Бесплатный фрагмент - Под полярной звездой

Александр Антоненко

ПОД ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДОЙ

Повести и рассказы

Кто на полярках зимовал

Еду охотой добывал,

С пингвином ручкался-братался,

Кто строганиною питался,

Тот, верьте мне или не верьте,

Пусть вьюги там и холод лют,

Пусть неподъёмно тяжек труд,

Всё ж верен Северу до смерти.

А. Рюсс

ОБ АВТОРЕ

Счастье — понятие условное, у каждого оно своё:

для одних — это куча денег, фабрики, яхты; для других — горные вершины, свежий ветер в паруса, полная приключений жизнь. Об авторе этой книги, учитывая романтичность его натуры и страсть к путешествиям, можно сказать, что он «в штормовке родился».

С раннего детства мечтал он о дальних путешествиях и экспедициях, его кумирами стали Роберт Скотт, Фритьоф Нансен, Руал Амундсен, Джек Лондон, Олег Куваев, Григорий Федосеев. Старался быть похожим на них. И эту увлечённость пронёс он сквозь года, что и определило выбор жизненного пути.

Он был участником и организатором байдарочных маршрутов и велопробегов, лыжных и конных переходов, научно-спортивных экспедиций, а свою профессию связал с работой на полярных и автоматических станциях в Арктике, что позволило побывать на всех континентах и океанах, совершить кругосветное плавание вокруг Антарктиды.

Для подробного ознакомления с жизнью этого удивительного человека я приглашаю вас на страницы этой книги. В основе его произведений — реальные события, произошедшие с автором, его друзьями и с теми, с кем свели экспедиционные тропы на просторах Арктики. Свежего ветра парусам вашего корабля читатель, что несётся по волнам воображения и воспоминаний этого писателя-романтика, беззаветно преданного Северу.

Александр Рюсс

Брату

Стремясь в объятья дерзкие мечты,

Ведомый Севера чарующей интригой,

Ты мчался в сказку вечной мерзлоты

И с жизнью обращался, словно с книгой,

В которой строчек нет — есть векторы пути,

И нет страниц — а есть лишь тундры бесконечность,

Где можно потерять и снова обрести

Себя, обжёгшись о нетающую вечность.

Здесь жизнь — как подвиг, а всё дело в том,

Что просто есть любимая работа,

Презрев пургу и холод, день за днём

Спускаться вниз по трапу вертолёта,

Чтоб, растворясь в беснующейся мгле,

Искать куски растерзанного АРМСа,

И вдруг счастливей всех стать на Земле,

Поняв, что вновь стихии ты не сдался.

Здесь друг — как брат, вам это не понять,

Разнеженные сибариты с юга,

И с другом счастлив ты делить опять

На Новый год ту чёрствую краюху.

А Север полюбить ведь так легко,

Как невозможно с ним потом расстаться,

И снова манит таинство снегов,

Забыв, что ведь тебе давно не двадцать.

Но ярче всех сияет та звезда,

Что путеводной стать тебе готова…

И в пальцах крепких ручку сжав, тогда

Ты с Севером начнёшь знакомство снова.

Ирина Арутюнян

Моим друзьям-соратникам,

разделившим со мной все тяготы

и радости на бескрайних просторах

Арктики посвящается

ПРЕДИСЛОВИЕ

Как бы вы ни пытались меня переубедить, но достижения научно-технического прогресса всё-таки разобщают семьи. Телевизор, а тем более компьютер, вытеснили из нашей жизни задушевные беседы между родителями и детьми. Далеко ходить не нужно — сужу по личному опыту. Вспоминаю, как мы в детстве, затаив дыхание, слушали бабушкины повествования. А бабушка на этот счёт была большая мастерица — я и до сих пор помню многие из рассказанных ею историй. А попробуйте вы нынешнюю детвору оторвать от экрана или монитора!

И лишь когда долгими зимними вечерами вдруг гас свет, то только тогда дружно всей семьёй усаживались на диван и дети просили: «Папа, расскажи про медведей!». Я смотрел на колеблющееся пламя свечи и перед моим воображением всплывали красочные картины минувших времён…

Но дети уже выросли, да и свет последнее время не гаснет по вечерам. А пока моя память ещё цепко удерживает неповторимую и дорогую моему сердцу Арктику, я решил поделиться незабываемыми историями на страницах этой книги.

При этом хочу выразить искреннюю благодарность моему лучшему другу — талантливому поэту и экспедиционнику Александру Рюссу и моей сестре Ирине Арутюнян, оказавшим неоценимую помощь при редактировании и подготовке к изданию книги.

ЛАГУНА

Вторая половина октября для рыбаков Ямала — мёртвый сезон: закончилась летняя рыбалка и ещё не стал надёжный лёд для зимней — подлёдной. На Обской губе это сезон штормов. Хотя губа — это ещё не море, но все же в самом узком месте ее ширина составляет не менее сорока километров, так что ветрам есть, где разгуляться. Волны при господствующем восточном ветре не уступают морским. На лагуне же поспокойнее, и если повезёт, то случается ухватить скатывающегося с озёр на зимовку пыжьяна — к осени жирного, икряного, мало чем уступающего прославленному муксуну. Вот и стараешься до последнего не снимать сети, чтобы потешиться ушицей из свежей рыбёхи. Ведь совсем не плохо же, ей Богу, под стопочку!

В тот год губа штормила и сентябрь, и октябрь прямо-таки по-чёрному. Так что ряпушкой, увы, полакомиться не довелось. Вся надежда была на лагуну, где уже появились, правда, первые ледовые закраины, но, преодолев их, на чистую воду прорваться всё же ещё можно было. Прибрежные сети, конечно, пришлось снять, но фарватерные ещё баловали свежей рыбкой. Ледостава, однако, можно было ожидать со дня на день. Уже установилась устойчивая отрицательная температура, и только ветерок, покрывающий водную гладь зыбью, не позволял сковать её льдом.

Но все же в один из дней середины октября с вечера вызвездило, ветерок ослаб, что предвещало скорый ледостав. Придя на берег лагуны спозаранку, старик убедился, что не ошибся в своих наихудших предположениях — вся её ширь от самого мыса до коренного берега отливала стеклом.

Он осторожно ступил на лёд. Под ногами разбежалась паутинка трещин, лед еще какое-то время держал, а потом с хрустом провалился. Толщина его была не более сантиметра. «Однако — почесал он затылок, — до фарватера не менее километра».

Предстояла серьёзная схватка и надо было обстоятельно подготовиться к ней.

Старик обрядился в химзащитный костюм, погрузил в дюралевую «Казанку», помимо обычной оснастки, еще и лопату, молоток, топор и столкнул лодку на лёд, который затрещал под её тяжестью.

Всем телом навалился на корму — и лёд в этом месте проломился. Носовая же часть лодки, задравшись, только царапала его. Вновь навалившись на корму и ломая лёд, стал продвигать лодку метр за метром вперёд. Так, уподобившись ледоколу, (благо, лагуна здесь мелководна), старик преодолел половину расстояния до фарватера. Но вот поглубело — пришлось залезть в лодку и сменить тактику продвижения. На вёсла надежды не было — им не под силу толщина льда.

Пришёл черёд топору и лопате. Обкалывая ими лед по периметру лодки, старику удавалось медленно продвигаться вперёд. Лёгкий ветерок с берега помогал, избавив от необходимости отталкиваться ото дна. Продвижение, конечно, замедлилось, но с каждым ударом топора или лопаты ребром фарватер медленно, но всё же неуклонно приближался.

К полудню старику удалось добраться до сетей, которые не только вмёрзли в лёд, но были сверху донизу забиты иглистой шугой. Та часть сети, которую удавалось втащить в лодку, превращалась в сплошной ледяной ком. Теперь в ход пошёл молоток. На эту каторжную возню с сетями ушёл не один час.

Меж тем мороз крепчал, и, пока старик управлялся с сетями, пробитый им в ледяном поле ход где-то сомкнулся, где-то покрылся хотя и молодым, но уже достаточно-таки прочным льдом. Применить прежнюю тактику продвижения оказалось невозможным: при попытках оттолкнуться ото дна ветер с берега тут же отжимал лодку на прежнюю позицию. Продвижения никакого. Мышеловка захлопнулась…

Со всей очевидностью старик осознал полную безысходность своего положения. Если, не приведи Господь, ветер усилится, его неизбежно вместе с ледяным полем через горловину вынесет в Губу, откуда возврата уже нет. И эта безрадостная перспектива дамокловым мечом нависла над его седой головой. Промокшая одежда на морозе одеревенела — и только интенсивная работа позволяла сохранять внутреннее тепло. Но его оставалось всё меньше и меньше.

А события развивались как раз по худшему сценарию: ветер усилился и лодку вместе с ледовым полем стало сносить к горловине лагуны. За свою долгую, насыщенную драматическими событиями жизнь в каких только ситуация не доводилось побывать старику. Тонул в Чёрном и в Баренцевом морях, замерзал на Ямале и Новой Земле, под снегом пережидал пургу на острове Белом, горел в охотничьей избе на диком пустынном побережье; его накрывало радиацией после ядерных испытаний на Новой Земле, проваливался в трещины на Ледовом барьере в Антарктиде — и каждый раз находил выход, судьба до сих пор его хранила. Он безжалостно настёгивал разбегающиеся мысли: необходимо найти выход из этой безысходности. «В жизни можно сделать всё что угодно, если не надорвёшься…» — утверждал главный герой из «Последнего дюйма» Джеймса Олдриджа. Обещая перевернуть Землю, Архимед просил дать ему только точку опоры… Вот этой-то точки опоры сейчас как раз и не было — под днищем лодки — зыбкий лёд.

Лихорадочно перебирая в голове варианты спасения, старик припомнил древний способ сталкивания судов с мели. Якоря заводили на глубокое место и лебёдками подтягивали к ним судно. Нечто подобное стал делать и он: забрасывал якорь максимально вперёд, и когда он цеплялся заострёнными лапами в пробитый ими лёд, одной рукой непрерывно обкалывая лёд у носовой части лодки, другой изо всех сил подтягивал лодку по освободившейся ото льда воде к якорю. Подтянувшись к якорю вплотную, он забрасывал по ходу движения концевой груз от сети, который представлял собой гусеничный трак, имеющий зацепы не хуже, чем у якоря, освобождал якорь и тем же способом подтягивался к траку. Жаль, что верёвки были коротковаты — чуть более трёх метров. Так старик включился в гонку с дрейфующим льдом, пядь за пядью отвоёвывая у него пространство. Тут уж не до отдыха…, ставка — жизнь.

Быстро канул короткий осенний день. Всё вокруг

погрузилось в беспросветный мрак. На небе вспыхнули мириады звёзд, которым до старика с его заботами и проблемами не было никакого дела. Да ещё вдоль горизонта высветились огоньки посёлка.

И в каждом огоньке своя жизнь, уют, тепло домашнего очага, но и они, впрочем, столь же далеки, недосягаемы и безучастны к человеку в лодке, как и звёзды. В эту ночь он был один на один с закованной в ледяной панцирь лагуной.

Мороз крепчал, пробивать лед становилось все труднее. Но нельзя было позволить себе ни минуты отдыха — безжалостный дрейф моментально поглотит отвоёванные метры. Ничего иного не оставалось, как без передышки рубить лёд. И больше ничего другого в мире не существовало, кроме этого ненавистного льда.

С монотонностью робота поднимался и опускался топор. Миновала полночь, и постепенно дальние огоньки посёлка погасли один за другим, как бы побеждённые тьмой и холодом. Манящий ориентир исчез, и оставалось надеяться на негасимую Полярную звезду — верную помощницу странников, правда, и она, зависшая практически над головою, казалось, только посмеивалась ехидно.

Правда, был ещё и ветер, что неизменно дул в лоб.

Чтобы хоть немного передохнуть, старик попытался зацепиться якорем за дно, но напирающее ледяное поле вытаскивало его, делая все его попытки безрезультатными. Приходилось снова рубить и рубить лёд…

Силы убывали, и старик с досадой начал осознавать, что проигрывает в борьбе со стихией льда.

Хотя и удалось незадолго до рассвета уже настолько продвинуться к берегу, что уже доставал веслом до дна, но ветер усилился, и все его дальнейшие усилия сводил к нулю. Пришлось поменять тактику. Отталкиваясь изо всех оставшихся силёнок ото дна, пытался таким образом продвигать лодку… Но у стихии на этот случай были свои соображения: встречный ветер тут же разворачивал лодку боком к берегу и, похохатывая, возвращал её на прежнее место. Эх, если бы был напарник! Но, увы!

Оставалось решиться на последний вариант: замерил веслом глубину — чуть выше, чем по грудь…

Эх, была — не была! Или пан, или пропал — другого выхода просто нет! И спрыгнул за борт…

Старику не раз приходилось купаться в ледяной воде в Карском море, но то бывало летом, и, хотя температура воды едва превышала нулевую, но зато воздух прогревался выше двадцати градусов.

Припомнилось одно лето в пору его юности, когда целую неделю держалась, прямо-таки, запредельная для Арктики жара — чуть ли не под тридцать градусов. Тогда почитай почти всё «южное побережье Северного Ледовитого океана» близ Амдермы было усеяно купающимися. Сразу после работы все спешили к морю. В выходные же оставались на берегу с ночёвкой. Хотя «ночёвка» здесь — понятие относительное: ведь полярный день царил ещё вовсю…

Среди купавшихся парней — полярных волков со стажем, какими они тогда себя считали, была и одна представительница прекрасного пола. Ее муж был настолько заядлым рыбаком, что даже ради редчайшей возможности искупаться в Карском море не в силах был пожертвовать рыбалкой. Отправляясь на выходные с рыбацким вездеходом на озёра, он просил: «Ребята, возьмите Иринку с собою за компанию на купание, а то она одна идти стесняется». Те, согласившись, даже не подозревали, на какую пытку себя обрекали…

Девица она была — чисто красавица… Всё при ней… Купальных принадлежностей в Амдерме, естественно, ни у кого не было. Парни купались в сатиновых трусах по колено, она же надела своё лучшее нижнее гипюровое бельё телесного цвета.

Ныряя со льдин, парни проплывали под водой насколько хватало дыхания и воли. Вода не ощущалась холодной — она просто обжигала. Синюшно покраснев, с «гусиной кожей», они пробкой выскакивали из воды и бегали по берегу, пока не удавалось согреться. А потом блаженно растягивались на прогретом галечнике, подставляя ласковому солнцу то один, то другой бок.

Когда же из воды, словно Афродита, выходила Ирина с распущенными русалочьими волосами, как бы вся светящаяся насквозь… гипюр плотно облепливал каждую ее выпуклость, каждую впадинку и становился практически полностью прозрачным…

Она ложилась рядом — и стойкие «полярные волки», как по команде, дружно переворачивались на живот. Лежали, не меняя позы. Она же, нежась, поворачивалась к солнцу то одной, то другой стороной, и удивлённо спрашивала: «Ребята, а почему вы загораете только на животе?» Бросая на неё косые взгляды, те в ответ несли какую-то нелепицу, и каждый думал про себя: «Нет, уж лучше бы я поехал на рыбалку».

***

Но тогда они ныряли всего лишь на несколько минут, да и было, хотя и полярное, но всё же лето.

А теперь совсем иной расклад. Бытует проверенное на практике суждение, что в ледяной воде человек остаётся жив немногим более получаса, причём половину этого времени он находится в бессознательном состоянии. Теперь же старику предоставлялась возможность опровергнуть это суждение. Чтобы добраться до берега и часа не хватит.

«Да, коротковатой оказалась кольчужка»… Химзащита не была рассчитана на такую глубину — и ледяные струйки зловещими змейками поползли за пазуху и за шиворот. Через несколько минут ледяная вода заполнила все полости костюма и сдавила безжалостными клещами — аж дух перехватило.

Старик попытался навалиться на корму, чтобы проломить лёд, но он стал крепче, чем утром, да еще и лодку разворачивало встречным ветром. Тогда он навалился на борт, лодка стала черпать воду и он удерживал её, пока не затопил наполовину.

Теперь и корма стала пониже — удобней наваливаться на неё, и отяжелевшую посудину не так мотал ветер, да и возросшая тяжесть лодки лучше продавливала лёд. Когда под ногами не зыбкий лёд, а земная твердь, стало проще бороться с ледяным дрейфом. Конечно же, он промок насквозь, но попавшая под химкостюм вода не циркулировала и потому была всё же несколько потеплей забортной, что и позволило ему продержаться те пару часов необходимых для того, чтобы добраться до берега.

Временами раз за разом им овладевала шальная мысль — бросить лодку и прорубаться топором к берегу, но он отгонял её. Под конец старик настолько обессилел, что с трудом заставлял себя соскальзывать с кормы лодки в ледяную воду. Ему даже казалось, что он засыпал на несколько мгновений, упав грудью на корму, но всё вновь и вновь поднимался, как сомнамбула, повторяя механические движения, всё ближе и ближе пробиваясь к берегу — к спасению…

Вот наконец и он — желанный берег! Ноги не держали… выполз на четвереньках. Но это была победа! Это была победа человеческой воли и духа над стихией.

ЭПИЛОГ

Летний вечер баловал приятной после знойного дня прохладой. Старик любил в эти часы сидеть на скамейке под старой грушей, газета обычно оставалась недочитанной, так как мысли настойчиво листали страницы прежней жизни, которая была намного интересней, чем газетные «сенсации»…

Из приоткрытого окна дома доносились звуки веселой песенки — внук смотрел мультики. Погруженный в воспоминания, старик не заметил, что песенка зазвучала совсем рядом — на крыльце в явно

прекрасном расположении духа стоял внучок и горланил полюбившиеся строчки:

— Никогда не теряй, не теряй своей мечты, твердо верь, твердо знай — все на свете сможешь ты!

— А ведь правильные слова в твоей песне, верить в свои силы — великое дело, вера и упорство способны творить чудеса! — старик ласково пригладил ладонью непокорный русый чубчик ребенка.

— Ну, что ты, деда, это же сказка, в жизни так не бывает! Жизнь — трудная штука, — с важной серьезностью произнес внук видимо услышанные где-то слова.

— Не бывает? Еще как бывает, не то не сидел бы я сейчас вот тут с тобой.

Глаза мальчонки загорелись:

— Расскажи, ну, деда!

Старик на минутку прикрыл глаза… И, как тогда, много лет назад, ощутил сковывающий тело холод и неодолимое стремление выжить, и голос каждой клеточки своего организма: «Ты сможешь… Ты сможешь… Ты — СМОЖЕШЬ».

— Ну, тогда слушай…

СНЕГУРОЧКА ИЗ МАРЕ-САЛЕ

Во времена моей юности работал я в Арктике в Амдерминском управлении гидрометслужбы инженером по приборному оборудованию. В те годы в ведении нашего управления было порядка двадцати полярных и более десяти автоматических метеостанций. О каждой из них остались яркие, незабываемые воспоминания, каждой была отдана частичка души. Всякая из них имела свою неповторимость: эта манила охотой, та — рыбалкой, третья запомнилась встречей с медведями, не говоря уже о разных производственных нюансах…

Обиняком стоит полярная станция Маре-Сале, что на западном, Карском, побережье Ямала. Мне эта станция запомнилась необычной встречей Нового Года, которая едва не стала последней в моей жизни.

А дело было так. Командировали меня туда гдето в середине декабря, обещая непременно вывезти к Новому Году. С работой я управился за неделю, но ожидаемый борт всё не прилетал: то непогода, то его перехватывали более богатые и прыткие заказчики… Дело привычное. Встреча праздников вне родных стен для нас — обыденность.

Начальником станции Маре-Сале в ту пору был убелённый сединами Саркисов около шестидесяти лет отроду. Он был одним из старейших и опытнейших работников. Будучи сыном солнечной Армении, он всю свою сознательную жизнь посвятил Арктике, кочуя по полярным станциям от Амдермы до Чукотки, но последние годы окончательно обосновался на Маре-Сале. И повсюду неразлучно за ним следовала его жена, которая работала поварихой, она была лишь на пару лет моложе своего мужа и являлась единственной представительницей прекрасного пола на станции.

Метеорологами же были ещё совсем юные необстрелянные ребята. А надо сказать, что в те времена Арктика была молодая. Молодёжь стремилась на Север и гордилась званием полярника. Эта профессия была престижна и почётна. Большинству из специалистов едва перевалило за двадцать лет и средний возраст сотрудников не превышал тридцати лет, ну, может быть, с небольшим хвостиком.

Приближался Новый Год. Чтобы как-то скрасить новогоднюю ночь, мы пригласили на праздник офицеров расположенной по соседству погранзаставы, с жёнами, естественно. Служивые, однако, были начеку и жён своих, сославшись на метель, оставили дома. Уголки глаз и губ полярников поехали разочарованно вниз… Но что мы могли поделать?!

Итак, единственной «Снегурочкой» оказалась жена начальника станции, превосходившая нас возрастом более чем в два раза. Поначалу мы добросовестно, как и положено, по джельтменскому этикету, по очереди танцевали её…, потом заскучали — и уже не прерывали куражистого застолья. Порядком поднабравшись, мы расползлись по своим комнатам и, что называется, отрубились полностью.

Моими соседями по комнате были метеоролог-радист Лёха Дрожжин (пальцы веером) и солдат — срочник из Чечни, прикомандированный с заставы в помощь поварихе. На станции ему нравилось больше, чем служба на заставе, о которой он вспоминал всегда с явным отвращением, называя своё начальство «кусками» и «буграми», а излюбленными его поговорками были: «Чистый погон — чистый совесть солдата» и «Лучше дочь путана, чем сын ефрейтор». Лёха же был ещё тот фрукт! Ради своей потехи он отколол весьма непристойный номер.

В те времена на полярных станциях ещё не было телевидения. Кино крутили в кают-компании только по вечерам, после ужина. А во всех комнатах висели репродукторы и через них транслировали из радиорубки различные радиопередачи. Так вот этот «Кулибин маресальского разлива» без чьего бы то ни было ведома вмонтировал всем в репродукторы микрофоны. И теперь, когда его начинала одолевать скука, он подключался к своему подлому устройству и наглым образом подслушивал кто о чём говорит. А поскольку он прослушивал через наушники, то его трудно было поймать с поличным. И он занимался этим грешным делом, пока случайно не проболтался по пьянке. За что ему вполне заслуженно «начистили рожу».

Итак, едва добрался я до своей кровати, как сон мгновенно сморил меня. И чудится мне во сне бредовом, что будто бы порхнула ко мне на колени та самая престарелая «Снегурочка» и настойчиво тянет меня, не иначе, как… на «белый танец». Я же — ни в какую не соглашаюсь… Она всё настойчивей…

прямо за руки тянет… я чуть ли не отбиваюсь — она всё ровно тянет…

Голова моя, помню, как огромный чугунный колокол… Каждое движенье болью отзывается и неугомонным набатом: Бом…! Бом…! Бом…! Сознание — как в каком-то призрачном то ли дыму, то ли тумане. Пытаюсь проснуться и оторвать голову от подушки, но не могу: она будто свинцом налита…

Но «Снегурочка» крепко в меня вцепилась и всётаки выволокла из комнаты… заполненной едким дымом, в просторную кают-компанию. В лицо сразу же пахнуло свежим пахнуло… Невзирая на адскую головную боль и обморочное состояние, я с большим трудом, но всё-таки пришёл в себя. Пришёл в себя и увидел, что из нашей комнаты валит дым.

Как оказалось, этот сукин сын Лёха завалился спать с сигаретой в зубах. Когда же его матрац задымился, он преспокойненько себе переполз в кают-компанию на диван, где воздух свеж, и захлопнул за собою дверь. Если бы не бессонница «Снегурочки», ни мне, ни спящему рядом солдату уже не пришлось бы дожить до следующего новогодья.

Первым делом мы выволокли угоревшего солдата, а затем я выбросил в снег тлеющий матрац.

Утром с охламоном Лёхой мы разобрались посвойски…

Осанна нашей «престарелой Снегурочке», что вызволила нас с «того света»! А мы-то ещё хотели предпочесть ей молодых офицерских жён…!

***

Огонь и дым, и новогодье,

И шарм снегурочки-яги,

Чьи притязания — пародия,

Но чем-то всё же дороги.

Оставив сплетням тары-бары,

Пошли судьба ей долгих лет.

Она спасла вас от угара,

Не дав оставить бренный свет!

А. Рюсс

БАЙКИ ПОЛЯРНИКОВ О МЕДВЕДЯХ

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Впервые с белым медведем я повстречался на полярной станции Меньшикова, что на юге Новой Земли. Он пришёл в последний день апреля, как мы тогда говорили, поздравить нас с Первомаем. Накануне разразилась невиданная пурга, несколько дней мело так, что и нос за порог не высунешь. Закончились и продукты, и вода. И только в самый канун праздника стихло.

Первым делом мы нарубили на озере кристально чистого льда, а потом откопали продуктовый склад, заметённый, буквально, выше крыши. И только после праведных трудов уселись в каюткомпании за празднично накрытым столом, как пожалте бриться: с официальным визитом прибыл сам «хозяин Арктики» собственной персоной. Мы, естественно, не могли отказать ему в любезности и снарядили делегацию для торжественной встречи столь высокого гостя: я с фотоаппаратами и кинокамерой; начальник же станции с ракетницей и метеоролог с карабином представляли почётный караул.

Голодный гость грыз вмёрзшую оленю шкуру.

При нашем приближении он неверно истолковал радужность наших намерений и, попирая все рамки приличия официальных приёмов, устрашающе зашипел и отогнал нас от своей добычи. Я успел сфотографировать его, и мы, обескураженные вопиющим нарушением с его стороны протокола дипломатического приёма, невольно отступили.

Но мне хотелось снять его крупным планом. При очередной попытке он решил показать, кто здесь хозяин, и, недолго думая, бросился на нас. Мне как раз удалось заснять этот момент и на фотоаппарат, и на кинокамеру.

Неизвестно чем бы это всё закончилось, если бы подстраховывающий начальник станции не успел выстрелить из ракетницы ему под ноги, что, к нашему счастью, остановило зверя, иначе нам могло бы быть не очень сладко, поскольку наша главная защита — метеоролог с карабином — капитулировал первым и оказался далеко позади нас. На этом официальный приём можно было считать завершённым, и верительными грамотами, к сожалению, на этот раз обменяться не удалось. Посему фрак, цилиндр и белые перчатки можно было смело сдавать в ломбард.

РИСКОВАННАЯ СЪЁМКА

Следующая встреча произошла на той же полярной станции. На этот раз мне выпала удача заснять медведицу с двумя ещё совсем маленькими белоснежными медвежатами. Надо сказать, что взрослые медведи на самом деле на фоне снега смотрятся отнюдь не белыми, а желтоватыми, а вот маленькие медвежата, которые ещё питаются молоком матери, так те ну совершенно белоснежные.

Снимки получились очень удачными: огромная медведица сидела на льду и прикрывала собой детёнышей от назойливых собак. Медвежата, совсем ещё крошечные, с чёрными бусинками глаз и чёрными носиками, потешно прижимались друг к другу и к матери, и время от времени выглядывали из-за её спины.

Собаки облаивали их и, хотя и делали вид, что готовы наброситься, но, всё же, старались держаться на безопасном расстоянии. Медведица

огрызалась, но, когда они уж чересчур надоедали, бросалась на них, при этом делая огромные прыжки. Её массивное тело стремительно проносилось мимо меня буквально в нескольких шагах. Я только и успевал менять фотоаппараты с негативной плёнкой на слайды и на кинокамеру. Удалось сделать уникальные кадры.

Не знаю, сколько бы это продолжалось и чем бы закончилось, но прибежал перепуганный не на шутку начальник полярной станции с карабином.

Он просто обалдел от происходящего и с бранью, буквально силой отогнал меня.

— Как можно безоружному приближаться на такое близкое расстояние к медведице с медвежатами!? — выговаривал он потом мне за это легкомыслие.

Нет, я отнюдь не намерен бахвалиться тем, что, мол, я такой смелый и отважный. Нет! Просто тогда ещё у меня не было достаточного опыта и я недооценивал грозящую опасность. И только впоследствии, после того, как мне пришлось встречаться с пострадавшими от медведей, да и сам потом не раз подвергался их нападению, я уже стал реально оценивать исходящую от них опасность.

Стал бояться медведей и теперь уже никогда не поступил бы так необдуманно. Этот хищник впоследствии преподал нам не один серьезный урок, едва не закончившийся для нас трагически.

ШКУРА МОЯ!

Порой происходили чуть ли не анекдотические случаи, связанные с медведями. Об одном из них поведали мне на той же полярной станции Меньшикова, где я впервые столкнулся с белым «хозяином Арктики».

Произошло это в те давние времена, когда белый медведь ещё не был занесён в «Красную книгу» и его отстреливали всегда, стоило ему только попасть в поле зрения полярников. В основном, конечно же, из-за шкуры, поскольку каждый полярник ниже своего достоинства считал не повесить её у себя над кроватью в материковой квартире или не бросить под ноги в качестве ковра.

Приоритет, естественно, отдавался шкуре, добытой собственноручно. Те же, у кого кишка тонковата, чтобы схлестнуться с «хозяином» Арктики в открытой схватке, использовали порой самые неожиданные и изощрённые варианты…

Так вот… На полярке «Меньшикова» метеорологом работала героиня нашего повествования по фамилии Ручкина, обладающая настолько весёлым и жизнерадостным характером, что, несмотря на бальзаковский возраст, при разговоре по телефону можно было принять её за двадцатилетнюю хохотушку. Причём, чувство юмора не покидало её даже в самых критических ситуациях. Как раз с ней и произошла эта история.

Однажды в ночной трёхчасовой метеосрок вышла она на метеоплощадку. Только шагнула за ограждение, как перед ней выросла огромная туша белого медведя и закрыла собой пути отступления.

Недолго думая, женщина вскарабкалась на самую верхушку десятиметровой метеомачты. Благо, что в те времена они были деревянными, с перекладинами через каждые полметра.

Хищник, попытался было последовать за ней, но, к её счастью, белые медведи, в отличие от своих бурых сородичей, не умеют лазить по деревьям… Ну нет у них соответствующей тренировки, поскольку деревья в Арктике не произрастают и пчёлы в дуплах мёд не откладывают. Поняв, что добычу ему не достать, зверь решил взять её измором, усевшись у основания мачты.

А дело-то было зимой, и, несмотря на тёплую одежду, мороз стал пробирать неподвижно сидящую, да ещё в неудобной позе, до костей. Она пыталась звать на помощь, но из-за завывания ветра крепко спящие полярники не слышали её воплей.

Медведь же лишь облизывался и, поглядывая вверх, ожидал, когда «фрукт» созреет и упадёт к нему прямо в лапы.

Полярник — не пожарник. Летом — дел невпроворот, и работает он в полярный день без всяких временных ограничений, кроме служебных обязанностей — и охота, и рыбалка, ну, всякое там по хозяйству… Зимой же, в полярную ночь, да если ещё метёт, можно отоспаться и по режиму и впрок. Неплохо им в тёплой постели переваривать, похрапывая, обильный ужин…

У нашей же героини руки и ноги совершенно онемели от неподвижности и от холода… И чувствует она: вот ещё чуть-чуть и руки разожмутся сами собой, ослабят хватку и «созревший фрукт» свалится прямо в пасть зверя.

Начальник станции совмещал свою должность с должностью механика. Жил он, как и все сотрудники, в общем жилом доме, где и метеокабинет, и радиорубка, и камбуз, и кают-компания — всё в одном флаконе: здесь и труд, и отдых…

А вот дизельная была расположена на периферии станции. Ежедневно в пять часов утра начальник ходил туда и запускал дизель. И в это утро, как всегда, он отправился к механке и, как человек бывалый, прихватил с собою карабин. Сквозь завывания ветра ему послышался какой-то непривычный звук, похожий на хриплый отчаянный крик.

Он пошёл на голос и увидел сидящую на верхушке мачты в обнимку с флюгером женскую фигуру, а у основания мачты матёрого зверя. Едва успели прогреметь два выстрела и медведь распластался у основания мачты, как с неё кубарем скатилась Ручкина и, растянувшись на туше медведя, срывающимся и охрипшим голосом, завопила: «Шкура моя, шкура моя…, я её высидела!»

КАК МЕДВЕДЯ ЧАЕМ ПОИЛИ

Бывали и другие, не менее комичные, случаи.

Вот что рассказал мне начальник полярной станции «Югорский Шар» белорус Коля Некрашевич, двухметровый детина — косая сажень в плечах. Он никогда не расставался с карабином, не в пример другим сотрудникам и сотрудницам, которые, легкомысленно нарушая приказ начальника станции, выходили без оружия и на метеоплощадку, и к морю, и в тундру за морошкой.

До Юшара Коля работал метеорологом на полярной станции на острове Белый, что расположен в Карском море и отделён от Ямала проливом Малыгина. В ту пору это была большая станция. Кроме метеорологических, там производились ещё и аэрологические, и гидрологические наблюдения. Различные службы располагались в значительно удалённых друг от друга зданиях.

Радиорубка с метеокабинетом была расположена не менее, чем в двухстах метрах от кают-компании.

Коля заступал в ночную смену. Поужинав в каюткомпании, он прихватил с собой на дежурство термос с крепко заваренным чаем — эдак оно веселее ночь коротать…

По пути в радиорубку, Коля заглянул на метеоплощадку. Подходя к психрометрической будке, он вплотную столкнулся с громадным медведем и брезгливо отшатнулся от его разинутой пасти.

В то время он, передвигаясь по знакомой территории, оружия не брал. Коля отпрыгнул за будку…, медведь — за ним. Тогда Коля плеснул ему прямо в пасть горячим чаем. Тот облизнулся — и опять за ним… Коля снова кипятком ему в морду. Так и кружили вокруг будки, пока чай не кончился…

Впоследствии, когда Коля рассказал про этот случай, друзья-полярники просто покатывались со смеху…

— Играл, — говорят, — с тобой мишка…, сыт был.

Хотел бы, так сожрал бы в ноль секунд вместе с термосом…, что ему чай твой?!

С тех пор прохода ему не давали. — Ну-ка, Коля, расскажи, как ты медведя чаем поил, — донимали…

После того случая карабин как прирос к Колиному плечу.

ЛОВЛЯ МЕДВЕЖОНКА

Иногда же бывало и так, что не медведь гонялся за полярниками, а напротив — его самого преследовала человеческая неугомонность и глупость.

Так вот, на полярную станцию Малые Кармакулы, что на Баренцевой стороне Новой Земли, прибыл молодой метеоролог, который до сих пор не сталкивался с этим зверем. Не будем называть его фамилии, поскольку происшедшее послужило ему назидательным уроком и впоследствии он стал опытным полярником.

Он уже наслушался правдивых и полуправдивых историй о медведях. Полярники любят травить байки новичкам, которые слушают их с раскрытым ртом. И так захотелось увидеть нашему неофиту воочию хозяина торосов и льдин, ну, просто спасу нет! Не раз представлял он себя в позе победителя грозного зверя.

И тут как раз подвернулся удобный случай. На станцию забрёл молодой пестун — медведь-подросток.

— А что, ребята, давайте поймаем медвежонка, —

донимал он сотоварищей.

Бывалых полярников медведем не удивишь, и они отказывались участвовать в неразумной затее, да и ему не советовали.

— Медведь хоть и невелик, да удал…, — убеждали они.

Но тот стоял на своём, и они махнули рукой…

Парнишка был не робкого десятка и, недолго думая, бросился ловить пестуна, а тот удирал от него во все лопатки, кружа по территории станции, которая, не к чести полярников, как правило, была загромождена металлическими бочками из-под соляра. Ну нет здесь пункта приёма металлолома, а вывозить порожняк — себе дороже…

Наконец наш смельчак загнал мишку в угол за механкой, где стояли наполненные соляром бочки.

Так вот этот малыш, освобождая себе дорогу, одним ударом лапы отбросил двухсотлитровую бочку на несколько метров. Увидев это, парень вытаращил глаза и буквально прирос к месту, а потом, уважительно пятясь задом, поспешил восвояси.

ВОТ И СХОДИЛ В БУЛОЧНУЮ…

А вот история, которая приключилась с моим товарищем Серёгой.

Как-то у нас в Амдерме неподалеку от магазина поселился медвежонок. Для арктического посёлка это вовсе не редкость. Частенько местный радиоузел предупреждал жителей о необходимости соблюдать осторожность: в районе такого-то дома находится медведь…

Как правило, их привлекали мусорки и, порывшись в них, медведи, обычно, вскорости уходили…

Этот же поселился надолго, облюбовав себе местечко под домом, что стоял на сваях.

Возле него постоянно толпились зеваки, угощая то мороженой рыбой, то сгущёнкой… Мишка ловко прокусывал банку и быстро высасывал любимое лакомство. Всякий угощающий желал непременно сфотографироваться с топтыгиным чуть ли не в обнимку. Со временем интерес к медведю ослаб, но он не торопился покидать насиженное место.

Сходив в магазин и возвращаясь с покупками, Серёга увидел толпу людей, собравшихся у логова медведя. Спешить ему было некуда, и он подошёл к зевакам. А те просто покатывались со смеху, реагируя на обиженную морду зверя, которому какойто «шутник» дал не сгущёнку, а банку солидола. Но не на того напали! Обнюхав, мишка равнодушно отвернулся от неё.

Тогда шалуны взяли ту же банку и обмазали её сверху сгущёнкой. На сей раз уловка удалась. Медвежонок первым делом её тщательно обнюхал, облизал, и, не подозревая подвоха, прокусил банку, ожидая вкусить любимое лакомство. Брызнувшая оттуда бурая масса сначала повергла его в недоумение и обиду, а потом в неописуемую ярость.

Вот тут-то и подвернулся ему ничего не подозревающий Серёга. На нём незаслуженно зверь и выместил всю свою обиду. Он не кусал, не грыз моего друга…, нет, своими «стальными» когтями он царапал ему полярку. Публика же ну просто покатывалась со смеху. А вот Серёге было далеко не до смеха. Нет, поведение медвежонка его не испугало; явной угрозы не было. Бежать Серёга стыдился, но и вырваться из объятий зверюги никак не удавалось. Пятясь, он оступился и упал. На потеху зрителям, под их улюлюканье, они долго ещё катались в снегу…

С большим трудом, весь исцарапанный и оборванный, Сергей, наконец-таки, вырвался из лап хищника…

НЕ ВЯЖИТЕ ТУГИХ УЗЛОВ!

Бывали же случаи и не со столь безобидным финалом. Так, на уже упомянутой полярной станции на острове Белом работали метеорологами муж и жена Зайцевы. Полярной ночью Зайцева, отсчитывая на метеоплощадке показания приборов, наклонилась к напочвенным термометрам и вдруг почувствовала, что кто-то схватил её за шиворот и потащил по снегу.

А надо сказать, что в качестве зимней одежды нам выдавали так называемые «полярки» — овчинные полушубки, покрытые сверху плотной чёрной материей, прозванной «чёртовой кожей». Поскольку размер этих полушубков зачастую не соответствовал нужному размеру, полярники не застёгивали их на пуговицы, а просто запахивали пола за полу, крепко перепоясавшись поясом и завязав его на узел. И на нашей героине как раз и была такая «полярка».

После минутного замешательства и испуга, поняв, кто же это так неловко шутит с нею, Зайцева попыталась развязать узел пояса, но медведь, воспротивившись этой невинной затее, прокусил ей руку и шею и поволок дальше, за территорию станции.

Превозмогая боль, здоровой рукой она всё теребила и теребила узел и, наконец, он поддался… Зайцева выскользнула из полярки. Медведь, на её счастье, не заметил, что жертва ускользнула, и продолжал тащить полушубок уже без её хозяйки. Женщина продолжала лежать на снегу без движения, пока зверь не удалился на достаточное расстояние.

Затем, истекая кровью и превозмогая боль, добралась до избушки и, отдав испуганному и ничего не понимающему мужу результаты наблюдений, рассказала о случившемся. Муж сначала передал в Амдерму метеограмму, а только потом сообщил о происшествии…

С Диксона прилетел санрейс и доставил пострадавшую в больницу, где ей пришлось пролежать более месяца. В Амдерме Зайцева стала героиней года. Она охотно рассказывала всем о нападении медведя, демонстрируя жуткие шрамы на шее и руке. Шея её так и осталась несколько искривлённой, удивлённо наклоненной набок, а на лице появилась неисчезающая глуповатая улыбка, которой ранее у неё никто не замечал.

СЕВА-ОХОТНИК

Я счастлив, что родился

в то время, когда санные

экспедиции на собаках ещё

не отжили свой век.

Кнуд Расмуссен

В нынешние времена снегоходы бесповоротно и окончательно отправили собачьи упряжки в отставку. Мне, конечно, повезло меньше чем Кнуду Расмуссену и Олегу Куваеву — я, к сожалению, уже не застал те давние времена, когда в штате полярных станций числились собачьи упряжки и была должность каюра, но мне, однако, посчастливилось поездить и поохотиться на собаках.

А было это в Арктике более четверти века назад на полярной станции Меньшикова, что приютилась на самой южной оконечности архипелага Новая Земля. Механик станции, заядлый охотник и владелец собачьей упряжки улетел в отпуск на том же самолёте, на котором я прибыл на станцию со своими ремонтными работами. Вот и нашлось, кому временно перепоручить заботу о собаках.

Со своими плановыми работами я управился за неделю и, поскольку до возвратного рейса АН-2 было ещё около месяца, с удовольствием принял на себя обязанности каюра. В детстве и юношестве я зачитывался рассказами Джека Лондона, а тут самому посчастливилось ощутить себя покорителем просторов дикого Севера. Во мне и по прошествии десятилетий настолько живы и свежи воспоминания о тех временах, что я четко представляю не только внешность, но и норов каждой из собак упряжки.

Поясню для начала, что существует два основных типа упряжек. Первый — это чукотская, когда собаки запрягаются попарно цугом. Каждая собака имеет нагрудный алык, что крепится постромками к общему потягу, который, в свою очередь, прикреплён к копылу нарты. Чем тяжелее груз и длиннее дорога, тем больше пар собак в упряжке.

Упряжь эта хоть и громоздка на вид, но позволяет упряжке преодолевать узкие тропы среди скал и торосов, что характерны для севера Восточной Сибири и Чукотки. В упряжках этих мест используются, как правило, лайки.

Второй вид упряжки это — ненецкая или веерная, когда каждая собака через наброшенную через плечо на грудь лямку соединена непосредственно с нартой. Эта упряжь проще и практичней, запрягается легко и быстро и используется в местах с равнинным ландшафтом. Для равнинного юга Новой Земли больше подходит именно этот тип упряжки.

Как всем известно, лошадь управляется вожжами, олени — хореем — длинным шестом, коим тычут олешке в зад при необходимости повернуть. А вот собачья упряжка управляется исключительно только голосом, и лишь в крайности и только для экстренного торможения или остановки применяется остол — или, проще говоря, кол. Особое же внимание уделяется вожаку упряжки. Именно вожак слушает и понимает голос хозяина и заставляет всю упряжку выполнять его волю. Вожак же выбирает и воспитывает себе замену из самых талантливых в собачьих науках собратьев. Да, не человек, а именно упряжка и, в первую очередь, вожак обучает новичка и делает из него настоящего ездового пса.

Если в чукотской — цуговой упряжке используют, как правило, лаек или хаски, в принципе довольно-таки мелких собак, а потому их нужно

много, в ненецкой же — крупных лохматых сильных псов ездовой породы размером чуть ли не с телёнка, пара которых запросто потянет нарту с одним человеком. Наша упряжка представляла собой то, что называется сброд: дворняг и полукровок, коренным образом разнящихся по размеру, экстерьеру, нраву, повадкам и способностям. И тем не менее, в большей степени благодаря усердию вожака, упряжка работала не хуже элитных.

В нашей упряжке вожаком был Кузя. Пёс среднего размера волчьей масти и экстерьера с умными выразительными глазами. Он не только понимал и чётко исполнял все команды, но создавалось впечатление, что с ним можно было вообще беседовать на любые темы. Он улавливал суть обращения и давал понять, в чём поддерживает собеседника, а с чем не согласен.

Самыми крупными, самыми сильными и, следовательно, самыми тягловыми были Малыш и Гера.

Это были лохматые ненецкие ездовые псы тёмного окраса с рыжими подпалинами. К ним вполне применима пословица: «сила есть — ума не надо».

Несколько помельче их была Алиса — немецкая овчарка-полукровка. Внешне похожа на овчарку, а по характеру и повадкам — типичная крыса: хитрая и подлая. Даже порой складывалось впечатление, что в её родословной не обошлось без крысиного отродья.

Средним, как по размеру, так и по способностям был Рыжик — этакий чау-чау северного разлива.

Предпоследней по размерам, но второй по уму и способностям была Веста. По виду — вполне заурядная дворняга, но с необычайно умными глазами, правда, как всякая женская особа — себе на уме. Кузя был беззаветно предан хозяину, почитая за честь, всегда с готовностью выполнял все его приказания. Веста же, всё понимая, по положению мнила себя куда как выше хозяина и старалась делать только то, что сама считала правильным. Когда однажды Кузя повредил себе лапу и вынужден был пропустить несколько выездов на охоту, обязанности вожака были возложены на Весту. И каждый раз она всем своим видом пыталась убедить, что очень больна. Лишь только после настойчивых увещеваний неохотно соглашалась приступить к работе, но показывая при этом, что она делает нам огромнейшее одолжение.

Самым же мелким, самым плюгавым был Сева — не собака, а чисто шакал, что по виду, что по характеру. Поначалу я даже недоумевал: зачем его не только запрягают в упряжку, да и кормят-то за что?! Тягловой силы от него никакой. Он и вправду не тянул лямку, а только делал вид, но отнюдь не из-за слабости, а потому что шакал — хитёр и ушел…

Ещё нужно отметить, что, поскольку собачьи упряжки управляются голосом, то собаки реагируют на команды, подаваемые на том языке, к которому их приучил хозяин — ненецком, чукотском или ещё каком. Так вот, русскоязычная упряжка управляется словами на русском языке: надо тебе вправо, ты и повторяешь это слово «право, право, право…» и при каждом слове вожак забирает вправо. Чем круче нужно сделать разворот, тем больше раз приходится повторять это слово. То же самое и с командами: вперёд, влево, быстрее, стой…

Новичка этим премудростям обучает сама упряжка. Из более талантливых воспитываются вожаки, остальным отводится роль тягловой силы. С халтурщиками упряжка расправляется по-свойски и может не простить новичку даже первых промахов — разорвать в клочья.

Поэтому хозяин на первое время запирает новичка отдельно от упряжки. У нас же каждый пёс имел свою «квартиру» и потому междоусобных свар у них не было. Кормили каждого отдельно, и размер пайки соответствовал его статусу и личному вкладу в общее дело.

В те времена продовольствие на полярные станции доставляли суда-снабженцы в летний период.

Свежее мясо (бычков и свиней) завозили в живом виде. Доставляли и комбикорм для них, и сено, чтобы прокормить их до устойчивых морозов, поскольку морозильных камер в ту пору на станциях не было…

На полярке «Меньшикова» от животины, как правило, отказывались, а вот комбикорм заказывали в двойном размере. Он то и шёл на корм собакам в дополнение к мясным обрезкам. Мясом люди

и собаки обеспечивали себя сами охотясь. Во время моего пребывания на этой полярке мы с моим напарником метеорологом Олегом были основными «кормильцами». Досуг, которого было предостаточно, мы посвящали охоте и, надо сказать, никогда не возвращались без добычи.

Лишь теперь я понял нравоучительную истинность пословицы: «на охоту ехать — собак кормить». От сытной еды собак клонит в сон, а тут надо работать, причём очень крепко работать. А кормёжка — это вознаграждение за хорошую работу…

Поутру, когда мы запрягаем упряжку, лишь Кузя с полной готовностью подставляет грудь и шею упряжи, остальные — с крайней неохотой. Они готовы были лежать голодными, лишь бы оставили их в покое. Но тут на подмогу приходил Кузя и приводил этот сброд бичей в рабочее состояние.

Да, запрягать веерную упряжку куда как проще, нежели цуговую: накинул лямку через плечо, просунул лапку — и все дела. С цуговой упряжкой больше возни. Но управлять цуговой проще: там вожак всегда в первой паре и куда повернёт первая пара, подчиняясь приказу каюра, туда вслед за нею и остальные. В веерной упряжке все собаки как бы в равных условиях и здесь вожак должен заставить всех остальных повторять свои действия, а поэтому от вожака очень многое зависит.

Задаёт тон вожак. Упряжка нехотя поднимается и ни шатко, ни валко мы отправляемся вглубь острова. От жилья собаки бегут неохотно, но их свежие после отдыха силы позволяют нам с Олегом сидеть на нартах и любоваться красотами Севера.

Под бездонной синью небес бескрайняя снежная равнина, раскинувшаяся до самого горизонта, переливается бриллиантами в лучах весеннего солнца.

Причудливые, напоминающие развалины старинных замков нагромождения торосов вдоль береговой черты моря отсвечивают хрустальной синевой граней. Пластаются заледенелыми змеями русла ручьёв и рек. Вершины холмов скрадывают горизонт, и мы приподнимаемся на нартах, чтобы взглянуть, что там вдали…

Собаки уже разогрелись от бега и вошли в ровный ритм. Нарты скользят по плотному насту всхолмленной тундры, как яхта по широким валам моря. Не покидает ощущение полного единства с природой — ни вездеход, ни снегоход не доставят вам такой радости.

Внезапно резкий рывок нарушает идиллию.

Нарты кренятся на бок и опрокидываются, а мы кувырком летим в снег. Упряжка всё убыстряет ход, несмотря на перевёрнутые нарты. Олег успевает ухватиться за верёвку, что волочится за санями как раз на такой случай. С большим трудом он останавливает этот бешеный бег, и я со своей кинофотоаппаратурой водворяюсь на нарты. Собаки в нетерпении перебирают лапами и рвутся вперёд — они почуяли оленей. Переваливаем через холм и вдали замечаем небольшую группу пасущихся оленей.

Упряжка устремляется к ним.

Олени замечают нас и поспешно начинают уходить. Конечно же, оленей упряжке не догнать, и расстояние для выстрела великовато. Собаки, охваченные охотничьим азартом, просто рвутся из постромков, натянутых в струну… Рвутся вперёд все…, кроме Севы. Он, напротив, несколько сбавляет темп. Постромок провисает, но другие собаки в угаре погони не замечают этого, а он, на полном ходу перейдя на трёхлаповый бег, свободной передней лапкой поддевает лямку. Миг…, и он снял лямку через голову.

Он свободен! Низко припадая, прямо-таки стелется в беге (вот когда пригодились сбережённые силы) и по широкой дуге, стараясь оставаться незамеченным, мчится оленям наперерез. Упряжка, очертя голову, в лоб несётся к оленям, а те, будто бы нехотя, уходят от погони. Сева же отсекает одного оленя от стада и либо гонит его к упряжке, либо удерживает его до нашего прибытия. Подъехав на расстояние уверенного выстрела, останавливаем упряжку, и Олег берёт в руки карабин…

Пока мы свежуем оленя, упряжка, нетерпеливо облизываясь, ожидает своего выхода. Сева сидит невдалеке от нас с деланно равнодушным видом, и лишь изредка косится в нашу сторону. Он — герой дня и всем своим видом показывает упряжке, что именно он добыл оленя.

Мы расстилаем на нарту шкуру мехом вниз и загружаем разделанного оленя. Топора мы с собой не возим и тушу разделываем охотничьими ножами.

Только теперь подпускаем упряжку к потрохам.

Это их добыча. Сева успевает на несколько мгновений опередить остальных и выхватить самые лучшие куски. Но на него никто не в обиде — заслужил.

Бывало, что на обратном пути ещё подворачивались олени, и тогда мы грузили на нарты вторую, а то и третью тушу. Домой собаки всегда бегут охотно, и чем ближе к жилью, тем быстрее. С тремя тушами всё же им тяжеловато, тогда и нам приходится на подъёмах подталкивать нарты. Все собаки упираются из последних сил, предвкушая сытную кормёжку и заслуженный отдых. Все, за исключением Севы, но они снисходительно прощают его тягловую халтуру, лишь искоса поглядывая на его провисший постромок.

Архипелаг Новая Земля, полярная станция Меньшикова, 1975 г.

***

Тем, кто в тундре не бывал,

В тех снегах не зимовал,

Мудрено представить, как,

Тяглом северных собак,

Сквозь «безмолвие» и жуть

Нарты скрадывают путь.

Пёс не раб и всяк из них

В чём-то слаб, а в чём-то лих,

Тот — хитрец, тот — нравом крут,

Тот — трудяга, этот — плут,

Но хозяину они другу лучшему сродни.

Ты, познав их во плоти,

Смог словами донести

Мир упряжек, снежных трасс

Без прикрас до наших глаз.

А. Рюсс

СЕЯХА

ЯМАЛ… Для тех, кто не знает, поясню: это отнюдь не полуостров, жалующийся на свой размер, а в переводе с ненецкого буквально означает — конец земли. «Я» — земля, «МАЛ» — конец. Но «Я» — означает ещё и «мукА» и вообще — основа всего сущего. «Яр», «Яха» и «Ям» — производные от «Я» — соответственно «песок», «река» и «море». В ненецком языке вообще все основные понятия означаются малым количеством букв. Вторым основополагающим словом в жизни этого кочевого народа, после «Я» идёт «ТЫ» — олень. Олень для ненца и впрямь — всё: он и еда, и одежда, и обувь, и жилище — чум покрывают сверху оленьими шкурами, имиже застилают и внутренность чума. И сердце ненцы означают тоже кратко — «Се». К тому же «Се» — это не только сердце, но и сердцевина и середина.

Так и выходит, что Сеяха — это река, протекающая через середину Ямала. На берегу этой реки расположен одноимённый ненецкий посёлок. Это же название дано и полярной станции, приютившейся на краю посёлка. Первое моё знакомство с этой поляркой было весьма необычным, а потому и незабываемым…

***

Дело было зимой, когда полярная ночь уже миновала, а идущие сплошной чередой затяжные метели лишь изредка прерывались ясными деньками с трескучими морозами. В один и таких погожих дней самолёт, высадивший меня близ посёлка, сел на возвышенности, с которой снег со всех сторон слизывался ветрами и поэтому она были лишена столь нелюбимых лыжными шасси сугробов и застругов. Невдалеке виднелся поселок, а на отшибе, на холме, на фоне неба отчетливо прорисовывалась полярная станция благодаря своим высоким антеннам и метеомачтам.

С виду посёлок смахивал на поселения дикого Запада позапрошлого века, так красочно представленных в вестернах, северных рассказах и повестях Джека Лондона. Раздавшиеся неподалёку выстрелы и свист пуль ещё больше дополнили это сходство. Я невольно пригнулся и инстинктивно втянул голову в плечи. Вот так встреча! Посёлок словно вымер — ни единой человеческой души, несмотря на середину дня, лишь кое-где прошмыгивала, поджав хвост, одинокая собака, а их, к моему явному удивлению, было почему-то слишком мало для столь большого посёлка. Я невольно ощутил себя в роли «чечако», которого аборигены проверяют на храбрость, чтобы потом высмеивать в своих беседах. Уж не вернуться ли назад подобру-поздорову?! Но я представил, что именно этого и добивались стрелки, чтобы поднять меня на смех!

Чуть поколебавшись, я всё же двинулся к метеостанции.

То здесь, то там продолжали греметь выстрелы, которые, справедливости ради, я не назвал бы прицельными. Стараясь двигаться быстрее и чуть ли не перебежками, я нырнул, наконец, в тёмный коридор полярки. На меня смотрели как на привидение или космического пришельца и только что не крестились. К ногам хозяев боязливо прижимались многочисленные псы.

Разъяснение ситуации оказалось довольно-таки банальным. Именно на этот день в посёлке был запланирован отстрел бродячих собак. Посельчане, заранее предупреждённые о мероприятии, отсиживались по жилищам. Заперты были и личные собаки. А сердобольные работники станции постарались укрыть как можно больше четвероногих друзей. О моём прибытии на станцию заблаговременно не предупредили, я оказался единственным, не проинструктированным о готовящейся акции, и угодил в посёлок в самый разгар её проведения.

***

С Сеяхой связан ещё один почти анекдотический

случай, о котором мне поведали работники станции. Как известно, основой метеостанции является огороженная сеткой метеоплощадка, где размещены всякие там необходимые для наблюдений датчики и приборы. Вне метеоплощадки были размещены лишь датчики высоты нижней границы облаков, помещённые в металлические кожухи кубической формы, напоминающие эдакие тумбочки, верхние крышки которых во время измерений открываются дистанционно, по команде из метеокабинета.

Начальник станции отличался весёлым и жизнерадостным нравом и был компанейским и гостеприимным по характеру, что называется — душа коллектива, а жена его работала на этой же станции метеорологом. Всё бы ладно, но очень уж она была придирчивой к мужу за его пристрастие к общению с друзьями, которое как правило сопровождалось выпивкой…, в меру, конечно же.

Как-то, будучи в состоянии раздражения по поводу вчерашних возлияний мужа с друзьями, она сурово встретила на пороге метеостанции милых собутыльников, желающих поправить здоровье и продолжить вчерашнюю беседу. Без лишних разговоров им было указано на дверь.

Это весьма огорчило неудачливых визитёров.

Что тут поделаешь? Ну, не возвращаться же по домам, где их ждут столь же неприветливые жёны!

Отыскивая подходящее место для тёплого общения, друзья подошли к метеоплощадке и здесь обнаружили в самый раз подходящую металлическую тумбу, ну как будто специально для этого здесь установленную. На этот импровизированный сервировочный столик разослали газетку и уютно расположили на нём бутылку и снедь, необходимые для полного счастья.

Сотоварищи и представить себе не могли мстительного коварства жены начальника станции, что зорко наблюдала за их бесхитростными приготовлениями из окна метеокабинета. У троицы глаза полезли на лоб, когда, стоило им только потянуться к наполненным стаканам, она включила тумблер.

Сначала внутри «столика» что-то громко угрожающе зарычало, заставив их на миг инстинктивно отдёрнуть руку, а затем крышка злополучного датчика тут же приняла вертикальное положение. Импровизированная скатерть-самобранка со всеми её яствами полетела на землю.

От неожиданности и негодования они сначала просто-таки остолбенели. И лишь взглянув на станционное окошко, друзья увидели в нём злорадно ухмыляющуюся обидчицу и поняли что к чему. Им оставалось лишь прорычать угрозу мультяшного волка: «Ну, погоди!»

***

Метеорологи, друзья,

Все мы — дружная семья,

И это вовсе ничего,

Что мы порой играем в прятки

Тайком на метеоплощадке,

Где стол наш — куб ДВНГО.

Мы там скрываемся от глаз

Супружниц, что тиранят нас

Кромсают крылья на лету…

Прости, Всевышний, их тщету.

А. Рюсс

РЕКА

Река помогла мне понять,

что нельзя изменять тому,

что считал правильным долгие годы.

Олег Куваев. «Дом для бродяг»

Вы можете долгие годы жить бок о бок с человеком, полагая, что доподлинно знаете его, но стоит лишь оказаться с ним в экстремальных условиях, как могут проявиться уж совсем неожиданные черты его характера. И тогда сразу становится ясным, можно ли «идти с ним в разведку?!». Высоцкий, как никто другой понимал это: «Парня в горы тяни, рискни…». Но не только горы, но и стремительный водный поток быстро расставляет всё по своим местам.

***

На карте она обозначается как «Большая Ою», но чаще рыбаки и охотники называли её «Великая». И действительно, на всём арктическом побережье Югорского полуострова от Баренцевого моря на запад и до реки Кара на восток это — самая крупная река. Уральские горы к арктическому побережью понижаются и заканчиваются хребтом Пай-Хой, высшая точка которого именуется горой Маре-Из.

У подножья этой горы на сопке, возвышающейся над крутым берегом Большой Ою, и была установлена наша автоматическая метеостанция.

С её высоты открывалась живописнейшая панорама: на юге возвышалась величественная скалистая Маре-Из, а на север, до самого горизонта, меж крутых берегов причудливо извивалась лента реки.

На её неприступных утёсах гнездились канюки, а в долине селились песцы. Их многочисленные норы виднелись всюду, вплоть до нашей станции. Молодые серо-дымчатые щенки скоро настолько привыкли к нашему присутствию, что забавно кувыркались в своих нескончаемых играх, нисколько не пугаясь нас. Но стоило лишь попытаться приблизиться к ним, как они, смешно подталкивая, друг дружку, исчезали в норе. Их мать была более осторожна. Её мы могли наблюдать лишь изредка издалека, когда она отправлялась на охоту или возвращалась к норе, обычно волоча в зубах куропатку, многочисленными выводками которых изобиловали все прибрежные кустарники.

Напряжённый график работы лишь изредка позволял нам порыбачить. А вот из Амдермы по выходным дням вся рыбацкая братия отправлялась на «Великую», чтобы отвести душу ужением хариуса на перекатах, ну и, естественно, отведать свежей ушицы с неповторимым запахом дымка и потравить байки. Клёв, как правило, был отличный. Основная проблема состояла в том, чтобы найти на каменистом берегу, лишь изредка покрытом тонким слоем мха, червяка. Ну, а если уж нашёл, то будь уверен, что пара, а то и тройка хариусов тебе уже обеспечена. Едва успеваешь закинуть леску, как следует моментальная поклёвка. Удилище гнётся в дугу, леса со свистом прорезает упругую воду и — через мгновение крупная, сверкающая чешуёй рыбина с высоким спинным плавником кувыркается на гальке.

Мы, как правило, не жадничали. Наловив на уху в своё удовольствие, устанавливали палатку, разводили костёр — и вскорости над берегом разносился ни с чем несравнимый аромат. Некоторые же рыбаки всю светлую полярную ночь напролёт хлестали воду и налавливали по бочонку рыбы. Но рыбалка рыбалкой, а меня манила стремительность реки…, звала…

Своим азартом я заразил приятелей и мы стали готовиться к маршруту. Но коротко северное лето, очень коротко и как раз самый разгар полевых экспедиционных работ. И получилось, к сожалению, так, что ни одному из моих лучших друзей-сослуживцев, с которыми вместе прошли через тяготы походной жизни и побывали в разных переделках, не удалось участвовать в маршруте. Но других желающих было достаточно. Наскребли отгулов, подготовили байдарку и резиновую надувную лодку и, с запасом продовольствия и походного снаряжения, ближайшим рыбацким вездеходом отправились на реку.

Пока собирали байдарку, рассортировывали и упаковывали в непромокаемые пакеты продовольствие и снаряжение, наши попутчики-рыбаки не теряли времени зря и в котелке уже весело побулькивала свежая ушица. Под непременные сто грамм в дружной компании ушица шла на славу. Завершив застолье крепким чаем с дымком, распрощались с рыбаками, пожелавшими нам счастливого пути.

Стремительный поток подхватил наши лодки и понёс их в манящую неизвестность — на встречу с Ледовитым океаном. Быстрое течение, отвесные скалистые берега, меж которых извивалась река, переполняли адреналином, создавая ощущение полного счастья.

Экипаж байдарки — я и Валера — её хозяин. Он и не рыбак, и не охотник, а по натуре, скорее всего, философ, нагружающий всех нравоучительными репликами. Несмотря на это, он был ярым приверженцем здорового образа жизни, предпочитал лыжи и не пропускал свободного дня, чтобы не сделать пробежку. Это меня и сблизило с ним. Он считал себя очень опытным и компетентным в любых вопросах. Возрастом Валера был старше меня на несколько лет, что, по его мнению, давало ему право обращаться ко мне назидательно: «Мой юный друг!». В былые времена он работал в нашей службе и даже участвовал в монтаже автоматических метеостанций на Новой Земле. Но очень быстро понял, что совсем не создан для походной жизни, и что это — не его стихия. Проявляя большую склонность к административной работе, он очень быстро ушёл работать на МРЛ (метеорологический радиолокатор), вскоре стал его начальником, тем самым сподобив себе обращение на «Вы» и по имени отчеству.

В надувной лодке, что мы презрительно называли «калошей», разместились двое молодых ребят. Игорь — выпускник ЛАУ (Ленинградского арктического училища), работающий радиотехником.

Он — заядлый рыбак, не пропускающий ни одного выходного дня, чтобы не отправиться на желанную рыбалку. Он то и пошёл с нами на маршрут только для того, чтобы разведать новые, никому не известные рыбные места. Роста он был выше среднего и достаточно упитан. Он смотрелся просто Голиафом по сравнению со своим напарником — сослуживцем и лучшим другом Аркашей, который отправился с нами просто за компанию с Игорем. Если бы не излишняя упитанность Игоря, то эта пара смотрелась бы как Дон Кихот с неизменным Санчо Панса.

Неуклюжая «калоша», естественно, отставала от стремительной байдарки. Нам то и дело приходилось притормаживать, а то и останавливаться, чтобы подождать наших товарищей. Что поделаешь?!

Гусь свинье не товарищ, а калоша — она и в Африке калоша…

Однако так продолжалось не долго. Уклон реки увеличился — и резко возросла скорость водного потока, зажатого между отвесными скалистыми берегами. Всё чаще попадались шиверы, заранее предупреждающие зловещим шумом. Теперь наши скорости сравнялись и «калоша» приобрела значительные преимущества. Управляемая даже столь неопытными гребцами, она запросто проходила нагромождения подводных камней. Наползая на валуны, лодка медленно переваливалась через них без ущерба для себя и спокойно плыла себе дальше, без малейших на то усилий гребцов.

От нас же требовалось неимоверных усилий и мастерства, чтобы провести байдарку меж торчащих и скрытых камней. Об обносе по берегу не могло быть и речи: с обеих сторон — вертикальные стены. Как мы ни старались, но несколько раз всё же проскребли по камням, как железом по стеклу.

От скрежета и треска каркаса мы ощущали почти физическую боль. Прорезиненная обшивка байдарки подвергалась жестокому испытанию на стыках стрингеров и шпангоутов. И вскоре, к нашей досаде, появилась первая течь, едва заметная вначале, но всё увеличивающаяся с каждым неудачным соприкосновением с камнями. Надо признаться, что мы всё же были готовы к такому сценарию: не на танцы собрались в лаковых штиблетах, а были обуты в непромокаемые болотники. Да и все вещи запаковали в непромокаемую оболочку.

Чем дальше, тем всё более проявлялся грозный нрав реки. Во многих местах резина оболочки уже была содрана, и сквозь брезентовую основу, как через решето, вода поступала в лодку всё быстрее…, мы уже едва успевали вычерпывать её. Приходилось признать, что с байдаркой мы малость дали маху: не по зубам, то бишь, не по стрингерам для неё оказалась река. Что же до «калоши», то она в этих условиях чувствовала себя превосходно. Шиверу заполняли не острые камни, а гладкие обточенные водой валуны. Сев на такие камни, лодка благополучно сползала с них без видимых для неё последствий.

Когда, наконец, вырвавшись из теснины, открылся долгожданный плёс, мы, подав знак ребятам на резинке, причалили к галечнику. Пора перекусить чаем с бутербродами, ну и, естественно, обсудить сложившуюся ситуацию. Мне-то — не впервой, а вот ребята, которые рассчитывали на увеселительную прогулку, несколько скисли и были явно озадачены. Была бы возможность сойти с маршрута, они сделали бы это без лишних раздумий. Но понимали — назад пути нет. Учитывая плачевное состояние байдарки, перегружаем весь груз на резиновую лодку. И дальше — в путь.

Теперь шиверы встречались реже, а берега стали более пологими. Но байдарке вполне хватало и старых ран. Каждые четверть часа приходилось причаливать к берегу и выливать воду из байды через борт. Остановки следовали всё чаще. Теперь уже не мы дожидались «калошу», а она ждала нас. Я заметил, что мой напарник становится всё более угрюмым. Наконец он сник полностью, что стало для

меня полной неожиданностью. Не ожидал я, что всегда уверенный в себе Валера вдруг сдаст.

— Всё, — говорит, — хватит с меня. Я перехожу на резиновую лодку, да и тебе советую! — добавляет он.

— А байдарка?! — вырывается у меня.

— А что байдарка — байдарку бросим! — потупившись, выдавливает он из себя.

— Как, бросить байдарку?! Ведь повреждена только одна обшивка! Все «кости» — и кильсон, и шпангоуты, и стрингеры — в полном порядке! — недоумеваю я.

— Ну, в общем, как хочешь…, а я перехожу на резиновую лодку! — уныло процедил он.

Было понятно, что его решение окончательно, отступать от него он не намерен, а уговоры и увещевания бесполезны.

— Ладно! Отправляйтесь на лодке втроём, а я один пойду на байдарке. А чтобы не задерживатьвас, то вы меня не ожидайте. Доберётесь до стоянки, разобьёте лагерь, приготовите ужин…, а тут и

я подоспею, — заключил я.

И началась моя борьба за выживание байдарки.

Как только она наполнялась водой на треть, я подгребал к берегу и с усилием переворачивал её. Да,

пришлось признать, что вдвоём это делать было гораздо легче. Всем хороша трёхместная байдарка, но

переворачивать наполненную водой я бы вам не советовал! Но что тут поделаешь?! Промашка оказалась не только с байдаркой, но и с попутчиками.

Больше же всего было досадно за Валеру. Я вовсе

не обижался на него за то, что он оставил меня одного, нет, просто было жаль, что он оказался совсем не тем, за кого я его считал. И с сожалением осознавал, что теперь уже буду о нём другого мнения, а, следовательно, и отношение к нему будет иное.

Тяжёлой изнурительной работе не виделось ни конца, ни края. С каждым разом переворачивать лодку становилось всё труднее. Конечно, если причаливать почаще, то тогда будет полегче, но не всегда берег позволял это сделать, да и времени было жаль.

Но мои мучения вскоре прекратились самым неожиданным образом. Стремительный поток после излучины вырвался из теснины на плёс, образуя в его начале омут с водоворотом. Байдарка как раз и угодила в самую воронку. Она и так уже была наполнена водой сверх нормы, и давно пора было пристать к берегу, но, пока я выгребал из водоворота, чтоб развернуть лодку к берегу, время было упущено. Переполнившись водой, лодка черпнула бортом и мгновенно доверху наполнилась водой. Я располагался в носовой части байдарки — там, где находилось управление рулём, и опущенный нос увлёк лодку почти отвесно под воду. Я едва успел освободить ноги из-под кокпита.

Бурлящая вода засасывает в водоворот всё глубже. Изо всех сил пытаюсь выгрести из воронки, но широкие раструбы высоко поднятых голенищ болотников, как два якоря, привязанных к ногам, тянут ко дну. Ну почему мы не захватили с собой спасжилеты?! Недооценили реку, понадеявшись на русское «авось проскочим», но не проскочили, и вот теперь приходится расхлёбывать, вернее сказать, захлёбываться! А угасающее сознание сверлит мысль: что?!… что делать?! Как вырваться из водоворота?! Ведь находил же раньше выход из, казалось бы, совсем безвыходных ситуаций…!

***

В то давнее лето мы с однокурсниками решили путешествовать по черноморскому побережью Крыма. Предыдущим летом они разбивали палатки на Кара-Даге в Сердоликовой бухте, были от неё в неописуемом восторге и предложили этим летом стартовать из этого экзотического уголка.

В Крым уехали они днём раньше. Мне же пришлось задержаться из-за своего друга Юрика, который всегда влипал во всякие самые нелепые истории, но другом был надёжным, и на него всегдаможно было положиться как на самого себя. К тому же он всегда был готов поддержать любую из моих самых сумасбродных авантюр — в лучшем понятии этого слова, разумеется. На этот раз у него была переэкзаменовка.

Когда же наконец мы прибыли в Планерское, то были просто очарованы красотой развернувшейся панорамы: утопающий в розовой дымке Волошинский Коктебель на востоке, неповторимый древний Кара-Даг, возвышающийся пиком Любви на западе и, конечно же, беспредельная ширь моря. Сразу же мы отправились на поиски товарищей. Тропинка змеилась, то опускаясь до ласково плещущегося моря, то поднимаясь в предгорье. Проходя мимо одного из кулуаров, услышали доносящийся сверху шум.

— Ложись! — едва успел крикнуть я.

Камнепад пронёсся над нашими головами, и, хотя мы закрывали их рюкзаками, один из камней всё же зацепил приятеля и рассёк ему кожу на голове. И слава Богу, что отделались так легко, что только кожу. Но это не убавило нашего энтузиазма, и мы продолжили путь, любуясь открывающимися живописными видами Кара-Дага.

До Лягушачьей бухты добрались без приключений. Следующей бухтой была наша — Сердоликовая. Но её отделял мыс, глубоко вдающийся в море.

Береговая тропинка обрывалась на берегу, и нужно было по грудь в воде пройти вдоль отвесной скалы перед тем, как вновь выберешься на тропу. Пострадавший Юрик остался с рюкзаками, а я пошёл огибать мыс.

Море заметно штормило. И если в глубине бухты это доставляло захватывающее дух удовольствие покачаться на вздымающихся волнах, то, когда я пытался обогнуть мыс вдоль скалы, меня набегающей волной сбивало с ног и отбрасывало назад.

Проделав несколько безуспешных попыток, я убедился в неосуществимости своего намерения. Пришлось поменять тактику. Я вернулся к середине бухты, и, хоть и не без труда преодолев полосу прибоя, качаясь на волнах, заплыл далеко в море, намереваясь обогнуть непреодолимый участок.

Вместо того, чтобы полностью оплыть злополучный мыс и выйти на берег уже в глубине Сердоликовой бухты, чёрт меня дёрнул подплыть к оконечности мыса — туда, где возобновлялась сухопутная тропа. Я предполагал, что теперь то волна меня не отбросит назад, а вынесет прямо на тропу.

Как бы ни так! Это только издалека мыс выглядел вполне дружелюбно, и бьющаяся в него волна оказалась ласковой. На самом же деле там оказался сущий ад: клокочущее море с остервенением бьёт волной в неприступную скалу. Затем откатывается назад и с удесятерённой силой снова бьёт. И вот я оказался в самом центре этого ада, меня со всего размаха бьёт о скалу, едва не размазывая по ней. Я не успеваю опомниться, как меня подхватывает отбойная волна и увлекает назад в море, передав следующей набегающей волне, и снова — как щепку, о скалу… В голове у меня помутилось, а в глазах потемнело… Казалось бы — ну, всё… Но в последний момент, изловчившись, нырнул, уцепился за каменистый уступ и прижался к нему из всех сил, чтобы меня не оторвала отбойная волна.

Когда волна откатилась, оголив подножие скалы, я поспешил вскарабкаться несколько выше по уступам скалы и вновь прижался к ним. Следующий вал, хоть и накрыл меня с головой, но вреда не причинил. И так с каждым откатом волны я пробирался всё выше и выше. Удары волн пережидал, прижавшись к камням. Я в кровь обдирал пальцы и ломал ногти, но, избитый и исцарапанный, всё же выбрался из клокочущей пучины. Так было…

***

Вот и теперь, кружась и захлёбываясь в засасывающей воронке, я лихорадочно искал выход.

Набрав побольше воздуха, я нырнул, с силой оттолкнулся от затонувшей байдарки и постарался, насколько хватило воздуха, проплыть под водой к берегу…

Слава Богу, мне удалось-таки вырваться из водоворота. Но голенища сапог по-прежнему тормозили и затрудняли движения ног. Хотя и было полярное лето, но по берегам всё ещё лежал снег, подпитывая реку талой водой. Ледяная вода и мокрая одежда сковывали движения. Отчаянно выгребая окоченевшими руками, я чувствовал, что силы были уже на пределе, а берег почти не приближался.

Хватит ли сил добраться до него?! Должно хватить! Раз уж из воронки вырвался, то теперь просто обязан доплыть! И неправда, что берег не приближается, медленно, но всё же приближается с каждым гребком! Когда он был уже совсем близко — новый удар. Ноги свело судорогой и они, обездвиженные, медленно потянули меня вниз. Неужто конец…?!

Но когда голова уже скрылась под водой, я вдруг ощутил скованными ногами дно. С неимоверными усилиями выбрался на берег. Меня долго била нервная дрожь, перешедшая в озноб от холода.

Взглянув на водоворот, я увидел, что корма байдарки по-прежнему вращается в нём, отсвечивая лопастью руля. Оболочка кормы оказалась неповреждённой, и воздушный пузырь удерживал лодку на плаву в вертикальном положении, как поплавок.

Вылив из сапог воду и закатив голенища, я поклялся, что никогда больше не сяду в лодку в сапогах с поднятыми голенищами. Выжал, насколько это удалось, одежду и снова надел на себя её холодную промозглость. С трудом протискиваясь меж камней, потащился вдоль берега вниз по реке. К холоду теперь присоединился волчий голод. А вокруг лишь голые камни, на которые приходилось присаживаться всё чаще и чаще. Хотелось лечь и забыться. Вспомнился любимый мною Джек Лондон…, и его «Любовь к жизни». Нет…! Пока ноги двигаются, нужно идти. Когда не сможешь идти, то нужно ползти…

Часто падал, поскользнувшись на мокрых камнях, и снова поднимался и, хотя и медленно, — но только вперёд. Нет, надо быть осторожней: если сломаешь ногу, то тогда… Потерялось чувство времени…, всё вокруг как в тумане…, и в глазах рябит: только камни, камни, камни…

А когда вдруг перед глазами, как из воздуха, соткалась резиновая лодка, то даже глазам своим не поверил… Подошёл и ощупал её… Действительно… лодка! Наша лодка!.., и в ней палатка и всё экспедиционное снаряжение. Не хватало только личных вещей ребят. Впереди шумел полутораметровый порог. Значит, сдрейфили и всё-таки сошли с маршрута. И в подтверждение догадки заметил кочевую тропу, уходящую от берега реки по распадку в сторону устья.

Из непромокаемого пакета извлёк часы: прошло более полутора суток с начала маршрута. И сразу же ощутил ужасную усталость и нестерпимое желание спать. Но, собрав последние силы, переоделся во всё сухое, поставил палатку и забылся мертвецким сном…

Когда, проснулся, то не сразу сообразил, где я нахожусь: с освещённых солнцем вылинявших потолка и стенок палатки лился ровный зеленоватожёлтый свет. Было тепло, и сразу же меня разобрал зверский голод. Вскрыл тесаком банку тушёнки и тут же умолотил её с половиной буханки хлеба.

Обыскал всё — термоса не было, котелка тоже. Зачерпнул из реки воды — от её ледяного холода заломило зубы.

Жизнь возвращалась. Надо было обдумать план дальнейших действий. Мелькнула шальная мысль: побыстрее в лодку и вниз по течению, ведь до устья уже совсем недалеко, а там — охотничья избушка. И в воображении сразу же представились раскалённая печка, тепло, уют… Ведь заслужил же! Но перед глазами вдруг предстала вращающаяся в водовороте корма байдарки. Немного поколебавшись, я всё же перенёс вещи в палатку, сдул лодку, и, уложив её в рюкзак, зашагал вдоль берега вверх по реке. Почему-то получается так: когда идёшь незнакомой дорогой в первый раз, она кажется значительно длиннее, чем тогда, когда идёшь по ней повторно. Так было и теперь. Даже с лодкой за спиной, не успев порядком устать, я добрался до злополучного омута, где по-прежнему болтался «поплавок» байдарки.

Зашёл выше по течению, накачал лодку, приготовил верёвку. Но лодку пронесло мимо, а я не успел набросить лассо на корму байдарки. И вторая попытка тоже не увенчалась успехом. На ходу слодки трудно набросить лассо. Лишь с третьей попытки удалось-таки заарканить корму байдарки.

Потом с берега я с трудом вытащил байдарку на сушу. Сушить обшивку было некогда. Тюки с разобранной байдаркой погрузил в лодку, куда через некоторое время добавил и палатку, и остальное снаряжение.

***

Через несколько часов я уже сидел в охотничьей избушке в устье реки. На печке, мирно урча, закипал чайник. Молодые ребята сидели на нарах и прятали глаза. Сказать было нечего. И Валера (т. е. Валерий Николаевич) уже почему-то назидательно не похлопывал меня по плечу, не называл «Мой юный друг». Да и нравоучительных речей почему-то не пытался произносить.

Югорский полуостров, п. Амдерма, 1976 г.

***

Река, весло, байдарка, лодка

Дадут уверенно и чётко

Сплавляющемуся ответ:

Кто друг, а кто, простите, нет.

Пороги, омуты и мели,

Смывая маски хвастовства

Волной неласковой купели,

Покажут правду естества:

Чья рожа в зеркале крива

И кто есть, кто на самом деле.

А. Рюсс

БУНТ КАПИТАНОВ

«Вот, значит, приоткрываю я, это, глаза…, а они уж тут как тут! Стоят вокруг кровати. А тот, страшнючий, что у них за главного, хрипит, показывая на меня пальцем: «Кончайте его!». Вижу — они уже дверь от меня загородили и стягивающейся дугою крадутся ко мне. Взвился я, локтем в окно — бряк! Высадил его вместе с рамой и — ходу, и ходу…

Они за мною, однако. Догнали всё же, подлецы, у колодца, окружили. Я им: «Не подходите…, сигану в колодец!». А тот, гнусавый, с кривыми рогами: — Врёт он всё! Не сиганёт — ни в жисть! Кончайте…!

Ну, тут-то я и прыгнул в колодец! А как уж вытащили меня оттудова, так и отправили прямо в психушку».

Эту историю, в которой достала его белая горячка, поведал нам Николай в первый же день знакомства. Рад был без памяти, что нашлись свободные уши! А уж это, поверьте, для него, большого любителя поговорить — редчайшая удача, ведь на сотни километров в округе — ни единого человеческого жилья. Своим же соседям по нарам он уже настолько проел плешь своими россказнями, что те на полном серьёзе грозились удавить его, если ещё хотя бы раз упомянет о «белочке».

Нет, они вовсе не были такими уж кровожадными и первое время с большим интересом выслушивали все его повествования, но потом сменившиеся обстоятельства повергли их в глубокое уныние и отчаяние. Только Николай, благодаря своей поразительнейшей приспособляемости к жизни в различных условиях и врожденной склонности легко относиться ко всяческим превратностям судьбы, которая, надо признаться, его отнюдь не жаловала, по-прежнему оставался невозмутимым и жизнерадостным. Или, во всяком случае, внешне производил такое впечатление.

Повстречались же мы с ним далеко за полярным кругом на фактории Усть-Юрибей, что на самом западном окоёме Ямала, почти четверть века тому назад. Очень многих, вероятно, само понятие «фактория» уводит в далёкое прошлое «Дикого Запада» Фенимора Купера и Джека Лондона. На самом же деле фактории сохранились и по настоящее время. В малонаселённых районах Заполярья, где кочуют со стадами северных оленей местные аборигены, эти фактории предоставляют им продукты и охотничьи припасы в обмен на шкуры и мясо. Располагаются эти объекты, как правило, на пересечении кочевых троп, представляя собой жилой дом с магазином и несколько складских помещений. В зависимости от товарооборота, обслуживаются фактории либо семейной парой, либо супругам придаются в помощь несколько наёмных работников. Усть-Юрибей — большая фактория и здесь сезонно подкармливались ещё четверо работников, разными судьбами заброшенных в эту дремучую глушь.

Две наши автоматические метеостанции как раз и располагались в районе таких факторий. Профилактику и ремонт их проще было, конечно же, выполнять в летний период, да вот лето-то в этих местах не длиннее заячьего хвоста, так что зачастую приходилось наведываться сюда и в пору суровых зимних холодов и вьюг.

Вот так и очутился я со своим напарником в Усть-Юрибее в самый разгар полярной ночи. Аппаратура нашей станции была установлена в неотапливаемом амбаре, а жить нам предстояло в бараке вместе с четырьмя рабочими.

Об одном из них, Николае, я уже упомянул в начале своего повествования. В навигацию он работал мотористом на судёнышке Обь-Иртышского пароходства, а с порой ледостава подкатывался под бочок к какой-нибудь вдовушке, стосковавшейся по мужской ласке. Пару месяцев она терпела его грубость и запои, а потом всё же гнала в шею. Вот тогда-то он и подавался в работники на факторию, чтобы как-то перекантоваться до начала путины.

Где-то в глухой таёжной деревушке у него осталась старая мать, но наведывался он к ней крайне редко, да и писал ей лишь тогда, когда судьба совсем уж хватала за горло. Обладая известным чувством юмора, он писал матери жалостливые письма в таком роде: «Мам, у нас здесь совсем худо с иголками. Не могла бы ты прислать мне парочку, а, чтобы они не заржавели в пути…, ты воткни иголки в кусок сала, весом этак… килограмма на два… Добросердечная мать, отрывая от себя, присылала и сало, и ещё чего-нибудь съестного своему единственному, но такому непутёвому сыну. Так вот он и перебивался.

Вторым работягой был некто Андрей, который, в отличие от тщедушного, поджарого и словоохотливого Николая, был в меру упитанным, круглолицым, розовощёким и чрезмерно молчаливым. О себе он никому никогда ничего не рассказывал, даже будучи в подпитии. И когда в разговоре ктонибудь ненароком касался его личности, то он мгновенно замыкался, как-то виновато улыбался, склонив голову и потупив взгляд, как не выучивший урок школьник. Видать были на то весьма веские причины, до коих так никому и не удалось дознаться. Так и остался он «Мистером Икс».