электронная
144 100
печатная A5
447
16+
Под пеплом тлеющие угли
30%скидка

Бесплатный фрагмент - Под пеплом тлеющие угли

По мотивам романа «Три мушкетёра» Александра Дюма-отца


5
Объем:
278 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-8149-6
электронная
от 144 100
печатная A5
от 447

Благодарности. Вместо предисловия

Милостивые господамы, читатели и читательницы разных возрастов, я рада тому, что вы сочли для себя интересным приобрести мою первую опубликованную книгу. Мне очень приятно вас приветствовать. Спасибо за то, что вы решили приютить мою книгу в вашей семейной библиотеке.
В этой небольшой вступительной главе, прежде, чем вы перейдёте к содержанию книги, я хочу отметить заслуги моих подруг и друзей — которые помогали мне шлифовать до состояния, достойного публиковаться, мой творческий труд.

Я испытываю безграничную благодарность в первую очередь — к моим родителям, к моим близким родственникам. Я, наверное, никогда не смогу сполна отдать мой дочерний долг моему отцу — Сергею Николаевичу, и моей матери — Наталье Владимировне. Благодаря тому, что мои родители всегда во мне поощряли любознательность, гуманизм, любовь к людям и к жизни, поощряли во мне всегда привычку думать самостоятельно и никогда не жить чужими мозгами (в глазах лишённых такой привычки — моя привычка считается дурной).
Именно мои родители вносили всегда очень важный вклад в то, чтобы я много читала хорошей, полезной и достойной литературы, воспитывали во мне склонность самой формировать мои эстетические и художественные вкусы, в результате чего мои вкусы могут показаться немного специфичными… От моих отца и матери я переняла страстное стремление отстаивать мои идеалы социальной справедливости и социального равенства — куда бы непредсказуемая Судьба меня ни забросила.
Курсы психологии в подростковом возрасте и волонтёрство в группах психологической поддержки окончательно укрепили меня в моей позиции, что пострадавшим от насилия и от произвола с несправедливостью всегда нужно подавать руку помощи и подставлять плечо, а не добивать лежащих без сил и измученных людей сапогами по рёбрам. И уж точно не вылизывать сапоги обидчикам слабых, потому что агрессоры достойны только возмездия и презрения. Милосердия достойны те, кто сам проявляет милосердие к другим. Древнекитайский философ Конфуций говорил примерно в таком контексте: «Ненавидеть то, что лишено милосердия — значит проявлять милосердие».

Значительную роль в том, чтобы я выросла гуманной и отзывчивой к чужой боли молодой женщиной сыграли моя бабушка со стороны отца — Рида Серафимовна, и моя бабушка со стороны матери — Нина Александровна. Они обе ощутимо влияли на моё становление той, кто я есть сейчас.
Я испытываю к ним огромные любовь и благодарность, коим нет меры. Точно так же я не знаю меры в любви ко всем моим родным, подругам и друзьям.

Но мою радость того, что книга опубликована, увидела свет, омрачает лишь то, что моя бабушка по линии мамы, Нина Александровна, первого декабря две тысячи восемнадцатого года умерла от рака головного мозга. Бабушка даже никому из нашей семьи не говорила, что у неё рак. Её страдания длились три месяца, я и моя мама заботились о ней у нас дома, но теперь она хотя бы от них свободна. Пусть мне самой больно от того, что бабушка не взяла в руки мою первую опубликованную книгу, но хотя бы она имела возможность читать её черновые варианты, которые я для неё распечатывала. Меня так приятно согревало, что новая трактовка судьбы Атоса и Миледи бабушке очень нравилась.…

Но я всё же больше скорблю о том, что бабушка Нина не застанет появление у меня моего первого ребёнка — которого я планирую после того, как в карьерном плане крепко начну сама стоять на ногах.

И я сожалею о том, что до этого дня публикации моей первой книги не дожил мой дедушка по материнской линии — Владимир Владимирович Абрамов. Дедушку я потеряла в одиннадцать лет. Буду тешить себя мыслью, что дедушка оттуда, где он сейчас, всё же чувствует радость и гордость за меня…

Разумеется, я бы никогда не дописала эту книгу до логического завершения, и пинала бы дедлайны дни и ночи напролёт, если бы мне не отвешивала творческих и живительных пинков моя подруга по переписке Виктория Комова. Она сейчас во всей красе являет себя как одна из самых талантливых студенток, которые обучаются в университете изобразительному искусству. Вика уже в тринадцать лет обладала яркими задатками художницы и писательницы. Именно Вика подкидывала мне идеи, как лучше всего прописать хроническую склонность к самобичеванию у Атоса, и как его постепенно от ненависти к Миледи подвести к тому, что всё же он любит её и раскаивается в том, что некогда попытался её повесить.

Роль другой моей очень хорошей подруги по переписке Ангелины Мурзуковой заключалось в том, что она отвешивала мне на форуме весомые психологические подзатыльники и заставляла писать, забыв про мою тягу к прокрастинации и прожиганию свободного времени за аниме. Ангелина тоже внесла важный вклад — она тоже была среди тех людей, которые меня поддерживали и подбадривали, говорили, что я не глупая и не бездарная, что меня нельзя назвать ничтожной в писательстве. Ангелина, моя милая, ты тоже заслужила быть упомянутой в благодарственном слове.

Нельзя также умолчать про моего друга Вадима Зас-Ухина, который без всякой жалости к своим глазам устранял ошибки в моей книге, помогал её привести в достойный вид, чтобы ни одна опечатка не портила картину.
Вадиму выпало тяжкое испытание — корректировать особенно большие главы в моей книге. Вадим, спасибо тебе большое за твой самоотверженный труд! Прости за это изуверское насилие над твоими глазами — моими большими по объёму главами!

Вадим, ты истинный герой корректорского фронта. Страна тебя не забудет. Я не забуду твою роль в работе над моей книгой уж точно.

И ещё одна замечательная персона, помогавшая мне в том, чтобы в моей книге не было исторических огрехов, чтобы как можно меньше было поводов кидаться в меня тапочками и присылать мне по почте флаконы с ядом у экспертов-историков.
Наталья Баева — с которой я имела счастье свести тёплое знакомство на форуме «Удар гардой», посвящённом мушкетёрской тематике, а также другим романам Александра Дюма-отца. Наталья Баева тоже приложила свой острый ум и внимательный взор к избавлению этой книги от недостатков. Наталья Баева стала для меня замечательным редактором и консультантом по исторической составляющей.
Особенно заслуживает упоминание в благодарственном слове многоуважаемая Администрация и команда книжного интернет-издательства «Ридеро»! Замечательные люди, преданные своему любимому делу, помогающие авторам-новичкам заявить о себе в мире литературы. Все сэры и леди из «Ридеро» — невероятно отзывчивые, терпеливые, добрые и вежливые к авторам люди. С ними одно удовольствие сотрудничать. Я говорю спасибо большое всему издательству «Ридеро» — я так рада, что в своё время о вас узнала! В противном случае — моя книга так бы и пылилась в виде черновиков и распечаток в столе. Или же я бы не смогла дальше форумов разнести по всему свету мою фантазию о том, как бы можно было закончить историю трудной любви вперемешку с ненавистью графа де Ла Фер и Анны де Бэйль на счастливой ноте.

Пролог. Беглянки

Книга подверглась более строгой редактуре, более ревностной корректировке. Поэтому я решила её переопубликовать.

Декабрь, 1629 год

Порывистый сильный ветер трепал ветви вековых деревьев, срывая с них пожухлую листву, вернее — что от неё оставалось. Свинцово-серые тучи заволакивали ясное голубое небо, заслоняя негреющее зимнее солнце. Сквозь лесную чащу, погоняя коня чёрной масти, стрелой нёсся путник с сидящим впереди него ребёнком, закутанный в широкий чёрный плащ, до боли в костяшках пальцев вцепившись в поводья, словно спасаясь бегством от кого-то или чего-то. Поглядев на их одеяния, можно было предположить, что всадники принадлежат к знати, несмотря на истрёпанный вид их одежд. С двух сторон к седлу были привязаны сумки, служившие вместилищем для того немногого из личного имущества, что у владельцев осталось…

Резкий ледяной ветер, пробирающий до самых костей, дул всадникам в лицо, заставляя щуриться от колючей пыли, летящей в глаза. Декабрь — первый месяц зимы, обещающей в этом году быть на редкость холодной, не замедлил вступить в свои права.

— Брр! Ну и стужа! — с обветренных губ взрослого всадника впервые за долгое время сорвалось восклицание, разбудившее задремавшего ребёнка, и недовольно фыркнувший конь словно вторил своему хозяину, а изо рта и ноздрей животного повалил пар.

— Скажи, мы ведь уже приехали? — послышался тоненький детский голосок и клацанье зубов от холода. — Это Берри?

— Да, радость моя, — ответил старший собеседник ребёнку. — Мы в Берри. Здесь люди кардинала не станут нас искать.

— Когда мы уже приедем к твоему старому знакомому в замок?

— Совсем немного, потерпи, мой котёнок…

— Но сколько ещё так терпеть? Мне очень холодно, руки и ноги озябли, а ещё страшно… — усталый голос ребёнка сорвался и дрогнул. — Когда приедем уже? Когда? Когда? — звучал надрывно один и тот же вопрос, мучительным набатом отдаваясь в ушах старшего наездника.

— Всего полчаса езды ты можешь потерпеть? — зазвенели в голосе старшего нотки раздражения, но потом, словно желая загладить вину за невольную резкость, он добавил: — Всё будет хорошо, скоро мы с тобой будем в тепле и уюте, не унывай…

Ребёнок, смутившись, примолк и ещё крепче прижался к своему спутнику. Даже свист и вой ветра был не в силах нарушить повисшего между ними неловкого и тяжёлого молчания…
Стемнело. Недолгий зимний день отступил перед сгущающимися сумерками. Тучи, затянувшие небо, из свинцово-серых стали чёрными. Рёву ветра вторили тревожное уханье сов и редкое карканье ворон. По сторонам дороги слышались какие-то завывания, заставляя взрослого всадника сильнее подгонять коня, чтобы скорее выбраться из этого леса, словно зловеще намекающего чужакам, что им здесь явно не рады.

Лишь с наступлением глубокой ночи усталые путники, взрослый человек и закутанное в плащ с ног до головы дитя, оба измученные трудной дорогой — как и их конь, выехали к какой-то заброшенной и поросшей мхом хижине на окраине леса. Даже пристройки для хлева там не было, поэтому коня путешественники решили оставить ночевать в хижине, а не на холоде, снаружи.
В левом углу комнаты ребёнок приметил некогда заброшенный очаг и развёл огонь с помощью огнива и сухой соломы, забытой кем-то рядом, в котором сейчас горел огонь, заставляя мороз в помещении постепенно отступать. Юный путник и его старший сопровождающий отвязали сумки от седла, сложив их рядом с кучей старой соломы. Съев три морковки, предложенные ребёнком, конь, довольно фыркнув и потёршись головой о плечо поднёсшего ему столь вкусное угощение, задремал прямо у сенной кучи, иногда продолжая довольно пофыркивать во сне.

— Слава Богу, хоть несколько часов покоя! — воскликнул старший всадник облегчённо. Он откинул с головы капюшон плаща, снял берет и взлохматил чёрные волосы, остриженные до ушей. Прямая чёлка, закрывающая брови, неприятно липла к вспотевшему лбу.

— Мамочка, — подало голос дитя, — теперь-то мне можно не называть тебя папой и не делать вид, что я мальчик?

— Можно, Жанна, но только наедине. Запомни, на людях я снова твой отец Бертран де Шазей, а ты — мой сын Матье.

— Одному Богу ведомо, как надоел мне весь этот маскарад! Полтора года — если не больше — скитаний по всем городам Франции, скрываясь от ищеек красного герцога! — надрывно воскликнула девочка, в свою очередь тоже сняв капюшон и берет с головы, запустив тонкие пальчики в свои чёрные волосы, достающие до подбородка.

— Подумать только, Жанна, — обращалась женщина не столько к своей дочери, прелестной кареглазой девочке десяти лет, сколько к самой себе, — объявить меня в розыск как государственную преступницу, переметнувшуюся на сторону англичан! Меня, — она прижала к груди правую руку, — которая много лет была глубоко преданна Его Высокопреосвященству и короне! — алая краска праведного негодования покрыла ранее бледное лицо дамы.

Она и была молодой красивой женщиной, хотя прежний вид шпионской деятельности и перенесённые тяготы отметили её живое лицо печатью смертельной усталости от жизни.

Её ставшие впалыми щёки, казалось, заполыхали огнём. Этим же огнём зажглись её запавшие голубые глаза, под которыми обозначались тёмные круги. — Мамочка, — Жанна пристроилась под боком у молодой женщины, прилёгшей на сене, почти под самой мордой коня, — но ведь эти обвинения к тебе никоим образом не относятся! — с искренней горячностью возразила девочка. — Ты никогда кардинала не обманывала, всегда верно служила Франции, как истинная патриотка. Ты была преданна Его Высокопреосвященству и своей родине… — Да, только родина, в лице Его Высокопреосвященства, предала меня, — буркнула с ядовитой издёвкой и затаённой в голосе скорбью молодая женщина, прижав к себе дочурку и накрывая её полой своего плаща. — Доброй ночи, Жанна, — пожелала она, смягчившись. — Спи, моя родная… — И тебе приятных снов, матушка, — пожелала девочка засыпающей маме, коснувшись губами её лба, как сама Анна часто делала, укладывая её спать. Вскоре две беглянки, мать и дочь, забылись долгим сном, охраняемые от непогоды крышей и стенами хижины, и от возможных недоброжелателей — плотно закрытой на засов дверью. А за успевшими заиндеветь окнами хижины буйствовала вьюга, заметая снегом и без того едва заметные тропинки…

Глава 1. Горький хлеб. Воспоминания

POV Миледи

Увы, слишком рано моя дочь узнала обратную сторону жизни за всё то время, что мы скрывались от ищеек моего бывшего покровителя кардинала Ришелье, едва ли не по всей Франции. Слишком рано Жанне пришлось взрослеть и учиться самостоятельности. Боже, ей же всего десять лет — в марте будет одиннадцать…

Совсем ещё дитя, наивная и беззащитная, доверчивая…

Что хорошего она видела за эти полтора года? Моя бедная девочка, столько свалилось на её плечи. Каждый день жить в постоянном страхе, что нас могут выследить и отправить меня гнить в один из «каменных мешков» Бастилии…

Что бы тогда стало с Жанной, плотью от плоти и кровью от крови моей? Никогда я не тешила себя пустыми иллюзиями, что мои нынешние враги сохранят жизнь моему ребёнку.

В лучшем случае Жанна окажется на улице, предоставленная сама себе, а то и заточённой в монастыре, пока смерть не приберёт её к рукам. В худшем — моя дочь окажется со мной в Бастилии за компанию, где уже мы будем гнить живьём вместе.
Ничего не скажешь, прекрасный способ устранить с дороги меня и мою дочь, которая может оказаться неудобным свидетелем, есть у моих врагов.

Кто вспомнит о некой миледи Винтер и её дочери, томящихся в тюрьме, где они будут влачить своё дальнейшее существование, ожидая своей смерти? А то и вообще моя Жанна могла бы стать кормом для рыб в Сене. Увы, эти мысли часто находили своё воплощение в моих кошмарных снах, неотступно терзающих меня.

Пока у меня и Жанны были деньги, мы ещё могли позволить себе жить на широкую ногу и останавливаться в лучших гостиницах. Мы могли позволить себе роскошные апартаменты и вкусные яства. Каждый день я и Жанна имели средства, а значит, и возможность покупать множество сладостей, так любимых ею. Но, едва возникало хоть малейшее подозрение, что люди красного герцога выследили нас, мне и моему ребёнку приходилось спешно уезжать в другой город, собрав все наши пожитки. Менг, Бурж, Тарбе и Руан. Льеж, Лион, Динан и Тулуза. Нанси, Бордо, Нант и Невер, Монпелье, Дижон. Гент, Каркассон и Орлеан. Всех городов, где мне и Жанне доводилось останавливаться, не вспомнишь… Сложно сказать, в каком из городов я и Жанна жили хотя бы дольше двух месяцев. Как цыгане, мы были вынуждены постоянно переезжать с места на место.

Но золото в моём кошеле имело очень неприятное свойство заканчиваться. Таять на глазах, образно говоря, если угодно, безвозвратно. По мере того, как денежные средства истощались, удобств, которые я и Жанна могли себе позволить, становилось всё меньше. Просторным и большим комнатам лучших гостиниц Франции пришли на смену дешёвые харчевни и таверны… Где мы могли позволить себе убогую комнатушку на чердаке с одной-единственной кроватью. Даже на дровах для камина приходилось экономить, поэтому я и Жанна спали в обнимку на одной кровати, не снимая верхней одежды — от холода спасало.

Истинный страх перед жизнью я ощутила лишь тогда, когда осталась с малолетним ребёнком одна, без заступничества сильных покровителей, столкнувшись с трудностями лицом к лицу. И нет рядом надёжного, сильного и верного плеча, на которое можно опереться. Не у кого искать защиты. Двери дома Рошфора, всегда не дававшего мне проходу и расточающего комплименты (в пору моей службы у кардинала), тоже оказались закрыты для меня…

Но даже из этого я вынесла урок для себя, что мужчина, по-настоящему любящий женщину, никогда не оставит возлюбленную даже в самые тяжёлые дни её жизни.

Раз сто, если не больше, спустя десять месяцев, я успела пожалеть о своей расточительности в самом начале странствий, проклиная себя за свою глупость. Ни единого су за душой не осталось, хоть относительно себя самой я придерживалась строгой экономии.

— Мамочка, что же теперь нам делать? — спросила тогда меня Жанна со смирением и скорбью. — Милостыню на церковной паперти просить? — в карих глазах девочки читались страх, стыд и отвращение, присущие детям, ранее не знавшим нужды, но впервые столкнувшимися с ней.

— Никогда этого не будет, никогда! — страстно пообещала я самой себе и своему ребёнку.

— Но где нам достать денег? — задала вопрос дочурка. — Есть же надо на что-то…

— Что же, продам что-нибудь из своего…

Эта фраза стала подобно подписанному приговору для всех моих предметов гардероба. Раз нет денег, придётся продавать то, что я успела в спешке захватить с собой, покидая особняк в Париже, куда приезжала за Жанной.
Решено: больше мне дорогие украшения и отделанная аметистами шкатулка, вмещающая их, не пригодятся. Как и не пригодятся мне больше мои шикарные платья с золотым и серебряным шитьём и отделанные драгоценными камнями, в которых я когда-то блистала на балах в Лувре и Вестминстерском дворце. Нет мне больше никакого проку в чулках, корсажах, пеньюарах и многочисленных ночных сорочках с перчатками.

Только одежду Жанны и коня я не заложила; и свой золотой медальон в виде сердца, подаренный мне моим первым мужем графом де Ла Фер в день свадьбы, и подарком я этим очень дорожила, как напоминанием о мимолётном счастье, оставившем после себя лишь горький пепел сожалений и порушенные надежды…

— Что бы ещё продать? — размышляла я вполголоса, бродя по рынку Дижона с Жанной, которая с аппетитом уплетала купленные сливы, делясь ими со мной. — Надо же, как у меня волосы отросли, — протянула я задумчиво, пропуская сквозь пальцы вьющиеся длинные и густые пряди своих светло-золотистых волос. — Точно… Волосы… — повторяла я эти слова шепотком, будто заклинание. — У меня ведь есть очень красивые волосы…
Решение созрело мгновенно, едва мысль о волосах озарила мою голову. В тот же день я оставила Жанну под присмотром старенькой трактирщицы, у которой снимала комнату, и нанесла визит цирюльнику на улице Ляссе.

Торговалась чуть ли не с пеной у рта, но свои заветные тридцать экю серебром за волосы выручила, прикупив также красящую настойку на травах для придания волосам чёрного цвета.

Всё, нет больше у миледи Винтер — у меня, то есть, прекрасных золотых волос. У цирюльника с улицы Ляссе спросите, который потом меня в чёрный красил. Всю дорогу до трактира я утешала себя, что даже с чёрными волосами и стриженная под мальчишку, всё ещё красива. У меня по-прежнему стройная и гибкая фигура с соблазнительными изгибами. Те же нежные и точёные черты лица. Огромные голубые глаза, обрамляемые густыми и длинными ресницами, не лишены былой притягательности для тех, кому случится в них заглянуть. Я не разучилась околдовывать голосом, подобно сиренам, и языком своего тела. По мере моего приближения к трактиру уже не так грызла мысль, что, продав волосы, я лишилась былой красоты.
«Зато моя дочь не будет голодать, и стоять с протянутой рукой на церковной паперти, не будет мёрзнуть в холода босая и полураздетая. Я купила ей временное благополучие своими волосами». — Не стесняясь радостной, ликующей улыбки на поблёкших губах, я возвращалась в трактир, гордо неся свою простоволосую стриженную голову, и смеялась.

Ёжик окрашенных чёрных волос — всё, что осталось от моей великолепной золотой шевелюры, тем не менее, я была счастлива от одной только мысли, что Жанна не будет терпеть лишения, не будет сидеть голодом. Но большое потрясение ждало меня, едва я переступила порог комнаты в трактире, которую занимала с дочерью.

— Как я тебе, мамочка? Красивая, правда? — спрашивала Жанна, крутясь волчком передо мной.

— Господи… — только и выдавила из себя. — Жанна, доченька, — прошептала я, опустившись на колени и пропуская сквозь пальцы золотистые волосы дочери, теперь достающие ей лишь до подбородка. А раньше у неё были такие кудри, спускающиеся ниже спины!

— Теперь я вполне могла бы сойти за мальчика? — не уставала осыпать меня вопросами Жанна, улыбаясь.

— Дочь моя, не довершай удара, — только и смогла я простонать подавленно. — Что же ты со своими волосами сделала?

— Остригла и продала, — сообщила мне девочка таким тоном, словно речь шла о чём-то обыденном. — Даже, представь себе, выручила тридцать серебряников! — достав из кармана камзола горсть монет, Жанна, с лицом, выражающим довольство собой, пересчитала их и убрала обратно в карман. — О! — воскликнула она, выхватив из моих рук бутыль с настойкой. — Перекрась и меня в чёрный цвет тоже.

«Жанна, моя родная, ладно я, но свои волосы ты зачем продала? Зачем, Жанна?» — хотелось мне выкрикнуть эти мысли, подавляя в себе желание плакать.

— До хрипоты и пены у рта с цирюльником, этим старым и жадным чёртом препиралась, но своих тридцати экю серебром добилась, — продолжала Жанна хвастаться. И это в то время, когда мне хочется головой о стены убиться! Этот старикашка и моей дочери волосы обкромсал!

Хотелось отругать эту своевольницу за то, что она сделала, но сил и желания читать сентенции у меня уже не осталось. Толку от того, что я накричу на ребёнка? Даже если бы я и пошла с цирюльником разбираться, это бы всё равно ничего не дало. Обратно волосы Жанне никак не приделаешь.

— Глупышка ты мамина, вот кто, — этим и ограничилась вместо тирады. Никогда не умела обрушивать на голову своего ребёнка гневные отповеди. Никогда Жанну не наказывала. Могла ей что-то запретить или пристыдить без тени гнева, но чтобы я её била… У меня рука скорее отсохнет. Ничего теперь не поделаешь, не исправишь. Пришлось красить волосы Жанны в чёрный цвет.

***

Но и в Дижоне нам пожить дольше двух месяцев не довелось. С каким-то завидным постоянством ищейки Ришелье всегда умудрялись меня выследить или кто-то сребролюбивый умудрялся меня сдать! Снова мне и Жанне спешно собирать вещи, пускаться в бега… Снова скитаться по дорогам родной Франции… Тех денег, вырученных за наши волосы и мою дамскую одежду с украшениями, едва ли хватило на три месяца, и это ещё при том, что я и ела-то один раз в день — на одной воде и хлебе с сыром сидела! И вновь безденежье, угроза полуголодного существования. Один мужской костюм и платье, больше приличествующее крестьянке… Золотой медальон на тонкой цепочке, где спрятана прядь волос и миниатюрный портрет моего ребёнка… Моя честь… Что-то из этого всё равно придётся продать.

Но потом я поразмыслила и пришла к благоразумным выводам: одежда мне ещё понадобится; медальон, подаренный мне Оливье, ни за что не продам, как и свою честь, вернее то, что от неё осталось. О том, чтобы продать одежды Жанны и её коня Марса, даже речи быть не может — своё дитя я обделять не намерена. Милостыню на церковной паперти просить с протянутой рукой в мои планы не входило, а деньги на оплату питания и проживания в харчевнях никогда лишними не бывают. Но вопрос «Что бы ещё продать?» недолго меня мучил. Ребёнка и саму себя прокормить надо. До торговли своим телом на улицах или в борделе не стану опускаться ни за что в жизни…

Я нашла выход, продавая свой труд прислуги чуть ли не в каждой гостинице, таверне и харчевне, где мы останавливались. Платили мне, по сравнению с бывшим моим жалованьем, мизерные крохи. Ну, хоть деньги эти заработаны честным трудом, на оплату проживания и еду хватает. Иногда постояльцы щедро угощали Жанну всевозможными сладостями и фруктами, которыми она бескорыстно делилась со мной.

Работать мне приходилось много, с раннего утра и до поздней ночи. Пришлось даже ускоренно осваивать ремесло кухарки, горничной и прачки, посудомойки. Ни минуты спокойной во всей этой суматохе не найти, чтобы присесть и поразмыслить о том крахе, увенчавшим мою прежнюю обеспеченную и блестящую жизнь. Каждый день вставать ни свет, ни заря. Готовить на кухне, мыть посуду и полы, стирать… Выслушивать частые упрёки кастелянш, ведающих бельём, будучи распекаемой по малейшему поводу и без такового. Приходилось часто таскать воду в вёдрах из рек и ближайших колодцев, не имело значения время года и погода на улице… Первое время руки и спина сильно болели, не привычна была я такие тяжести таскать, но вскоре привыкла и к этому.
Как-то раз, прибирая комнату в одной из дорогих гостиниц, куда я нанималась горничной, мне случилось украдкой взглянуть на себя в зеркало, что меня ужаснуло. От постоянных недосыпаний под моими глазами обозначились тёмные круги. Лицо побледнело и осунулось, а нос и скулы с подбородком заострились. Губы побелели, потеряв свой здоровый нежно-розовый цвет. Отрастающие волосы уже тронула седина, поэтому мне приходилось продолжать красить их в чёрный. По мере того, как волосы становились длиннее, я и Жанна коротко стригли их и закрашивали отросшие светлые корни.

Чем короче длина волос, тем меньше расходы, связанные с уходом за ними.

Меньше уходит воды на то, чтобы их вымыть, и когда работаешь, не мешаются. Морщинки в уголках глаз, губ и на лбу прибавляли к моим двадцати семи годам лишних пять.

Руки с вздувшимися венами, ставшие сухими и шершавыми, успевшие привыкнуть к грубой половой тряпке, когда-то привычные к бархату и шелкам, перестали быть такими белыми и нежными, как раньше. Как можно сохранить мягкость и белизну рук, с утра до ночи натирая тряпкой полы чуть ли не до зеркального блеска, вкалывая на кухне и убирая комнаты, стирая вручную чужие одежды с постельным бельём и таская два тяжёлых ведра с водой? Никак не сохранить? Вот и я даже не пыталась.

Единственный плюс метаморфозы моего внешнего облика заключался в том, что от одного моего вида мужчины шарахались в сторону и не делали попыток навязчиво ухаживать за мной. Шашней-то мне как раз и не хватало для полного счастья и в том положении, в котором я пребываю сейчас, да и каторжная работа не отнимает у меня нисколечко личного времени. Это же сущие пустяки: перестирать и перегладить, а потом и накрахмалить всё белье; приготовить еды, помыть полы на всех этажах и во всех помещениях, воды из колодца натаскать вёдер так n-дцать, всю посуду перемыть. Это всё мои выдумки про отсутствие свободного времени, чтобы нежеланных поклонников отшивать — я же привередливая и высокомерная тварь, чёрт возьми! Прекрасно. Чем меньше внимания к моей скромной персоне, тем лучше.

Всё же из той данности, что сильно подурнела, я научилась извлекать свою выгоду. Не нужно опасаться домогательств с изнасилованием в погребе или в каморке под лестницей.

Господи, какие домогательства, какое насилие? Какой мужчина воспылает страстью к женщине, похожей на ходячий труп?
«Зато не проститутка — под забором с проваленным носом от сифилиса с чахоткой не подыхаю как собака, и дочь не попрошайка — босая в обносках не ходит и не голодает! Находится при мне, а не в монастыре или в приюте! Да и по кабакам сама не пьянствую, зачастую пьянство является верным спутником проституции…» — утешала я себя этой упрямой мыслью, чтобы не так грызла горькая обида.
Кто на меня такую в здравом уме и даже на пьяную голову позарится? Тощая, бледная и с тёмными кругами под ставшими тусклее глазами, да к тому же изрядно смахивающая на Смерть с косой и коротко стриженная.

М-да, моим-то видом можно не только детей пугать, но и гвардейцев кардинала с королевскими мушкетёрами, за компанию с врагами французской короны. Но мне придавала силы мысль, что я живу честным трудом, этой великой милостью неба! Пусть я снова бедна и вновь оказалась на самом дне, чего всегда страшно боялась, но не опустилась до торговли своим телом. Я не ушла с головой в грязь и разврат, не осквернила чистых и не омрачённых идеалов дочери. Я сделала всё, чтобы Жанне не пришлось наблюдать падение её матери! Моя девочка — самая главная для меня драгоценность, всё ведь видит и, к моему прискорбию, понимает… Жанна — единственный повод для тщеславия, оставшийся у меня, но уже святого… Только бы дожить до того дня, когда она вырастет и создаст семью!
Отзывчивая Жанна девочка, и сердце у неё доброе, нежное, неравнодушное к чужому горю. Было как-то раз, упала я от смертельной усталости на колени, прямо посреди кухни с недомытым полом — и с места не двигаюсь, хоть порази меня на этом самом месте молния.

— Матушка, иди, поспи, — нежно шептала мне на ухо Жанна, касаясь своими мягкими ладошками моих плеч. Недетскую теплоту излучают в такие моменты её ясные карие глаза. — Я тут вместо тебя управлюсь, ты должна отдохнуть.

— Смеёшься? — возражала я ей убитым голосом, всё равно не в силах сдержать грустного сарказма. — Мне ещё общий зал и двадцать комнат в порядок приводить.

— Без тебя всё сама в порядок приведу! — с этими словами дочь отбирала у меня тряпку, окуная её в ведро, и принявшись с особым рвением отмывать полы. — Увижу, что ты не спишь, а спину тут надрываешь — рассержусь, и тебе это не понравится! — хмурилась девочка, строго глядя на меня своими карими глазами.

— Ты так полы моешь, будто уже делала это раньше, — замечала я недовольно.

— Ага, пока ты не видела. Я и посуду мыть умею, готовить, стирать, — отвечала Жанна безразличным тоном.

— Что?! Как?.. Жанна… — потеряла я дар речи. Так вот, почему я всё успевала и до сих пор меня вперёд ногами не вынесли… Оказывается, Жанна тайком помогала мне в работе, чтобы мне было не так тяжело, а ведь именно от этого я хотела её оградить.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144 100
печатная A5
от 447