему поможет и у кого просить защиты для спасения своей души.

И Егор, опустившись на колени, стал проникновенно читать «Отче наш»…

Острый штык винтовки больно кольнул промеж лопаток, приводя в сознание Егора.

— Встать, падаль! Быстрей! Следуй дальше.

Моргунов же Григорий Лаврентьевич, имея многочисленную семью, трудился, как прокажённый каторжанин, на своём крохотном клочке приусадебной земли в тридцать соток и в колхозе вырабатывал полную норму трудодней, на которые получал кукиш с хреном в придачу. Руки у него так заскорузли от труда, покрылись толстой мозолистой кожей, не чувствовали ни жары, ни мороза, и работал он всегда без рукавиц, потому что от такой шершавой кожи любой материал моментально протирался, превращаясь в сплошные дыры. Душа его тоже стала нечувствительной, и жить или умереть для него было однозначно. «Такая собачья жизнь, да пошла она к лешему. Может, на том свете будет послабление». Он шёл ссутулившись, безразличный взгляд ни на чём не задерживался, а в голове его гуляла пустая пустота.

Что касается Немкова Леонтия Антоновича, то его сильно возмущало то, что в очередной раз послушал эту дуру — свою любимую болтливую жёнушку. В начале войны избежал призыва в армию, а потом, прикрываясь болезнью в желудке, которую всё время, начиная с молодых лет, поддерживал болезненным сморщиванием лица и прижатием руки к области желудка. Люди привыкли к его страданиям и даже верили и сочувствовали. По этому поводу и работать он не мог, разве только ночным сторожем, время, позволяющее по ночам воровать всё, что плохо лежит, особенно на колхозных полях. С этой целью он даже хату себе построил, выбрав удачное красивое место в отдалении от всех, на краю деревни.

Всю жизнь мудрил, и мудрил, и так замудрился, что и самому не удалось размудрить свою мудрость вплоть до ареста, а вот теперь шёл он и перед его взором раскрывалась панорама всей его плодотворной жизни.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 600