электронная
400
18+
Под прикрытием Пенелопы

Бесплатный фрагмент - Под прикрытием Пенелопы

Проза

Объем:
496 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-6301-4

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Придумка и натура

Роман

1.

Ефим Елисеевич купил в ларьке джин-тоник, отпил половину и сказал сам себе вслух.

— Надо бы жевнуть чего-нибудь. Беляш разве горяченький? — и потянул носом луковый запах в предощущении блаженства…

У распахнутых дверей чебуречной притаилась мусорница — кудрявый барбос с разинутой пастью. Заметив сей шедевр уже на выходе, Миронов от неожиданности дёрнулся и подавился откушенным… Прокашлявшись, выдал оценку:

— Забавно!.. Вот тебе и от меня кусочек — жри-те-с! — и кинул в разинутую пасть чугунного литья недоеденный чебурек. — Может, и ты подавишься этой дрянью. Или изжога тебя доконает. Хотя желудок твой, нябось, лужоный.

Затем Ефим Елисеевич послонялся по душным и тесным зальчикам вокзала, где не только лавки, но и весь пол был занят пассажирами.

Внимание привлекли двойняшки в коляске. Один капризничает, другой успокаивает, отдавая ему свои игрушки. Когда дары закончились, капризуля взмахам ручонки выбросил их на пол и засмеялся…

Поодаль ребёнок постарше шёл-шёл, лавируя между отдыхающими на полу, и споткнулся, звучно шлёпнулся пузом — этакий характерный хлопок получился. Повертел головой — нет ли кого, кто посочувствовал бы ему? Некому! Покряхтел-покряхтел, поднялся и посеменил дальше. И всё оглядывался…

Миронов вышел опять в достаточно тёплую по этому времени года ночь. Сел, постелив газету, на передний ряд кресел, вынесенных из основного здания, где проходила реконструкция, и, положив нога на ногу, уставился в тёмное, без признаков звёзд небо, больше похожее на декорации в театре. Вдобавок к этому освещённый пятачок у окон камер хранения странным образом и удивительно, кстати, напоминал подмостки провинциальной сцены. И на этом пятачке, по сценарию Главного Режиссёра, разыгрывалось некое действо.

«Эк, однако, на поэзию тебя потянуло после писательской пирушки!»

К слову, заметим, что на электричку Миронов опоздал по случаю презентации новой книги и заодно творческого вечера своего товарища Волохи в Доме писателей.

У камер хранения высокий очкарик в коричневой кожанке бранился с двумя коренастыми, пониже его ростом, мужиками. Одного из них он пытался даже ухватить за грудки, а другого отпихивал в сторону. Из левого окна камер выпрыгнул здоровяк в синем спортивном костюме с белыми лампасами, и с его помощью те двое затолкали очкарика, так что тот чуть не упал. Тем не менее, обретя равновесие, он опять двинулся на них.

— Отдай, вражина! — взвился он отчаянным дискантом и схватил-таки, изловчась, одного за ворот. И тогда из камер стали высовываться кладовщики и кричать — были, видимо, задеты их общие, корпоративные, так сказать, интересы:

— Нет, ты только погляди на этого Ваньку-встаньку!

— Врежьте ему как следует! Чё-о он себе вообразил?!

Поднялся гам. Очкарик что-то доказывал, размахивал руками. Тот, на кого он наскакивал, отбивал его руки, вяло огрызался. Все остальные вокруг тоже галдели. Миронов ещё раз подумал, вроде бы защищённый своей отстранённостью, что сцена эта во многом сродни театральной: «Одни участвуют, другие наблюдают…»

Тут стали ругаться явно не по-русски. И Миронова это почему-то задело: «О чём, интересно, они теперь собачатся? Очевидно же, обыкновенные слова употребляют, бранные и прочие. А вот непонимающему может показаться, что всё очень значительно, неординарно, чуть ли не удивительно…»

Однако вскоре вновь перешли на русский:

— У тебя язык вперёд головы высунулся!

— А, по-твоему, он позади должен висеть?

— Повторяю: держи язык за зубами, не то можешь лишиться и языка и зубов!

— Ой-ой, тю-тю-тю!

Неподалёку от центра действия, в тусклом освещении, угадывалась деревенская баба в платке, у её ног громоздились чемоданы, баулы, сумки. Её поза выдавала напряжение, точно она ожидала своего выхода. Вдруг, как по чьей-то команде, она пронзительно закричала, и сразу на неё будто направили луч света:

— Да отдайте ж человеку номерок! Зачем вы издеваетесь!?

Очкарик поспешно кинулся к ней, но, не добежав шагов пяти, остановился и, призывая жестом в свидетели и вроде торжествуя, воскликнул в сторону своих обидчиков:

— Ты видела, видела, тётка?!

— Видела, видела, родной!

— Взял мой чемодан и не отдаёт!

И тут парень в спортивном костюме подбежал к неожиданной свидетельнице торопливыми мелкими шажками и, жестикулируя перед самым её лицом, заорал грубым басом:

— Что ты видела, что ты видела, дерёвня?! Глазастая больно! Не наколись! Сова! Мало тебе своих забот?! Устроим! Взвоешь!

— Чё-о ты на меня прёшь! — не испугалась тётка. — Всё видела! — и завопила ещё громче и тоньше: — А-а-а! — так что кладовщик отшатнулся и, плюнув, побежал к своему окну и прыгнул сходу через прилавок внутрь.

— Что ты мне тычешь в нос грязными лапами, мародер! — неслось ему вслед. — Он ещё будет угрожать! Тычет, гад! Ишь!

Очкарик, воодушевившись неожиданной поддержкой и воспользовавшись общим замешательством, подскочил к тому мужику, кто, вероятно, являлся его главным обидчиком, и смазал ему ладонью по физиономии. Пощёчина получилась на славу театральной — эффектной, звучной. Мужик слегка отвалился к прилавку, в изумлении как бы, и затем, оправившись и взревев по-бычьи, ринулся к очкарику, сграбастал его за отвороты куртки:

— Ну-ка, стервь, шагни за мной!

Он выволок очкарика, упиравшегося, на самое освещённое пятно и, толкая в грудь, всё повторял:

— Ты меня за что?! Ты меня за что?!

— За-а дело! — отвечал тот каждый раз, удерживая здоровяка за волосатые запястья. Резким движением напиравший высвободил руки, быстро отклонил корпус назад и, точно крутанув кувалдой, ударил (чпок!) очкарика в челюсть. Удар получился настолько мощным, что Миронов вмиг утратил иллюзию представления. Очкарик дёрнулся и, попятившись, сел на асфальт, затем повалился на спину. Оглядываясь на поверженного, кладовщик поспешил прочь, бросив на прощанье реплику:

— По харе меня вздумал! По-настоящему! Щ-щегол!

И скрылся за табачным киоском.

Деревенская баба зашлась визгом, взывая к прохожим:

— Они его убили! Бандиты! Помогите ж ему!

Она, возможно, и сама бы кинулась на помощь, но очевидно опасалась за свои вещи.

— Всё в порядке, — прогудел один из хозяев камеры хранения.-Заткнись! — И тут же сгинул в недрах хранилища.

Очкарик между тем зашевелился, сел, опираясь на руки, с выражением недоумения на лице огляделся.

— Я вижу, вижу, какие у вас порядки! — не унималась баба, и все остальные свидетели, точно не в силах перенести её истошные вопли, тоже стали исчезать.

Шедший мимо мужчина в шляпе, привлечённый её криком, остановился и, не выпуская из одной руки рюкзак, другой стал помогать нокаутированному подняться. Тот кое-как утвердился на ногах и сразу взялся за лицо:

— Очки! Где очки?!

Мужчина подал ему останки — поломанную пластмассу без стёкол. Парень повертел обломки близко перед глазами и отшвырнул в сторону.

— Вот шмара! Оптику расколол! Импортную!

Мимо как раз проходил сержант с портативной рацией на боку.

— Товарищ милиционер! — окликнула его тётка. — Защитите человека! Что за порядки на вашем вокзале? Грабють, гробють!..

— Ладно врать-то! — донёсся голос.

Началось разбирательство. Пострадавший бубнил про не выданный багаж и разбитые очки в дефицитной оправе, тётка, не отлучаясь от своих вещей, твердила про хулиганов, мужчина в шляпе пожимал плечами и озирался во все стороны, из камер хранения подавали реплики кладовщики. И сержанту ничего не было понятно. Он взял бывшего очкарика под локоть и предложил пройти в отделение. Тогда тётка закричала опять:

— Не тех берёте! Вы, слуги народные!

— Да заткнёшься ты, наконец?! — обратились к ней из окна. — Не на базаре, чай. Привыкла орать. Не видишь разве — он в дупель! И тебя вместе с ним надо на допинг проверить — одна шайка-лейка.

— Разберёмся, — сказал сержант и свободной рукой поправил фуражку. Было ясно, что ему хотелось поскорей прекратить все эти бестолковые, по его разумению, препирательства.

— Я вижу, вижу! — не унималась тётка. — Все вы тут заодно! Но не на таковскую напали! Я вас выведу на чистую воду! Я сама могу хошь кому врезать!

Сержант увёл побитого, лепетавшего что-то в своё оправдание непослушным языком. освещённая площадка опустела. Миронов глянул на часы с чувством удовлетворения от нескучно проведённого времени. «Везде и всюду выясняют отношения… — Поднялся, сложил газету, сунул в карман и отправился побродить, размяться. — Грустно, досадно, но… что ж теперь…»

Минут двадцать у остановки такси наблюдал за торгом пассажиров с «ночными бомбардировщиками». Едва не соблазнился «махнуть моторным способом» до дому, но без попутчиков дорога обходилась дорого, да и ехать если, сразу надо было, теперь же каких-то пару часов оставалось до первой электрички. И, купив ещё банку джин-тоника, он отправился «на своё место в партере» в надежде развлечься новым представлением. Но освещение у камер хранения погасло, да и кресла были уж заняты. Тогда, сразу почувствовав усталость, он двинулся вдоль жестяного забора, отгораживающего строительные леса одной из стен вокзала, и нашёл местечко на лавочке рядом с юношами, по виду недавними выпускниками средней школы. Из их разговора понял, что ехали они к одноклассницам в какой-то молодёжный центр, но замешкались и вынуждены теперь кантоваться под открытым небом. Причём, это обстоятельство их нисколько не удручало, даже напротив — они испытывали удовольствие от такого времяпровождения. У каждого из них дома осталась некая распря с родителями или же они для пущей важности напридумывали себе сложностей. И вот как бы то ни было, они чувствуют себя свободными, в меру голодными и бездомными и оттого, очевидно, счастливыми.

Ефиму Елисеевичу вдруг вспомнилось, как он семнадцатилетним юнцом ездил домой почти каждый выходной из города, где учился. И как сладко теперь, как томительно приятно возвратиться в те одинокие и неприкаянные ночи, которые он проводил, бодрствуя, на слабо освещённом полустанке.

Обсудив свои дела, ребята стали позёвывать, пряча озябшие руки в карманы, а подбородки — в воротники своих курток. Затем принялись обсуждать тему ночлега где-то поблизости в недостроенном здании.

— Ага, — возразил один, — извозиться, что ли, в извёстке захотели? Меня и так мать замордовала гладильной доской.

— Да подстелить газету. На подоконнике.

— И коротко и ясно, как сказала бы наша училка. А если свалишься, и даже не на пол, наружу?

— Ну не хочешь и не надо, а мы пойдём.

И трое ушли, а один остался, посидел-посидел и растянулся на освобождённой товарищами скамье. Ефиму Елисеевичу сделалось грустно, и вспомнилась утреннюю запись в дневнике: «Что-то не так было с самого начала в нашей эпопеи. Опупеи. Что именно?»

«Живи на яркой стороне» — мигала реклама на крыше дома.

«Угу, живу… вернее, стараюсь».

Затем подумал о том, что сказал ему друг Волоха о рукописи, которую Миронов дал ему на прочтение месяц назад. Почему он решил высказаться сегодня — в застолье после презентации собственной книги? Причём, с крайней обидой…

— Когда я такое говорил?! — вопросил он.

— Но там же нет твоей фамилии, — возразил Ефим Елисеевич. — Разве прототип и персонаж суть не разные типы-особи. Разве нет?

— Но я же реалист, Ейей, я читаю и реально вижу… и узнаю себя. И другие узнают.

Миронов подумал: «Ишь ты! Каждому хочется, чтоб его сделали позолотистее…»

— Кроме того, — продолжал Волоха, — адюльтера многовато. — И высказал пожелание коснуться глобальных проблем, а не толочь в ступе мелкотемье: — А где же о добре и зле? Хоть как-то твой персонаж должен изменить мир к лучшему?

— Ну… знаешь, не всем по зубам глобальные-то…

— Но хотя бы помечтать он способен о великом деянии! Как сделать мир совершенней и справедливей? Неужели и это не волнует? А что у тебя? Разборки, разборки… из-за чего? Куда ни кинь — всюду клин: одно и то же, одно и то же — вопрос полов… как всё мелко, мелко, точно кто-то всё время хочет отвлечь, увести нас от главных вопросов — о душе, о духовности, о справедливости, наконец. Заказ какой-то, Ейей… Чей же?

Он был убедителен, Волоха, но сейчас Миронов подумал вдруг: «Но как же так? Как быть, к примеру, с „Мелким бесом“ Сологуба, да и с гоголевским „Как поссорились Иван Никифорович с Никифором Ивановичем“… да и вообще — что это такое: мелкотемье? А „Гробовщик“ Пушкинский, его-то куда определить? А?.. Экое, однако, странное определение! Мелкотемье!»

И вообще чувствовалось, что обида стоит тут на первом месте, а всё остальное подвёрстывается. И этот его выдох: «И когда я такое говорил?»

Всё же Миронов попытался возразить ещё:

— Читатель не дурак, сам разберётся. Возьмёт твои книжки и посмотрит: говорил ты или не говорил. Ты и презентацию для этого устроил. А чужая сатира способна лишь привлечь внимание к твоему творчеству, разве нет?

— Увы, вряд ли.

Как всё же обида искажает восприятие. Неимоверно.

Дальше думалось так.

«А может, ты сам пребываешь в заблуждении относительно своих дарований — ума или таланта? И вдруг рядом оказывается поистине умный и талантливый. Ты даже скукоживаешься и впадаешь в растерянность. И впору глотать валерьянку. Зависть начнёт и тебя самого поедом есть… или прозрением ограничишься? Та-ак, куда это меня повело?»

Но мысль раскручивалась дальше сама собой.

«А в это время — в ком-то совсем рядом с тобой –копится зависть и злоба, зреет месть. Стылые зрачки следят неотрывно — за каждым твоим шагом. Почему? Если уж ты ничего особенного не представляешь из себя? И ничего не делаешь худого, никому в ущерб? Тогда за что?.. Ну, это я уже совсем не о том! Как это всё невесело. Даже ретроспективно, даже почти уже со стороны — всё равно не весело. И больно».

Вскоре, однако, Ефим Елисеевич задремал, а проснулся оттого, что продрог и от громкого говора и драчливо-визгливого лаем мелкой собачонки. Уже светало. Наступило то время, когда воздух на глазах превращался из тёмно-прозрачного в серо-голубой, вроде как чем-то запорошенный. И в природе воцарялось умиротворённое равновесие: ни ветерка, ни гомона птиц, ни какого-либо другого звука… Пробуждение. И этот зыбкий миг был, к неудовольствию нашего персонажа, нарушен. «Какого чёрта!.. Бывают же дни… всё-всё тебя раздражает: и электричка гудит, и эскалатор скрежещет, и на пятки наступают нарочно… Ну всё буквально! Будем тогда и мы также нарушать правила… по всем правилам!»

Трое пьяных, в одном из которых Миронов узнал здоровяка-боксёра — он волок за собой чемодан на колёсиках, — шли по перрону, покачиваясь, и сопровождала их белая болонка, бросавшаяся подряд на всех встречных-поперечных.

— Фас, фас! — науськивал её здоровяк и даже, оставив чемодан, подбежал, дурашливо косолапя, к одной из девушек, стоявшей у временного вагончика-кассы, и, наклонясь, подёргал её за розовую брючину. — Её тоже фас!

Вместо этого собачонка залезла в пакет из-под печенья с ногами и хвостом.

— Шта-а! — гудел здоровяк. Не торгу-уют?! Щ-ща-ас! — И он погромыхал кулаком по железному боку вагончика. Изнутри тут же откликнулся женский голос:

— Милицию вызову!

— Меня-а?!. — взревел здоровяк. — Милицией пугать! — И, отходя, лягнул вагончик каблуком. И в этот момент к нему быстрой заплетающейся походкой приблизился знакомый парень в кожанке и стал энергично говорить что-то, пытаясь при этом дотянуться до чемодана. Здоровяк несколько раз его отпихнул, а затем, негодующе взвыв: «Ах ты, падла привязчивая!» — ударил парня в лицо. Тот повалился навзничь, и на него, захлёбываясь визгом, набросилась болонка.

Миронов осознал, что уже не сидит на скамье, а приближается к месту действия. Редкая публика между тем расступилась, точно прижатая центробежной силой к заборам и углам. Сбитый же с ног парень, медленно поднимаясь, отмахивался от наседавшей на него собачонки. Наконец отшвырнул её довольно удачно, и она, завизжав, завертелась волчком.

— Ах ты, тва-арь! — рявкнул один из кладовщиков. — Животную забижать! — и скакнув к парню, пнул его под рёбра. Двое других тоже врезали поверженному по пинку…

Миронов ударил здоровяка носком ботинка по голени, и едва тот согнулся, уже левой ногой в лицо опрокинул на асфальт. Тут же короткими ударами с левой и правой руки уложил и собутыльников.

— Беги! — почти на ухо крикнул поднявшемуся на ноги парню и подтолкнул в плечо. Тот бросился к чемодану, схватил его и зигзагами поволок по перрону. Миронов побежал в противоположную сторону.

За вокзальным зданием Миронов перешёл на быстрый шаг и… столкнулся с бывшим очкариком нос к носу. Тот, по всей видимости, обежал вокзал с другой стороны.

— О! — вскрикнул тот. — Как хорошо! Отблагодарить тебя хочу! — Он повалил чемодан на бок, открыл его и, выхватив сверху какую-то коробку, протянул своему заступнику. — Бери! Ценная вещица, будешь доволен!

— Да что вы… — смутился Миронов. — Не надо. Не-не…

— Обижаешь, старик, — сказал «очкарик». — Бери! — и, видя, что его спаситель-выручальщик упирается, прибавил: — Это всё равно не моё — я сам этот чемодан стибрил…

«Ну… и чем не анекдот? — спросил себя, немного погодя, Миронов. — Вполне годится для моего сборника…»


Ефим Елисеевич Миронов уже давненько коллекционировал анекдоты. И когда набралось изрядное их количество, стал он подумывать: а не сварганить ли из них нечто годное для бойкого издания. Придумал уже и рабочее название: «Пособие по сочинению анекдотов». Примерил даже эпиграф из юмористического альманаха «Мужи и музы», а именно: «Все мы умные, пока не оказались в дураках». Набросал и болванку предисловия, вот она: «Я и сам, знаете ли, иногда сочиняю анекдоты, ей-ей! Невесть какие, правда, и тем паче невзначай. Где-нибудь на ходу. Глянешь рассеянно по сторонами на что-нибудь да наткнёшься. Ну, например:

— Мама, отгадай: с бородой и жвачный.

— Козёл, — отвечает мамаша без запинки.

— А вот и нет, а вот и нет! — радостно хлопает дочка в ладоши. — Дядя Коля, дядя Коля! Он всё время жуёт! И борода есть!

— И?.. — спрашивает мамаша после небольшой заминки. — И какая разница? — скорее себя спрашивает, чем дочь.

Но кто ж поверит, что это я сочинил? Я и сам себе в подобных случаях не доверяю. Скорее всего, в серой подкорке мозга застряло когда-то, а теперь выскочило на поверхность и я пытаюсь выдать за своё… Ну, может, в некоторой своей интерпретации. Но всё равно: «Каково?!» — скажете. И будете, по-видимому, правы.

Но — к делу.

Для того чтоб некий случай превратить в анекдот, надобно, дорогие мои, лишить этот случай натуралистических подробностей. Ну, не всех, конечно…

Вот написал абзац и задумался: собственно, разговор не о том лаконичном жанре (который, в конце концов, шлифует сама жизнь, то есть множество рассказчиков-соавторов, друг друга никогда в глаза не видавших), а веду я разговор именно о тех житейских эпизодах, указывая на которые, каждый из нас хотя бы раз да воскликнул: «Ну, чистейший анекдот!» Впрочем, любой из нас волен думать, как ему угодно… вернее, удобно…»


Кстати, обратили внимание на инициалы Миронова — Е.Е? А также на его «ей-ей», употреблённое им в предверие анекдота? Так вот, в известных кругах его так за глаза и называют, например: «Ну и куда подевался наш Ейей?.. И выпить не с кем».

И вот ещё… Верно, вы уже подумали: а для чего нужен комментатор-рассказчик, если Миронов и сам-сусам? А вот для чего. Ежели Ейей предпочтёт рассматривать всё вокруг как сплошной анекдот — есть у него такая блажь-причуда и тяга к этому, — так вот нам выпала задача выправлять его «перегибы» в более или менее объективную сторону.

Усмехнулись, да? Что ж, рады за вас.


2.

Да, помимо всего прочего, с нашим знакомым Ейей случился занимательный казус — он влюбился в героиню своего романа… ну того самого романа, который так не понравился другу его Волохе.

Ну, понятно, любой сочинитель должен любить своих персонажей, в противном случае они не заинтересуют и читателя, не увлекут попросту, поскольку будут источать холод, как киборги. Но тут произошло нечто большее. Ему так захотелось, чтобы Алевтина (так звали его героиню) существовала на самом деле, и чтобы с ней можно было пообщаться в действительности — взять её за руку, заглянуть в глаза, вдохнуть запах волос… В общем, он затосковал… затосковал столь крепко, что решил: лучше, во избежание психических заморочек, уничтожить плоды своего воображения, то есть взять да и «грохнуть», убить в компьютере весь этот текст.

И пока он этого не сделал, давайте посмотрим, что такого особенного он понаписал. Любопытно всё же. Тем более всё же кое-кому (Волохе) уже не понравилось его произведение. Может, он, — Миронов-Ейей, в самом деле ненормальный, раз пленился своей выдумкой. Ну, сбрендил. Бывает же. По нашему разумению, жизнь сама по себе гораздо богаче и сочнее, чтобы предпочесть ей плод своей собственной фантазии.

Итак, несколько кусочков из его опуса.


«Ничего особенного во внешности Алевтины вроде бы не было, но когда она начинала говорить и при этом двигаться — «ручками вот так — вот так», бёдрами туда-сюда, туда-сюда, — то становилась удивительно мила, точно малый ребёнок, не ведающий притворства и всяческих уловок, ещё неиспорченный воспитателями — одним словом, первозданная непосредственность. И ей самой тогда казалось, что весь мир создан только для неё (да! именно для неё создан), стоит только захотеть, и… снег полетит громадными хлопьями, лишь бы доставить ей удовольствие. Птицы запоют райским голосами — лишь бы её ублажить…

Это трогательно было наблюдать со стороны.

Да, суть её обаяния заключалась не в одной лишь красоте внешней, а — в притягательности, каковую можно объяснить разве что сочетанием множества качеств и признаков. Открытостью, бесхитростностью, приязнью ко всему живому, врождённой игривостью, живостью характера, магнетизмом голоса и глаз, что в целом называется — ощущением себя центром мироздания. Как обожание самое себя и, одновременно, искренним участием и заинтересованностью в своём ближнем окружении. Окружающие это чувствовали и тянулись к ней. И женщины и мужчины. Женщины — как к лидеру или наперснице, мужчины — как к сексуальному, пленительному объекту, не понимая зачастую, что вовсе не это в ней самое главное, хоть далеко и не самое последнее.

И ещё. В её натуре преобладала любая крайность… да, пожалуй. В том числе и крайность чувств и ощущений. Если она, грубо говоря, ела сыр, то наедалась от пуза, если пила квас (?) … ну или газировку, то, опять же скажем без комплиментарности, напивалась до такой степени, что её начинало покачивать, как от градуса. Если вступала в спор, то — до ломоты в затылке… и в выборе цвета одежды — например, предпочитала чистые тона, без всяческих разводов и цветочков. То есть так во всём… Короче, это был фонтан-бурлеск, водоворот горной речки, который увлекает всё на пути попавшееся. Извержение вулкана… последнее всего точнее. Потому что — раскалённая магма, природная стихия, с чем нельзя справиться.

Так было и в любви… В самой атмосфере сразу менялось что-то. Сравним с тучей? С тучей, насыщенной электричеством. Если заряд этой тучи совпадает с твоим зарядом по направленности, то тебе хорошо, уютно, комфортно, как теперь выражаются по любому поводу; если нет, не совпадает, то — увы! — хуже некуда…»


Далее пропустим (тем более что текст ещё недостаточно отшлифован — очевидно, эмоции до сих пор переполняют автора и не позволяют ему хладнокровно употребить свой редакторский навык) и прочтём другой отрывок, дабы прояснить, в какой общественной среде сочинитель Миронов вообразил свою героиню. А то и в самом деле кто-нибудь решит: не оба ли шизофреники — и тот и другая?..


«Дело, очевидно, не в том, чтобы точно проговорить название организации. Важнее подметить некое сходство с другими. Ну, скажем: Объединение композиторов — и что? Или содружество художников? Журналистов? Писателей, наконец, как в нашем случае? Да и вообще — в названии ли дело? Что их роднит — союзы эти? Сразу приходит на ум — их объединяет творческая составляющая профессии, не правда ли? С другой стороны, любая другая профессия также может быть причислена к творческой, если человек, ею владеющий, — творец… Так что, может быть, остановимся на самом что ни на есть простом названии? Организация. И всё. А руководителя этой организации будем величать запросто — председатель. Как в правительстве или в сельскохозяйственной фирме. Коротко и ясно. Как говаривал один персонаж из анекдота, укладываясь на подоконник: «Главное, не вывалиться за окно, наружу». А так, что ж, действительно: и коротко — поскольку ноги девать некуда, не умещаются, и ясно, как в божий день — от Солнца днём или от Луны — в полночь, а то и от фонаря на столбе за этим самым окном, — никакой разницы. Что же касается наркома Луначарского времён революции и нашего председателя Луначарского, то тут простое совпадение. Вернее, у нашего председателя фамилия другая, но после того, как он высказался на очередном банкете по поводу современного литературного героя, к нему и прилипло это прозвище. А выразился он примерно так: у Лермонтова, дескать, герой уже нарисован — ну и достаточно. Зачем вам нужен новый-то герой? Это всё Чары луны и не более того. Ну, придумаете вы нового героя, так завтра же из него сделают штамп или того хуже — идола, и подражать начнут. А зачем это нам нужно — в наш-то век сплошного подражательства? Хлопотно это всё. Надо просто иметь в виду, что всякий, кто родился на белый свет — уже герой. Не так-то вольготно на этом свете. Пишите, о ком хотите, только хорошо пишите. А то всё лепите под кого-то: под Толстого, под Набокова… И наслаивается, и наслаивается одно на другое, так что и не разберёшь потом, кто на пьедестал запрыгнул! И тогда свергать начинаем, с корабля современности сбрасывать… А ведь не в этом литературный процесс заключается, не в этом. Всё это именно лунные чары и не более того…

Вот с этого — ироничного, с полемическим, так сказать, уклоном, — и появился второй Луначарский. А может, и сотый, тысячный… мы любим, повторю со специальным нажимом, штампы, нам как-то с ними уютнее, привычнее. Даже возвели в ранг бренда. Чем и пользуется, кстати, современная реклама. Так вот Луначарский — да, Федот Федотыч. И кто-то непременно прибавит: Федот да не тот».


А Миронов — между тем, как мы были заняты чтением его (вполне возможно, не бесталанного) опуса — шёл по вечернему городу и злился на себя и на весь белый свет, потому что свет для него в ту минуту был серым. Ему хотелось напиться, надраться, так сказать, но пока он ещё не решил, с кем именно. Пить в одиночестве, рассуждал он не особенно оригинально, есть дело последнее. Однако согласитесь, предусмотрительно — алкоголизмом нынче запуганы не одни творческие работники, — что ни купи — всюду прочтёшь, хоть на пачке с сигаретами, хоть на бутылке: убьёшь себя, родной ты наш, коли не меру употребишь. «Другой вопрос, — рассуждал Миронов по инерции или по привычке, — растиражированное словцо (на пачке или бутылке) также, говорят, способно сотворить психологический срыв в человеке… так что, глаза завязывать?»

Его обогнал паренёк. Миронов с запозданием угадал в нём девчонку, одетую под мальчишку… Она обернулась и сказала:

— Там впереди крутая горка, очень скользкая.

Миронов кивнул.

Девчонка стала спускаться с пригорка, опять оглянулась на угрюмого прохожего и улыбнулась:

— А я с работы иду…

И Миронов вдруг понял, что эта дурочка счастлива. Счастлива тем, что её взяли вот куда-то там на работу, и, значит, она кому-то теперь нужна. И сейчас ей не терпится поделиться этой своей причастностью, своей удачей со всяким встречным, — по её меркам, удачей неописуемой. Потому что наполнена счастьем она, что называется, до краёв…

«А ты вот признайся, — укоризненно выговорил себе Миронов, как бы очнувшись и вынырнув из своего омута переживаний, — признайся уж, — подумал ведь, в первый момент, признайся, подумал же: „Чёрт бы тебя побрал со своими новостями!“ — Ведь так?.. Да, где уж тебе понять её радость. Она-то счастлива, а ты — уже разочарован… Ты уже забыл, что такое счастье».


Заметим от себя: не Бог весть, какое наблюдение. Уж не кокетство ли это перед самим собой?


3.

Миронов решил, наконец, с кем ему расслабиться, и завернул в организацию — к Волохе.

Хотя с Волохой — это всегда риск. Потому как с ним всякий-то раз Ейей попадал если не в историю, то в анекдот точно.

Кое-что он уже разместил в своём «Пособии…»:

«С моим приятелем В. я вечно попадаю в истории… Так что даже стал при встрече с ним мысленно, а то и вслух проговаривать: «Фирма веников не вяжет!» — как бы вместо заклинания: чур меня, чур тебя. Пример? Пожалуйста. Вот давеча…

Что-то он тащил в обеих руках — какие-то тяжеленные пакеты — и вдобавок под мышкой зонт с этакой массивной ручкой-закорючкой, который у него то и дело выскакивал да ещё открыться норовил. Предлагаю: давай помогу. Да ладно, говорит, не тяжело. Ты зонтик лучше возьми. Ну, я взял да и сунул в целлофановый пакет-сумку. У метро расстались. А ближе к эскалатору меня тормозят:

— Пр-рашу в-вас пройти с-со мной.

Я особо никогда и не взбрыкивал, когда ко мне власти обращаются да ещё так вежливо. Даже если и в облике малорослого сержанта. И даже если у самого турникета, через который можно, в сущности, перемахнуть да и дёру дать. Лишь подумал: интере-есно. Мульён раз в любом виде — в смысле, при любом градусе — хаживал в это метро и ничего, сходило. А тут нате вам — просим любезно.

Сержант ввёл меня в небольшое помещеньице, и там, под прикрытием другого — более крупного милиционера — принялся обыскивать.

— Это ч-что? — спросил он, осторожно так переворачивая в ладонях мою целлофановую сумку, накрученную на зонт. — Эт-то зонт? — и сразу, знаете, заметно расслабился и потерял некий, что ли, интерес. И заикаться, кстати, перестал.

— Зонтик, зонтик, — говорю, — конечно, — и про себя уже прибавляю: «Ну не автомат же». И тут же меня осеняет: «Во-от оно чего!»: За террориста приняли. Ну не смешно? А сержант между тем покрылся канапушками (кровь, видимо, вернулась в прежнее русло) и молвит: ну ладно, посиди пока — отдохни уж маленько, коль взяли тебя под белы руки… на всякий случай. Что-то, мол, брагой попахивает от тебя, браток. Приди в себя мал-мал. И на всякий случай я у них там за решёточкой провёл час — не меньше, пока они с другими «террористами» разбирались, в основном тоже поддатыми недотёпами.

И кто ж виноват, по-вашему? По крайней мере, мой собственный зонтик ничьего внимания никогда не привлекал.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.