Бесплатный фрагмент - Планета иллюзий

Глава первая: Грезы Веллума

Корабль «Искатель-7» разрезал бархат космоса беззвучным, величавым движением. За иллюминатором главного наблюдательного поста плыла, переливаясь аметистовыми и нефритовыми тонами, планета Веллум. Судя по данным зондов, она была почти идеальной копией Земли эпохи голоцена: пригодная атмосфера, комфортная гравитация, обширные океаны и континенты, покрытые буйной, но странно знакомой растительностью. Рай, ожидающий своих колонистов. Капитан Елена Гордеева, женщина с лицом, изрезанным не столько возрастом, сколько грузом ответственности, смотрела на эту красоту с холодной, профессиональной отстраненностью.

— Стандартная процедура проверки, — сказала она, не оборачиваясь. — Никаких сюрпризов. Мы потеряли слишком много, чтобы терять бдительность теперь.

Рядом с ней замер, вперившись в экраны, Алексей Марков, главный научный сотрудник экспедиции. Его пальцы порхали над сенсорными панелями, вызывая потоки данных.

— Все в зеленой зоне, капитан. Атмосферный состав стабилен, радиационный фон ниже среднего по галактике, патогены не обнаружены. Биомасса флоры и фауны демонстрирует высокое сходство с земными прототипами, но на генетическом уровне — абсолютно чужая эволюция. Парадокс.

— Парадоксы оставьте для научных отчетов, Алексей. Меня интересует практика. Можно дышать?

— Можно. И даже приятно. — Марков улыбнулся, впервые за долгие месяцы перелета. В его глазах загорелся азарт первооткрывателя. — Поверхностные сканы не показывают ни малейших признаков разумной деятельности. Ни городов, ни энергоизлучений, ни артефактов. Чистый лист.

Это и было главной целью. Земля, вернее, то, что от нее осталось после Великого Исхода, задыхалась в техногенном кошмаре. Новые миры, пригодные для жизни без терраформирования, были на вес золота. Веллум казался подарком судьбы, неожиданным и щедрым.

Посадка прошла с пугающей, почти неестественной плавностью. «Искатель-7» опустился на ровное, поросшее мягкой лилово-золотой травой плато у подножия невысоких, округлых холмов. Воздух, который впустили внутрь после многочасовой проверки шлюзов, был прохладным, с тонким ароматом, напоминающим смесь хвои, морской соли и чего-то сладкого, неуловимого. Люди, выходя на поверхность, замирали, задирая головы к двум маленьким, ласковым солнцам — желтому и чуть более оранжевому. Небо было нежно-сиреневым, с перистыми облаками.

— Добро пожаловать в новый дом, — тихо произнес кто-то из инженеров, и в его голосе слышалась неподдельная, детская радость.

Первые дни прошли в привычной, отработанной рутине. Развернули базовый лагерь с жилыми модулями, лабораторией, оранжереей и энергостанцией. Отправили группы на разведку. Планета вела себя идеально. Слишком идеально. Климат был мягким, хищники, судя по всему, отсутствовали, вода в ближайшей реке оказалась кристально чистой и приятной на вкус. Колонисты начали понемногу расслабляться. Сначала сняли скафандры во время работ вне лагеря. Потом стали уходить дальше в леса, похожие на увеличенные копии земных смешанных, но с серебристой корой деревьев и огромными, похожими на бабочек, цветами, испускающими фосфоресцирующий свет по ночам.

Именно тогда и начались первые… странности.

Первым что-то заметил юный биолог, Мира Семенова. Она собирала образцы грибов у подножия «серебряного клена», как она их в шутку назвала. Было тихо, лишь шелестел странный ветерок. Мира мечтала о чашке горячего кофе, которого на базе оставалось уже в обрез. Ароматного, крепкого, как готовила ее бабушка в далеком детстве на Земле, которого она уже почти не помнила. Она явственно представила себе старую фарфоровую чашку в синий горошек, пар, поднимающийся густой струйкой… И вдруг почувствовала на языке знакомый горьковатый вкус. Она открыла глаза, которых даже не осознавала, что закрыла, и ахнула. У нее в руках, аккуратно обхватывая пальцы, стояла та самая чашка. Полная горячего, дымящегося кофе.

Мира от неожиданности чуть не выронила находку. Чашка была настоящей. Теплой, твердой. Она поднесла ее к носу, вдохнула. Тот самый запах. Делая маленькие, осторожные глотки, она обернулась. Никого. Она была одна в лесу. С криком она швырнула чашку на землю. Фарфор разбился с привычным, чистым звоном, коричневая жидкость впиталась в фиолетовый мох. Мира, дрожа, прикоснулась к осколкам. Они были холодными и острыми. Реальными.

Она никому не сказала. Списала все на усталость, на игры разума в новом, непривычном мире. Решила, что это была галлюцинация, пусть и невероятно тактильная.

Но через день нечто похожее случилось с инженером Олегом Петровым. Он ворчал, проклиная тот день, когда согласился на эту экспедицию, пока чинил сломанный генератор атмосферы. Ему отчаянно не хватало ключа на десять — того самого, старого, потертого, с деревянной ручкой, который он забыл на Земле. Он с тоской подумал: «Вот бы он сейчас у меня был…» И почувствовал привычную тяжесть в правом кармане комбинезона. Засунул руку — и вытащил ключ. Тот самый. С деревянной, немного расшатанной ручкой и знакомой зазубриной у основания.

Олег замер, глядя на инструмент, как на ядовитую змею. Потом медленно, очень аккуратно, попробовал им подтянуть гайку. Ключ идеально подошел, работа закипела. Закончив, он долго сидел, вертя находку в пальцах, а потом, поборов невероятное внутреннее сопротивление, выбросил его в утилизатор. Ключ со звоном исчез в недрах аппарата, перемалывающего отходы в базовую массу для рециклера.

Слухи поползли по лагерю тихо, как вода под землей. Люди шептались на перекурах, в столовой, обменивались взглядами, полными недоумения и растущей тревоги. Кто-то «подумал» о спелом яблоке — и оно упало к его ногам с ближайшего дерева, хотя яблонь на Веллуме отродясь не водилось. Кто-то, тоскуя по дому, в своей каюте «пожелал» увидеть фотографию семьи — и на столе проявился, словно на печати, снимок, все детали которого были идеальны, кроме одной: глаза у людей на нем были чуть слишком широко открыты, а улыбки застывшими, как маски.

Научный отдел во главе с Марковым зафиксировал аномалии, но объяснить их не мог. Приборы ничего не показывали. Ни всплесков энергии, ни полей, ни излучений. Только странные, микроскопические флуктуации в пространстве-времени в радиусе планеты, которые списали на гравитационные особенности системы двойной звезды.

Капитан Гордеева собрала экстренное совещание в центральном модуле.

— Итак, галлюцинации, — ее голос был сухим и резким, как удар ножа. — Массовые. Контактные. С объективным материальным проявлением. Марков?

Алексей, выглядевший измотанным и возбужденным одновременно, встал.

— Это не галлюцинации в медицинском смысле, капитан. Объекты реальны. Мы их взвешивали, сканировали, анализировали. Это материя. Но их атомарная структура… она нестабильна. Через несколько часов, иногда дней, предметы просто исчезают. Распадаются на элементарные частицы, не оставляя следа. Или… трансформируются во что-то другое.

— В что-то другое? — переспросила Гордеева.

— Да. Яблоко, материализованное рядовым Сидоровым, через три часа стало комком биопленки, похожей на местные грибы. Чашка Миры, вернее, ее осколки, просто испарились. Ключ Олега… мы вынули его из утилизатора. Он стал куском бесформенного металла, по составу идентичного местным рудам.

В зале повисло тяжелое молчание.

— Вывод? — не меняя выражения лица, спросила капитан.

— Вывод… — Марков сделал паузу, собираясь с мыслями. — Планета каким-то образом реагирует на наши ментальные паттерны. На сильные, эмоционально окрашенные мысли, желания, образы. Она… материализует их. Но делает это, используя местную материю и какие-то неизвестные нам законы. Получается не идеальная копия, а некий эфемерный слепок, который быстро возвращается в исходное состояние планеты.

— То есть, Веллум читает наши мысли? — кто-то из психологов произнес это с оттенком ужаса.

— Скорее, это мы, своим присутствием, вызываем в ней… резонанс, — попытался найти подходящую аналогию Марков. — Представьте океан. Мы бросаем в него камень — мысль. Возникает волна — материальный объект. Но волна рано или поздно растворяется в океане, возвращая ему свою энергию и форму. Океан — это сама планета, ее биосфера, а возможно, и геосфера. Мы — источник беспокойства на ее поверхности.

— Это угроза? — прямой, как луч лазера, вопрос капитана пронзил тишину.

— Пока нет, — осторожно сказал Марков. — Объекты безвредны. Но мы не знаем пределов. Не знаем, что произойдет, если мысль будет очень сильной, очень яркой, или… коллективной.

Решение капитана было соломоновым: усилить психологическое наблюдение за экипажем, ввести ежедневные медитативные практики для контроля сознания, строго-настрого запретить любые попытки намеренной «материализации». Лагерь был объявлен на режиме сдерживания. Людей призвали к дисциплине ума.

И на несколько дней наступило затишье. Люди, напуганные и озадаченные, старались контролировать свой внутренний диалог. Планета словно притихла, наблюдая.

Пока не начался эксперимент.

Инициатором стал не Марков, а его молодой и амбициозный помощник, Виктор Лебедев. Тонкий специалист по квантовой физике и нейроинтерфейсам, он сгорал от любопытства. Теория Маркова об «океане» казалась ему недостаточно строгой. Он считал, что они стоят на пороге величайшего открытия в истории человечества: технологии прямого ментального конструирования реальности. И он не мог удержаться.

В обход всех запретов, ночью, в заброшенном служебном отсеке на краю лагеря, Лебедев поставил опыт. Он подключил себя к энцефалографу, вывел данные на экран и погрузился в глубокую, контролируемую медитацию. Его целью было не просто желание, а четкий, детализированный мыслеобраз. Не чашка, не ключ. Он решил создать нечто простое, но невозможное для Веллума по определению: идеальный кристалл силиция определенной огранки, используемый в чипах его родной лаборатории на орбите Марса. Он знал его до атома. Он визуализировал его с математической точностью, отсекая все эмоции, только холодный, четкий расчет.

Энцефалограф зафиксировал необычную, ритмичную активность. Воздух в отсеке загустел, замерцал, как над асфальтом в зной. И на столе перед Виктором, в луче света от лампы, начал медленно, слой за слоем, расти кристалл. Он был совершенен. Абсолютно прозрачный, с безупречными гранями, переливающийся всеми цветами радуги. Лебедев, затаив дыхание, наблюдал, как материя послушно складывается в заданную форму. Триумф! Он доказал! Это управляемый процесс!

Он протянул руку, чтобы взять кристалл. В тот момент, когда его пальцы должны были сомкнуться вокруг холодной тверди, в его сознание ворвалась тень сомнения. Мимолетная, но цепкая мысль: «А что, если он исчезнет, как все остальное? Что, если это просто мираж?»

Кристалл дрогнул. Его грани поплыли, потеряли четкость. Вместо холодной тверди пальцы Лебедева коснулись чего-то теплого, пульсирующего. Он в ужасе отдернул руку. На столе лежал не кристалл. Лежало… нечто. Комок полупрозрачной, мерцающей плоти, пронизанной тончайшими нитями, похожими на нервные волокна или гифы грибов. Оно дышало. Медленно, ритмично. И в такт этому дыханию по отсеку поползли тонкие, почти невидимые трещины — не в металле, а в самом воздухе, в свете. Пространство искажалось, как в кривом зеркале.

Лебедев в панике бросился к отключению аппаратуры. Но было поздно. Мерцающая плоть на столе начала разрастаться, менять форму. Из нее вытянулись отростки, похожие на щупальца или корни. Они ползли по столу, цепляясь за поверхность, и там, где они касались металла, оставался тусклый, перламутровый налет, похожий на плесень, но движущийся. Воздух наполнился тихим, противным шелестом, скрежетом, звуком ломающихся не физических, а концептуальных структур.

Охранники, прибежавшие на сигнал тревоги с датчиков отсека, застыли в ужасе в дверях. Комната внутри была больше не комнатой. Ее геометрия нарушилась. Стены изгибались внутрь, потолок провисал, будто сделанный из резины. В центре этого кошмара, на столе, пульсировало и росло нечто, уже напоминавшее абсурдный гибрид морской анемоны, кристаллической решетки и человеческого мозга. Из него исходил слабый, но навязчивый психический импульс — смутный, неосознанный страх самого Лебедева, умноженный и искаженный до неузнаваемости реакцией планеты.

Марков и группа безопасности в защитных костюмах и с психотропными нейрогасителями смогли войти внутрь только через час. Они нашли Лебедева в углу, в состоянии кататонического ступора. Его глаза были открыты, но взгляд устремлен внутрь себя, в какой-то невыразимый ужас. Существо на столе, достигшее размеров большого пса, медленно угасало, рассыпаясь на песок, который тут же испарялся. Геометрия комнаты постепенно возвращалась к норме, но стены, пол и потолок были покрыты причудливыми, словно выжженными изнутри, узорами, которые светились тусклым фосфоресцирующим светом.

Планета ответила. Не на детскую мечту о кофе или тоску по дому. Она ответила на попытку насильственного, дисциплинированного вторжения в ее природу. И ее ответ был не материальным предметом, а материализованным кошмаром, порожденным сомнением и страхом самого человека.

Виктора Лебедева поместили в медицинский изолятор под сильными седативными препаратами. Он бормотал что-то бессвязное о «глазах в камне» и «пении корней». Комнату запечатали как зону биологической и ментальной угрозы уровня «Омега».

На следующем совещании царила гробовая тишина. Теория Маркова подтвердилась самым жутким образом. Планета была не пассивным «океаном». Она была живой, реактивной средой, и ее реакции были непредсказуемы и потенциально смертоносны. Она не просто исполняла желания. Она вступала в диалог. И язык этого диалога был языком чистой, нефильтрованной психической энергии, превращающейся в материю.

— Угроза подтверждена, — голос Гордеевой звучал устало, но твердо. — Мы имеем дело с ксеносредой, обладающей свойствами когнитивного резонанса. Наши мысли, особенно эмоционально заряженные, становятся здесь причиной физических явлений. Эксперимент Лебедева показал, что попытки контроля лишь усугубляют ситуацию. Страх, гнев, паника… они могут материализоваться.

— Что мы делаем, капитан? — спросил главный инженер, его лицо было серым от бессонницы.

— Мы эвакуируемся, — просто сказала Гордеева. — «Искатель-7» нужно подготовить к запуску. Мы собираем все данные и улетаем. Этот мир не для нас. Он для кого-то другого. Или для никого.

Но Веллум, казалось, услышал и это. В ту же ночь, когда решение об эвакуации было объявлено экипажу, над лагерем разразилась не буря, а нечто иное. Не с неба, а из самого воздуха, из земли, из листьев деревьев начало сочиться свечение. Мягкое, гипнотическое, мерцающее тысячами оттенков. Оно не причиняло боли, не разрушало сооружений. Оно просто было. И в этом свете люди начали видеть… себя. Тени, отражения, фигуры, проходящие сквозь стены. Они были похожи на колонистов, но их движения были плавными, как в замедленной съемке, а лица искажены блаженными, нечеловеческими улыбками. Это были иллюзии, порожденные коллективным, подсознательным страхом экипажа перед неведомым, перед потерей контроля, перед самими собой.

Паника, которую так боялась Гордеева, началась не с криков, а с тихого, нарастающего безумия. Люди запирались в каютах, пытаясь не думать, но от этого мысли становились только навязчивее. Кто-то видел умерших родственников, кто-то — своих двойников, совершающих немыслимые вещи. Лагерь погрузился в тихий кошмар наяву, где грань между реальным и воображаемым растворилась без остатка.

Капитан Гордеева, стоя у главного иллюминатора командного пункта и глядя на этот светящийся, поющий тихим хором несуществующих голосов мир, поняла страшную истину. Улететь они уже не смогут. Планета вступила с ними в контакт. И теперь она будет вести этот диалог на своем языке, пока либо не адаптирует их под себя, как она адаптировала осколки чашки в свою биопленку, либо пока они не сойдут с ума, породив своими последними, безумными мыслями нечто такое, что поглотит и лагерь, и корабль, и, возможно, саму эту прекрасную, ужасную планету иллюзий.

«Искатель-7» молчал, огромный и беспомощный, в центре светящегося марева. А Веллум, планета-сновидение, только начинала свой эксперимент над пришельцами, которые думали, что пришли колонизировать ее, но сами стали ее пленниками, игрушками, живыми кистями для рисования на холсте собственной, изменчивой реальности.

Сейчас же над серебристыми лесами Веллума плыли два солнца, отбрасывая длинные, невероятные тени, которые иногда, если приглядеться, двигались сами по себе.

Глава вторая: Тени в аметистовом свете

Тишина в лагере была самой страшной за все время высадки. Это была не тишина покоя, а густая, напряженная тишь, полная невысказанных мыслей и призрачных шорохов. Светящийся туман, накрывший базу прошлой ночью, с рассветом рассеялся, но не исчез полностью. Он висел в низинах, клубился у корней деревьев, струился из-под плит настила, словно сама планета дышала холодным, фосфоресцирующим дыханием. Видения — те самые блаженно улыбающиеся двойники — тоже ушли, оставив после себя чувство тягостного нарушения, как после кошмара, детали которого стерлись, но ужас остался.

Капитан Гордеева, не смыкавшая глаз, провела утро, отдавая жесткие, отточенные команды. Лагерь был переведен на режим чрезвычайной ситуации «Титан». Все работы вне жилых и командных модулей приостанавливались. Выход разрешался только группами по три человека, в полном защитном снаряжении, включая новые, экранированные шлемы с активным нейрофидбэком, которые должны были гасить альфа-ритмы мозга, связанные с визуализацией. Экранирование, как наивно надеялись, должно было стать «мыслезащитой».

«Искатель-7» стоял на окраине лагеря, молчаливый и величественный, как гробница. Инженерная команда во главе с Олегом Петровым уже начала подготовку к запуску. Но каждый знал — это займет дни. Нужно было проверить все системы, заглушенные на время стоянки, перекачать топливо, провести диагностику двигателей. И все это — в условиях, когда сама реальность стала ненадежным партнером.

Алексей Марков, с лицом, осунувшимся за одну ночь, заперся в главной лаборатории с двумя верными помощниками. Его задача была отчаянной: найти хоть какую-то закономерность, ключ, «язык» Веллума. Он изучал данные с энцефалографа Лебедева, анализировал состав мимолетной материи созданных иллюзий, пытался зафиксировать любые энергетические колебания в момент их появления. На столе перед ним лежали образцы: кусок металла, в который превратился ключ Олега, высушенная биопленка от яблока, снимки исчезнувших узоров в той роковой комнате. Все это было мертво, инертно. Как пепел после пожара. Секрет был не в веществе, а в самом процессе перехода.

— Он непредсказуем, — тихо говорил Марков, больше самому себе, глядя на графики. — Как квантовая частица. Наблюдение — или в нашем случае, четкая мысль — коллапсирует вероятности, присущие… чему? Полю планеты? Ее биомассе? Но результат зависит не только от намерения. Зависит от эмоционального фона, от подсознательных страхов, от коллективного бессознательного группы. Лебедев хотел кристалл. Его сомнение исказило результат. Но что именно исказило? Его собственный страх, или… реакция среды на этот страх?

Его помощница, Аня, девушка с короткими пепельными волосами и умными, быстрыми глазами, указала на спектрограмму свечения.

— Смотрите, Алексей Сергеевич. Эмиссия в диапазоне, который наши датчики едва улавливают. Это не электромагнитное излучение в чистом виде. Это что-то… связанное с нейтринными колебаниями или даже с гравитонами. Как будто сама ткань пространства-времени здесь имеет другую плотность, другую эластичность.

— И наши мысли — это иглы, — мрачно заключил Марков. — Мы постоянно шьем по этой ткани, сами того не желая. И планета отвечает стежками. Иногда аккуратными, иногда — рваными ранами.

Тем временем в жилом секторе нарастало напряжение иного рода. Запрет на «думание» был сродни запрету на дыхание. Чем больше люди пытались контролировать поток сознания, тем более хаотичным и пугающим он становился. Страх перед собственным разумом стал главным врагом.

Мира Семенова, та самая биолог, которая первой столкнулась с чашкой кофе, дежурила в оранжерее. Растения Веллума, аккуратно высаженные в изолированные боксы, вели себя спокойно. Но земные саженцы — томаты, пшеница, зелень — выглядели угнетенными. Они не вяли, а словно замерли в нерешительности. Мира, проверяя показатели, поймала себя на мысли о своем кофе. Она резко отогнала образ, сосредоточившись на цифрах влажности. Но мысль, как назойливая муха, вернулась. И не одна. К ней прицепилась память о светящихся двойниках, о пульсирующей плоти в отсеке Лебедева. Ей стало страшно. Очень страшно. Она почувствовала холодный пот на спине и… запах гари.

Мира замерла. Запах был отчетливым, тяжелым, как от горящей изоляции. Она огляделась: все датчики были в норме, огнетушители на месте, пламени не было. Но запах усиливался, становился удушающим. Она бросилась к двери, чтобы поднять тревогу, и вдруг увидела дым. Он струился из-под панели управления климатом, серый и едкий. Девушка закашлялась, нажала кнопку аварийного оповещения. Завыла сирена. Через минуту в оранжерею ворвалась охрана в противогазах.

Огня не было. Никакого. Датчики дыма молчали. Запах и видение рассеялись, как только в помещение вошли другие люди. Но панель управления… была теплой на ощупь. И на ее поверхности проступил странный, паутинообразный узор, похожий на следы перегрева, но слишком правильный, геометричный. Как мандала.

— Это была не галлюцинация, — позже, на разборе, дрожащим голосом говорила Мира капитану. — Я чувствовала жар, я задыхалась! Это было реально!

— До тех пор, пока мы были одни, — мрачно добавил Марков, изучивший панель. — Коллективное восприятие, кажется, стабилизирует реальность. Когда все видят одно и то же, оно и становится «тем же самым». Но индивидуальный, сильный страх может ненадолго… спроецировать его во внешний мир. Планета считывает не просто мысли, а цельные психические состояния и воплощает их, как сценарий.

— Значит, если кто-то один панически боится пожара, мы все можем увидеть дым? — уточнила Гордеева.

— Хуже, — покачал головой Марков. — Мы можем получить реальный термический ожог от воображаемого пламени. Материализация здесь — не мираж. Это временное, но полное изменение физических свойств локального участка пространства. Наши тела, наши приборы — часть этого пространства. Они будут реагировать соответственно.

Это открытие повергло всех в молчание. Страх становился оружием массового поражения, направленным против самих же носителей.

Вечером второго дня произошло то, что все называли «Инцидент с аквариумом». В рекреационном модуле, чтобы поднять дух экипажа, был установлен небольшой аквариум с земными рыбками — гуппи и сомиками. Это был кусочек дома, живой и безобидный. К аквариуму часто подходили, завороженно глядя на привычное, немыслящее движение в воде.

Инженер Петров, измотанный сутками работы над кораблем, сидел рядом, безучастно наблюдая за рыбками. Его одолевала глухая, бессильная злость. Злость на планету, на начальство, на судьбу, на сломанный генератор, который ни с того ни с сего вышел из строя снова. Он думал о том, как все это ненавидит. Как ненавидит этот слишком красивый, слишком тихий, слишком живой мир. В голове пронеслись темные, бессвязные образы: чтобы все это сгорело, провалилось, задохнулось. Он смотрел на воду, и ему вдруг страстно захотелось, чтобы она… застыла. Превратилась в камень. Чтобы это глупое, беззаботное бульканье прекратилось.

Он моргнул. И вода в аквариуме… перестала двигаться. Она не замерзла. Она стала мутной, плотной, как жидкое стекло. Рыбки застыли в ней, как янтарные инклюзы. Через секунду вся масса — вода, растения, рыбки, грунт — с тихим, грустным хрустом превратилась в однородную, матово-серую субстанцию, похожую на грубо обработанный известняк. Аквариум теперь был наполнен камнем, в котором угадывались силуэты его прежних обитателей.

Крик привлек всех. Петров отпрянул от стола, с лицом, искаженным ужасом и пониманием. Он это сделал. Своей ненавистью, своей злостью. Он не просто подумал — он ощутил это всем нутром. И планета ответила немедленно и буквально.

Этот случай стал переломным. Теперь каждый понимал: не только тоска и желания, но и негативные эмоции обладают силой. Гнев, отчаяние, ненависть — все это были семена, из которых Веллум выращивала ядовитые, материальные плоды.

Панику удалось сдержать, но в лагере начался раскол. Образовались три неофициальные группы. Первая, во главе с капитаном Гордеевой и Марковым, настаивала на строжайшей дисциплине, изоляции и ускоренной эвакуации. Их лозунгом было «Не думать. Работать. Улетать».

Вторая группа, которую негласно возглавил бывший психолог миссии Дмитрий Савельев, считала иначе. Наблюдая за экипажем, он пришел к выводу, что подавление мыслей ведет к психозу и, как следствие, к еще более опасным проекциям.

— Нам нужно не запрещать, а учиться! — горячо доказывал он на закрытом совещании у капитана. — Контролировать не мысли, а эмоциональный фон. Медитация, аутотренинг, возможно, даже фармакологическая поддержка. Мы должны научиться сохранять внутренний мир, нейтралитет. Планета реагирует на хаос внутри нас. Давайте дадим ей покой, и она успокоится.

Третья же группа была самой опасной — тихой, не оформленной, состоящей из тех, кто уже сломался или был на грани. Они просто ждали. И их ожидание было насыщено немым ужасом, который, как смог, оседал на стенах лагеря.

На четвертую ночь после Инцидента с аквариумом Веллум предприняла новую, более изощренную атаку. На этот раз — не через страх, а через соблазн.

Светящийся туман вернулся, но на этот раз он был теплым, золотистым, и нес в себе едва уловимые, чудесные ароматы — свежеиспеченного хлеба, цветущей липы, морского бриза. А потом пришли Гости.

Они появились на краю леса, в пределах видимости с вышек наблюдения. Их было несколько. Они были похожи на людей, но слишком идеальны, слишком красивы. Их одежды (если это были одежды) струились, переливаясь, как крылья стрекоз. Они не пытались приблизиться, не делали угрожающих жестов. Они просто стояли и смотрели на лагерь. И их взгляды, даже издалека, казались полными бездонного понимания, сострадания и… приглашения.

Часовой на вышке, молодой связист Игнат, сначала остолбенел, потом доложил о непрошеных визитерах. Ему приказали не смотреть на них и ни в коем случае не вступать в контакт. Но запретный плод сладок. Игнат смотрел. А они… улыбались. И одна из фигур, женская, с лицом неземной, трогательной красоты, подняла руку и поманила его к себе легким, ласковым движением.

В голове у Игната не было мыслей. Был только восторг, тоска по красоте, по чему-то доброму в этом кошмаре. «Они понимают, — пронеслось у него в мозгу. — Они пришли помочь. Они знают, как справиться с этим…»

Он не помнил, как открыл шлюз служебного выхода. Сработал инстинкт, дремучее желание, сильнее страха и дисциплины. Сирена завыла, когда наружная дверь была уже открыта. Группа захвата нашла его в пятидесяти метрах от периметра, бредущим в сторону леса, где уже не было никаких сияющих фигур. На его лице застыла блаженная, пустая улыбка. Он что-то бормотал о «свете» и «пении сфер». Его вернули, заперли в лазарете рядом с Лебедевым. Два зомби, порожденных разными полюсами иллюзий: один — кошмаром, другой — мечтой.

— Это ловушка, — сказала Гордеева, и в ее голосе впервые зазвучала беспомощная ярость. — Она играет с нами. Пугает, потом манит. Она изучает наши слабости. И находит их!

— Или… общается, — неожиданно тихо возразил Марков. Все смотрели на него. Он выглядел изможденным, но глаза горели. — Капитан, подумайте. Любой контакт с неизвестным разумом начинается с попытки найти общий язык. Мы шлем радиосигналы, математические последовательности. Веллум… она видит наш разум изнутри. Она пытается говорить на нашем языке. На языке образов, желаний, страхов. Сначала простые предметы — чашка, ключ. Потом — сложные конструкции, но искаженные нашим страхом. Потом — коллективные образы, отражающие наш общий ужас. А теперь… антропоморфные образы, призванные установить доверие. Она эволюционирует в своем понимании нас.

— Вы предлагает вступить с этим в диалог? — ледяным тоном спросила Гордеева.

— Я предлагаю, что если мы не поймем правила этого диалога, следующей ее попыткой общения может быть что-то, что просто сотрет нас с лица этой планеты, как ненужный шум. Она пытается сказать что-то важное. А мы, затыкая уши и закрывая глаза, только кричим от страха. Надо услышать.

Это был вызов. И капитан его приняла. Было решено пойти на рискованный эксперимент. Но контролируемый. Не в одиночку, как Лебедев, а группой, под полным наблюдением. Цель: не создавать что-то, а передать простой, повторяющийся, эмоционально нейтральный образ и зафиксировать реакцию среды. Марков предложил в качестве «послания» мыслеформу простой геометрической фигуры — вращающегося тетраэдра. Символ стабильности, не несущий культурных или эмоциональных ассоциаций.

Для эксперимента оборудовали пустой складской модуль с двойными экранированными стенками. Внутри разместили троих операторов: самого Маркова, Аню и Дмитрия Савельева, как специалиста по контролю состояния. Их подключили к энцефалографам и мониторам жизнедеятельности. Снаружи, за пуленепробиваемым стеклом, наблюдали Гордеева и вооруженная группа. В случае чего, модуль можно было заполнить быстродействующим нервно-паралитическим газом, отключающим высшую мозговую деятельность.

— Помните, — говорил Марков, надевая шлем с электродами, — только форма. Тетраэдр. Вращение. Никакого цвета, никакого смысла. Чистая геометрия. Держите эмоции под замком. Если почувствуете страх или что-то еще — немедленно сигнализируйте, и мы прекращаем.

Они сели в кресла, приняли позы для медитации. В тишине модуля было слышно только жужжание аппаратуры. На экранах энцефалографов забегали зеленые линии, показывая синхронизацию мозговых ритмов троих людей. Они начали.

Аня первая вошла в состояние глубокой концентрации. Перед ее внутренним взором плавал четкий, голубовато-белый тетраэдр, медленно вращающийся вокруг своей оси. Марков присоединился, добавив стабильности. Савельев следил за их состоянием, одновременно удерживая в уме ту же форму.

В воздухе запахло озоном. Свет в модуле померк, затем сконцентрировался в центре комнаты. Пылинки, висящие в луче прожекторов, закружились, выстраиваясь в сложные узоры. И в центре, на высоте метра от пола, пространство дрогнуло. Оно не стало твердым, а будто загустело, как желе. И из этой густоты начал проявляться контур. Угловатый, с четкими гранями.

Тетраэдр.

Он был полупрозрачным, мерцающим, как сделанный из хрустального тумана. Он вращался, точно соответствуя заданному ритму. Никаких искажений, никаких побочных эффектов. Только чистая, холодная геометрия.

У наблюдателей снаружи перехватило дыхание. Это был успех. Контролируемое, стабильное проявление.

Марков, не прерывая концентрации, мысленно дал команду: «Усложнить. Изменить скорость». Образ в его сознании стал вращаться быстрее.

И тетраэдр в центре комнаты послушно ускорился. Его грани слились в сплошной мерцающий диск.

И тут у Савельева дрогнула рука. Он был психологом, он видел, как нарастает напряжение в графиках коллег. Глубинный, животный страх перед успехом, перед этой нечеловеческой точностью, прокрался в его сознание. Мгновенная, неконтролируемая мысль: «А что, если он сейчас взорвется?»

Тетраэдр остановился. Замер. Его полупрозрачная структура помутнела, стала матовой. На его гранях проступили трещинки. Не физические, а световые, как будто внутри него лопалось стекло.

— Нет! — мысленно закричал Марков, пытаясь вернуть контроль. — Стабильность! Форма!

Но было поздно. Страх Савельева, пусть мимолетный, был сильнее. Тетраэдр не взорвался. Он… прорастал. Из его вершин и граней стали вытягиваться отростки, но не живые, а кристаллические, угловатые, абсурдные. Они ветвились, ломались под немыслимыми углами, образуя нечто, напоминающее коралловый риф, созданный сумасшедшим геометром. Комната наполнилась тихим, высоким звоном, как от бьющегося хрусталя. Воздух стал резать легкие, будто наполнился ледяной пылью.

— Прекращаем! Газ! — скомандовала Гордеева снаружи.

Клапаны открылись, бесцветное облако заполнило модуль. Трое операторов, закашлявшись, потеряли сознание. А кошмарный кристаллический «риф» в центре, лишившись подпитки, начал медленно оседать, рассыпаясь на миллиарды сверкающих пылинок, которые испарились, не долетев до пола.

Эксперимент снова закончился провалом. Но на этот раз он дал важнейшие данные. Первое: коллективная концентрация действительно могла создавать стабильные иллюзии. Второе: для этой стабильности нужна абсолютная психическая гармония группы. Малейшая негативная эмоция, даже не связанная напрямую с объектом, действовала как вирус, искажая все. И третье, самое главное: Веллум не просто пассивно отражала мысли. Она их интерпретировала. Тетраэдр был точной копией. Но страх «взрыва» она преобразовала не во взрыв, а в «рост» и «ломку» — возможно, отражая какие-то свои, непонятные нам, природные принципы.

Когда Марков пришел в себя в лазарете, его первым вопросом был:

— Савельев? Его страх… он был ключом. Мы должны понять, как отфильтровывать такие помехи.

Но Дмитрий Савельев лежал в соседней палате в глубокой коме. Контакт с искаженной материей, или, возможно, обратная пси-волна от планеты в момент сбоя, нанесла его сознанию тяжелейшую травму. Врачи разводили руками.

А за иллюминатором лазарета Веллум жила своей жизнью. Два солнца садились за холмы, окрашивая сиреневое небо в багровые и золотые тона. В лесу, в глубоких сумерках, снова загорелись те самые, похожие на бабочек, цветы. Их свет был теперь не просто фосфоресцирующим. Он пульсировал в такт, словно гигантское, невидимое сердце билось под поверхностью планеты. И тот, кто долго смотрел на этот пульсирующий свет, начинал слышать в такт ему и собственное сердцебиение. И казалось, что скоро они сольются в один ритм. Ритм сна. Ритм безумия. Ритм самой планеты иллюзий, которая медленно, но верно втягивала своих непрошеных гостей в свой вечный, изменчивый танец.

Лагерь трещал по швам. А Веллум только начинала раскрывать перед ними глубины своего странного разума, предлагая выбор: сразиться с невозможным, сойти с ума или… научиться танцевать. Но танец этот был опасным, и первый шаг в нем уже стоил людям рассудка.

Глава третья: Эхо сломанного разума

В лазарете пахло стерильной чистотой и тихим отчаянием. Запах не мог перебить иного, неуловимого ощущения — будто сама воздушная среда здесь стала вязкой, насыщенной незримыми сгустками спящих кошмаров и невыплаканных слез. Два пассивных пациента, Виктор Лебедев и Дмитрий Савельев, лежали в состоянии искусственной комы, их тела подключены к аппаратам жизнеобеспечения, а мозговая активность на мониторах представляла собой плоские, монотонные линии с редкими, опасными всплесками. Врачи разводили руками: медицина Земли не сталкивалась с повреждениями, нанесенными материализованным страхом или обратной пси-волной чужой планеты.

Алексей Марков стоял между койками, чувствуя леденящую тяжесть вины. Оба этих человека пострадали из-за его идей, его попыток понять. Он смотрел на Савельева, чье лицо, обычно оживленное и интеллигентное, теперь было просто маской из воска. Именно его мимолетный страх исказил тетраэдр. Но что именно произошло в тот момент в его сознании? И что сейчас происходит там, в глубине, куда не могли заглянуть даже самые совершенные сканеры?

Главный врач миссии, Ирина Вольская, женщина с усталыми, но не сломленными глазами, подошла к нему.

— Физиологически они стабильны. Но кора головного мозга… она не повреждена, но будто отключена. А вот лимбическая система, отвечающая за эмоции, и стволовая часть проявляют необъяснимую активность. Как будто… — она искала слова, — как будто они застряли в петле какого-то одного, крайне интенсивного переживания. У Лебедева — ужаса. У Савельева… сложнее. Там смесь страха, удивления и чего-то еще. Мы не можем их вывести из этого состояния. Седативы лишь глушат тело, но не касаются того, что происходит в психике. Они в ловушке собственного разума, усиленного Веллумом.

— Можно ли считать их… передатчиками? — тихо спросил Марков. — Их устойчивое, зацикленное состояние — это постоянный, мощный сигнал для планеты?

Вольская встревоженно посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что пока они в таком состоянии, планета продолжает считывать их кошмары?

— И воплощать их, — мрачно заключил Марков. — Только не как кратковременные вспышки, а как хроническую, фоновую инфекцию реальности.

Их разговор прервал тихий, но настойчивый звук — ритмичное постукивание. Оно доносилось откуда-то сверху, с потолка. Оба подняли головы. На белой поверхности акустических панелей проступали… капли. Темные, маслянистые. Они не стекали, а формировались из ничего, набухали и с легким щелчком падали на пол, оставляя маленькие, вязкие лужицы. Запах в палате изменился — к стерильности добавился тяжелый, сладковатый аромат миндаля и озона.

— Это не из систем жизнеобеспечения, — пробормотала Вольская, отступая. — Этого не может быть.

Марков присел, чтобы рассмотреть одну из капель. Она была не водой, а чем-то плотным, смолистым. И в ее темной глубине, словно в капле черного янтаря, что-то шевелилось — микроскопические, спиралевидные искорки. Он потянулся было к ней, но врач резко одернула его за рукав.

— Не трогайте! Мы не знаем, что это.

В этот момент у Лебедева на мониторе случился резкий всплеск. Линия энцефалограммы взметнулась вверх, застыла на пике, и вдруг все аппараты, подключенные к его койке, разом издали пронзительный, нештатный гудок. Свет в палате померк, стал пульсирующим, точно в такт всплескам на экране. И из динамиков системы мониторинга послышался звук. Не электронный писк, а нечто иное: отдаленный, металлический скрежет, смешанный с шепотом, в котором нельзя было разобрать слов, но от которого стыла кровь.

И по всем стенам лазарета, не только в палате, но и в коридоре, поползли тени. Но это были не просто тени от мебели. Они были слишком густыми, слишком живыми. Они струились из углов, тянулись к центру, и их формы напоминали скрюченные конечности, раскрытые пасти, безглазые лица. Воздух стал ледяным.

Вольская в ужасе бросилась к панели экстренного вызова охраны. Марков же, превозмогая леденящий страх, подошел ближе к Лебедеву. Он смотрел не на тени, а на лицо пациента. Веки Виктора бешено затрепетали. Из-под них выкатилась слеза, но не простая — темная, маслянистая, как те капли на потолке. И в эту секунду Марков понял. Это не планета атакует сама по себе. Это эхо. Эхо сломанного, зацикленного разума Лебедева, постоянно транслируемое в окружающую среду и материализуемое Веллумом. Пациент стал якорем, точкой входа для кошмара.

В лазарет ворвалась охрана в полном снаряжении с генераторами широкополосного шума, которые, как надеялись, могли «размыть» пси-сигнал. Шумовые пушки заглушили шепот из динамиков, свет стабилизировался. Тени замерли, а затем медленно начали отступать, растворяясь, как чернильные кляксы в воде. Капли на потолке перестали формироваться. Но на полу остались пятна, и одно из них, самое большое, медленно впитывалось в полимерное покрытие, оставляя после себя лишь тусклый, перламутровый отлив.

— Его нужно изолировать, — сказал Марков, и его голос звучал чужим. — Полностью. Свинцовая клетка, подавление любой мозговой активности ниже порога сознания. Он… загрязняет реальность вокруг себя. И с каждым часом его состояние, а значит, и сигнал, может усиливаться.

— Вы предлагаете убить его? — резко спросил начальник охраны, рослый мужчина по фамилии Коваль.

— Нет. Я предлагаю заглушить передатчик, пока мы не научились понимать язык или пока не нашли способ его вылечить. Иначе его ночной кошмар однажды станет нашим общим днем.

Капитан Гордеева, выслушав доклад, отдала приказ. Под лагерем, в самом защищенном техническом отсеке, была срочно оборудована экранированная камера. Туда под усиленным конвоем и под непрерывным действием мощнейших седативов перевезли Лебедева. Мониторинг велся только через оптоволоконные каналы, без какой-либо беспроводной связи. Это было похоже на погребение заживо.

С Савельевым же было решено иначе. Его состояние было стабильным, без всплесков, а значит, и без явных материализаций. Но Маркова не оставляло чувство, что в его случае ключ к пониманию лежал глубже. Страх Дмитрия исказил тетраэдр в кристаллический риф. Почему именно так? Что планета пыталась сказать через это искажение?

Тем временем лагерь медленно, но верно погружался в состояние осажденной крепости, осажденной не внешним врагом, а внутренним. Запрет на «думание» привел к парадоксальному результату — люди научились думать «фоном», подавляя осознанные мысли, но от этого их подсознание, как бурлящий котел, выплескивало на поверхность неконтролируемые образы, эмоции, страхи. И Веллум чутко реагировала.

В столовой кто-то, тоскуя по земным фруктам, неосознанно пожелал вишни. На стол перед ним не упала вишня. Вся поверхность стола на несколько секунд покрылась липким, алым, похожим на кровь налетом с косточками. Налет исчез, но отвратительное ощущение осталось.

Двое техников, уставших и раздраженных, в сердцах обругали друг друга. Они не подрались, но между ними на полу треснула плитка, и из трещины выползла тонкая струйка ржавой жидкости, пахнущей железом и горечью, которая испарилась, оставив желтый, едкий налет.

Реальность стала похожа на больного, у которого то и дело прорывается сыпь. Мелкие, незначительные, но бесконечно изматывающие материализации подсознательных импульсов происходили по всему лагерю. Люди ходили, боясь собственных желаний, собственных минутных раздражений, собственных воспоминаний. Психическое напряжение достигло критической точки.

Именно в этот момент в лагере появился проповедник.

Им стал не кто иной, как рядовой биохимик Георгий Щукин, тихий, замкнутый мужчина лет сорока, который до этого отличался лишь безупречной аккуратностью в работе. Столкновение с необъяснимым, с крахом научной картины мира, очевидно, сломало в нем что-то и выстроило нечто новое. Он начал говорить. Сначала тихо, в своем кругу, потом все громче и увереннее.

— Мы блуждаем в потемках! — его голос, обычно глуховатый, теперь звенел странной, фанатичной убежденностью. Он собрал вокруг себя человек пятнадцать в пустом складе. — Мы пытаемся бороться, контролировать, подавлять. Но мы боремся не с планетой! Мы боремся с самими собой, со своим неверием! Разве вы не видите? Это не наказание. Это… Откровение!

Он стоял на ящике из-под оборудования, его лицо было бледным, а глаза горели.

— Веллум показывает нам истинную природу реальности! Она — живая, мыслящая, и она отзывчива! Мы — часть ее! Наши мысли — это семена. Мы сеем страх — и пожинаем чудовищ. Мы сеем сомнение — и пожинаем хаос. Но что, если сеять нечто иное? Веру. Любовь. Гармонию. Единство!

— Ты предлагаешь молиться этой… штуке? — крикнул кто-то из толпы.

— Я предлагаю перестать быть слепыми котятами! — воскликнул Щукин. — Она пытается до нас достучаться! Через красоту и ужас. Через образы. Мы должны не бежать, а открыться! Создать не кошмар, а рай! Коллективно, вместе! Наши предки верили, что мысль материальна. Они были правы! Просто у них не было такого… усилителя, как эта планета. Это дар! Шанс построить мир, о котором мы всегда мечтали! Без машин, без насилия, силой чистого духа!

Идея, как искра, упала в подготовленную взрывоопасную смесь отчаяния, усталости и страха. У Щукина появились последователи. Их было пока немного, но они были фанатично преданы новой «вере». Они называли себя «Гармонистами». Они проводили совместные медитации, пытаясь культивировать в себе «светлые» мысли, образы прекрасных садов, мира, покоя. И, что самое тревожное, вокруг них пространство действительно становилось… спокойнее. Мелкие, спонтанные материализации прекращались. Воздух казался чище. Но была в этой идиллии какая-то натянутость, искусственность, как в слишком яркой картине.

Марков, наблюдая за ними скрытыми камерами, хмурился.

— Они создают психоз положительной обратной связи, — говорил он Гордеевой. — Они подавляют все негативное, вытесняют его. Но страх, гнев, отчаяние никуда не деваются. Они уходят вглубь, в коллективное подсознание группы. И когда-нибудь эта плотина прорвется. И тогда вырвется на волю не просто чей-то личный страх, а спрессованный кошмар целой группы. Это будет катастрофа.

Капитан кивала. Она понимала опасность раскола. Но что делать? Силовое подавление «Гармонистов» могло спровоцировать именно тот выплеск насилия и страха, которого все боялись. Разрешалось идти своим путем? Но это значило признать, что ее власть и план эвакуации подвергаются сомнению.