Бесплатный фрагмент - Подражатели Таксидермиста

Глава 1. Пыль архива

Тишина в архиве Управления уголовного розыска ГУВД Москвы была особого рода. Это была не живая тишина ожидания, как в пустом зале суда, и не мёртвая — как в заброшенной мастерской. Это была тишина забвения. Густая, сладковатая от пыли, въевшейся в миллионы папок, и горьковатая от чернил, постепенно выцветающих на приговорах, вынесенных десятилетия назад. Здесь, в подвальном помещении на Петровке, хранилась память системы. И часть этой памяти теперь была дырявой, как сгнившая ткань.

Младший лейтенант Ирина Сомова, недавняя выпускница академии МВД, присланная «на подмогу» архивному отделу, ощущала эту дыру кожей. Её задачей была рутинная проверка и оцифровка дел особой важности за последние десять лет. Дело под шифром «Таксидермист», том №4, значилось в списке. Но когда она подошла к соответствующей секции стеллажа, на полке между томом №3 (экспертизы) и томом №5 (фотофиксация мест происшествий) зияла пустота. Метка была, пыльный прямоугольник — да, а папки весом в добрые пять килограмм — нет.

Сначала она подумала, что ошиблась. Перепроверила журнал выдачи. За последний год том №4 не выдавался. Не значился он и в актах на уничтожение (срок хранения таких дел — вечность). Она обошла соседние стеллажи — может, переложили? Бесполезно. Ледяной комок страха, знакомый каждому мелкому клерку, потерявшему важный документ, сдавил ей горло. Пропажа материалов по такому делу — это не просто выговор. Это крах карьеры, не успевшей начаться.

Она побежала к начальнику архивного отдела, полковнику в отставке Михееву, дремлющему за стаканом остывшего чая.

— Товарищ полковник, дело «Таксидермист», том четвёртый… его нет на месте.

Михеев, не открывая глаз полностью, буркнул:

— Ищи лучше. Само не ходит.

— Я искала! Его нет! — в голосе Ирины прозвучала паника.

Это заставило старика приоткрыть один глаз.

— Не ори. Какие дела?

— «Таксидермист». 1998—2000 годы.

Оба глаза Михеева открылись полностью. В них мелькнуло нечто, кроме обычной сонной апатии — острый, живой испуг.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Чёрт… — старик тяжело поднялся. — Никому ни слова. Поняла? Я… я доложу.

Но «доложить» оказалось не так просто. Доложить — значит признать вопиющий прокол в системе безопасности. Доложить — значит поднять на уши всё руководство. И, что самое главное, доложить — значит снова всколыхнуть дело, которое всеми силами старались забыть, похоронить под тоннами других, более свежих и менее позорных для ведомства преступлений.

Полковник Михеев решил действовать иначе. Он знал человека, для которого это дело никогда не было закрытым. Который, даже уйдя из уголовного розыска в отдел по детям, носил его в себе, как осколок. Он поднял трубку и набрал номер, который не набирал два года.

Андрей Громов сидел в своём новом, более светлом, но таком же заваленном бумагами кабинете в Управлении по розыску пропавших и несовершеннолетних. На столе перед ним лежала фотография девочки лет восьми, пропавшей неделю назад в Люблино. Улыбчивая, с бантами. Каждая такая фотография прожигала дыру в душе, но эта работа давала ему нечто, чего не было в уголовке: ясную, чистую цель. Спасти. Вернуть. Не наказывать.

Звонок застал его врасплох.

— Громов.

— Андрей Ильич, это Михеев, из архивного отдела.

Громов нахмурился. Михеев? Сухопарый, вечно недовольный старик, хранитель бумажного Аида. Что ему нужно?

— Слушаю, Пётр Васильевич.

— У нас тут… небольшая проблема. Касается старого дела. Вашего дела.

— Какого? — Громов почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— «Таксидермист». Том четвёртый. Пропал.

Слово «пропал» повисло в тишине кабинета, обрастая ледяными шипами. Громов медленно отодвинул фотографию девочки.

— Как пропал? Украли?

— Не знаю. Он не выдавался. Не списан. Его просто нет на полке. Обнаружила сегодня молодая сотрудница.

— Что в томе?

— Фото протоколы предъявления для опознания, черновые схемы с мест, часть заключений второстепенных экспертов… и главное — все изъятые вещественные доказательства небиологического характера. Эскизы. Записки. Те самые… «каталоги».

Громов встал, подошёл к окну. За стеклом кипела московская весна, грязная, шумная, живая.

— Кто имел доступ?

— Список большой. Все, кто работал по делу. Технический персонал. Я… — в голосе Михеева послышалась виноватая нотка, — я, честно говоря, после того как дело закрыли, особо не охранял. Кому оно надо, это позорище?

— Оно надо тому, кто видит в нём не позорище, — тихо сказал Громов. — А Библию.

Он велел Михееву ничего не трогать, никому не говорить и ждать. Положив трубку, он ещё минут пять смотрел на город. Пропажа тома не могла быть случайностью. Кто-то вытащил его из небытия. Кто-то, для кого дело «Таксидермиста» было не закрытой страницей, а священным текстом. Ученик? Поклонник? Или просто вор, решивший продать сенсационные материалы бульварной прессе?

Но инстинкт, тот самый, что когда-то вывел его на след Антона Воронцова, подсказывал: это хуже. Это начало чего-то нового. Споры страшной идеи, занесённой в мир, проросли. И первый росток пробился сквозь трещины в архивном бетоне.

Он взял со стола ключи. Ему нужно было увидеть это самому. Увидеть пустое место на полке, вдохнуть пыль забвения, смешанную со свежим запахом чужого интереса. Прежде чем идти к начальству, прежде чем поднимать панику, ему нужно было понять одно: это акт вандализма? Или акт поклонения?

Он вышел из кабинета, крикнув секретарше, что уезжает по срочному вызову. По дороге к архиву он невольно провёл рукой по шраму на предплечье — старому ожогу от летящей искры в горящем кинотеатре «Москва». Шрам ныл, как предчувствие. Тишина, которую он с таким трудом загнал в самую дальнюю комнату своей памяти, снова зашелестела. Негромко. Пока всего лишь шелестом страниц в тёмном подвале. Но Громов знал — это только начало. Призраки выходят из витрин. И они голодны.

Глава 2. Отпечаток

Архив встретил Громова всё той же гробовой тишиной, но теперь она казалась ему обманчивой, притворной, как тишина в засаде. Полковник Михеев, окончательно посеревший от беспокойства, ворчливо провел его вглубь хранилища, к тому самому стеллажу. Молодая лейтенант Сомова стояла рядом, вытянувшись по струнке, её лицо было бледным, глаза — испуганно-виноватыми.

— Вот, — Михеев ткнул пальцем в пустой прямоугольник на полке, резко контрастирующий с толстым слоем пыли вокруг. — Тут был. Исчез.

Громов не ответил. Он присел на корточки, достав из кармана небольшой, но мощный фонарик, который всегда носил с собой. Луч света скользнул по темно-серому линолеуму под стеллажом, по металлическим ножкам полок. Пыль здесь лежала ровным, нетронутым вековым саваном. Аккуратно вынули и унесли в руках или в сумке.

Он встал и направил луч на саму полку, на место, где лежала папка. Пыль здесь была сметена, но кое-где, в углублениях и царапинах старого дерева, остались её следы. И на одном таком участке, почти у самого края, луч выхватил нечто. Не просто нарушение слоя. Отпечаток. Чёткий, прямоугольный, размером примерно с небольшую книгу или толстый блокнот. Что-то лежало поверх папки, а потом было убрано. Громов наклонился ближе. Внутри прямоугольника пыли было меньше, она была как бы «вмята». Значит, предмет был тяжёлым. Он снял перчатку и осторожно провёл пальцем по контуру отпечатка. По краю чувствовалась лёгкая, липкая плёнка. Остаток скотча? Или клея? Что-то было приклеено к обложке тома.

— Что там? — прошептал Михеев.

— След, — коротко бросил Громов. — Кто-то прикрепил к папке что-то тяжёлое. Потом снял и унёс вместе с делом. — Он повернулся к Сомовой. — Вы первой обнаружили пропажу. Осматривали это место до того, как позвали начальника?

— Я… я только убедилась, что папки нет, и сразу побежала к полковнику, — запинаясь, сказала девушка.

— Ничего не трогали? Не опирались на полку?

— Нет! Клянусь!

Громов кивнул. Он верил ей. Испуг в её глазах был настоящим. Он снова посмотрел на отпечаток. Что это могло быть? Металлическая пластина? Планшет? Книга в твёрдом переплёте? И зачем крепить что-то к делу? Чтобы не забыть, какой именно том брать? Или это был своеобразный «экслибрис», знак того, кто теперь считал дело своей собственностью?

— Нужно опросить всех, у кого был доступ, — сказал Михеев, но в его голосе не было уверенности. Это означало бы официальное расследование, шум, проверки.

— Пока не нужно, — возразил Громов. — Дайте мне список. И журнал посещений архива за последний месяц. Неофициально.

Пока Михеев копался в своих бумагах, Громов отошёл в сторону и достал телефон. Он набрал номер, который знал наизусть, хотя и не звонил по нему больше полугода.

— Семенов.

— Капитан, это Громов.

— Товарищ майор? — в голосе бывшего подчинённого послышались и удивление, и неподдельная радость. — Что случилось?

— Встречаемся через час. У тебя на районе. Тихое кафе. Есть работа. Старая работа.

— Понял. Буду ждать.

Громов положил трубку. Семенов сейчас служил в отделе по борьбе с экономическими преступлениями, но он был одним из немногих, кто прошёл через ад дела Воронцова от начала до конца. Он знал детали. И, что важно, ему можно было доверять.

Час спустя они сидели в заведении, больше похожем на столовую, где главными клиентами были таксисты и мелкие клерки. Семенов постарел, обрюзг немного от бумажной работы, но глаза остались теми же — умными и верными.

— Итак, товарищ майор, что за старое дело беспокоит? — спросил он, отпивая компот из сухофруктов.

— Из архива пропал том по делу «Таксидермиста». Четвёртый. С эскизами, записками.

Семенов замер со стаканом у губ, потом медленно поставил его на стол.

— Украли?

— Похоже на то. И не просто украли. Кто-то оставил след. Буквально. — Громов коротко описал отпечаток в пыли.

— Зачем? — Семенов нахмурился. — Продать журналистам? Коллекционерам?

— Может быть. Но мне кажется, цель иная. Кто-то изучает. Впитывает. Для кого-то это… учебное пособие.

Семенов побледнел.

— Подражатель?

— Пока рано говорить. Но первый звонок. — Громов отпил свой чай, он был холодным и горьким. — Мне нужна твоя помощь, Семенов. Неофициально. У тебя остались связи в уголовном розыске? Можешь мягко прощупать почву? Узнать, не было ли в последнее время странных разговоров, интереса к тому делу? Особенно среди тех, кто по нему работал.

Семенов кивнул, лицо его стало серьёзным, деловым.

— Будет сделано. Среди наших… знаешь, некоторые до сих пор считают, что Воронцов был каким-то… не знаю, гением, которого не поняли. Особенно те, кто в своё время провалил расследование по ложным следам. Чувствуют себя униженными. Могут идеализировать.

— Именно этого я и боюсь, — мрачно сказал Громов. — Унижение — мощный мотив. Смешанное с восхищением тем, кто оказался умнее системы… это гремучая смесь. Найди мне таких. Особенно обращай внимание на Морозова.

— Старший лейтенант Морозов? Тот, что вёл ту секту?

— Да. Он тогда сильно пострадал от моего разгрома его версии. Ушёл в тень, но обиду, я уверен, затаил. Проверь, что с ним, где он сейчас.

Они договорились о следующей встрече. Выйдя на улицу, Громов почувствовал знакомое, давно забытое чувство — вкус охоты. Но на этот раз он не знал, за кем охотится. За призраком. За тенью идеи, ускользающей из-под стеклянного колпака прошлого. Он посмотрел на серое, низкое небо Москвы. Где-то там, в этом каменном муравейнике, кто-то листал страницы дела, впитывая ядовитую философию Таксидермиста. И этот кто-то, возможно, уже выбирал первую жертву. Или уже выбрал. Оставалось только ждать, когда тень проявится в реальности. И Громов знал — ждать оставалось недолго.

Глава 3. Первая реплика

Дождь начался под утро, мелкий, назойливый, превращающий городскую грязь в холодную, серую жижу. Именно в такую погоду, когда люди спешат, уткнувшись в воротники, не глядя по сторонам, тело и обнаружили. Не в центре, не в знаковом месте. В спальном районе, у подъезда панельной девятиэтажки на улице академика Пилюгина. Обычный двор, скамейка, облезлая, покрашенная когда-то зелёной краской. На ней сидел мужчина. Первым его увидел пенсионер, выводивший на утренний моцион своего старого шпица. Собака заскулила и уткнулась мордой в ноги хозяина. Он подошёл ближе, крикнул: «Мужчина, вы чего? Спите?» Ответа не последовало. Фигура сидела неестественно прямо, в расстёгнутом милицейском плаще ещё старого, советского образца. На голове — форменная фуражка, надвинутая на лоб. Руки лежали на коленях. В одной был зажат пустой, смятый бумажник. Из кармана плаща торчала бутылка дешёвого портвейна «Агдам» на треть пустая. Типичная картина отсыпающегося после загула участкового. Такое в этих дворах видели не раз. Но что-то насторожило пенсионера. Неподвижность была слишком абсолютной. И лицо… Он подошёл вплотную, сквозь морось разглядел синеватый оттенок кожи, открытые, остекленевшие глаза, уставленные в пространство перед собой с выражением тупого, застывшего удивления. А ещё — запах. Не перегара. Резкий, химический, сладковатый. Пахло, как в поликлинике. Старик, перекрестившись, побежал к телефонной будке. Через сорок минут Громов, мокрый до нитки, стоял в этом самом дворе, за оцеплением из милицейских машин. Место уже облепили оперативники из местного РУВД, судмедэксперт, понятые. Но вызвали и его. Неофициально. Потому что начальник местного угрозыска, капитан второй категории, видевший когда-то фотографии с дел Воронцова, почуял неладное.

— Андрей Ильич, взгляните, — мрачно сказал он, отводя Громова в сторону. — Похоже? Громов подошёл к скамейке. Он смотрел не на тело — он смотрел на сцену. На композицию. «Пьяный участковый на скамейке». Клише. Штамп. Но выполненный с чудовищной, издевательской внимательностью. Плащ был старый, но чистый, пуговицы надраены. Фуражка сидела идеально ровно. Поза — не развалившегося в пьяном ступоре человека, а парадная, почти как у часового. И выражение лица… не страдание алкоголика, а именно удивление. Как будто человек увидел нечто настолько невероятное, что застыл с этим выражением навеки. — Он наш, местный, — пояснил капитан. — Участковый Иван Петрович Греков. Любил выпить, да. Вчера вечером ушёл с дежурства, домой не вернулся. Жена думала — загулял.

— Вскрывали? — спросил Громов, уже зная ответ.

— Предварительно. Смерть — асфиксия. Но не от рвотных масс. Что-то вроде паралича дыхательной мускулатуры. И… — капитан понизил голос, — его набили. Как чучело. Кто-то вынул всё нутро и набил каким-то… составом. Не опилками. Чем-то плотным, упругим…

Слова падали, как ледяные иглы. Метод. Узнаваемый метод. Но исполнение… Громов наклонился, всматриваясь в детали. Шов. Он был. Но не тот, ювелирный, почти невидимый шов Антона. Этот был грубее, выполненным явно менее умелой рукой, хотя и старательно. Видны стежки. Кожа вокруг шва была слегка растянута, деформирована — признак неидеальной натяжки. Это была не работа Мастера. Это была копия. Усердная, но неумелая. Пародия. И тут его взгляд упал на бумажник в руке покойного. Он был не просто смят. Он был раскрыт. И внутри, вместо денег или документов, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Громов, надев перчатку, аккуратно извлёк его. Это был обычный лист в клетку из школьной тетради. На нём было напечатано тем самым дребезжащим шрифтом, который он уже видел когда-то: «Приговор №1. Подсудимый: Греков И. П., участковый. Преступление: бездействие. Попрание доверия. Пьянство при исполнении (улица Академика Пилюгина, 12, кража со взломом, 1999 г., дело не раскрыто). Приговор: Вечное несение службы. На посту. СЕРИЯ — ПРАВОСУДИЕ.

П. С. Мастер ошибался. Искусство не должно быть оторвано от реальности. Наша реальность — грязь. Её и будем консервировать.»

Громов перечитал текст несколько раз. «Мастер ошибался». Прямой вызов. Отрицание эстетики Воронцова. «Наша реальность — грязь». Это был другой манифест. Более злой, более циничный, лишённый того болезненного, но всё же стремления к вечной красоте. Это была месть. Месть системе, конкретным людям, поданная под соусом «высшей справедливости».

— Капитан, — сказал Громов, поворачиваясь к начальнику угрозыска. — Это он. Вернее, они. Но не оригинал. Подражатели. И они только начали. «Серия — Правосудие». Значит, будут следующие. Он отдал листок экспертам и отошёл в сторону, под навес подъезда, пытаясь осмыслить. Пропажа тома из архива. Первая работа. Грубая, но уже несущая в себе идею. Они учатся. Они используют материалы дела как учебник. И их первый «приговор» вынесен не богачу, не интеллигенту, а своему же, мелкому служаке системы. Это был знак. Послание. Не обществу. Внутреннее послание системе: «Мы видим вашу гниль. И мы вам её предъявим. В буквальном смысле». У Громова зазвонил телефон. Семенов.

— Андрей Ильич, я кое-что выяснил. Насчёт Морозова. Он полгода назад уволился по собственному. Неофициально — его выперли. За пьянку и служебное несоответствие. Говорят, запил конкретно после провала с той сектой. Обижен на всех, особенно… особенно на вас.

— Где он сейчас?

— Пока не установил. Съехал с квартиры, прописан у какой-то тётки в Подмосковье. Но, Андрей Ильич, есть ещё кое-что. Пару месяцев назад в букинистическом на Арбате продавали книгу. Тот альбом графики. Алисы. «Энтомология тишины». И её купил, по описанию продавца, странный тип. Молодой, но с больными глазами. И он спрашивал… он спрашивал, нет ли ещё чего-нибудь о Таксидермисте.

— Продавец запомнил его? — спросил Громов.

— Говорит, тот произвёл впечатление. Был одет бедно, но говорил… как фанатик, — ответил Семенов.

— Найди этого продавца. Покажи фотографию Морозова. Узнай, он ли это,

— Есть.

Громов положил трубку. Мозаика начинала складываться. Обиженный, спившийся бывший оперативник, фанатично увлечённый делом, которое его сломало. Идеальный кандидат в «исполнители». Но где он взял знания по таксидермии? Где лаборатория? И главное — кто написал тот манифест? Морозов не был интеллектуалом. Кто-то был за ним. Идеолог. «Наша реальность — грязь». Кто мог сформулировать такую мысль? Громов посмотрел на тело участкового Грекова, которое аккуратно грузили в чёрный мешок. Первая реплика в диалоге с миром была произнесена. Грубая, злая, но чёткая. Теперь ждали ответа. И Громов понимал, что ответить должен он. Но для этого нужно было найти не просто преступника. Нужно было поймать призрак идеи, который уже начал бродить по городу, обретая плоть в самых уродливых его уголках. Охота, которую он считал законченной, начиналась снова. И на этот раз враг был множественным, расплывчатым и, возможно, ещё более опасным, потому что не был обременён гением — только ненавистью.

Глава 4. Старая коллекция

Квартира профессора Павла Игнатьевича Ловецкого на Ленинском проспекте была не жильём, а продолжением музейного хранилища. Двухкомнатная «хрущёвка» до потолка была заставлена старыми дубовыми шкафами, стеклянными витринами и этажерками. Воздух был густым от запаха нафталина, камфоры и пыли — того самого архивного букета, который Громов уже вдыхал сегодня. Но здесь был ещё один оттенок — слабый, едкий, знакомый: формалин.

Сам хозяин, сухопарый старик в застиранном домашнем костюме и с бирюзовыми жилками на висках, напоминал хорошо сохранившийся экспонат собственной коллекции. Его движения были медленными, точными, глаза за толстыми стёклами очков — блестящими и невероятно живыми, как у ящерицы. Он приветствовал Громова не как незваного гостя, а как коллегу, наконец-то проявившего интерес к его работе.

— Майор Громов, да-да, конечно, я слышал, — проскрипел он, усаживая гостя на единственный свободный стул перед столом, заваленным книгами и с микроскопом. — Вы ведь имеете отношение к тому печальному делу с моим, можно сказать, духовным внуком. С Антоном. Трагическая фигура. Гениальная и трагическая.

— Вы знали его отца? — спросил Громов, делая вид, что рассматривает ближайшую витрину с рядами идеально расправленных бабочек. Каждая была подколота булавкой, снабжена аккуратной этикеткой с латинским названием.

— Сергея Петровича? Ещё как! Работали в одном музее. Блестящий энтомолог. Холодный ум. Преданный форме. Антоша весь в него. Только пошёл дальше, в область позвоночных. В область… макроформы. — В голосе старика звучало не осуждение, а профессиональное восхищение. — Его работы, те, что я видел на фотографиях в газетах… это был новый шаг. Не просто таксидермия. Морфология человеческого типажа в его среде. Потрясающе!

Громов почувствовал, как по спине пробегает холодок. Этот человек говорил о серийных убийствах как о научном прорыве.

— Вы считаете его действия оправданными? — спросил Громов.

— Оправданными? — Ловецкий сделал паузу, поправил очки. — С точки зрения закона, морали, человечности — конечно, нет. Это чудовищно. Но с точки зрения познания… он вскрыл не просто тела. Он вскрыл социальные слои, зафиксировал архетипы. Библиотекарь. Мечтательница. Потребитель… Это каталогизация, майор! Высшая форма каталогизации живого, вернее, ушедшего из жизни материала. Его отец коллекционировал насекомых. Он пошёл дальше.

Громову стало физически нехорошо. Он перевёл взгляд на другой шкаф. Там, в банках с желтоватой жидкостью, плавали змеи, ящерицы, мелкие грызуны. Всё идеально препарировано, с этикетками.

— Вы и сейчас занимаетесь таксидермией?

— По старой памяти. Для себя. Для науки. Новых экспонатов не добываю — сил нет. Но старые коллекции поддерживаю в порядке. Консервация — это искусство вечности, майор. — Он вздохнул. — Жаль, что наследие Антона пропало. Его «Каталог» должен был быть опубликован. Как атлас. Это была бы сенсация в… определённых кругах.

— Наследие не совсем пропало, — осторожно сказал Громов, наблюдая за реакцией. — Часть материалов, как я слышал, даже попала в частные руки.

Ловецкий не дрогнул. Лишь его блестящие глаза сузились за стёклами.

— В частные руки? Интересно. Неужели нашлись ценители? Обывателей его работы пугали. Но для подготовленного ума… — он замолчал, и в тишине комнаты было слышно, как тикают настенные часы в форме жука. — Вы не потому ли пришли, майор? Проверить, не у меня ли эти материалы?

— Я пришёл к Вам, как к эксперту, Павел Игнатьевич. Сегодня утром было обнаружено тело. Обработанное по схожей методике. Но работа… грубая. Подражательная.

На лице старика впервые появилось не научное любопытство, а что-то вроде брезгливости.

— Подражательная? — переспросил он, и в его голосе прозвучало презрение. — Фальшивка? Карикатура?

— Вот именно. И рядом был оставлен текст. Манифест. В котором говорилось, что «Мастер ошибался», что «реальность — грязь» и что её надо консервировать. Что вы об этом думаете?

Ловецкий откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел куда-то поверх головы Громова, в пространство, заполненное рядами застеклённых ящиков с жуками.

— «Мастер ошибался»… — повторил он задумчиво. — Это точка зрения дилетанта. Того, кто не понял сути. Антон не консервировал грязь. Он очищал её. Извлекал из хаоса чистую форму. А этот… этот подражатель, он, выходит, наоборот, хочет законсервировать сам хаос. Выставить его напоказ. Это примитивно. Это вандализм по отношению к самой идее.

— То есть вы осуждаете этого подражателя?

— Как учёный — да. Он профанирует метод. Он использует скальпель не для препарирования истины, а для удовлетворения каких-то своих мелких, грязных обид. — Ловецкий посмотрел прямо на Громова. — Если вы ищете его, майор, то вам следует искать среди тех, кто ненавидит систему, но не имеет ни ума, ни таланта для создания чего-то большего. Обиженного мелкого чиновника. Выгнанного полицейского. Несостоявшегося художника-графомана. Примитивный ум, вооружённый опасными знаниями.

Слова старика били точно в цель. Он описывал Морозова. Но делал это так отстранённо, так научно, что невозможно было заподозрить его в причастности. Он был как судья на конкурсе, разбирающий неудачную поделку.

— А знания эти где можно получить? — спросил Громов. — Методика, химические составы…

— В специальной литературе. В старых учебниках. У людей вроде меня, — Ловецкий развёл руками. — Знания нейтральны. Их можно использовать для сохранения музейных экспонатов, а можно… для того, о чём вы говорите. Я, разумеется, никому не давал таких консультаций. Моя область — беспозвоночные.

Громов встал, поблагодарил за беседу. На пороге он обернулся:

— Павел Игнатьевич, а если бы к вам обратился такой… обиженный человек. С просьбой помочь разобраться в методиках Антона. Что бы вы сделали?

Старик посмотрел на него своими ящеричьими глазами, и в них на мгновение мелькнул холодный, безжалостный огонёк.

— Я бы вежливо отказал, майор. И посоветовал бы ему заняться чем-нибудь более безобидным. Коллекционированием марок, например. Некоторые организмы слишком сложны для любительского препарирования. Они могут… распасться в процессе. Нанести вред экспериментатору.

Громов вышел на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. Он стоял в полутьме, слушая, как в квартире за дверью неторопливо передвигают стул, и чувствовал ледяной ком в желудке. Ловецкий был чист. Слишком чист. Его осуждение подражателя было слишком идеологически выверенным. Он был идеальным кандидатом на роль «мозга». Учёный, разочарованный в людях, живущий среди мёртвых форм, видящий в работах Воронцова высшую эстетику. Он мог предоставить знания. Мог даже направлять, оставаясь в тени, получая удовольствие от чистого эксперимента: что получится, если дать примитивному уму инструменты гения?

Но доказательств не было. Ни одной улики. Только идеальная, отполированная до блеска теория в голове у старика. И ещё — тот самый холодный огонёк в глазах, когда он говорил о «вреде экспериментатору». Это была не угроза. Это было предсказание. Ловецкий считал, что подражатель обречён на провал, на саморазрушение. И, возможно, наблюдал за этим процессом с научным интересом.

Громов спустился вниз и сел в машину. У него теперь было два портрета. Морозов — обиженный, пьяный, вероятный исполнитель. И Ловецкий — холодный, расчётливый, возможный идеолог. Но не хватало третьего. Того, кто связал их вместе. Того, кто нашёл Морозова, принёс ему украденное дело, свел с профессором. Того, кто видел в этом не месть и не науку, а… что? Шоу? Искусство? Игру?

Его телефон вибрировал. Смс от Семенова: «Продавец опознал. Это не Морозов. Парень лет 25, худой, в чёрном. Говорил о „возрождении истинного искусства через шок“. Спросил, нет ли графики Алисы.»

Значит, был третий. Молодой. Говоривший об искусстве. «Куратор». Триумвират, который он предполагал, начинал обретать контуры. Оставалось найти связь. И поторопиться. Потому что «Серия — Правосудие», судя по оставленной записке, только началась. И следующая жертва могла быть уже выбрана.

Глава 5. Триединый монстр

Кабинет начальника Управления по розыску пропавших детей полковника Дунаева был полной противоположностью кабинету Громова на Петровке — просторный, с дорогой мебелью, ковром и портретом министра на стене. Сам Дунаев, крепкий, коротко стриженный мужчина лет пятидесяти, смотрел на Громова не как на подчинённого, а как на досадную помеху. На столе между ними лежало служебное письмо из архива — сухой отчёт о пропаже тома, который Михеев, в конце концов, решил «зафиксировать».

— Андрей Ильич, объясни мне, — начал Дунаев, откидываясь в кресле. — Твоя работа — дети. Пропавшие дети. А ты носишься по городу, как угорелый, из-за какой-то украденной папки по делу, которое закрыто несколько лет назад. И теперь ещё этот… участковый. Местные РУВД сами разберутся.

— Полковник, это не просто участковый, — тихо, но твёрдо сказал Громов. — Это сигнал. Первый. По той же схеме, что и дела Воронцова. Только грубее. Это подражатели. И они объявили серию «Правосудие». Значит, будут следующие. И не факт, что они остановятся на милиционерах.

— Ты строишь теории, — отмахнулся Дунаев. — На основании чего? Один пьяный участковый, которого кто-то отравил и над которым поиздевались. Может, это бывшие «клиенты» мстят. Банальная уголовщина.

— Там был манифест, — напомнил Громов. — И метод. Тот самый метод.

— Метод могут скопировать по газетным статьям! — повысил голос Дунаев. — Тебя, Громов, это дело сломало. Я понимаю. Но ты должен двигаться дальше. У тебя своя работа, важная работа. Не лезь не в своё дело. Официального запроса от уголовного розыска нет. Расследованием занимаются они. Ты — нет. Понял? Громов молча смотрел на полковника. Он понял. Дунаев боялся. Боялся скандала, боялся, что его управление ввяжется в историю, которая испортит всем карьеру. Боялся призрака Таксидермиста, который мог снова вылезти на первые полосы.

— Понял, — наконец сказал он. — Но если будет второй случай?

— Тогда будем смотреть. А пока — займись своим прямыми обязанностями. У тебя же там девочка в Люблино до сих пор не найдена. Вот о чём думать надо. Громов вышел из кабинета, чувствуя знакомое ощущение стены. Система защищалась. Замыкалась в себе, предпочитая не видеть угрозу, чтобы не брать на себя ответственность. Он вернулся к себе, уставился на фотографию пропавшей девочки. Дунаев был по-своему прав. Её нужно было искать. Но и остановить зарождающегося монстра было необходимо. Он не мог сидеть сложа руки. Вечером, дома, за ужином, он был рассеянным. Анна заметила это сразу.

— Что-то случилось? — спросила она, убирая со стола тарелку супа, которого он почти не тронул. Саша делал уроки в своей комнате.

— Нашёл первого подражателя, — коротко сказал Громов. — Вернее, его работу.

Анна замерла с тарелкой в руках.

— Расскажи.

Он рассказал. Про участкового Грекова, про грубый шов, про манифест. Анна слушала, не перебивая, её лицо стало сосредоточенным, профессиональным. — «Наша реальность — грязь», — повторила она. — Это интересно. У Антона была утопия чистой формы. У этого… у этого нет утопии. Есть только констатация уродства и желание его законсервировать, выставить напоказ. Это более социально, более зло. И более опасно, потому что это может найти отклик у многих.

— У меня есть подозрения, кто может стоять за этим, — признался Громов. Он рассказал про Морозова и про профессора Ловецкого. Анна внимательно выслушала.

— Ловецкий… — она задумалась. — Я слышала это имя. Он публиковал статьи в узких научных журналах ещё в восьмидесятых. «Морфологические параллели в построении хитинового покрова насекомых и социальных иерархий». Что-то в этом роде. Он рассматривал социум как биологическую систему. Для него люди, наверное, действительно просто вид насекомых.

— А Морозов?

— Морозов — инструмент. Озлобленный, обделённый, с доступом к информации и, возможно, к некоторым ресурсам. Но ему нужен был бы толчок. Идея. Кто-то должен был принести ему эту идею, завернув в красивую обёртку «восстановления справедливости» или «продолжения дела гения».

— Третий, — кивнул Громов. — Молодой. Говорит об искусстве. Продавец в букинистическом описал его.

— «Куратор», — тихо сказала Анна. — Так они себя, наверное, и называют. Исполнитель, Идеолог, Куратор. Триединый монстр. Громову вдруг стало не по себе от точности её формулировок.

— Как их найти? Они наверняка осторожны.

— Они совершили ошибку, — сказала Анна. — Они начали диалог. Оставили манифест. Они ждут реакции. Не только от системы. От тебя, Андрей. Ты — главный оппонент их «Мастера». Тебе они и адресовали своё «он ошибался». Они хотят, чтобы ты увидел. Чтобы ты признал их правоту. Или вступил с ними в спор.

— Значит, нужно дать им реакцию, — понял Громов. — Но какую?

— Покажи, что ты их видишь. Но не так, как они хотят. Не как судью или зрителя. Как охотника. Сделай что-то, что выбьет их из колеи. Наруши их сценарий. В этот момент из комнаты вышел Саша. Он уже был в пижаме, с учебником по физике в руках.

— Пап, можно тебя спросить? — Конечно, сын. — Ты опять ловишь того… Таксидермиста? Громов и Анна переглянулись.

— Не его, — честно сказал Громов. — Но тех, кто пытается быть на него похожим. — Они опасны?

— Опасны. Но я их найду.

Саша кивнул, его лицо было серьёзным. — Они могут… они могут попробовать сделать что-то с тобой? Или… со мной? Потому что ты их ловишь? Вопрос повис в воздухе, острый и страшный в своей детской прямоте. Анна сделала шаг вперёд, но Громов остановил её взглядом.

— Они могут попробовать, — так же честно ответил он. — Но этого не случится. Потому что я теперь знаю, как они мыслят. И я буду готов. И ты, — он посмотрел сыну прямо в глаза, — ты должен быть осторожнее. Не ходи один в тёмное время. Всегда сообщай, где ты. Договорились?

— Договорились, — Саша кивнул, и в его глазах читалась не детская трусость, а решимость взрослого человека, который понимает правила игры. После того как Саша ушёл спать, Громов сказал Анне:

— Он прав. Они могут ударить по нему. Чтобы добраться до меня. Чтобы создать «высший символ» — сын охотника, превращённый в экспонат.

— Мы его защитим, — твёрдо сказала Анна.

— Но лучшая защита — найти их первыми.

На следующее утро Громов, игнорируя запрет Дунаева, сделал то, о чём говорила Анна. Он позвонил своему знакомому, оставшемуся в уголовном розыске, и попросил передать кое-что в оперативные сводки, которые читаются на всех утренних планерках. Неофициально. Всего пару строк. «По факту убийства участкового уполномоченного Грекова. Оперативная информация: исполнители — группа лиц, использующая методы, сходные с делом „Таксидермист“. Работают неумело, с грубыми ошибками. Рассматриваются как несерьёзные подражатели, не представляющие такой же угрозы, как оригинал. Основная версия — бытовой мотив под прикрытием».

Суть была ясна: система вас видит, но не считает серьёзной угрозой. Вы — жалкие копии. Это должно было задеть их самолюбие. Вывести из равновесия. Заставить совершить ошибку, поторопиться со следующим «приговором», чтобы доказать свою значимость. А Громов в это время связался с Семеновым и дал ему новое задание: найти связь. Между Морозовым и букинистическим магазином. Между Ловецким и кем-либо из молодых радикалов от искусства. Между всем этим и пропавшим томом. Он чувствовал, что время работает против него. Триумвират, оскорблённый его публичным снисхождением, не станет ждать. Они ответят. И следующая их работа будет более дерзкой, более «идеальной», чтобы доказать, что они не «неумелые подражатели». Охота приняла странный характер: он провоцировал зверя на выход из тени, сам оставаясь в ней. И теперь всё зависело от того, кто первым дрогнет.

Глава 6. Наследие для ученика

Бывшая служебная квартира Морозова в Тушино оказалась захламлённой берлогой. Запах плесени, старого табака и чего-то кислого — то ли прокисших щей, то ли перегара — ударил в нос Семенову, когда хозяйка, пожилая, испуганная женщина, впустила его в прихожую. Она была тёткой Морозова, и на все вопросы о племяннике только качала головой и причитала: «Пропил всё, родимый, пропил карьеру… Не появляется, денег только шлёт иногда, откуда — не знаю…» Семенов, предъявив удостоверение, но без обыска, прошёлся по комнатам. Обыск ничего бы не дал — здесь было лишь запустение. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки из-под портвейна в углу, заляпанный жиром телевизор. Ни намёка на лабораторию, инструменты, химикаты. Эта квартира была местом падения, а не возрождения. Морозов здесь не творил — здесь он умирал. Но в углу спальни, под кроватью, Семенов нашёл картонную коробку. В ней, среди старых газет и пустых пачек от сигарет, лежали две вещи. Первая — потрёпанная, самодельно переплетённая папка. На обложке каллиграфическим, не морозовским почерком было выведено: «Каталог. Серия „Правосудие“. Проекты и описания». Внутри — распечатанные на принтере страницы с биографиями, фотографиями, служебными характеристиками. Список из пяти имён. Участковый Греков был первым. Вторым значилась фамилия следователя из прокуратуры, известного своими «заказными» делами в лихие 90-е. Третьим — фамилия судьи. К каждому — список «прегрешений», выдержки из жалоб, газетных статей. Это был не эмоциональный памфлет, а холодный, почти судебный обвинительный акт. Вторая находка была ещё страннее. Конверт. На нём не было адреса, только рукописная фраза: «Для ученика. Основа — в чистоте. Содержимое — в грязи. Первый урок: шов — это граница миров. Делай аккуратнее». Внутри лежала фотокопия страницы из старого учебника по зоологической таксидермии 50-х годов. На полях — аккуратные пометки другим почерком: «См. состав №3 для кожи млекопитающих. Для человеческой дермы — увеличить долю глицерина. Инъекции в мышцы лица проводить до полного отвердения состава №2». Это были инструкции. Чёткие, профессиональные, адаптированные под человеческий материал. Ученик. Учитель. Семенов сфотографировал всё на свой фотоаппарат, положил обратно и вышел. В машине он позвонил Громову.

— Нашёл базу. У Морозова есть «каталог» жертв. И инструкции от… кого-то. Его называют «учеником». Почерк в пометках старый, академический.

— Ловецкий, — без тени сомнения сказал Громов. — Он передаёт знания. А Морозов — его руки. Но кто собрал этот «каталог»? Кто нашёл компромат, систематизировал? Не Морозов, он на это не способен. И не Ловецкий — он выше «грязи», он занят формой. — Третий, — заключил Семенов. — «Куратор». Он собирает материал. Находит «грязных» людей. Предоставляет их Морозову для «очистки». А Ловецкий обеспечивает технологию. Идеальная симбиотическая система.

— Она идеальна, пока не дала сбой, — мрачно ответил Громов. — А сбой уже есть. Их первая работа была раскритикована. Ими пренебрегли. Они будут стараться сделать следующую лучше. Идеальнее. Чтобы их признали. Следующая жертва в списке — следователь прокуратуры. Нужно его предупредить, взять под охрану.

— Андрей Ильич, официально нас не подпустят. У нас нет полномочий, да и Дунаев…

— Я знаю. Поэтому сделаем неофициально. Найди этого следователя. Позвони ему анонимно. Скажи, что он в списке у маньяков. Пусть берёт отпуск, уезжает, усиливает охрану. Хоть как-то.

— Понял. А что с Морозовым?

— Он сейчас, наверное, не в своей квартире. У него есть мастерская. Где-то, где можно работать. Искать нужно заброшенные помещения. Гаражные кооперативы в том же Тушино, подвалы, бывшие заводы. Ищи по адресам его старых, закрытых дел. Он мог использовать конфискованные склады.

— Будет сделано. Семенов положил трубку и посмотрел на серые панельные дома Тушино. Где-то здесь, среди этого унылого бетона, человек, которого система выплюнула, учился превращать людей в кукол, руководствуясь указаниями какого-то безумного профессора и вдохновляясь ненавистью какого-то юного циника. Это была алхимия самого тёмного толка — трансмутация человеческой грязи в уродливое, но претендующее на вечность искусство.

А тем временем в своей квартире-музее Павел Игнатьевич Ловецкий получил по почте бандероль. Без обратного адреса. Внутри лежала фотография. Не цифровая распечатка, а чёрно-белый, слегка зернистый снимок, сделанный, судя по всему, старой «Сменой». На нём был запечатлен «участковый Греков» на скамейке, но снято это было не как доказательство, а как произведение. Ракурс низкий, свет падал сбоку, подчёркивая фактуру ткани плаща, блеск пуговиц, странное выражение лица. Это была не документалка, а почти что художественная фотография. На обороте снимка тем же каллиграфическим почерком, что и в «каталоге», было написано: «Экспонат №1. Серия „Правосудие“. Объект: Homo sapiens corruptus servus. Состояние: стабилизировано. Ошибки в технике исполнения: см. приложенные записи. Для архива. К.» Ловецкий долго рассматривал снимок, держа его в тонких, дрожащих от возраста пальцах. Потом аккуратно положил в специальную папку с этикеткой «Современные эксперименты. Подвиды H. sapiens». Он не испытывал отвращения. Испытывал интерес. Его ученик работал. Пусть и с ошибками. Но процесс шёл. Социальные «насекомые» попадали в ловушку, препарировались и каталогизировались. Он, как учёный, наблюдал за экспериментом. И в каком-то смысле руководил им, внося коррективы. Он был не соучастником преступления. Он был научным руководителем диссертации на самую тёмную из возможных тем.

А в это время в маленькой съёмной комнатке в районе метро «Войковская», заваленной книгами по философии искусства, анархизма и журналами по современному искусству, Лика, та самая «Куратор», лихорадочно писала. Не манифест, а текст для будущего арт-критического эссе. «…работа „Вечный пост“ бросает вызов не только институциональной слепоте, но и самому языку традиционного акционизма. Используя методологию, позаимствованную у трагического романтика Тишины, автор (авторы?) переносят фокус с абстрактного тела на тело социальное, на тело-функцию. Участковый здесь — не человек, а символ прогнившей системы правосудия, законсервированный в момент своего самого откровенного падения…» Она писала, закусив губу, её глаза горели. Она была тем, кто превращал грязное убийство в интеллектуальный концепт. Тем, кто будет продвигать это «творчество» в нужные круги, когда придёт время. Она видела себя не преступницей, а продюсером грядущей сенсации. Пока Морозов возился с кишками и кожей, а Ловецкий делал пометки в своих архивах, она готовила почву для их славы. Или бесславия. Но это было неважно. Важно было участие в создании истории. Её звонок Морозову был коротким.

— Видел отзывы? Нас назвали неумелыми.

— Хрен с ними, — прохрипел в трубку Морозов. — Второй будет лучше. Материал готов. Место присмотрел.

— Нужно быстрее. Наш «научный консультант» прислал поправки по швам. И… — она сделала паузу, — я думаю, для второго раза нужна более… публичная площадка. Не двор. Что-то, что увидят.

— Опасно, — буркнул Морозов.

— Знаю. Но иначе нас не заметят. Или заметят как клоунов. Ты же хочешь, чтобы он увидел? Чтобы Громов увидел, что мы не жалкие подражатели?

— Хочу, — после паузы ответил Морозов, и в его голосе послышалась та самая, давно копившаяся злоба. — Хочу, чтобы он сдох, глядя на это.

— Тогда слушай мой план… Так, в полной изоляции друг от друга, но соединённые общей, чудовищной идеей, три фигуры готовили свой второй акт. Они спешили. Их подгоняло пренебрежение системы и желание доказать — себе, Громову, миру — что они сила. Что наследие тишины не умерло. Оно просто сменило мастеров. И новые мастера были готовы пачкать руки в самой что ни на есть реальной грязи, чтобы создать своё вечное, уродливое зеркало для общества. А Громов, пока Семенов искал мастерскую и пытался предупредить вторую жертву, сидел в своём кабинете и смотрел на город за окном. Он знал, что часы тикают. Что триумвират ответит на его провокацию. И ответ будет громким. Оставалось только ждать, где грянет этот выстрел. И успеет ли он подставить свою грудь между пулей и очередной жертвой.

Глава 7. Публичная аутопсия

Второй выстрел прогремел не в спальном районе, а в самом сердце юридической Москвы — в здании одного из многочисленных арбитражных судов на Садовом кольце. Не внутри — на мраморной лестнице парадного входа. Тело обнаружили на рассвете дворники, счищавшие с ступеней мартовскую наледь. Судья арбитражного суда Вячеслав Коробов, известный в определённых кругах тем, что его решения всегда можно было «скорректировать» за соответствующий бонус, сидел на верхней ступеньке. Поза была почти торжественной: прямая спина, руки сложены на коленях, в одной — папка с делом, на обложке которого красовалась жирная печать «ИСК УДОВЛЕТВОРЕН». На голове — парик, не настоящий судейский, а театральный, белый, кудрявый, карикатурный. Лицо, обработанное на этот раз куда тщательнее, выражало не удивление, а глубочайшее, сосредоточенное лицемерие. Губы были поджаты, брови слегка приподняты, в уголках глаз застыла маска лже-сочувствия. Работа была на порядок лучше. Шов на шее, хоть и видимый, был ровным, аккуратным. Кожа имела более естественный оттенок — видимо, учли рекомендации «профессора». Но главным был не труп. Главным была инсталляция вокруг. На каждой ступеньке ниже сидели, стояли или лежали, прислонясь к перилам, десятки кукол. Барби, пупсы, советские куклы- младенцы. Все они были испачканы краской, имитирующей кровь, или грязью. У некоторых были оторваны конечности. Это была «публика» — аллегорические истцы и ответчики, «пострадавшие» от решений судьи. А у его ног лежала распечатанная на листе ватмана копия его банковского счёта с зарубежного офшора, с выделенными строчками крупных переводов. И новый манифест, отпечатанный тем же шрифтом: «Приговор №2. Подсудимый: Коробов В. Л., арбитражный судья. Преступление: Продажа Фемиды. Нанесение ущерба в особо крупных размерах (список дел прилагается). Приговор: Вечное председательство на суде совести. Перед лицом тех, кого продал. Серия: Правосудие. П. С. Чистота исполнения — дань Учителю. Грязь содержания — наша реальность. Учитесь отличать.» Это была не просто работа. Это был качественный скачок. От кустарного убийства — к сложной, многослойной инсталляции. От мести конкретному участковому — к публичному, символическому разоблачению целой системы. И явное указание на иерархию: «Учитель» (Ловецкий) и «исполнители» (они сами). Они бросали вызов уже не только системе, но и своему кумиру — Воронцову, заявляя о своём, «грязном» подходе. На этот раз тишины не было. К девяти утра у здания суда стояли толпы, работали все телеканалы, милиция еле сдерживала напор журналистов и зевак. Скандал был оглушительным. «Таксидермисты вернулись!» — кричали заголовки. «Новая серия убийств!» Система, которую Громов пытался спровоцировать на скрытую реакцию, получила плевок в самое лицо на всеобщем обозрении. Теперь молчать было нельзя. Полковник Дунаев вызвал Громова в свой кабинет, но на этот раз его лицо было не сердитым, а землисто-серым. На столе лежала служебная записка из ГУВД с грифом «Срочно».

— Сядь, — бросил Дунаев. — Ты был прав. Чёрт тебя дери, но ты был прав. Это они. И они… они стали умнее.

— Не умнее, — поправил Громов, чувствуя, как адреналин снова начинает будоражить кровь. — Смелее. И у них появился… режиссёр. Тот, кто ставит эту сцену. Раньше было только тело. Теперь — целый спектакль с реквизитом, символикой. Это работа не одного Морозова.

— Говори, что знаешь. Всё. Официально тебя прикомандировывают к оперативной группе уголовного розыска в качестве консультанта. Но главный — не ты. Понял? Ты советуешь, консультируешь.

— Понял, — кивнул Громов. Он и не надеялся на большее. Главное — быть внутри. Он изложил Дунаеву свою теорию о триумвирате: Морозов (исполнитель), Ловецкий (идеолог-технолог) и некий третий, «куратор» (сценарист и медиатор). Рассказал про пропавший том, про инструкции, про «каталог». Дунаев слушал, хмурясь.

— Доказательств на профессора ноль. На «куратора» — только описание продавца. На Морозова — только то, что он пропал. Это ничего не даст следователю.

— Даст направление, — настаивал Громов. — Нужно давить на Морозова. Искать его мастерскую. И отслеживать все разговоры в маргинальной арт-среде. Кто-то где-то обязательно начнёт обсуждать эту… инсталляцию, как искусство. Это будет наш след к «куратору». Дунаев тяжко вздохнул и дал добро на координацию с уголовным розыском. Выйдя из кабинета, Громов тут же позвонил Семенову, который уже был на месте преступления, затерявшись в толпе оперативников. — Капитан, что по второму номеру из «каталога»? Следователь прокуратуры? — В отпуск укатил в Сочи, как только получил мой анонимный звонок, — доложил Семенов. — Значит, они пропустили его. Перешли к третьему. Суду. Их список работает. Нужно срочно выходить на четвёртого и пятого. Кто они? — По списку… четвёртый — бывший начальник РУВД, покрывавший рэкет. Пятый… пятый — частный адвокат, известный тем, что за большие деньги «вытаскивал» явных преступников. — Предупреди их. Анонимно. Любым способом. И ищи связь между всеми жертвами в списке. Должна быть нить. Не просто «грязь». Что-то, что их объединяет в глазах «куратора».

Пока Семенов работал, Громов отправился на место новой «презентации». Лестница уже была оцеплена, тело увезли, но кукол-«зрителей» ещё не тронули. Он стоял и смотрел на это абсурдное зрелище: роскошное мраморное фойе суда, символ власти и порядка, осквернённое гротескным театром смерти. Его коллега из угрозыска, крепкий майор Ковалёв, подошёл к нему.

— Ну что, консультант? Видишь что-нибудь полезное? В его тоне звучала лёгкая насмешка. Громов её проигнорировал. — Вижу прогресс. Они учатся. Им помогает тот, кто знает толк в композиции. Это не просто убийство. Это сообщение. Вам нужно мониторить все арт-галереи, подпольные выставки, тематические форумы в интернете. Кто-то будет это обсуждать не как преступление, а как… художественный жест.

— Художественный жест? — Ковалёв фыркнул. — Да они просто уроды.

— Возможно. Но один из этих уродов — художник. И он жаждет признания. Найдите того, кто признаёт.

Громов знал, что его вряд ли послушают. Система мыслила категориями засад, опросов, отпечатков. А ему приходилось думать категориями эстетики, философии и больного тщеславия.

Он отъехал от суда и направился в сторону Ленинского проспекта. К Ловецкому. На этот раз без предупреждения. Старик открыл дверь, и на его лице не было ни удивления, ни страха. Было ожидание.

— Павел Игнатьевич, видели новости? — спросил Громов, переступая порог.

— Видел, — просто ответил Ловецкий, пропуская его внутрь. — Интересный экземпляр. Более сложная композиция. Уже не просто фиксация типажа, а попытка контекстуализации. Примитивная, но попытка.

— Вы знаете, что за этим стоит? — Громов смотрел ему прямо в глаза.

— Я знаю, что за этим стоит желание быть услышанным, — философски заметил старик.

— Кто-то прочёл работы Антона и решил, что может говорить на том же языке. Но язык исказил. Добавил… пафоса. Дешёвого символизма. Эти куклы… это слишком буквально.

— Буквально, но эффективно, — парировал Громов. — Их теперь все обсуждают. Они добились внимания.

— Внимания — да. Признания — нет. Их осудят, высмеют, будут бояться. Но не поймут. А Антона… Антона поняли бы, если бы дали шанс.

— Вы считаете, он заслуживал шанса?

— Я считаю, его искусство заслуживало изучения, а не тюрьмы. Но это уже из области этики. Я — морфолог. А вы, майор, похоже, снова ввязались в эту историю. Будьте осторожны. Эти… подражатели. Они непредсказуемы. У них нет внутреннего стержня, как у Антона. Они могут ударить куда угодно. В том числе и по тем, кто представляет для них угрозу.

Взгляд старика был пронзительным. Это было не предупреждение. Это была констатация. Ловецкий знал, что Громов в их списке. Возможно, даже не как жертва, а как главный приз.

Громов вышел, понимая, что игра в кошки-мышки перешла в новую фазу. Теперь мыши не прятались. Они вышли на сцену и отыграли свой второй акт на глазах у всего города.

И они явно готовили третий. А он, Громов, должен был успеть его сорвать. Но для этого ему нужно было сделать то, чего система делать не умела — думать как художник. Как безумный, тщеславный, ненавидящий весь мир художник. И это было самой страшной частью работы.

Глава 8. Куратор

Семёнов молча положил перед Громовым распечатку. Текст с доски «Artefakt» был длинным, вычурным, густо замешанным на терминах вроде «постмортальный акционизм» и «критическая таксидермия». Никнейм автора — «Куратор». Суть сводилась к восторженному разбору «работы» у здания арбитражного суда. Парик — «намёк на театр правосудия», куклы-истцы — «аллегория обесчеловеченных жертв системы». Вывод был категоричным: «Перед нами — не криминал, а манифест. Первое значимое высказывание в радикальном искусстве после эпохи Воронцова».

Громов читал медленно, впитывая не столько смыслы, сколько интонацию. Закончив, он отложил лист и уставился в одну точку.

— Ну? — не выдержал Семёнов.

— Посмотри, — Громов ткнул пальцем в текст. — Это не фанатик. Это объяснительная записка для будущих зрителей. Кто-то упаковывает убийство в теорию. Как куратор на вернисаже. Чувствуешь? Каждая запятая кричит: «Смотрите, какой я глубокий!»

— Криминальный пиар?

— Хуже. Создание легенды. Чтобы, когда найдут труп, обсуждали не «кто убил», а «что хотел сказать автор». Умная страховка. И очень женская, если вдуматься.

— Женская?

— Мужчина-одиночка либо молчалив, либо вещает манифесты в стиле «я — бог». А здесь — тотальная озабоченность восприятием. Построение нарратива. Эмоциональная окраска. Работа медиатора. В такой троице есть свой пиарщик. И здесь он… она. «Куратор» в прямом смысле.

Громов взял лист снова.

— Значит, она не скрывается. Она выставляет себя. Создаёт теорию под преступление. Готовит почву, чтобы их восприняли не как маньяков, а как художников-провокаторов. Это её защита. И её тщеславие. Но вот это… — его палец лег на строку: «…определённая боль конкретных людей». — Это не теория. Это ключ. Боль — реальная. И где-то еë исток. Но чтобы до неё добраться, нужно сначала сыграть в её игру.

Опергруппа билась над технологическими следами — фальшивые IP, анонимные прокси. Громов пошёл другим путём. Через своего знакомого «айтишника» Семёнов завёл на доске «Artefakt» аккаунт «Скептик» и опубликовал ответ на пост «Куратора»: «Весь пафос — оправдание обычного убийства. Никакого искусства. Трупы и куклы. Воронцов хоть красоту создавал. Эти — только грязь выставляют. И делают это неумело (швы кривые, композиция аляповата)».

Расчёт на уязвимость тщеславия сработал блестяще. Через два часа пришёл разгневанный ответ. Длинный, язвительный, полный сарказма. «Куратор» обвинял «Скептика» в ретроградстве и «буржуазном желании видеть в смерти только эстетику». Но в одном из абзацев, будто обронив в пылу полемики, он выдал главное: «…подлинное искусство всегда риск. Наши авторы идут на него, работая в условиях, которые вы, сидя в уютной комнатке, и представить не можете. Их мастерская — это антитеза стерильным залам музеев. Это настоящая жизнь. И настоящая смерть».

— «Их мастерская», — повторил Громов, глядя на распечатку. — Это уже не метафора. Это географическая привязка. Но она чует провокацию. Дальше слов не будет. Нужны глаза.

Наблюдение за интернет-кафе «Квант», откуда шли посты, вывели на девушку. Лика Воронова. Студентка-искусствовед. Одиночка. Для Семёнова это была пока лишь фамилия в отчёте. Для Громова — живое подтверждение его догадки. Портрет совпал.

Пока Семёнов вёл тихую разработку Вороновой, Громов вернулся к началу — к жертвам. Что связывало участкового Грекова и судью Коробова? Прямой служебной связи не было. Но Громов искал связь через их дела. Он утонул в архивах, сравнивая материалы, которые «провалил» Греков, с решениями, которые «продавал» Коробов. Это была работа на ощупь, в полной темноте. И он нащупал нить.

Дело о краже со склада. Потерпевший — индивидуальный предприниматель Аркадий Мельников. Греков, по версии обвинения, «завалил» расследование. Мельников разорился. Позже тот же Мельников пытался оспорить страховую выплату через арбитражный суд. Судья — Коробов. Решение — отказать. А вёл это дело, представляя интересы разорённого предпринимателя, частный адвокат. Тот самый, что был пятым в списке Ловецкого.

Все три нити — полиция, суд, адвокатура — сошлись в одной точке. В судьбе одного, конкретного человека. В его «конкретной боли». Воронцов создавал абстрактные архетипы. Его последователи, судя по всему, нашли себе живую, измождённую музу. Или же сама боль нашла своих «художников».

Громов приказал найти Аркадия Мельникова. Любой ценой и как можно быстрее.

Тем временем, в заброшенном цеху на окраине, «триумвират» готовился к следующему шагу. Четвёртое тело — бывший начальник РУВД — лежало на столе под лампочкой. Работа шла тяжело. Морозов молчал, сосредоточенно и злобно ковыряясь скальпелем в теле, будто вырезая из него свою собственную ярость. Лика стояла в тени, делая в блокноте быстрые, точные зарисовки. Её лицо было холодным и критичным.

— Он не должен выглядеть карикатурно, — сказала она, не глядя на Морозова. — Это не памфлет. Это памятник.

— Сама шей, раз такая умная, — буркнул Морозов.

— Я создаю концепцию. Ты — воплощаешь. Следующий должен быть идеален. Это будет апогей.

Она приблизилась к свету, её глаза горели холодным, почти религиозным фанатизмом.

— Следующий — адвокат. Но не у здания суда. Его место — там, где закон становится товаром. За столом переговоров. На пиру. Мы устроим для него последний банкет.

Она описала план: заброшенный особняк эпохи модерна, бывший элитный клуб. Длинный стол, белая скатерть, нагло позаимствованные из комиссионок фарфор и хрусталь. Тело адвоката во главе стола. А вокруг — куклы в смокингах и вечерних платьях, его «благодарные клиенты». «Пир во время чумы правосудия», — заключила она.

— Это безумие, — хрипло сказал Морозов. — Нас поймают, как щенков.

— Нас найдут, — поправила его Лика. — Но найдут не нас. Найдут наше высказывание. А мы… мы станем его частью. Частью мифа.

Она ушла, оставив в цеху тяжёлое, гнетущее молчание. Морозов смотрел на свои залитые кровью и формалином руки, потом на бесстрастное лицо на столе. Никакого торжества. Никакого очищения. Только липкая, вязкая грязь, затягивающая всё глубже.

А Громов в это время, получив первые данные на Воронову, складывал пазл. Студентка-искусствовед. Фанатик Воронцова. Личная жизнь — пустота, вся энергия уходила в теорию. И где-то на пересечении её болезненных теорий, списка Ловецкого и разбитой жизни Аркадия Мельникова зародился этот монстр. Часы тикали. «Банкет» мог быть уже в стадии подготовки. Он должен был найти их мастерскую до того, как она станет их самым громким выставочным залом. У него теперь было имя «куратора» и история «жертвы». Оставалось найти точку, где теория встретилась с чужой болью, чтобы породить смерть.

Глава 9. Тень триумвирата

Аркадий Мельников нашёлся быстрее, чем ожидалось. Не в Москве, а в пригороде, в однокомнатной квартире ветхого барака, пахнущего нищетой и отчаянием. Его разыскали по старой прописке через знакомых участковых. Громов и Семенов приехали без сирен, на личной машине. Открыл дверь сам Мельников — человек лет пятидесяти, но выглядевший на все семьдесят. Седая щетина, впалые глаза, пальцы, желтые от табака. Он не удивился визиту милиции, лишь безразлично отступил, давая пройти.

Комната была капканом безнадёжности: облупившиеся обои, раскладушка, стол с пустой бутылкой водки и окурками в блюдце. Ни следов женщины, ни детей. Только пыль и тишина.

— Аркадий Сергеевич, — начал Громов, не садясь. — Мы расследуем серию убийств. Участкового Грекова, судьи Коробова. Их имена вам что-то говорят?

Мельников медленно поднял на него взгляд. В глубине потухших глаз что-то шевельнулось — не страх, а горькое, ядовитое узнавание.

— Греков… Коробов… — он хрипло рассмеялся, звук был похож на лязг ржавых петель. — Адвоката Шеина скоро добавите? Того, что за тридцать тысяч зелёных выгородил того ублюдка, который мою дочь…

Он замолчал, сглотнув ком. Семенов и Громов переглянулись. Бинго.

— Вашу дочь? — мягко спросил Семенов.

— Катю. Сбили нас на «Жигулях». Пьяный ублюдок, сын какого-то… ну, неважно. Греков дело замял. Штраф в пятьсот рублей выписал. Я к адвокату — Шеину. Он говорит: «Дело проигрышное, но если есть деньги…». Я продал последнее, гараж. Отдал ему. А он… он просто взял деньги и слился. Потом оказалось, он был в доле с тем, кто сбил. А Коробов — это когда я пытался через суд вернуть хоть что-то… он просто отклонил иск. Формальности, мол. — Мельников говорил монотонно, как заученный текст, от которого давно не осталось боли, только пепел. — Катя после аварии… не та стала. Ушла из дома. Говорят, в Питер уехала. Пять лет нет вестей. Жена от горя умерла. Вот и весь сказ.

Громов слушал, и картина складывалась в чудовищный, кристально ясный пазл. История не просто конкретной боли. История уничтожения человека системой, винтиками которой были те самые «подсудимые» в каталоге триумвирата. «Куратор» нашёл идеальную историю. Идеальную жертву системы. И её мстителей.

— Аркадий Сергеевич, — осторожно начал Громов. — К вам кто-нибудь обращался? Расспрашивал об этой истории? Молодой человек? Или девушка?

Мельников покачал головой.

— Кому я нужен? Кругом одни крысы. Только Лика иногда заходит.

Громов замер.

— Лика?

— Да. Соседка сверху. Девчонка. Студентка, кажется. Добрая. Иногда продукты приносит, чаем угощает. Слушает мои бредни. Говорит, я не один такой. Что система всех перемалывает. — Он махнул рукой. — Болтает, конечно. Но хоть слово живое услышишь.

Лика. Студентка. Соседка сверху. Громов почувствовал, как сердце учащённо забилось. Это был не призрак. Уже был конкретный адрес.

— Она дома сейчас?

— Кто её знает. Приезжает, уезжает. Но вещи её там, я почту забираю.

Громов поблагодарил Мельникова, оставил визитку, сказал позвонить, если что вспомнит или если Лика появится. Они вышли на улицу, в промозглый вечер.

— Проверяем верхнюю квартиру, — тихо сказал Громов. — Но осторожно. Без шума. Если она там — мы её спугнём, и она предупредит остальных.

Они поднялись по темной, скрипящей лестнице. Дверь квартиры №12 была обита дерматином, ни звонка, ни таблички. Семенов приложил ухо, потом покачал головой: тишина. Громов посмотрел на замочную скважину — простейший советский замок. Риск был огромен: незаконное проникновение могло похоронить всё дело, если они ничего не найдут. Но времени не было.

— Ломаем, — решил Громов. — Если там пусто — говорим, что был запах газа. Если нет… действуем по обстановке.

Семенов достал из кармана отмычку (пригодился навык, оставшийся с оперативной работы) и через минуту щёлкнул замком. Они вошли.

Квартира была студией, превращённой в гибрид спальни и рабочего кабинета. Стены завешаны репродукциями картин Фрэнсиса Бэкона, фотографиями перформансов 90-х, газетными вырезками о деле Таксидермиста. На столе — старенький компьютер, принтер, стопки книг по философии и искусствоведению. На полу — матрас, застеленный чёрным постельным бельём. И повсюду — эскизы. Десятки эскизов, сделанных карандашом и тушью. Эскизы «работ». Участковый на скамейке. Судья на лестнице. И новые, ещё не реализованные: адвокат за банкетным столом, окружённый куклами. Были там и другие наброски — фигуры в витринах, сложные инсталляции с зеркалами и проволокой. И везде — пометки на полях: «свет слева», «акцент на пустых глазах», «шов как шрам системы».

На отдельном листе, аккуратным почерком, был написан список. «Материалы для №4: белая скатерть (лен), фарфоровые тарелки (6 шт.), красное вино (имитация крови), папка с делом (ксерокс истца Мельникова А. С.)». Это был не просто список. Это был сценарий.

— Бинго, — прошептал Семенов, фотографируя всё на камеру. — Это она. Наш «Куратор».

Громов подошёл к столу, осторожно надев перчатки, открыл верхний ящик. Там лежали папки. В одной — распечатки переписки с ником «Энтомолог» (очевидно, Ловецкий) с обсуждением химических составов. В другой — финансовые отчёты: траты на материалы, на аренду (указан адрес цеха на окраине), на лекарства (седативные, миорелаксанты). И фотографии. Старые, потрёпанные фотографии из тома №4. Те самые, что пропали из архива. Их аккуратно вынули из дела и подшили здесь. Это было материальное доказательство.

Но самое главное лежало на самом виду — блокнот в кожаном переплёте. Дневник Лики. Громов открыл его на последней записи, датированной вчерашним числом.

«Морозов скулит. Боится. Не понимает величия момента. Профессор молчит, наблюдает. Я — единственная, кто видит картину целиком. Завтра начинаем сборку „Банкета“. Место идеально. Заброшенный особняк на Остоженке. Сквозь разбитые витражи будет падать лунный свет. Это будет шедевр. Громов, наверное, уже в панике. Хочется, чтобы он увидел. Чтобы он понял, что мы — не тень. Мы — новый свет. Грязный, но честный. После „Банкета“ нужно будет думать о финале. О большом финале. Триумвират должен завершить свою симфонию чем-то… грандиозным. Чтобы нас запомнили. Может, стоит рискнуть? Пригласить зрителей? Настоящих? Или… или сделать следующей работой самого Громова? Или его сына? Символично: сын охотника становится трофеем. Это была бы высшая точка. Нужно обдумать».

Громов прочитал и почувствовал, как кровь стынет в жилах. Они не просто планировали следующее убийство. Они думали о Саше. Его инстинкт не обманул. Он сложил блокнот в пакет — это была улика номер один.

— Забираем всё, что можно, — приказал он Семенову. — Компьютер, документы, фотографии. Но делаем это быстро и тихо. Потом ставим квартиру на наблюдение. Она должна вернуться.

Они работали молча, упаковывая улики в принесённые с собой сумки. Громов понимал, что действует на грани, но теперь у него был козырь — доказательства, связывающие Лику, Морозова и Ловецкого. С этим можно было идти к начальству и требовать санкции на задержание.

Они вышли из квартиры, стараясь не оставить следов. На улице Громов отдал Семенову сумки.

— Вези это к себе. Спрячь. Я еду к Дунаеву. Пора всё раскрывать. А ты возвращайся сюда и дежурь. Если она появится — берёшь. Только живой. Она нам нужна, чтобы выйти на Морозова и Ловецкого.

Семенов кивнул. Громов сел в машину и набрал номер Дунаева. Тот ответил не сразу.

— Полковник, это Громов. Я нашёл «Куратора». И доказательства. Нужна санкция на задержание трёх человек. Сейчас.

— Ты где? — спросил Дунаев, и в его голосе Громов услышал не решимость, а тревогу.

— Еду к вам. С доказательствами.

— Не надо ко мне. Встречаемся в отделе. Через час. Я соберу группу.

Странный ответ. Очень странный. Почему не «приезжай сейчас»? Почему «через час»? Громов положил трубку, и дурное предчувствие сдавило ему горло. Он посмотрел на часы. Было восемь вечера. Он решил не ждать. Он поехал в Управление. Нужно было действовать сейчас, пока триумвират не узнал, что их «куратор» раскрыт. Пока они не сделали чего-то отчаянного. Особенно после той записи в дневнике о Саше.

По дороге он позвонил Анне, сказал, чтобы никуда не отпускала сына, чтобы были вдвоём дома, дверь на замок. Потом он позвонил Саше напрямую.

— Сын, слушай внимательно. Сегодня вечером — никаких прогулок. Сиди дома. Если что-то странное — звони мне сразу. Понял?

— Понял, пап, — голос Саши был спокойным, но Громов услышал в нём напряжение. — Они близко?

— Возможно. Но я их найду. Обещаю.

Он положил трубку, чувствуя себя подлецом. Он не мог обещать. Он мог только надеяться. И спешить.

В управлении его ждал не Дунаев, а капитан Ковалёв из оперативной группы и двое неизвестных ему людей в гражданском, но с осанкой сотрудников. На столе лежали распечатанные фотографии из квартиры Лики — те самые, что они только что вынесли. Как они попали сюда так быстро?

— Громов, — начал Ковалёв без предисловий. — Где оригиналы? И где сама задержанная?

Громов понял. Семенов. Его, наверное, взяли, как только он вынес улики. Или он сам… Нет, не мог. Предать — не в его характере.

— Капитан, я действовал по оперативной необходимости. У нас были основания полагать, что преступники готовят новое убийство. Я…

— Ты совершил незаконное проникновение, кражу вещественных доказательств и самоуправство, — холодно перебил Ковалёв. — Полковник Дунаев проинформирован. Пока мы тут разговариваем, твой напарник Семенов даёт объяснения. А ты сдаёшь служебное удостоверение и ждёшь решения комиссии.

Это был тупик. Система, которую он пытался обойти, накрыла его с головой. Его вывели из игры в самый критический момент. Ковалёв взял папку с фотографиями.

— Мы, конечно, проверим эту информацию. И если что-то найдём — действуем по закону. А ты, Громов, свободен. Вернее, под домашним арестом до разбирательства.