Бесплатный фрагмент - Пламя и племя дракона

Часть 1. Пламя дракона

Надёжа, неугомонная и вездесущая младшая дочь лесной ведьмы, миновала залитую майским солнцем улицу и юркнула в дверь «Трех сосен».

Пустые столы, задернутые занавески, запах мокрого дерева от мытого пола. И никого. В поисках трактирщика Надёжа огляделась. Копна светло-русых волос, стянутая лентой на затылке, качнулась из стороны в сторону, словно лошадиный хвост. Вообще-то девочкам полагалось носить косынку и заплетать косы (и не соваться, кстати, в кабаки), но с ней был особый случай.

Здешний люд давно догадался, что четырнадцатилетняя Надёжа не просто дочь мастерицы-ведьмы, но ее главная ученица и преемница тайн. Во-первых, кем еще ты можешь стать с такой матерью? Во-вторых, ее выдавала речь, полная непонятных словечек и странных оборотов. Ну и, в-третьих, глаза. Левый — ярко-голубого, а правый — пронзительно-зеленого, настолько мурчаткиного цвета, что круглый человеческий зрачок на нем смотрелся как-то неуместно. Иные поговаривали, что, подмигнув голубым глазом, пророчила она удачу, а зеленым запросто могла сглазить. Глупости, конечно, но попробуй их разубеди.

Нетерпеливо постучав ладонью по ближайшей столешнице, Надёжа прошла к дальней стене. От пола до потолка она состояла из скрепленных меж собой бочек. За стеной располагалась кухня, а в бочках бродило вино: ежевичное, малиновое, сливовое. Чтоб защитить от посягательств такое сокровище, трактирщик выставил ряд высоких комодов, отгородив себе закуток. Здесь он обычно и крутился, наполняя подносы и кружки гостям. Все необходимое имелось под рукой: на полках — жестяные и деревянные миски, в ящичках — ложки, тряпки и разная мелочь, в углу — бадья с водой, чтоб быстро сполоснуть посуду. Когда же публика принималась буянить, опрокидывая столы и раздавая тумаки друг другу, здесь можно было укрыться от пущенной в голову кружки и прошмыгнуть на кухню, пока цел.

Что, если дядюшка Гамалей и сейчас на кухне? Маленькая ведьма зашла за ограждение, но не успела сделать и шага, как из щели вылез мизгирка. Забавно переставляя лапки, он пробежал по столешнице и замер. Головогрудь черная, а рисунок на брюшке… Надёжа застыла. У нас такие не водятся! Задержав дыхание, она чуть наклонилась, но мизгирка тут же шмыгнул в приоткрытый ящик.

Не уйдет!

Она схватила ручку и дернула.

Что-то звякнуло. Из ящика, словно пена из кипящего горшка, выплеснулась дюжина блестящих монет и раскатилась по полу. Серебро! Вмиг забыв о мизгирке, она ошалело таращилась на деньги.

На недостаток посетителей Гамалей не жаловался. Единственный кабак на всю округу каждый вечер был полон гостей. Вино и пиво ручьем журчали, на кухне готовилась разная снедь, а хозяйские дочери так и сновали вдоль столов. Да только за угощение всегда платили медяками!

— Заноси, давай! — послышалось с улицы.

Надёжа безотчетно дернулась и присела. Ящик с монетами оказался теперь перед самым носом, и она аккуратно задвинула его на место. Выпавшие монеты предательски поблескивали на полу. Сердце стучало где-то в пятках.

У порога тем временем кто-то с натугой крякнул. На пол бухнулось что-то тяжелое.

— Чего у дверей-то бросил? — раздался возмущенный голос Гамалея. — Внутрь тащи.

«Зачем я спряталась?! — мысленно застонала Надёжа. — Решат ведь, что порчу навожу. Им только повод дай!»

Глухие шаги приближались.

— Куда ставить? — прокряхтел совсем рядом незнакомый голос.

«Или подумают, деньги украсть залезла! И докажи им что, попробуй!»

— Сам разберусь, — пробасил, кажется, над самой головой трактирщик.

Его невидимый собеседник потопал обратно, а Гамалей перегнулся через стол и собрался поставить на пол какой-то ящик, но не удержал, и тот с грохотом рухнул. Одна из досок отскочила, ударив по руке замершую от страха Надёжу.

Трактирщик чертыхнулся и пошел проверить. Еще секунда — и он бы ее увидел!

Но входная дверь опять распахнулась, да так, что стукнулась о стену. До слуха Надёжи донесся топот быстрых шагов, невнятная ругань и очередной грохот падения — теперь, судя по всему, стола, скамьи и нетрезвого гостя.

Гамалей снова выругался и зашагал обратно. Потирая ушибленную руку, Надёжа ошалело глазела на ящик. Там лежали потрески — сверху донизу, коробка на коробке. Сотня пламенных веток в каждой. Герб Гильдии Магов — опутанную цепью книгу на троне — не спутать ни с чем.

«Откуда их столько? Нет, откуда их столько здесь? Где Гильдия Магов и где наше захолустье? И сколько стоит одна такая коробка теперь, когда торговлю волшебным товаром не одобряют власти?» Надёжа присвистнула и, спохватившись, зажала рот ладонью.

Но Гамалей, похоже, не услышал. Он пытался выдворить пьянчугу, который явился так некстати, а тот требовал выпивки, роняя мебель и отчаянно бранясь.

— Какого лешего ты вернулся, Вислоус?! — взревел потерявший терпение трактирщик и, судя по звуку, крепко шибанул незваного гостя.

«Вислоус? В Березовке?» — удивилась Надёжа прежде, чем дверь из кухни медленно и бесшумно поползла внутрь. Не успела она оценить новую опасность, как в проеме показалась черная мордочка лунной мурчатки. Мысленно поблагодарив зверька за подсказанный путь к спасению, маленькая ведьма низко согнулась, перелезла через ящик и юркнула в кухню.

Здесь никого не оказалось. Прошмыгнув мимо холодного очага и закопченных кастрюль, Надёжа открыла окно и спрыгнула в лопухи на заднем дворе. Скорей бы убраться отсюда. От волнения лоб покрылся испариной. Она наспех вытерла его тыльной стороной ладони и огляделась в поисках выхода.

Слева послышался низкий предостерегающий рык. Надёжа застыла на месте и скосила глаза. Из конуры показалась косматая собачья голова с оскаленными зубами. Вмиг оценив расстояние до забора и не утруждаясь поисками калитки, Надёжа ринулась вперед. Выпятив подбородок, отчаянно работая локтями, она бежала так быстро, как только могла, но сама себе казалась неуклюжей медлительной уткой. Пес не отставал, и громадные зубы его грозили вот-вот сомкнуться на тонкой лодыжке.

Цепь натянулась и звякнула. Не помня себя от страха, Надёжа перемахнула через дощатый забор. Клацнули зубы. Затрещала ткань, и в зубах собаки остался лишь бесполезный лоскут.

Отдалившись на безопасное расстояние, она отдышалась и наспех оглядела платье. За спиной не утихал раздосадованный лай, а на фартуке недоставало угла и нижнего кармана. Только и всего! Она с облегчением улыбнулась и никем не замеченная, поспешила к лесу.

Надёжин фартук, обычный из небеленого льна, ничем не отличался от сотни других таких же фартуков. Но угоди в собачьи зубы подол, и маленькой ведьме многое пришлось бы объяснять. Платье Надёжи простого и удобного покроя едва доходило ей до лодыжек и имело две отличительные особенности. Первая заключалась в обилии чем только не наполненных карманов, а вторая — в цвете, ярко-фиолетовом изначально и светло-фиолетовом теперь, после множества стирок. Никто не мог выкрасить ткань в такой цвет! Никто, кроме ее матери-ведьмы. Надёже нравилось это платье — оно позволяло, не раскрывая рта, намекнуть на то, кем ты являешься. Впрочем, иногда лучше сохранить инкогнито. Например, сегодня.

Позади остались бревенчатые домики и поросшие лебедой пустыри. Там за поворотом Берёзовка заканчивалась, и тропинка змеилась к лесу. Надёжа прибавила шаг, обогнула раскидистую черешню.

И с разбегу налетела на молодую жену мельника.

— О, ты то мне и нужна! — обрадовалась та и поставила корзинку на траву.

Ее широкая улыбка не предвещала ничего хорошего.

Гордей, амбициозный столичный жулик, бандит и охотник до наживы, ломился сквозь лес, не разбирая дороги. Кой черт его дернул связаться с разбойниками! От златокудрого красавца ничего не осталось, теперь он выглядел не лучше любого из банды. Уже полгода мыкался он с этими болванами по кустам и оврагам: ни поспать нормально, ни пожрать, ни помыться, а толку никакого. Они грызлись по любому поводу, а ему приходилось всех разнимать, рискуя обратить поток злобы на себя. К лешему такую жизнь!

Он запутался в зарослях ежевики и рухнул на бегу, как подстреленный, больно ударившись локтем.

Южный тракт — золотая жила. Все так думали, да немногим хватало смелости сунуться и проверить. Гордей не испугался. Он отправился в лес, втерся в доверие к ребятам из банды и собрался грести деньги лопатой, но долго не продержался. Для него, потомственного горожанина, дела их оказались слишком грязными (в прямом, а не моральном смысле слова). Ведь если солнцеградская преступность держалась в основном на махинациях и воровстве, то разбойники из провинций не обходились без вспоротых животов и отрубленных конечностей. К тому же выручка банды оказалась не так велика, а ряды таяли с каждым днем. Лунная гвардия старалась. Тем тоже не сиделось в городе.

Вспомнив об этом, Гордей злобно сплюнул и перевел взгляд на крупный серый камень в траве. Еще один точно такой же лежал поодаль, о него-то он и ушиб локоть. Нахмурившись, он поднял находку. Камень здорово походил на зуб, только громадный и явно древний. Серовато-белый, отполированный самим временем, он надежно хранил тайну своего происхождения. Гордей придирчиво рассмотрел его. Это мог быть клык, рог, коготь или черт знает что еще. Гордей не был ни лекарем, ни могильщиком, а потому в костях не разбирался. Но штуковина явно не принадлежала человеку или зверю. Что за чудовище тут водилось? Оборотень, великан, дракон? Воображение поневоле рождало образы всё более зловещих тварей…

Гордей тогда забрал оба зуба. Дома бросил в сундук с барахлом и долго не притрагивался. Прошло два богатых событиями года. Среди столичных воров, головорезов и громил он вертелся как уж на сковородке и достиг уже немалых высот в их нестабильной иерархии, но знал, что способен на большее. Сегодня он полез в сундук за эхомиром и снова наткнулся на «каменные зубы». Достал один и долго вертел в руках, сам не зная зачем. Леденящий ужас, беспомощность и предчувствие неотвратимой гибели пронзили его так глубоко и внезапно, что он вздрогнул и с брезгливым чувством отбросил находку. Та глухо стукнулась о дощатый пол. Гордей поежился. Что это с ним? Что за чувствительность и нежность, что за вздор?! Он наклонился, поднял странный предмет и посмотрел на него, словно впервые увидел.

«Что ты такое? Неужто подлинный зуб дракона?»

Чем бы ни являлась штуковина, она внушала трепет и страх. А страх… можно использовать.

Надёжа сидела на берегу лесного озера и выводила палочкой уравнения на притоптанной влажной земле. Занятие это всегда погружало ее в состояние спокойной сосредоточенности, которое сегодня казалось недостижимым. Она вынула из кармана лист бумаги, развернула и еще раз глянула на исходную систему уравнений. Сощурившись глянула на свои преобразования и без былой уверенности продолжила. Палочка наткнулась на что-то, сковырнула землю и на поверхности, испортив свеженарисованный интеграл, показался камушек. Надёжа швырнула его в озеро. По воде побежали круги.

День не задался с утра, но жена мельника испортила настроение окончательно.

Голубе едва стукнуло восемнадцать, она была румяной, болтливой и донельзя счастливой от того, что именно ее взял новой женой овдовевший старый мельник. По мнению Надёжи, тот был скрягой, самодуром и брюзгой. По мнению жителей Березовки (которые и слов таких не знали), он был: мельницей, мукой и хлебом — а значит, гарантией сытой безбедной жизни и уверенности в завтрашнем дне. «Ну, ты понимаешь», — кивали друг другу сельские кумушки. Надёжа не понимала и больше всего боялась, что придёт день, когда она начнет относиться к такому с пониманием.

Сегодня Голуба попросила снять порчу. Она заметила мучных червей и решила, что виной тому завистницы с их черными помыслами.

Обычное, в общем-то, дело. Мама просеяла бы муку, протерла крепким уксусом все полки и сусеки, прокипятила мешки в соленой воде, а на прощанье передала б душистые травы, велев развесить по углам, чтоб «отогнать злую темь». Получила б за работу полмешка простой гороховой муки. И все бы остались довольны.

Надёжа это не одобряла. Она пыталась всё объяснить.

Взять, тех же мучных червей. Ничего сложного. Даже Голуба, если задумается, поймет, что ни один живой организм не может просто взять и появиться из ниоткуда. Всё живое рождается от живого: телята от коровы, цыплята от курицы, пчелы от пчел. И раз в муке оказались черви, они, стало быть, тоже вывелись не «из черных помыслов», а из яиц, которые отложили взрослые особи паразитов. А то, что раньше этой напасти не было, а теперь свалилась, говорит лишь о том, что раньше паразитов не было, а теперь проникли в муку и расплодились.

— А проникнуть они могли, например, из оратайского пшена или маргахаренмской манки, которые вы с ярмарки привезли…

Если раньше Голуба, насупившись, слушала, то от этих слов просто взбесилась.

— Мы сами накупили червей и по мельнице расселили? — зло рассмеялась она. — Не хочешь заговор читать от порчи — так и скажи.

Голуба недобро сузила глаза и, подхватив корзинку, убежала.

В отличие от старшей сестры, Синеоки, которая порой месяцами носу из дома не высовывала, Надёжа была общительной. К людям ее так и тянуло, но хорошим это заканчивалось редко. От ее мудреных разъяснений глаза селян стекленели. Стойко дослушав до конца, они просили не превращать их в лягушек и с облегчением уносили ноги. «Когда-нибудь они заинтересуются и поймут», — надеялась маленькая ведьма и не оставляла попыток.

Мать говорила, что место здесь безопасное, а люди добрые и бесхитростные. Надёжа считала, что со вторым пунктом явный перебор.

У них было небольшое хозяйство, да и селяне в благодарность за помощь делились маслом, зерном и мясом. Но этого не хватало. И потому раз в год приходилось варить исстые зелья, мази, снадобья и возить на продажу в столицу. Только там легко было затеряться в толпе и за пару дней заработать денег на год вперед. Говорят, во время ярмарки площадь в Солнцеграде расцветала разноцветными шатрами. Ремесленники всех провинций предлагали лучшие товары, а по вечерам бродячие музыканты веселили народ. На ярмарку всегда ездила мама, но в прошлом году впервые отправилась Синеока. Тогда она быстро вернулась, а в этот раз задержалась из-за торговых дел. Или… не торговых?

Див свернул с проторенной лесной тропы и, перебравшись через два оврага, вышел к любимому местечку. Ведьмино озеро. Круглое, словно блюдце, с голубой водой, по берегам оно густо поросло тростником. Рыба здесь отлично клевала, но ловить ее не решались. Все сторонились этих мест с тех пор, как поблизости поселилась настоящая мастерица-ведьма. Див тоже боялся, но в отличие от односельчан страх свой мог обуздать. Отличие это составляло его тайную гордость. Судьба подарила ему немного поводов для гордости, потому этот он ценил и развивал.

Див был худощавым и низкорослым, из-за чего в свои четырнадцать выглядел младше ровесников. С рождения он жил в Берёзовке, однако на прочих деревенских мальчишек мало чем походил. Тем лишь бы коз дразнить, валять друг друга в дорожной пыли или драться с парнями из Бобровки. Див таким не прельщался.

Он был подмастерьем у брата-кузнеца, которому помогал больше морально, чем деятельно. Вечно распахнутые от восторга глаза его взирали на мир в ожидании чуда, а из растрепанных русых волос торчали травинки.

Подойдя ближе, он заметил на берегу Надёжу. Вообще-то Див не дружил с девчонками, но эта отличалась от прочих не меньше, чем пламенный дракон от вертлявой ящерицы. Ей паренька в лягушку превратить — раз плюнуть! Такая дружба, знаете ли… бодрит. На это кто еще отважится?

Див с опаской глянул на колдовские письмена, которыми исчертила девчонка притоптанную у берега землю. Огляделся — не бродит ли поблизости вызванный и ненароком позабытый демон? Демонов не просматривалось.

Див слегка расслабился.

Девчонка вскинула разноцветные глаза.

— Вислоус вернулся, — скорее сообщила, чем спросила она вместо приветствия.

Об этом он говорить не хотел, но разве от ведьмы что скроешь? Глянула раз — и всё про него узнала.

В Берёзовке дядька Вислоус объявился нежданно. Уезжая в Солнцеград, он рассчитывал остаться там навсегда. Див с братом надеялись на это не меньше. С детства он загружал их непосильной работой, ругал и частенько поколачивал. В столицу его сманила двоюродная бабка покойной жены, точнее, весть о ее скорой кончине. Детей и внуков у бабки не осталось, зато имелись деньги и дом, полный слуг. На это дядька и позарился. Три года он не приезжал в деревню, лишь присылал человека за деньгами — знал, что кузница без него работает, а, значит, приносит доход. Три года без него они дышали свободно, честно трудились и с охотой пускали путников на ночлег. В благодарность те рассказывали о чужедальних чудесах и чудовищах, и не было в жизни братьев минут счастливее этих.

Зимой стали поговаривать, что дела у Вислоуса пошли совсем хорошо. Старушка слегла, а дом со всей челядью прибрал он к рукам и зажил на широкую ногу.

— … А там бабка возьми да выздоровей! Окрепла потихоньку, а как на ноги вставать стала, так и выгнала дядьку взашей. Так что вернулся он злее чёрта, — с горечью закончил Див.

— Поня-а-а-тно, — Надёжа бросила взгляд на синяк у него под глазом.

Див резко вскочил на ноги. Прошелся туда-сюда по берегу, сорвал колосок рогоза и запустил в воду. Раньше ему и в голову не приходило стесняться дядькиных тумаков. А теперь вот пришло. Здорово всё поменялось.

— Вот бы удрать отсюда! — Див резко выдохнул и сел, помолчал, поднял с земли камушек и повертел в пальцах. — Насовсем. В Раменград или в Ясногорск какой-нибудь. Отыскать бы там героя, в ученики к нему напроситься… — Он замолчал и поморщился, вспомнив, как разорался дядька, подслушав такой разговор. Грозился поймать и три шкуры содрать. Див слишком хорошо знал, что слова эти вовсе не были тем, что его ученая подруга назвала бы фигурой речи. А потому мечтать мог сколько угодно, а вот отважиться — вряд ли. Мечтать. Воображать. Выдумывать… Выдумщиком его и звали.

— А мне без тебя тут что делать? — кисло улыбнулась она. — Беса с рогами вызвать и с ним дружить?

— Уже умеешь?! — он округлил глаза и снова оглядел окрестные кусты.

Все-таки жутковато прозвучало. Для нее-то обычное дело, а он так и не привык.

— Я это… чего пришел-то, — достал он из кармана сложенный вчетверо замызганный лист бумаги.

Протянув подруге подарок, Див неловко попрощался и пошел домой.

Высокородная царевна Всенежа Солнцеградская, первая наследница короны и всех земель великого Кренмира, спускалась по винтовой лестнице дворцовой башни. Одной рукой она придерживала подол длинного платья, в другой крепко сжимала масляный светник.

В столь поздний час лестничный коридор пустовал, а вот днем здесь приходилось вечно на кого-то натыкаться. То, отстояв смену, спускались мальчики из дворцовой стражи, то поднимались тучные царедворцы и прислонялись к стене отдышаться, не в силах одолеть больше двухсот ступеней сразу. Служанки так и вовсе сновали туда-сюда без отдыха. Наверху места хватало лишь для покоев царевны и смотровой площадки над ними, а всё необходимое для жизни располагалось внизу: огромная кухня и множество кладовых, прачечные и гладильные комнаты, каморки для прислуги. Разумеется, ни одно из этих скучных мест Всенежу не прельщало. Сегодня, как и всегда по вечерам, она спешила в библиотеку.

Библиотека дворцовой башни служила некогда главным царским книгохранилищем. В прежние времена от кухни ее отделяла небольшая дверца, воспользовавшись которой, государь мог лично почтить визитом царство горшков и сковородок. Поговаривали, будто царь Енчияр часто так делал: заглядывал на кухню, набирал полный поднос пирожков и удалялся, прежде, чем какая-нибудь перепуганная повариха приходила в себя от неожиданности. Порой необходимость внезапно изобразить почтительный низкий поклон приводила к тому, что иная стряпуха выплескивала половину содержимого кастрюли, которую держала в тот момент в руках. Со временем эти мудрые женщины научились защищаться от подобных потрясений и стали держать целый таз румяных булок у входа, дабы оголодавший монарх находил всё нужное сразу и не вторгался в их владения слишком далеко.

Смерть отца Всенежи положила конец многому, в том числе и подобной бесцеремонности. Дверь между кухней и библиотекой заколотили, а после задвинули массивным посудным шкафом. Царевну, двухлетнюю малышку, вместе с дюжиной нянек переселили из дворца в верхние покои башни и приставили стражу. Царица Нариманта придирчиво перебрала книги. Основную часть она распорядилась перенести в отдельное дальнее помещение (откуда позже пропали ценные свитки и тома), назначила смотрителем какого-то древнего подслеповатого старика и забыла туда дорогу. В библиотеке башни остались лишь те сочинения, что не могли, по мнению царицы, смутить разум юной наследницы престола. Шептались, что проведенный отбор был строг и нелеп, но никто не отважился заявить это вслух.

— Главное — научиться различать добро и зло, — наставляла Всенежу мать. — И слушать голос души своей. Истина не в книгах — она в сердце.

В этом году царевне исполнилось шестнадцать. Из очаровательной малышки она превратилась в статную красавицу: синеглазую, черноволосую и чрезвычайно любознательную. Уступив уговорам, мать впервые разрешила ей выходить из башни в сад, а также чтить своим присутствием балы и приемы зарубежных послов. О такой уступчивости царица быстро пожалела, поскольку Всенежа тут же добилась новых привилегий: во-первых, на балах она танцевала, причем, сколько хотела и с кем хотела, а во-вторых, собралась завести свиту верных девиц и уже объявила конкурс для отбора достойных. Эту «ересь», как выразилась мать, она вычитала в одной из книг. К ужасу царицы, книги Всенежу привлекали не меньше, чем когда-то ее отца.

— Не задерживайтесь там, Ваша Светлость! — послышался сверху голос нянюшки. — Ваша матушка не одобряет долгого чтения.

Визгливый голос отразился от каменных стен. Светник моргнул, но, к счастью, не погас. Он изрядно чадил и пованивал, но с тех пор, как перестали закупать исстое масло у волшебников и перешли на местное конопляное, с этим приходилось мириться.

Пробурчав что-то в адрес старой няньки, царевна продолжила путь. Она знала, что той нравится пугать ее страшными историями. Однако рассказы, призванные вселять мистический ужас, лишь забавляли и раззадоривали любопытство.

Нянюшка разделяла мнение царицы об опасности книг, ведь обе они располагали доказательством. Все знали, как нравилось царю проводить время в библиотеке. Но однажды царица лично спустилась в книгохранилище, устав ждать зачитавшегося супруга, и никого не нашла. Не оказалось его и на кухне, а дворцовая стража клялась, что из башни никто не выходил! В сильном волнении поднялась государыня наверх и металась по комнатам, когда вдруг из коридора, ведущего к лестнице, преспокойно вышел Енчияр… Но его не было в библиотеке! Царица могла поклясться в этом, и старая нянька, бывшая тогда свидетельницей ее душевного потрясения, пересказывая, тоже ручалась в этом чистосердечно и пламенно.

Царь с улыбкой сказал тогда, что дражайшая супруга просто не заметила его, склонившегося за столом над картами. Сказал, такое бывает, когда в сознание поступают не те картины, что видит глаз, а те, что хранятся в памяти. Сказал, страшного в этом нет ничего и точно так мы иной раз «теряем», к примеру, платок, а потом находим на видном месте, где он и лежал.

Царица лишь сильней разозлилась, потому как знала, что платок в подобных случаях просто прячет домовой. И это знали все. Кроме, конечно, главы государства. Он рассмеялся и спросил, не думает ли она, что его тоже унес домовой. «Нет, — ответила она сурово и добавила одну всем известную фразу: — Книги затягивают». «Это образное выражение», — усмехнулся Енчияр, но ей было не до смеха. Царица боялась, что однажды книги и впрямь затянут ее беспечного супруга, оставив от него лишь гравюру на странице.

Добравшись в рассказе до этого места, нянюшка неизменно вздрагивала, и ближайших горничных синхронно передергивало от ужаса. Но сегодня традиционный финал оказался подпорчен внезапным вопросом. «Зачем отцу понадобились карты? Он ведь не ездил никуда. Жил себе и жил в Солнцеграде…» — заинтересовалась вдруг царевна. Ей не ответили.

Она решила выяснить сама. Одолев бессчетные ступеньки, прошла по коридору, кивнула стражнику и неслышно скользнула в заветную дверь. Улыбнулась, почуяв тонкий запах пыли на старых свитках, аромат кожи на переплетах и обивке кресел. Уютная тишина обволакивала, Всенеже мнились в ней перешептывания тысяч разных строк, написанных недавно и почти истлевших. К стеллажу с картами она прежде не подходила. Царица оставила их лишь потому, что побоялась трогать: очень уж ветхими они выглядели и обещали рассыпаться от неосторожного прикосновения.

Один свиток действительно развалился, едва царевна попыталась развернуть его. Перевязав лентой, она поставила его на место. Никто не заметит. Кому замечать? Кроме нее, в последнее время сюда заглядывала лишь старая чтица за романом для матушки. Одну за другой переворачивала Всенежа пожелтевшие страницы картографических книг. Далекие страны, моря и горы проплывали перед глазами. Воображение силилось дорисовать подробности, но раз за разом терпело неудачу. Какие там люди? Как они одеваются? Что любят есть? И о чем слагают песни? Она не знала. В молчаливой мечтательности брала в руки книги, пролистывала и ставила на полки. Смотрела затуманенным взглядом на розу ветров, карту дорог и схему морских торговых путей. Сердце кольнула тоска: эти ветры не растреплют ее волосы, моря не обнимут солеными волнами, дороги не оставят на обуви пыли.

Она нахмурилась и захлопнула книгу. Поставила обратно, зацепилась за что-то рукавом и недовольно дернула. Книга упала, а за ней — еще две. В образовавшемся проеме что-то мелькнуло. Или почудилось? Царевна с любопытством приблизилась и склонила голову.

Да так и застыла. Пару секунд потребовалось на то, чтоб осознать увиденное. За картами прятался секретный рычаг! Ни секунды не сомневаясь, она крепко ухватилась за него и потянула. Стеллаж со скрипом повернулся, открыв темный провал коридора.

Всенежа вновь зажгла светник, дождалась, пока фитиль хорошо разгорится, и решительно шагнула в темноту. Слегка подрагивали пальцы. Предчувствие грядущих приключений наплывало, словно тучи на башню в пасмурный день. Там, в конце коридора ее ждало нечто удивительное. Можно, например, найти темницу с томящимся пленником и освободить его. Или обнаружить маленькую комнатку с дырой в стене, через которую увидеть заговорщиков, плетущих свои сети. (В книгах заговорщики всегда плели сети. Царевна не понимала, зачем они это делают — они же не рыбаки. В конечном итоге не понимали этого, видно, и заговорщики, потому что сетями не так и не пользовались, переключаясь рано или поздно на интриги).

Всенежа прочла много романтических баллад в стихах и прозе. Больше сотни! Пропустив сквозь себя столько пронзительных, волнующих и трагичных историй, нельзя остаться прежней: она чувствовала, что многое пережила и многое о жизни узнала. Смущало лишь то, что мир вокруг не во всем походил на тот, что описывался в книгах. Вот и теперь вместо пленников и заговорщиков перед ней оказалась простая деревянная дверь.

«Смельчака всегда ждет награда», — вспомнила царевна и смело взялась за ручку.

Дверь не поддалась. Она поставила светник на пол и толкнула ее двумя руками. В образовавшийся просвет тут же скользнули зеленые ветки. Всенежа протиснулась в щель и едва не застряла в густых зарослях.

Вокруг было дико, чудно и странно. Вишневые кусты утопали в цветах, и свет заходящего солнца едва пробивался сквозь розовые лепестки и листья. Так красиво! Она втянула носом сладковатый аромат и выбралась на поляну.

И встретила того, кого ждала всю жизнь.

Надёжа с сомнением повертела в руках измятый клочок. «Собрания царского совета. Подробные и точные хро» — гласила грубо оборванная надпись. Витиеватые буквы, строки как по ниточке, плотная (хоть и изрядно потертая теперь) бумага. Из всех новшеств покойного царя Енчияра только «Хроники» теперь и остались. Писарь по-прежнему скрипит пером, документируя каждое слово советников, чтоб передать затем свиток дюжине помощников. Те строчат с полсотни копий и — давай, народ, просвещайся. «Безмездную школу грамоты для низших сословий», правда, закрыли уж с десяток лет назад, но кого это интересует? Так мама иногда ворчала, словно общаясь с невидимым собеседником, согласным с ней во всём. До деревень «Хроники» редко доходили, и всё же некоторые листы Надёже попадались.

Этот не слишком от них отличался. Она пробежала глазами записи с обеих сторон: казна как всегда скудеет, стража впустую гоняется за разбойниками, а узники Тать-Сураж непостижимо пропадают из казематов. Последняя новость попахивала мистикой, а первые две новостями давно не являлись. Дальше шел доклад о пересмотре размера таможенных пошлин, но на нем лист обрывался. «Весело у них там», — хмыкнула Надёжа, сунув листок в карман, и засобиралась домой.

В приозерных оврагах бурно цвели ландыши. Срывая листок за листком, она набрала большую охапку и после недолгого пути вышла на поляну, где темный бор расступался, давая простор низкорослой черемухе, бересклету и колючим зарослям ежевики. Здесь и располагалось их хозяйство: сарай, курятник, загон для коз, крольчатник, огородик, пасека и дом с кустом сирени под окнами.

Вторую неделю стояла необычная для мая жара. Утром приплыли с запада набухшие облака и выросли за день в тяжелые тучи. Они заволокли небо и обещали вот-вот разразиться грозовым дождем.

В доме Буря уже бушевала. Надёжа поняла это, не успев и дверь открыть. Бурей звали саму мастерицу-ведьму, и до сих пор Надёже казалось, что это имя совершенно не подходит матери. Добрая, спокойная и вдумчивая, она и на полтона не повышала голоса в любом споре. Лишь слегка менялись выражение глаз, изгиб бровей, интонация — и всё становилось ясно. Теперь же мама нервно ходила по комнате и яростно спорила. От изумления Надёжа застыла в дверях.

Причина, вызвавшая перемену в поведении ведьмы, с неприступным видом сидела на скамейке, подобрав под себя ноги. Сапфирово-синие глаза сестры горели мрачной решимостью.

Решимостью не разреветься, как показалось Надёже.

Она вывалила на стол охапку цветов и листьев, зачерпнула кружкой холодной воды из ведра и, не торопясь, с наслаждением выпила. Потом села на пол возле окна, где было не так жарко. Лунная мурчатка тут же спрыгнула с печки и забралась на колени. Глянув широкими, как полнолуние, глазами, она опустила голову и принялась перебирать лапами. Надёжа рассеянно почесала ее за ухом и пыталась понять, что происходит.

— Никуда я тебя не пущу! — мать, видимо, исчерпала доводы. Она поправила растрепавшиеся русые волосы, отвернулась к окну и только теперь заметила Надёжу.

— Все равно уйду, — буркнула Синеока.

— Она хочет стать… придворной девицей, — пожаловалась мать. Надёжа ясно видела ее отчаяние и растерянность.

Она перевела на сестру непонимающий взгляд. Та закатила глаза с видом человека, которому предстоит в сотый раз пересказывать одно и то же.

— Глашатай на ярмарке объявил, что царевна собирает свиту, — недовольным тоном начала она. — Они отберут достойных девушек из благородных семей…

— Ну-ну, она ж у нас благородная, — съязвила мама, но сестра невозмутимо продолжила.

По ее словам, солнцеградская царевна, дюжину лет благополучно просидевшая в башне, разлюбила вдруг общество мамок и нянек. Но выпустить ее из башни царица пока не готова. Потому грядут состязания, победительницы которых войдут в почетную свиту Ее Светлости и сделают ее досуг занимательным и культурным. Испытания заготовлены, как рассказывают, самые разные: от вышивания и кулинарии до музицирования и риторики.

Надёжа родилась здесь, в Раменье — обширной провинции, сплошь покрытой лесом с вкраплениями больших и малых поселений тут и там, и в отличие от матери и сестры никогда не бывала в городах. Она знала, конечно, что мир не заканчивается лесом и где-то там, за родной поляной, за Бобровкой и Березовкой есть другие провинции, города и земли, читала об истории тех мест, учила имена правителей. Но всё это было для нее так же абстрактно, как названия далеких, едва различимых на небе звезд.

— Ты хочешь в свиту? — выдавила Надёжа.

— Да!

— В свиту к наследнице всего Великого Кренмира?

— Да!

— Ты?

— Да!!! — окончательно разозлилась Синеока.

— А… что ты там будешь делать?

— Помогать Ее Светлости ткать гобелены! Заплетать ей косы! Подавать завтрак! Вышивать и рисовать! Носить подол ее платья!

— Ты будешь носить подол ее платья? — вытаращила и без того круглые глаза Надёжа. — А она, что же, без подола будет? С голыми ногами?

— Ага! — рассмеялась мама. — У них, в городе, модно так — без подола.

— Могу я хотя бы попытаться?! — вскричала Синеока. — Не получится — вернусь в этот чертов лес, никуда он не денется! И умру тут в тоске, одиночестве и полной безопасности!

Глаза Синеоки стали влажными, ресницы дрожали, но ни одна слезинка пока не выкатилась. В напряженной тишине вдруг послышались шаги, чье-то тяжелое дыхание и наконец нетерпеливый стук. Надёжа поспешила открыть дверь.

Радослав, молодой кузнец из Берёзовки, устало опустился на груду поленьев и, свесив голову, взлохматил пальцами отросшие темно-русые волосы. Мысли перескакивали с одного на другое, и привести их в порядок не удавалось.

Неделю назад он отправился в Солнцеград. Продавать вез, как всегда, подковы, плуги, ножи и на сей раз даже кольчугу. Над ней он ползимы трудился и не зря: отличная получилась, в деревне все так и сказали.

Не первый год он ездил в столицу. Ко всему, казалось, привык. Однако в этот раз чувствовал себя так, будто не с ярмарки домой вернулся, а с Луны на землю грохнулся.

— Да, она точно княжеских кровей! — доказывал он. — Похоже, даже царевна! С виду, как царевна, и вела себя, как царевна!

Нежданная встреча с девушкой в лесу потрясла его, но объяснить младшему брату, чем именно, никак не удавалось. Вечерело. Они вышли рубить дрова, но бросили, едва начав. Див ему сразу не поверил. Прислонившись к стене сарая, брат с подозрением щурил глаза и перебивал на каждом слове.

— Не мог ты в лесу встретить царевну! Нечисть какая тебя морочила. Русалка, может? — в который раз отмахнулся Див.

— Не было у нее хвоста!

— Хвост только у речных русалок и озерных, — брат оживился, почуяв любимую тему, — а у лесных ему и взяться неоткуда! С виду-то они…

— Сходи за водой, пить охота, — отвернулся Рад.

Пить не хотелось. Еще больше не хотелось слушать о русалках и прочих кикиморах. Радослав и сам не хуже любого знал, как много водится в лесах хитрой нечисти, но вчерашняя девушка была обычным живым человеком. В этом он не сомневался.

Див схватил ведро и умчался к колодцу.

Вообще-то, воды дома имелось вдоволь, но, чтоб не заходить туда и не встречаться с Вислоусом, брат убежал бы куда угодно.

Из дома опять донеслись шум, грохот и отборная брань. Кузнец помрачнел. Когда дядька уезжал в Солнцеград, он оставил на хозяйстве его — щуплого затравленного паренька, с глазами теленка и такой же телячьей душой. Теперь ему семнадцать, он так изменился и вырос, что Вислоус узнал его не сразу. Рад с детства терпел пинки и побои молча, но теперь одна мысль о прежней жизни вызывала зубовный скрежет.

Говорить об этом не хотелось. Проще спорить в сотый раз, кого он там встретил в лесу — настоящую царевну или какую-нибудь хитрую лесную кикимору. Да уж, царевны и кикиморы — это теперь самое важное.

Разряд молнии словно пробил дыру в небе, из которой хлынул поток воды. Прибежал Див, мокрый с головы до ног и с ведром воды. Нырнул под навес и, наспех вытерев лицо руками, выпалил:

— Нет, что-то не сходится! Ты зачем вообще с дороги свернул?

— Голос услышал. Она пела…

— Сирена! — подскочил Див и шлепнул себя ладонью по лбу.

— Да с чего?! Люди, по-твоему, не поют? — начал терять терпение кузнец.

— Люди, братишка, поют в бане, когда медовухи выпьют. Или в хороводе. В поле после работы. На свадьбе, — Див говорил терпеливо, как с малым ребенком. — Но уж никак не в лесу на пенёчке!

— Пела она недолго. Потом говорить стала, красиво так, величаво, как по писаному. И голос ровный, не дрогнет, не сорвется. Я слов сначала не разобрал, а потом ушам не поверил. За победу над чудищем, говорит, дарую тебе награду. С пенька встала, веточку бересклета взяла и как будто коснулась плеча того, кто стоит перед ней. А перед ней, ясно дело, нет никого. Она будто готовилась к чему-то. Повторяла всё. Мол, одолел ты жутких чудовищ, прошел по ядовитым болотам, миновал пределы бурных вод, проник за огненную стену. Прими заслуженную награду, и да будет славно имя твое в веках. И всё это — складно так! Точно царевна! Величавая такая, гордая. Красивая. Ей верно, первый раз поручили героя чествовать. Вот и всполошилась. Дело житейское.

— Дело житейское?! Ну конечно! — фыркнул Див. — Ты же царских дочек каждый день встречаешь. Что такого? Дело житейское! Царевны, думаешь, часто в лес бегают? Одни, без стражников, без служанок? — он пнул стоптанным башмаком полено. — Нечисть! И спорить не о чем!

— Может, надоели ей стражники… — пожал плечами Рад. — В общем, веткой она махнула и села опять на пенек. Потом встала — и по второму разу про чудищ, болота, огонь и воду. И тут меня как бес пихнул. Вышел из терновника, встал на колено. Ну, помнишь, странник говорил, так рыцари делают?

— Ага. И чего?

— Она вздрогнула, но слова досказала. А в конце: «Прими же эту награду» и веткой меня по плечу.

— Сильно?

— Да не сильно, балбес! Просто дотронулась.

— А ты?

— А я: «Благодарю вас, светлая великородная госпожа», — Рад запнулся и, не глядя на брата, закончил: — потом склонил голову и поцеловал край платья. Она ойкнула и в заросли нырнула. Я потом на дорогу вернулся. А теперь думаю: она ведь, наверно, за настоящего воина меня приняла.

— С чего бы?!

— Я в кольчуге был. Никто не купил, вот и нес обратно. Ну и надел.

— Не купили?! Красоту такую?! — поразился Див, но быстро вернулся к прежней теме. — Ну, приняла тебя русалка за кого-то, и что? В чем беда?

Рад пропустил мимо ушей «русалку» и выглянул из-под навеса. Ливень не прекращался. Двор стал огромной лужей и пузырился от капель. Идти в дом, снова ставший чужим и неприветливым, совсем не хотелось.

— Просто я тоже подумал… — Рад запнулся. — Почему одни побеждают «жутких чудовищ», «минуют пределы вод» и получают награды из девичьих рук, а другие горбатятся в кузне за одни тумаки? Не знаешь? — он посмотрел брату прямо в глаза. — Вот и я не знаю.

Див пожал плечам и завел обычную для бедняков песнь о том, что жизнь сурова и полна несправедливостей. В другой день кузнец согласно покивал бы и вернулся к делам. Сегодня же, услышав в словах младшего брата отзвук собственной вялой покорности, лишь сильней разозлился.

— Так и знай, я здесь не останусь! — тряхнул он головой. — Сгребу ночью вещи в мешок — и поминай, как звали.

Тетушка Щепетуха относилась к мастерице-ведьме с почтением, ведь та не морочила голову глупостями, а зелья варила поистине волшебные. Она поклонилась хозяйке и оперлась рукой о косяк, чтоб отдышаться. В другой руке она держала мертвую курицу, которую принесла в оплату колдовских услуг.

— Ох, Бурюшка, мне срочно нужно зелье спокойной мудрости!

— Оно тут всем не повредит, — едва слышно прокомментировала Надёжа, младшая дочь ведьмы.

— Леонурус квинквелобатус, — выдохнула Буря.

Щепетуха охнула и плюхнулась на лавку. Она часто прибегала сюда за помощью, но так и не привыкла. Шепнув что-то, ведьма бросила горсть перетертых листьев и тут же сняла кипящий котел с огня. Достала плошку с медом. Гостья вспомнила, как удивилась этому в первый раз — нешто так пьют колдовские зелья? «Ты давай поучи меня еще!» — предостерегла тогда мастерица-ведьма. Больше подобных вопросов Щепетуха не задавала и пила, как велено: с медом, так с медом, с баранками, так с баранками. Ведь снадобья всегда действовали безотказно, а это главное.

От первого глотка поморщилась: к этому вкусу не привыкнуть, как ни старайся. Кривясь и обильно заедая горечь медом, она посвящала ведьму в свои беды. У нее было большое семейство: старики-родители, муж-бездельник, пятеро сыновей-оболтусов и упрямая дочь. Старший сын по осени женился и привел в дом сноху, дерзкую и непочтительную. Вчера, например, та сплела за день аж две корзины! Этой выходкой молодка явно намекала, что старые плетенки никуда не годятся.

Буря вслушивалась и кивала, а потом поведала, будто сноха ее на самом деле добрая и трудолюбивая, а дочь и сыновья не своевольничают из вредности, а «ищут свой путь в жизни».

Старшая дочь Бури при этих словах фыркнула, спрыгнула с печки и выскочила из дому.

Ведьма шумно выдохнула, а потом долго смотрела на дверь. Вроде бы на дверь, ведь больше перед ней ничего не было. Но Щепетуха понимала, что та зрит сейчас нечто иное, простым людям неведомое, а потому не мешала. Буря нахмурилась, и над лесом прогремел оглушительный раскат грома. Щепетуха вздрогнула так, что лавка под ней затряслась.

— Ох, и сильная ж ты, Буря! — восхитилась она. — Повезло Берёзовке, что ты здесь поселилась. Ведь чуть что случись — к тебе бежим. А куда больше?..

За окном шелестел дождь. Щепетуха делала глоток за глотком и словно оттаивала: мысли становились ясней, душа — спокойней, а жизнь — проще. Давно кончился мед в маленькой плошке, а ей всё не хотелось уходить.

Надёжа выскользнула за дверь. По крыльцу барабанили капли. Двор покрылся лужами и белел от лепестков черемухи. Пчелы попрятались в ульи, куры с нервным кудахтаньем набились под навес у сарая. Обойдя дом, Надёжа заглянула в загон для коз, но и там не обнаружила сестры. Хмыкнула и направилась к бане.

Там в темном углу предбанника, закрыв лицо ладонями, беззвучно и безутешно плакала Синеока. Надёжа застыла на пороге.

— Я должна попасть в Солнцеград, просто обязана! — сестра опустила руки и подняла на нее красные заплаканные глаза. — Это вопрос жизни и смерти, понимаешь?

Разумеется, она не понимала. Как можно понять, если ничего не объясняют? Однако на просьбу ввести ее в курс дела, сестра ответила новым потоком слез.

Ничего не добившись, Надёжа вернулась в дом и всерьез задумалась.

По деревням обычно ходила мать. Надёжа часто составляла ей компанию, а Синеока отлынивала, как могла. Она и на ярмарку без радости поехала — пришлось. С чего вдруг ее, такую необщительную, потянуло теперь в столицу, да еще во дворец? Ответа Надёжа не находила. Обычно сестры отлично ладили и всё делали вместе: собирали лечебные травы, кормили кур, доили коз. И, конечно, читали! В доме хранились десятки томов по реальной магии, испещренных письменами и рисунками, смысл которых для многих был непостижим. Они читали с большим интересом, стараясь вникнуть в суть, а потом говорили часами, чертили схемы угольком на полу. Надёжа была младше, но ей лучше давались все разделы реальной магии, тогда как Синеоку больше привлекала мнимая. Надёжа фыркала, не понимая, что там может привлекать.

Реальная магия опиралась на реальность, она была самой жизнью. Пойми ее законы — и многое станет подвластно. Законы эти не были простыми. Порой, чтоб изменить реальность хоть на кроху, приходилось долгие месяцы проводить за книгами. Но, по крайней мере, это работало. Это точно работало!

В мнимой магии, насколько ее понимала Надёжа, реальность болталась где-то на периферии, а на первый план выходило мнение ведьмы. С точки зрения Надёжи, всё это сводилось к пустой болтовне, которая порой совпадала с обещанным результатом, а порой и не совпадала. Мама и Синеока не любили с ней спорить, но и соглашаться не желали.

Еще хранились в мамином сундуке исторические хроники, и никому не интересные романы и поэмы. Однако нынешней зимой, когда сестре стукнуло семнадцать, она зачиталась этим так, что не оторвать. А потом таращилась, как зачарованная на огонь в очаге. Или брала уголек и рисовала на печке, но не формулы, как обычно, а дурацкие цветочки какие-то. Или сердечки. А еще бывало: уйдет коз доить, а сама там баллады распевает. Весной она даже пиявок ловить отказалась! А теперь заявила, что отправится к царевне, чтоб расчесывать той космы и выносить ночной горшок. Надёжа любила сестру и на многое смотрела сквозь пальцы, но этакое не лезло ни в одну клеть. А теперь эти слова о жизни и смерти. Маленькая ведьма поежилась.

За окном стемнело. Тётушка Щепетуха сподобилась-таки поиметь совесть и засобиралась домой. Вернулась Синеока и с неприступным видом забралась на печку.

Надёжа приняла решение.

Буря закрыла дверь и устало прижалась к ней лбом. Она чувствовала себя беспомощной курицей, что носится по двору с кудахтаньем и хлопает крыльями, в то время как безжалостный вихрь подхватывает и уносит в серое небо цыплят.

Она пригладила русые волосы, в которых серебрились прожилки седых прядей, и бросила взгляд в сторону печки. Синеока, похоже, уснула, утомившись дорогой и бурными спорами. Но младшей дочери энергии было не занимать. Она уже подскочила.

— Не волнуйся так, мам! Ну, сходит она в город, не пройдет испытания и вернется. И вообще, она не аристократка! Ее сразу восвояси отправят или…

— …она возьмет кусок старой бересты, нацарапает вензеля красивым почерком и выдаст себя за наследницу обедневшего рода из дальней провинции, — фыркнула Буря. — Проще простого, поди проверь!

— Неплохое решение. Спасибо, мам, — раздался сонный голос.

Буря сердито зыркнула и вышла из дома.

Она сидела на крыльце, обхватив руками колени, и смотрела в ночное небо. Звезды сияли ярче обычного. Где-то вдалеке ухнула сова, и тут же будто в ответ ей в сарае заблеяла коза.

Буря всегда была собранной, деловитой и решительной, не позволяла себе раскисать. Старалась во всем разглядеть хорошее, не терять самообладания и разума. Оставшись одна с маленькой дочкой на руках и другой, что должна была вот-вот родиться, она сбежала сюда в поисках простой, спокойной жизни. Хотела укрыться от прошлого и от себя самой. Общалась с одними селянами! Ради чего? Чтоб Синеока отправилась не куда-нибудь, а прямиком во Дворец? Буря понимала, что не должна позволить этому случиться. Понимала, но… руки опускались.

Из дома вышла Надёжа и села рядом.

— Недельки через три мы вернемся, — заверила она.

— Мы?

— Ее нельзя отпускать одну, а на тебе три деревни! — воскликнула дочь с таким пылом, будто здоровье и благоденствие здешних жителей занимало все ее помыслы.

Буря не ответила.

— Ты в юности не один год прожила в столице, так почему нам не съездить?

— Тогда было другое время! К реальной магии любой мог прикоснуться. Магистров уважали и ценили! Мир менялся, — начала Буря, но осеклась.

Потом царь погиб. И мир опять стал меняться, но в другую сторону. Зачахли ремесла, упали урожаи, вернулись забытые болезни, а на дорогах опять появились разбойники.

— … другое время, — выдохнула она.

— Ага, раньше и вода была мокрей, и воздух чище, и хлеб вкусней, — дочь, как всегда, не полезла за словом в карман. — Мы же не на войну едем, а на эти… испытания благородных рукодельниц. Что там с ней случится? Палец веретеном уколет? От этого только в сказках умирают, и то ненадолго.

Буря ушла в дом и спустя мгновенье вернулась на крыльцо.

— Хозяйка «Глиняной башни» — хорошая, простая женщина и недорого берет за постой, — она протянула дочери три монеты. — Зашей в карман поглубже. На крайний случай.

Надёжа с любопытством взяла один золотой и взвесила на ладони. Уважительно хмыкнула, потянулась за вторым. Монеты блестели, как новые. Они и были новыми, Буря четырнадцать лет не доставала их из тайника. На одной стороне над крепостными стенами как всегда вставало солнце. Герб правящей династии отпечатали так детально, что каждый луч, и каждый камень на стене отчетливо просматривался. Взяв третью монету, Надёжа перевернула ее и задумчиво провела пальцем по надменному профилю царицы.

— Не выдавайте, кем был ваш отец! — предостерегла Буря. — Никому. Никогда. Что бы там ни случилось. Хоть это растолковывать не надо?

Она пристально посмотрела на дочь и не отводила глаз, пока та не кивнула.

Див проводил взглядом исчезающий в печи пирог и вернулся к разговору.

— Так, значит, бабушка уже ступила на дорогу мертвых?! — выдохнул он с благоговейным ужасом.

— Не ступила, — уточнила кухарка, — а протопала по ней уж полпути.

Тетушка Мякуша вытерла руки о фартук, поправила косынку и принялась деловито убирать остатки муки со стола. Это была пышная добродушная женщина маленького росточка, с теплыми карими глазами и приветливой улыбкой. Братья познакомились с ней пару часов назад, когда старая госпожа Прозора Ясногорская отправила их на кухню, велев покормить и выпроводить.

Брат из-за этого ужас как расстроился! Стоило тетушке Мякуше на минуту оставить их одних, как Рад признался, что чувствует себя последним идиотом, и что идея завалиться в гости к двоюродной прабабке была дурацкой. Особенно если учесть, что прабабке этой совсем недавно и с большим трудом удалось наконец выпроводить другого родича — Вислоуса. И уж стоило пораскинуть мозгами и догадаться, что родственные чувства после такого у нее несколько поостыли. А значит, она вряд ли будет рада встрече с новыми претендентами на наследство. Теперь это казалось очевидным, и Рад ругал себя, что не догадался раньше. Но в том-то и дело, что до этого часа ему и в голову не приходило считать себя каким-то там наследником и уж тем более на что-то претендовать. Двоюродная прабабка просто была их единственной родней в столице, а вековая деревенская логика подсказывала, что в чужом краю останавливаться на ночлег следует у того, кто имеет к тебе хоть какое-то родственное отношение. Эта традиция была настолько древней и устоявшейся, что, столкнувшись с подобной ситуацией в жизни, никто не задавался вопросом, стоит ли следовать ей в твоем конкретном случае. Вот и они не задались. А зря. Потому что правило, безотказно действующее среди бедняков, дает, оказывается, немилосердный сбой в ситуации, когда твоим родичем вдруг оказывается какой-нибудь богатей, а тем более аристократ. Увидев великолепный дом госпожи Прозоры, Радослав замешкался, а Див взлетел на крыльцо и постучал в дверь.

В отличие от брата, он куда менее трагично воспринял все, что произошло потом. Да, он тоже опешил, когда древняя, сухонькая старушка с суровым лицом не слишком-то им обрадовалась. Зато кухня, на которую их отправили, показалась Диву лучшим местом в мире.

Широкий добротный стол и лавки, отполированные до блеска. На полках — горшки, котлы и сковородки, под потолком — лук в косах, грибы на нитке, пучки укропа, на окнах — кружевные занавески, на полу домотканые коврики. И до чего же аппетитно здесь пахло!

Мякуша стряпала и охотно рассказывала все, что знала. Див ел и приставал с расспросами о столичной жизни и здешних чудесах.

Чудеса здесь обступили его с первой же минуты. Солнцеград потрясал! Див в жизни не видел таких громадных и богатых домов. Прежде, заслышав от кого-то слова «большой дом», он и представлял себе дом, только большой — как у мельника, например. Здесь же иные дома оказывались большими настолько, что на земле не умещались и карабкались в небо. Вместо чердака и крыши в них имелась еще одна, верхняя, гостиная! И еще одна спальня! Или даже две спальни, хотя Див с трудом представлял, кто может столько спать. Таким оказался и дом госпожи Прозоры, куда они так запросто явились. Резные колонны, наличники с узорами, крыльцо в дюжину ступеней — ничего подобного Див прежде не видел.

С улыбкой вспоминала кухарка годы, когда дом походил на шумный балаган: по лестницам носились дети, и всюду звучал смех. У госпожи Прозоры было двое сыновей и четверо внуков. Болезнь подкосила одного за другим. Смахнув слезу уголком передника, поведала Мякуша о том, как тяжелый кашель душил их и вытягивал силы. Всего за полгода череда богато украшенных гробов покинула дом.

Теперь, когда он опустел и оглушал порой могильной тишиной, старшая кухарка Мякуша по-прежнему находила дела для каждого. Давно не устраивали пиров, но закрома ломились от запасов, и даже при вражеской осаде здешним обитателям не пришлось бы голодать. Много лет никуда не выезжали, но карета и лошади содержались в столь образцовом порядке, что и паническое бегство перед той самой воображаемой осадой не составило бы труда. Команда горничных, как стайка боязливых привидений, сновала с этажа на этаж. Они смахивали с мебели пыль, начищали эхомиры в гостиной и столовое серебро в столовой.

В один из таких дней Вислоус и явился. Шаг за шагом обретал он власть над домом, пока хозяйка оплакивала близких. Когда же она совсем слегла и надежды не осталось, кухарка решилась на отчаянный шаг.

Мякуша отложила в сторону рыбину, которую принялась было чистить, присела на скамейку и, подперев руками щеки, уставилась на братьев, словно размышляя, достойны ли они услышать продолжение. От нетерпения Див едва не подпрыгивал.

— Я отправилась к мастерице-ведьме, чтоб купить исстое зелье из темной плесени…

От ужаса и восторга у Дива мурашки поползли по спине.

— …в котором есть настоящие противожизни. Варить такое могут лишь те ведьмы, кому подвластна реальная магия, понимаете? — она выразительно прищурилась.

— Противожизни? — не понял Див. — Странное прозвание. Противожизни, выходит, против жизни-то?

Мякуша нахмурила лоб.

— У недуга вроде как своя жизнь. Когда противожизни ее одолеют, тогда и придет исцеление, — неуверенно проговорила она. — Об этом лучше у ведьмы спросить. Я лишь знаю, что это сильная штука, и мало кто может ее изготовить. Но нам, как видите, повезло.

Дверь в кухню вдруг приоткрылась, и в проеме показалась горничная в накрахмаленном переднике и с красными от слез глазами. Тетушка Мякуша испустила тяжкий вздох. Девица, как понял Див, страдала от несчастной любви к ее сыну, но при гостях излить печаль не решилась. Шмыгнула носом и вновь исчезла за дверью.

— Никакого с ним сладу! — буркнула кухарка и с такой яростью принялась чистить рыбу, что чешуя полетела во все стороны.

— А вы про Ненагляду слыхали? — Див снял со лба рыбью чешуйку. — Это наша прабабушка, родная. Она сестрой приходилась госпоже вашей.

Тетушка Мякуша перестала хмуриться. Похоже, она лишь обрадовалась возможности сменить тему. Она охотно пересказала старую семейную легенду о том, как старшая сестра госпожи Прозоры встретила на ярмарке бедного кузнеца из дальней деревни, как бегала к нему на свидания и как бросила ради него богатый дом и родителей. Говорили, будто Ненагляда Ясногорская отличалась редкой красотой и добрым нравом, и кузнец тот оказался славным парнем. Конечно, жизнь молодых была полна трудностей, но об этом Мякуша знала немного, и братья мало что могли добавить. Они рано лишились родителей, а дядька не питал склонности к сентиментальным байкам. Радослав смутно помнил рассказы бабушки о своей матери-аристократке, но не воспринимал их всерьез: истории о благородных предках, что резвились на царских балах и охотах, не слишком греют душу, когда на ужин в доме пара репок да пучок лебеды. А Див любил эту легенду не меньше прочих.

Ноздрыга хлопнул дверью и в очередной раз грязно выругался. Сегодня его раздражало все: и суматошные эти сборы в столицу, и свой запустелый дом, где ни мешка ни найдешь, ни припасов… Но больше — сама необходимость куда-то переться! Он бухнулся на скамью, поскреб заросший рыжей щетиной подбородок и сложил громадные кулаки на коленях. Маленькие глаза под косматыми бровями злобно сузились, в них заворочалась мысль.

К несчастью всех тамошних обитателей жил Ноздрыга в Бобровке. Своего кабака здесь не имелось, а потому он частенько наведывался в березовские «Три сосны». Там свел приятельство с Вислоусом, который свалил потом в столицу, задрав от гонора нос. Возвращаться не думал, да пришлось. Для начала старый знакомец подбил Ноздрыге глаз, потому как пребывал не в духе, а после ответных тумаков подкинул работенку.

— Притащи мне этих гадов обратно! — он отхлебнул из кружки и грохнул ею с такой силой, что хлопья пивной пены забрызгали и без того грязный стол. — Не стану я один тут горбатиться.

В этом-то никто не сомневался. Вислоус в жизни никогда не работал. С детства сидел на шее у деда-кузнеца, затем нашел безропотную жену и приставил к делу ее робкого, но сильного братца, а как все они померли — припахал племянников-сирот. Потом выискал богатую полудохлую бабку своей покойной жены, да только с ней коса нашла на камень.

Ноздрыга и сам был не из трудяг, но ему не хватало везения и злобной этой вислоусовой хитрости, чтоб, удобно устроившись, жить за счет других. А потому приходилось подыскивать работу и браться то за одно, то за другое. Беда в том, что ничего иного, кроме как расквасить неугодный кому-то нос, Ноздрыга делать не умел, а найти заказчиков на такие услуги среди деревенских непросто.

Куда отправились племянники, Вислоус не знал, но версия имелась только одна.

— К столичной бабке улизнули, куда ж еще! — бил он себя в грудь. — Думают, небось, что похитрей будут, что окрутят ее в два счета, раз у меня не вышло.

Он посулил Ноздрыге два серебряных, если найдет их и вернет в березовскую кузницу. Два серебряных — деньги немалые. Согласился он без раздумий.

А теперь задумался.

Мальчишки эти были какие-то… непростые. Младший — тщедушный и тонкий словно былинка. На подмастерье кузнеца никаким боком не похож. Страсть, как любил всякие сказочки, и ходил с такими распахнутыми глазищами, будто чудо чудное узрел. Такого увидишь, и рука сама тянется подзатыльник дать. Быть бы мальцу битым, да не раз, но задружился он недавно с ведьминской девчонкой, а ее дурной глаз на две деревни славился. Старший брат — немногословный и серьезный, из тех, у кого сроду не угадаешь, чем мысли заняты. Мысли его Ноздрыге были без надобности, а вот кулаки пугали. Силой парень пошел в отца-кузнеца, и Ноздрыга здорово сомневался, что сможет с ним справиться. А вдоволь посомневавшись, признал: само собой, не справится, куда уж.

Возвращаться с пустыми руками и расквашенной мордой он не хотел, от серебра отказываться — тем более. В столь жестких условиях его отвыкший от нагрузок мозг так напрягся, что сотворил План. Ноздрыга выкрадет из города и привезет в Березовку младшего из братьев. А старший дурень наверняка сам явится за ним. Вот и пусть с ним тогда Вислоус разбирается.

Радослав сидел как на иголках и ждал лишь возможности уйти. Знать бы еще, куда.

— Так зачем вы приехали? — спросила кухарка, взявшись фаршировать рыбу.

Он открыл было рот, чтоб поведать все осторожно и без лишних подробностей, но не успел.

— За подвигами, ясно дело, — выпалил неугомонный брат. — А зачем бы еще? Ну, миновать, там, пределы бурных вод, пробраться за огненную стену, чудищ поубивать, — глянул на него, словно уточняя, не перепутал ли чего. — Но ясно, что с бухты-барахты такие дела не делаются. Для начала думаем в Городскую стражу податься. Там оружие дадут, покажут, как сражаться, и все такое…

Радослав, который весь этот бесконечно долгий день только и делал, что чувствовал себя круглым дураком, осознал, что у него есть все причины продолжить заниматься тем же с удвоенным усердием.

Тетушка Мякуша достала из печки пирог, и по кухне разлился дразнящий аромат. Див все болтал и, вконец разоткровенничавшись, выдал:

— А еще Рад с царевной познакомиться хочет.

Но пол не задрожал, небеса не рухнули, и кухарка не рассмеялась. Она лишь заметила, что вряд ли выйдет так вот запросто повидаться с наследницей престола, а потом поведала все, что знала о царевне и причинах ее заточения в башне. Див ошарашенно молчал, и, похоже, совсем потерял ощущение реальности происходящего.

— В стражу тебе соваться ни к чему, — тетушка Мякуша повернулась к Радославу. — Нынешние стражники ничего не сторожат, кроме теплого места и жалованья. Тебя не возьмут, поважней кандидаты в очередь выстроились. Господин Север тоже не станет с тобой возиться, — рассуждала она вслух. — Он учит только аристократов.

— А кто он этот Север? — встрял Див.

— Придворный мастер-наставник по мечу.

— А вы точно кухарка? — Див прищурился. — Так судите обо всем, будто тоже не прочь мечом помахать.

Кухарка звонко рассмеялась, потрепала мальчишку по голове и отрезала большой ломоть пирога. Может, хоть это отвлечет его на время от болтовни.

— Лунная гвардия — вот куда тебе надо. Там служит мой сын, он бы тебе лучше рассказал.

— Тот шамый, иж-жа которого там горнишная плачет? — бестактно уточнил Див с набитым ртом.

Сын кухарки в гвардии князя? Рад уже смирился с тем, что многого не понимает. Но если поначалу винил в этом собственную бестолковость, то сейчас проблема явно крылась в реалиях столичной жизни, которые оказались слишком запутанными.

— Они за нужное дело взялись, но опасное. На это мало добровольцев.

Затаив дыхание, Радослав слушал новый рассказ, на сей раз — о Лунной гвардии.

Росмунт Белозерский из Дворцовой стражи резко наклонил алебарду, преграждая вход помощнику казначея. Заседание Царского совета уже началось, и посторонним там было не место. Помощник казначея фыркнул, вскинул голову и зашагал прочь. Рос вздохнул. Вообще-то, по уставу стражникам не полагалось вздыхать. Прислоняться к стене, кстати, тоже, но именно это он и сделал, когда в коридоре никого не осталось, кроме второго стражника. Напарник в ответ подмигнул и последовал его примеру.

Рос терпеть не мог три вещи. Во-первых, парадные доспехи, алый плащ и золоченый шлем с пером, во-вторых, алебарду — оружие бесполезное и тупое, а в-третьих, необходимость целыми днями изображать придверное украшение. Тяжелее всего было снаружи, у парадных ворот: приезжие толпились поблизости и корчили рожи. А ты стой себе, храни торжественность и важный вид.

В часы своих долгих и скучных дежурств Рос воображал порой, будто служит в Таможенной страже и ловит контрабандистов, или в Городской страже — гонится за грабителем, спасает девушку из лап головореза и все такое. Не то чтоб ребята из Таможенной и Городской стражи чем-то подобным занимались, но он непременно занялся бы, попади туда. Иногда он мечтал даже о Лунной гвардии, но если твой отец — капитан Дворцовой стражи, служить ты будешь только тут.

Сегодня Рос охранял Совет. Слово «охранял» он мысленно выплюнул. Им недвусмысленно велено не вмешиваться, даже если сановники с кулаками друг на друга набросятся.

Из-за двери доносилось унылое бормотание. Это Зыба Пустоболотный, советник по торговле, бубнил о том, как хорошо обстоят дела в подотчетной области. Рос хмыкнул: на деле все было плохо. Это без отчетов мог понять любой горожанин, зайдя на рынок или в лавку. Пушнина, лес и традиционные ремесла держались, конечно, но с волшебными товарами творилось что-то странное. С тех пор как царица ополчилась на реальную магию и стала видеть в ней корень всех зол, в столице и окрестностях бросили мастерить волшебные вещи, а из дальних провинций не рисковали привозить. Первыми закрылись эхомирные и потресочные мастерские. Их и открыться-то немного успело. Ремесла эти были мудреными, затратными и опасными, и Магистры старого Ордена слишком многим рисковали, продолжи они свое дело вопреки всему. Потом пропали рашкульцы, исстое масло для светников, снадобья от зубной боли, цветные стекла для витражей и линзы для очков. А люди быстро привыкли к хорошему и, помня о волшебных эхомирах, не хотели уже глядеться в ведро с водой. Не хотели терпеть боль, сидеть в потемках и щурить подслеповатые глаза, зная, что всем этим бедам есть простые и удобные решения, которые вчера еще были доступны, а сегодня оказались не в чести.

Сначала в страну хлынули товары из Гильдии магов, но их обложили высокими пошлинами. Тогда неслыханно расцвела контрабанда. В итоге сложилась странная ситуация: волшебные ремесла в Кренмире почти угасли, торговля с Гильдией магов шла совсем небольшими партиями, а потому поступлений в казну ни от того, ни от другого считай, что не было (казначей месяц назад доклад читал, плакался). Но всякий, у кого водились деньги и имелась нужда в волшебных товарах, без труда их находил и покупал. Даже в провинциях, в деревенских лавках. Однако царицу и советника по торговле ситуация, похоже, ничуть не смущала.

— В дополнение к вышеперечисленному определенный доход планируется получить от продажи крупной партии потресок, задержанной силами нашей доблестной Таможенной стра… Что?

Зыба замолчал. Послышался шорох, покашливание.

— Силами Лунной гвардии, — закончил он.

Рос фыркнул. Советники подчеркнуто снисходительно смотрели на личную гвардию князя, видя в ней лишь юношескую забаву. Но с каждым днем изображать такое отношение становилось все сложнее.

— Не понимаю я суеты вокруг пламенных веток…

Это царица Нариманта, у нее всегда печальный елейный голос. Такая возвышенная и добренькая, она не нравилась Росу: страна при ней все больше приходила в упадок.

— Чем плохи лучины, чем плохо огниво? — вопрошала она кротко. — Одни рискуют жизнью и добрым именем, чтоб доставить к нам эти опасные вещицы…

— Другие рискуют тем же, чтоб отнять у контрабандистов их мешки, — продолжил уверенный мужской голос с едва заметным пустынным акцентом.

О, Аспид Харенмский, главный царский советник. Сегодня он долго молчал.

— Конечно, в столь романтическом возрасте Его Светлости интереснее бегать по ночам за бандитами, чем корпеть над бумагами подобно нашим старательным казначеям…

Рос и через закрытые двери видел снисходительную улыбку этого змея.

— Кстати о бумагах, — послышался новый голос. — Я провел достаточно времени в казначействе и не мог не задаться некоторыми вопросами…

Это Лунь Солнцеградский, князь, племянник царицы. Он уверенно оперировал цифрами, цитировал доклады советников и приводил факты. Похоже, он единственный из высшей знати, кому не было плевать на будущее Кренмира. У него спокойный, нет, скорее, сдержанный голос. Ему всегда приходилось сдерживаться, ведь Аспид выворачивал наизнанку все его слова.

— …Было бы лучше не ловить их по ночам, — продолжал князь, — а установить разумный размер пошлин. В этом случае деньги, которые сегодня оседают в карманах преступников, можно будет направить на нужды Кренмира. Если увеличить поступления в казну…

— Какая трогательная забота о казне, — перебил Аспид, игнорируя все мыслимые протоколы, — и какое доверие к людям, распределяющим денежные потоки! А говорили, будто вы подозреваете высших сановников в растрате. Должно быть, подлые наветы…

— Я лишь спросил, как вышло, что деньги, выделенные на строительство…

— Ах, значит, не наветы! Прискорбно! Но что тут можно поделать: времена меняются, и молодежь больше думает о деньгах. Скоро все в жизни станут мерить монетой, забудут о традициях…

Рос вздохнул: всё как всегда.

Мальчишкой он так мечтал скорее вырасти и поступить на службу, а теперь… «Кто-то должен делать эту работу», — повторял отец. Какую? Стену подпирать? Дворцовую стражу отец возглавил еще при Енчияре, и Рос не понимал, почему он не подал в отставку вместе со всеми, кто оказался не ко двору теперь. Зачем отец остался? Не видит, во что все превратилось?

Надёжа глазела по сторонам столь самозабвенно, что порой забывала моргать. Она читала о Солнцеграде, но реальность впечатляла куда сильнее. Дворцовая площадь и набережная реки Чилики, пестрые улочки ремесленников и строгие кварталы аристократов, шумные бульвары с нарядными горожанками и грязные подворотни — всё это восхищало и пугало.

В Березовке и Бобровке ее знали все. Но на шумных улицах Солнцеграда она будто растворилась в толпе. Ей не раз наступили на ногу и пихнули локтем в бок, прежде чем она с изумлением поняла — они не знают, кто она! Она подмигивала то голубым, то зеленым глазом — они не замечали, шептала что-то под нос — они не прислушивались. Для горожан она была обычной девчонкой, и ее ведьмовская уверенность, незыблемая в деревне, казалось, вот-вот треснет под тяжестью новых впечатлений.

На центральных улицах возвышались столбы. Гладкие и покрытые темным лаком, они блестели, словно надкрылья жука-оленя. На их верхушках на уровне вторых этажей домов висели фонари настолько искусной ковки, что издали казались кружевными. Фонарщики в сине-серебристых камзолах по вечерам зажигали, а по утрам гасили огонь.

На мощеных булыжником центральных улицах без труда разъезжались кареты, оставляя место прохожим. Расходясь словно лучи от Дворцовой площади, дороги сужались и ветвились на множество переулков.

Многие дома в Солнцеграде походили на деревянные шкатулки. Не только ставни на окнах, но и двери, и коньки на крышах, и колонны на крыльце покрывала искусная резьба. Надёжа слышала, что, не считая часовой башни на Рыночной площади, в городе имелось лишь три каменных здания — Царский дворец, городская тюрьма Тать-Сураж и вроде бы еще чей-то дом.

Дворец в первый момент впечатлил: белокаменные стены до небес, яркие флаги на башенках, у парадных ворот — стражники в золотых шлемах. Но все здешние обитатели от придворных до последнего лакея смотрели так высокомерно и презрительно, что Надёжа вмиг ощутила себя маленькой и беззащитной. Это доселе неведомое чувство ей совсем не понравилось. Терпеть такое день за днем? Ради чего? Она скосила глаза на сестру, но та улыбалась восторженно и кротко. Попробуй, пойми ее!

К ночи Солнцеград в отличие от леса и деревень не заснул. Фонари распахнули оранжевые глазищи, а на балконах богатых домов вспыхнули светлячками фонарики из разноцветного стекла.

Постоялый двор они нашли не сразу. Его незатейливое название так и вертелось на языке. «Кирпичная крепость»?.. «Каменный форт»?.. Она перебрала все варианты, и лишь завидев громадный розовый куст и кованую вывеску «Песочного замка», Надёжа двинулась туда.

Место сестрам понравилось. Синеоку оно навело на мысли о старинной усадьбе, где живут достойные люди, слуги помнят историю семьи и бережно стирают пыль с портретов прапрапрабабушек нынешних господ. Но со всей очевидностью «Песочный замок» был не усадьбой, а просто большим постоялым двором.

На первом этаже находились кухня, просторный обеденный зал и кладовые, на втором — комнаты для жильцов, на двери каждой из которых красовалось изображение какого-то животного. Сестры заняли комнату стрекозы. «Песочный замок» стоял на перекрестке трех дорог, каждая из которых отлично просматривалась из окна. Надёжа широко распахнула его, уселась на подоконник и с любопытством разглядывала прохожих, потягивая чай из кружки. Она б еще и ноги на улицу свесила — для полного счастья, если б не Синеока со своим этикетом.

Поздно вечером в комнату заглянула хозяйка «Песочного замка», тетушка Тревожа, худощавая темноволосая женщина. Она велела поостеречься незнакомцев, по дальним улицам не ходить и возвращаться засветло. Синеока послушно кивнула, а Надёжа поспешила возразить, что целый вечер глядела в окно и не заметила ни одного подозрительного прохожего.

Тетушка Тревожа просияла.

— Еще б они здесь прохаживались! — заявила она с такой победной гордостью, будто сегодняшний результат был плодом ее личных усилий. Надёжа так и представила, как эта бесстрашная хрупкая женщина, вооружившись кочергой, выходит на порог отгонять хулиганов.

Но на следующий день Синеока и впрямь вернулась до заката. То ли царевна не стала истязать претенденток гобеленоплетением и прочей ерундой, то ли сестра сбежала пораньше. Второй вариант едва ли был возможен, не для того они сюда приехали. Понять бы еще, для чего!

Див приволок тюфяк из чулана, по-хозяйски бросил в угол и принялся взбивать твердую, словно старый башмак, подушку. Уже стемнело, и в доме стихли голоса. Из приоткрытого окна пахло травой и цветущим шиповником. Слуги давно поужинали, и за пустым столом, стараясь не шуметь, играли в пирамидки конюх и дворецкий. Братьям всё же разрешили остаться и спать на кухне. Неясно надолго ли, и на каких правах, но не прогнали.

Брата это здорово напрягало, тогда как сам Див ликовал и наслаждался. Порой он отвлекался на мысли о Вислоусе и неизбежной расправе, но ненадолго. Реальность оказалась так прекрасна, что отвлекаться было просто глупо.

По мнению Дива, все складывалось отлично. Ну какая, к лешему, стража! Он хоть сейчас готов был записаться в подмастерья к этой кухарке и целыми днями ощипывать кур, скоблить сковороды или колоть орехи, лишь бы слушать тетушку Мякушу день и ночь.

Уютно потрескивали дрова в печи. Отяжелевшие веки опускались. Закончив партию, ушли дворецкий с конюхом. Дом затих, и лишь кухарка о чем-то негромко беседовала с Радом. Сквозь полудрему Див с трудом различал слова.

Эта женщина напоминала мать из его детских мечтаний — ту мать, которую он не помнил. А сколько тайн она ведала! Див узнал о зелье из темной плесени и мертвецах, что возвращаются к жизни; о летучем чудо-пузыре и прекрасной царевне в башне; о молодом князе с серебряными волосами и таинственной Лунной гвардии…

Голос Мякуши переплетался с осторожными репликами брата, пока всё не поглотил сон.

Хлопнули ставни, взлетели занавески, и свежий ночной воздух ворвался в дом. Ничего не понимая спросонок, Див таращился на запрыгнувшего в окно незнакомца. Подойдя к столу, тот торопливо снял крышку с горшка, ухватил пальцами кусок мяса и закинул в рот. Кухарка вернула крышку на место, припечатав заодно и пальцы изголодавшегося гостя.

— Мам, ты чего?!

— Рыч. Сержант Лунной гвардии, — церемонно изрекла Мякуша, указывая на парня, который с недоумением тряс пальцами.

Див лихорадочно тер глаза, пытаясь вернуться из сна в столь же чудесную реальность, где в окно запрыгивает настоящий воин в добротном пластинчатом доспехе с коротким мечом у пояса и улыбкой до ушей.

На вид не старше Радослава, с рыжими волосами и такими смеющиеся медно-желтыми глазами, что казалось, если этот человек и был гвардейцем, то лишь ночью, а днем наверняка зарабатывал на жизнь скоморошьим ремеслом на ближайшей ярмарке.

— Господин Радослав и господин Див. Двоюродные правнучатые племянники госпожи Прозоры, — еще более церемонным тоном представила Мякуша братьев. Смеется что ли? Столь учтивое обращение никак не вязалось с приемом, который оказала им та самая госпожа.

— Привет, парни, — подмигнул Рыч, словно они были тысячу лет знакомы, и вновь переключился на горшок с мясом. Мякуша отпихнула его руку.

— Молодые господа прибыли в город, чтобы…

— Мам, давай потом. Сегодня Совет во Дворце, князь в патруль не выйдет, а Дуболом в одиночку долго не протянет.

Схватив горшок, Рыч перемахнул через подоконник. Див моргнул. Сон как рукой сняло.

Надёжа вернулась в «Песочный замок» на вечерней заре. После прогулки ноги гудели, хотелось забраться на подоконник и с наслаждением почитать, не зря же взяла с собой «Основы гидравлики». Но не успела она толком погрузиться в тему, как в комнату впорхнула Синеока. Напевая, она сделала круг по комнате, плюхнулась на кровать и устремила бессмысленно-беспечный взгляд в окно.

— Плели сегодня венки из цветов. У меня получился самый красивый, — похвастала сестра. — И самый крепкий, а это важно, если собираешься носить его полдня.

«Уж я точно не собираюсь», — подумала Надёжа, но промолчала.

— Нам дали час на сборы и все кинулась в свои цветники. Как думаешь, что притащили? Правильно, тюльпаны! Но я-то знаю, что у лилейных ломкий стебель, так что взяла за основу мятлик, вплела хохлатку, дымянку и луговой клевер. Нарвала все на пустыре за Угольной улицей.

— И что тебе в лесу венки не плелось? — проворчала Надёжа.

— Скучаешь по дому? — погрустнела Синеока. — Тебе тут не нравится?

Надёжа нахмурилась и спрыгнула с подоконника. «Нравится, не нравится — что за дурацкая постановка вопроса? Я не понимаю! А меня раздражает, когда я чего-то не понимаю!» — хотела сказать она, но сестра с виноватым видом захлопала ресницами, и слова застряли в горле.

Сходив на кухню за чаем, Надёжа поставила кружки на письменный стол и снова забралась на подоконник.

— Я ведь не глупая и все понимаю, — примиряюще начала Синеока. — Тоже хочешь в свиту Ее Светлости?

Секунду назад Надёжа сделала глоток чая, который оказался слишком горячим. И теперь только тот факт, что рот ее был занят двадцатью миллилитрами обжигающей жидкости, которую нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть, удерживал от резких слов о том, что она думает о прислуживании аристократам.

— Что будет, если во дворце узнают, чья ты дочь? — спросила она в лоб.

— Да не узнают, — отмахнулась Синеока и подошла к окну. — Откуда? Я на него не слишком похожа. Ты больше.

Надёжа не ответила. Город окутывали сумерки. С улицы все реже доносились шаги прохожих и цокот копыт. Синеока зажгла свечу.

— А я сегодня видела князя, — сообщила она с видом грибника, которому показали редкий трюфель. — Это двоюродный брат царевны. Он заходил на минутку в башню! Сейчас расскажу!

— Ты, наверно, устала, — перебила Надёжа. — Может, хочешь искупаться?

В обычной ситуации сестра поняла бы, что ее сейчас недвусмысленно послали в баню, но в том-то и беда, что ситуация давно перестала быть обычной. Она отмахнулась и вдохновенно зачирикала.

Надёжа мысленно вернулась к недочитанной книге, как делала всякий раз, когда сестра или мама говорили о чем-то неинтересном.

— …В общем, на девочек он произвел впечатление.

По затянувшейся паузе Надёжа поняла, что монолог закончился и нужно что-то ответить.

— Какое?

— Ну… вообще. В целом.

— Так не бывает. Впечатление может быть приятное или неприятное, двоякое или неизгладимое, гнетущее или… впечатление достойного противника, в конце концов.

Синеока задумалась.

— Но иногда ведь говорят просто: «произвел впечатление».

— Угу, говорят. Когда мысли сформулировать нормально не могут, потому что мыслей уже не осталось. Одни впечатления. И чуф-ф-фства.

— Нудная ты! Ладно, не хочешь про князя, тогда про другого мальчика расскажу, из Дворцовой стражи… — затараторила Синеока, опять закружив по комнате.

— Кто это и где моя сестра?! — простонала Надёжа.

Она уже заметила, что со временем девочки меняются: глупеют на глазах. Еще недавно они могли поддержать нормальный разговор (например, о том, что будет с дохлой вороной в муравейнике), и вдруг делались способны лепетать исключительно о юношах, прическах и покроях сарафанов. Словно весь огромный непостижимый мир разом переставал существовать! Будто свет потух и тьма поглотила Вселенную! И только над мальчиками, косами и платьями кто-то повесил издевательски тусклый фонарь, вынуждая несчастных изо всех сил таращить глаза, разглядывая то, что вовсе не стоило столь пристального разглядывания.

«Надеюсь, я такой не буду», — подумала Надёжа.

Синеока, как демонстрация метаморфоз девичьего мозга, порхала по комнате, повествуя об очередном аристократе. Совсем недавно Надёжа была уверена, что быстро выяснит причину их поездки, что эта причина будет достойной и уважительной, что их ждет нечто увлекательное. К чему она готова не была, так это к тому, что сестра на самом деле будет ходить на этот дурацкий отбор девиц, а потом все вечера болтать о благородных юношах.

И всё же она что-то скрывала.

Див бежал по мясному ряду, налетая на покупателей и в страхе оглядываясь назад. Сердце колотилось у самого горла, ноги заплетались, а перед глазами мелькали кроличьи тушки, свиные рыла и чьи-то удивленные лица. На Рыночную площадь он нырнул в надежде затеряться в толпе и оторваться от преследователя, но тот как назло не отставал и не терял его из виду. К счастью, догнать и схватить пока тоже не мог.

Пару дней назад Диву померещился в толпе Ноздрыга, беспутный мужик из Бобровки, приятель Вислоуса. Хотя откуда ему тут взяться? Див решил, что обознался и забыл об этом. А сегодня Ноздрыга схватил его за руку, и сомнений не было, это он. Нелепо взвизгнув, Див вырвался, как поросенок из сарая и побежал. Он мчался, что было сил, а злость на себя лишь подгоняла. Слишком размяк он тут за неделю, разомлел, размечтался. А ведь знал, что дядька просто так не отвяжется!

Он врезался в угол прилавка, задел что-то, уронил и, охнув от боли, помчался дальше. Обернулся. Вслед ему неслась отборная ругань торговца, а за ней проклятья Ноздрыги: тот споткнулся о покатившуюся баранью голову и опрокинул чан с кишками.

Див выскользнул ужом с Рыночной площади, свернул в ближайший переулок и попытался отдышаться. Глаза забегали по углам в поисках укрытия. Полуприкрытая дверь, бочка под водосточной трубой, хлипкая лестница у стены. Он вмиг решился и взлетел по перекладинам. Низко согнувшись и осторожно ступая по тесовой крыше, добрался до трубы и оглядел сверху рынок. Так, рыбный ряд, мясной, та самая баранья голова… Где Ноздрыга? Куда успел подеваться?

Что-то скрипнуло за спиной. Див резко дернулся. На карнизе показались руки, а затем лицо. Злобная ухмылка Ноздрыги подстегнула Дива хлеще вожжей. Очутившись на другом конце крыши, он хотел сигануть на соседнюю, но испугало расстояние. Не перепрыгнуть! Преследователь подбирался. Див глянул вниз: боковая стена дома была гладкой, но фасад украшал небольшой балкон. Вмиг оказавшись над ним, Див зажмурился и прыгнул.

Пронзительный старушечий визг заставил его открыть глаза. Из комнаты на него таращила глаза какая-то бабулька. Ее ночная рубашка, расшитая воланами и кружевами, походила на облако, а лицо — на грозовую тучу. Старушка схватила трость, и Див не стал ждать, пока из тучи ударит молния. Сиганул вниз.

И сам не понял, как изловчился упасть на четвереньки, словно мурчатка. Перекатился под брошенной кем-то телегой, вылез с другой стороны и скользнул в очередную подворотню. Он все бежал и бежал, уже не оглядываясь. Зачем? Только время терять. Улицы ремесленного квартала соединялись многочисленными проулками, образуя подобие мизгирочьей сети. Он оказался здесь впервые и совсем потерялся. К счастью, Ноздрыга тоже пропал. Не мог он в такой беготне поспеть: не тот у него возраст и сноровка не та.

Див отдышался и осмотрелся по сторонам. Миски, кувшины, свистульки. Гончарная, значит. Ясно. Пестрота и многоголосица сбивала с толку. Розовощекая девочка в цветастой юбке дернула его за руку и показала щенков в корзинке. Мимо протопал толстый стражник, задев Дива плечом. Преследователя видно не было.

В безоблачном небе над крышами висело солнце. За перекрестком начиналась Пекарская. Див прибавил шагу, и на смену горшками пришли баранки и рогалики. Раньше его свел бы с ума оглушительный запах свежей сдобы, меда и выпечки, но после нескольких дней сытой жизни лишь приятно пощекотал нос.

Вынуждая прохожих поспешно расступаться, по улице ехала карета. Див отступил и чуть не прирос к земле от страха. Совсем рядом, на перекрестке, стоял Ноздрыга. Лицо его раскраснелось от долгого бега, глаза злобно сузились. Див снова рванул вперед, но карета оказалась совсем близко. Едва успев отскочить, он сшиб с ног какую-то девчонку и сам упал рядом на мостовую.

Девчонка принялась возмущаться, но Див не ответил. Он провожал глазами карету, которая, свернув на перекрестке, открыла путь преследователю. Свирепо ухмыляясь, тот сделал пару шагов вперед. И вдруг замер. Уставился куда-то. Плюнул с досады на землю, развернулся и зашагал прочь. Прежде, чем Ноздрыга скрылся в толпе, Див успел заметить, как тот коснулся глаз ладонями и стряхнул руки.

Что его так напугало? Див поднял взгляд. Прямо над ним, разгневанно уперев руки в бока, стояла девчонка в единственном на весь свет фиолетовом платье и щурила на него голубой глаз.

По лицу Дива расплылась счастливая улыбка.

Надёжа! Он так ей обрадовался, что готов был обнять, а вот она, похоже, и не заметила, от какой беды спасла его.

— Не сиди на дороге, — посоветовала подруга, отряхивая подол. — Здесь так не принято.

Див вскочил на ноги и, захлебываясь словами, поведал о бегстве из Березовки и нынешней жизни у «бабули», оказавшейся «Ихней Милостью».

Развить тему помешал здоровенный краснолицый пекарь в обсыпанном мукой фартуке.

— А ну брысь отсюда, мелюзга! Не заслоняйте витрину! — прикрикнул он.

Надёжа шагнула в сторону и сощурила на грубияна зеленый глаз. Див посочувствовал бедняге, представил, как к вечеру тот будет маяться зубной болью.

Ничего не подозревающий пекарь скрылся за дверью. Надёжа махнула рукой, зовя за собой, и сразу куда-то поскакала. Не успев отдохнуть от первой погони, Див угодил в новую. Теперь он догонял.

Надёжа подумала, что лучшего места для беседы не найти. Закусочная называлась «Удочка» и была единственным ярким пятном в унылом Мятном переулке. Окна здесь украшали узоры из разноцветного стекла, а ярко раскрашенные столики располагались под вывеской, прямо на улице.

Надёжа уверенно плюхнулась на желтый стул, словно бывала здесь сотню раз. Рядом тут же нарисовалась трактирная девица.

— Большой самовар чабрецового чая, карамельную грушу и пять пряников с вишневым вареньем, — потребовала маленькая ведьма и, как только девица исчезла, рассказала другу о том, как оказалась с Солнцеграде, где поселилась и чем тут занимается. Причем всё это она выдала таким тоном, словно в планах сестры стать придворной девицей не было ничего необычного.

— Но как ее приняли во Дворце? У нас горничные шептались, что конкурс для благородных, — озадачился Див, но тут же сам догадался. Он зыркнул по сторонам и, убедившись, что никто не подслушивает, перегнулся через стол и прошептал: — Ведьмовские уловки, да?

Впервые за последние дни Надёже напомнили, что она хоть и маленькая, но ведьма. Это пришлось по душе, но не до такой степени, чтоб согласиться с подобной глупостью.

— Там сразу о сословии не спросили. Им, видно, в голову не могло прийти, что у простой девицы хватит наглости набиваться к царевне в подружки. И на второй день не спросили, и на третий. А потом как-то вышла заминка со златошвейными нитями или пяльцами, что-то не подготовили, и конкурс отменили. А на голубятне их ожидали через час…

— На голубятне?

— Ну да. Письмо ленточкой обмотать и птичке на лапку прицепить — тоже, знаешь ли, искусство. Это тебе не молотом махать, — съехидничала она. — Словом, на голубятне их еще не ждали, а златошвейня уже отменилась, и заняться было нечем. Конфуз прикрыли чаепитием с плюшками. Кстати, о плюшках, где мой самовар?

Двери «Удочки» распахнулись, и к столику прошествовала трактирная девица с самоваром. Снова исчезла, снова вернулась, на сей раз с подносом, на котором красовались пять крохотных пряничков, вазочка с вареньем, груша и две изящные чашки.

Друг от угощений отказывался. Тот Див, которого помнила Надёжа (и которого от нынешнего, кстати, отделяла всего неделя), на все смотрел с аппетитом. Даже на зеленые сливы! И на сырую рыбу, бившуюся на крючке! А порой и на хлеб с темной плесенью, годный лишь для вытяжки противожизней! А теперь — гляди-ка!

— Сидели, значит, эти девицы, пили чай и рассказывали о себе. А когда дело дошло до Синеоки, та прямо сказала, что живет, мол, с сестрой и мамой в Раменье, разводит коз и растит овощи, — Надёжа налила себе чаю и откусила пряник. — Тут все на нее вытаращились, а одна из благородных расхохоталась, что таким, как она, самое место в коровнике со свиньями. Ну, сестра ей ответила (кротко, она умеет), что в коровнике держат коров, а место «со свиньями» называют свинарником, и она слыхала, что у настоящей придворной девицы должен быть богатый словарный запас и глубокие познания во всех областях, чего она у собеседницы не наблюдает. Та кинулась с кулаками, но царевна заявила, что не против девушек из простых сословий. Там вроде у брата ее тоже свита есть…

Надёжа нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Лунная гвардия! — догадался Див.

— Наверно. И, кажется, у него тоже какой-то простолюдин там имеется и достойно себя проявляет. Ну, а раз брату можно выбирать себе людей не по происхождению, а по заслугам, то она, мол, тоже так хочет. Все возмутились, но ее не переспорили. Ту вредную девицу потом, кстати, выгнали — она на голубятне птичке шею свернула. Разнервничалась, наверно. А царевна, как я поняла, вообще такая… ну… нормальная девчонка.

Надёжа не отличалась склонностью раздавать комплименты направо и налево, и лишь природная честность заставила ее с трудом, но произнести последнюю фразу. Див едва не подпрыгивал от нетерпения выпалить свою новость.

— Я знаю, кто этот простолюдин! Я его видел! Мы с ним кушали вместе! Это Рыч, сын кухарки! У него настоящий меч! Он сержант! В Лунной гвардии он один такой, остальные — аристократы. Но скоро и Радослав тоже…

— Сержант? — не поверила Надежа. — Сын кухарки командует благородными? Не путаешь?

Она отложила пряник и внимательно уставилась на Дива, мгновенно растерявшего половину уверенности.

Какой-то прохожий многозначительно присвистнул, глянув на их столик.

— Кто у них кем командует, я не знаю, — признался он. — Я так понял, они к страже не относятся, к войску тоже. Лунная гвардия вроде тайного отряда. И главный у них — племянник царицы. Говорят, у него стальные глаза и серебряные волосы!

— Угу, зубы золотые, а руки-ноги железные. «Серебряные волосы», — передразнила Надежа, закатив глаза. — Понятно же, что это просто какой-то седой мужик! И вот ещё что: только аристократы могут открыто носить оружие. Откуда может быть меч у сына кухарки? Кто ему подарил? Царевич ваш цельнометаллический?

— Не царевич, а князь! Он не сын царицы, а племянник, — пробурчал Див. — Такая умная, а запомнить не можешь.

— Ладно-ладно, так откуда меч?

Имя Рыч показалось ей смутно знакомым. Синеока упоминала? Вряд ли. У той одни аристократы на уме. Может, в «Песочном замке»? Тамошние горничные тоже посплетничать любят. Улучив свободную минутку, соберутся, бывало, под лестницей и давай шушукаться. Причем городские слухи они сообщали друг другу с таким восторженным видом, будто только что открыли новый способ решать квадратные уравнения. Надежа их не слушала и теперь жалела.

— Это наша бабушка подарила, — затараторил Див, — когда он важного господина на улице от грабителей спас. Он тогда служил уже в Лунной гвардии. Бабушка узнала об этом от своей знакомой… э-э тоже какой-то благородной бабушки. И поняла, что этот рыжий не просто так по улицам слоняется, а добрых людей защищает.

— Допустим. Но простолюдин не может расхаживать по городу с мечом. Почему его не схватила Городская стража?

— Расхаживают они в таких местах, куда стража не суется, — со знанием дела усмехнулся Див. — К тому же Лунной гвардия зовется не только потому, что придумал ее Лунь Солнцеградский, а из-за того еще, что охраняет город по ночам, под луной.

— А днем?

— Ну, днем князю, наверно, надо ходить по разным светским делам, — принялся рассуждать Див с видом большого знатока дворцовых будней. — Балы там разные, охоты, еще послов заморских принимать…

— Натощак три раза в день, — пробурчала Надежа.

Она поняла, что завидует Диву, его новым знакомствам и новостям, в сравнении с которыми девичий конкурс сестры смотрелся как-то несерьезно.

Начался дождь. Трактирная девица собрала посуду со стола и позвала их внутрь. Див засобирался домой, а Надеже торопиться было некуда. Она взялась за дверную ручку и шагнула в «Удочку».

Всенежа Солнцеградская, прекрасная царевна и хитроумная затейница, постучала об пол носком туфли. Она изнывала от нетерпения. Стрелка часов двигалась медленно, как палец старой чтицы по строкам одобренной матерью книги. Девицы-конкурсантки корпели над пяльцами. У туалетного столика копошилась горничная, раскладывая заколки, ленты и гребни. Нянюшка сосала леденец и пялилась в окно. У дверей заступила на караул новая смена дворцовой стражи. Заглядевшись на юношей, одна из девиц уколола палец, а горничная уронила расческу. Всенежа улыбнулась: смешные они, живут себе и не знают ничего.

Три часа спустя она прошла в библиотеку, упала в кресло и потянулась за книгой. Этот роман принесла ей на прошлой неделе Синичка, дочь советника по зарубежным вопросам. Узнав, что Ее Светлость изнывает от тоски, перечитав свою библиотеку, отважная девушка пришла на помощь и тайком пронесла в башню новую книгу. Дрожащими пальцами коснулась ее царевна, увидев незнакомое многообещающее название. Но радость быстро померкла. Одолев десяток страниц, Всенежа поняла, что не отыщет здесь того, что искала. Да, имена и города были новыми, но все грядущее легко предсказывалось наперед.

«Должно быть, мир живет по неким правилам, вполне определенным, — заключила тогда царевна. — Книги не могут обойти их и лишь описывают то, что случается с людьми».

Глянув на часы, она принялась за чтение. Несколько минут тишину нарушало лишь мерное тиканье.

«– Идем со мной, прекрасная принцесса, — молвил рыцарь, припав на колено. — Сбежим туда, где нас не найдет никто, а мы — найдем счастье».

Царевна самодовольно хмыкнула и захлопнула книгу. Звук получился неожиданно громким. Она три страницы назад догадалась, что он это скажет, и вот — подтверждение. Она улыбнулась, чрезвычайно гордая собой. Влюбленные всегда сбегают.

Смельчака всегда ждет награда, злодеи получают по заслугам, а влюбленные — сбегают. Такова жизнь. Таковы правила.

Она снова глянула на часы и улыбнулась: пора, пожалуй. Тот, о ком думала она все эти дни, оказался именно таким, как полагалось. Как на гравюрах. Как на гобеленах. Как в мечтах. И так забавно ей удивился. Жаль, что тогда они и поговорить толком не успели. Может, сегодня получится?

Надёжа села за столик у окна. Дневной свет едва пробивался сквозь разноцветные стекла, пятнами ложась на стены и мебель. Повсюду горели свечи, отражения которых бесконечно дробились в эхомирах.

За дальним столиком двое мужчин играли в пирамидки. Рядом на высоком резном табурете сидел худощавый, сутулый господин и негромко беседовал с одним из игроков. Группа мужчин с интересом наблюдала за игрой, комментируя каждый ход. Надёжа тоже поначалу присмотрелась к вращению фигур, но сполох свечи отразился вдруг от золоченых букв на стене.

Она перевела взгляд на табличку. Скользнув по первой строке, замерла. По спине пробежал противный холодок. Оторопело прочла вторую строку. Перед глазами поплыли остальные…

— Что-то не так? — проворковала трактирная девица.

Надежа сглотнула и уставилась на нее.

— Э-э-э… Никогда не видала такие красивые цифры. Необычные. Золоченые? — Надёжа взяла себя в руки и постаралась придать лицу максимально глупое деревенское выражение, что в теперешнем состоянии не потребовало большого труда.

— Золоченые. Только это не цифры, а буквы, — великодушно растолковала девица.

— Вечно я путаю, — пробормотала Надёжа, но девица уже ушла.

Она прочла еще раз, отметив, что цифр и впрямь нет. Все цены зачем-то прописаны словами.

«Девяносто восемь серебряных, — нервно усмехнулась Надежа, — за ведро кипятка, которым заварили пучок травы. Милое местечко! И что меня сюда понесло?! Легкомысленность меня когда-нибудь погубит! Хотя почему когда-нибудь? Прямо сейчас погубит!»

Таких цен просто не могло быть! Она подняла глаза к потолку. Там тоже висел эхомир. Убранством зала тут занимался какой-то полоумный.

От страха мысли разбегались, как мизгирки по углам. «Пряник — тридцать четыре серебряных». Она заказала пять штук. Надежа медленно вдохнула и сосредоточилась на подсчетах. Итак, за пряники она должна сто семьдесят серебряных. По спине пробежали мурашки. Карамельная груша стоила двадцать девять серебряных, вазочка варенья — три, а чай — девяносто восемь. Она позавтракала на триста серебряных. Или три золотых. Немыслимо! Невозможно! Вся эта улица не стоила таких денег! И уж тем более их не стоила попытка впечатлить деревенского друга! Неудавшаяся, кстати, попытка.

«Удочка» больше не казалась уютной. Теперь всё здесь раздражало: непрозрачные стекла, чай по цене фамильных драгоценностей и эти люди. Особенно люди!

Деньги у нее были. Те самые три золотые монеты мать зашила в прорезной карман ее платья, повелев беречь на крайний случай. Вряд ли она имела в виду пряники.

Сунув руку в карман, Надежа попыталась зацепить нитку ногтем. Шов был крепкий. Пальцы не слушались.

«Возьми себя в руки», — скомандовал внутренний голос.

Брать себя в руки Надёжа не хотела. Она хотела плеснуть остатки чая в лицо этой наглой девице, которая не предупредила о здешних ценах, и убраться подальше.

— Шесть! — завопил вдруг игрок, сидевший к ней спиной. — У меня выпало «шесть» на фарфоровой пирамидке! И «три» на стеклянной! Выигрыш мой!

Его противник недобро улыбался и казался смутно знакомым. Надежа вспомнила: похожее лицо она видела на страницах любимого Синеокой романа о рыцаре и пастушке. Совершенно дурацкое, кстати сказать, лицо. Всякий раз, когда сестра оставляла книгу открытой, Надежа ловила себя на мысли, что фантазии художника можно смело назвать болезненными, ведь у нормальных мужчин просто не может быть таких противно слащавых лиц. Его золотистые волосы лежали упругими волнами. Надежа представила, как ради подобного эффекта он втирает в голову пару кружек квасного сусла, а потом накручивает шевелюру на крупные бобовые стручки. Не менее противной была его фигурно выстриженная бородка, с которой он, наверно, час перед эхомиром корячился.

— На стекляшке-то «три», а на фарфорке — «четыре».

— Что?! — взревел его противник, вставая и тряся злосчастной пирамидкой. — Как «четыре», если здесь шесть значков?! Думаешь, я считать не умею? Вот же: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Отдавай деньги!

Зацепить нитку не получалось.

Бросив взгляд на потолок, Надежа различила в эхомире огромную лапу, где между большим и указательным пальцами виднелась грань пирамидки с крупной надписью «ЧЕТЫРЕ».

— Значков-то шесть, — вздохнул квасной красавчик. — Но расставленные в таком порядке, они дают четыре очка.

— Но здесь-то три значка и три очка! — проревел игрок, бросив фарфоровую фигурку и хватая стеклянную.

— Да, здесь три. Учи правила. Или бери с точками, не ошибешься.

Надежа кое-что знала о пирамидках. Во-первых, примеры из этой игры встречались на страницах «Теории вероятностей». А во-вторых, ее упрощенный вариант практиковали в «Трех соснах».

Но в «Удочке» играли по всем правилам. Две миски на столе доверху заполняли пирамидки из дерева, кости, железа, фарфора, камня, меди и даже хрусталя. Количество граней тоже различалось. Было много простых, трех- и четырехгранных, но встречались и многогранные, и даже конусоподобные. Очки обозначались одним из трех способов: точками, цифрами и словами. Так, к примеру, два могли быть обозначены»..», «2» или «ДВА». Игроки брали по пирамидке в каждую руку за основание, ставили на стол вершиной вниз и раскручивали одновременно обе. В неумелых руках фигурки сразу падали на одну из граней. Чтоб задать сильное вращение, требовались ловкость и мастерство. Упавшую пирамидку поднимал, поворачивал выпавшей гранью и озвучивал число баллов третий участник игры — судья.

Проигравший ушел, оставив противнику башенку серебряных монет. Теперь на его место усаживался великан со скошенным затылком и низким лбом. Этот держался уверенно и, видно, давно знал соперника.

А Надежа медленно пила чай. Отковыривала маленькие ломтики груши. Возила кусочком пряника по сиропу на тарелке. Словом, внимательно наблюдала за игрой в эхомиры, расположение которых так озадачивало вначале.

Гордей, восходящая звезда на мутном небосклоне Солнцеградской преступности, недовольно поморщился, узнав нового противника.

— Скоро на дело выходить, а всё не знаю, за что берусь, — начал Гвоздь. — «Устранить проблему», хе! Сказал бы толком: прирезать или как? Может, с моста в Чилику скинуть?

Гордей с силой раскрутил хрустальные пирамидки. Обе волчками закружились по столу, а столкнувшись, издали пронзительный звон.

— У тебя шесть и семь, — сообщил Крыс, показав выпавшие грани. — И не пора ли посвятить меня в суть дела?

Гордей скрипнул зубами. Он одного понять не мог: Гвоздь это по дурости при Крысе ляпнул или нарочно? Теперь придется главарю всё докладывать.

— Позавчера партия контрабанды недосчиталась мешка пламенных веток. И троих человек. Троих дельных и проверенных ребят, — начал Гордей.

— Мне казалось, вы обсуждали ближайшие планы, а не дела минувших дней.

— Вам известно, кто в этом виноват!

— Разумеется, — Крыс пожал плечами.

Гвоздь всё копался в чашах с пирамидками.

— Он отнял мешок потресок! Его люди покалечили моих ребят! И я должен спокойно, как вы, сидеть тут и делать вид, что всё прекрасно? Вы контролируете город? А что, если вы стареете? Я вижу, как власть уходит из ваших рук.

Подельник Гвоздя за соседним столом присвистнул.

— Ты видишь только тот дурацкий мешок, — Крыс наклонился вперед.

Гвоздь выбрал нужные фигурки и сделал ход.

— Мешок в отличие от вас я тоже вижу, — прошипел Гордей.

— Пойми, мальчик оказывает нам услугу, — Крыс будто нарочно избрал терпеливый отеческий тон. — Он отсеивает самых бестолковых и неудачливых из наших оболтусов, вынуждая остальных совершенствовать мастерство. Даже Гвоздю это ясно.

— Э? — удивленно поднял голову громила.

— Услугу?! Он отнял мой мешок потресок! — взвился Гордей.

— Я думал, ты умнее, — устало отозвался Крыс. — Видишь один утерянный мешок, и не замечаешь реку мешков, для которой мы вырыли русло. Все прекрасно! Гвардия довольна, что отвоевала пламенные ветки. Народ доволен, что преступники не остались безнаказанными. Стража довольна, что ничего не надо делать, кроме как проводить троих калек до тюрьмы. Все счастливы, и ни у кого не возникает вопросов, сколько ещё было мешков, и главное — как трое невезучих балбесов организовали контрабанду из Гильдии магов и провернули ее под носом Таможенной стражи.

Главарь со слабой надеждой глядел на него поверх скрещенных пальцев.

— Если оставить дело так, через месяц вместо мешка потресок он уведет дюжину рабов, — процедил Гордей. — А вы будете бесстрастно рассуждать: «Это всего дюжина, ты не видишь реку, для которой мы прорыли русло», так?

— Да-да, а через год приберет к рукам «Удочку».

Гордей передернул плечами и открыл рот, намереваясь ответить.

— Хватит! — рявкнул Крыс. — Никаких покушений на высшую знать без моих указаний! С каких пор это надо объяснять?! Может, Гвоздя на Дворцовую площадь отправить? Может, царицу с моста сбросить и дело с концом?

Гвоздь нервно сглотнул и вытаращил глаза на Крыса, а потом вопросительно уставился на Гордея.

Крыс покачал головой и, подозвав девицу, велел ей налить вина.

Гордей сделал ход.

Надёжа схватила чашку обеими руками и, отвернувшись к окну, сделала большой глоток. Сердце бешено колотилось. Ливень за окном не прекращался.

«Работорговля, контрабанда, какие-то покушения. Чудное место, милые люди. Удачно заглянула», — бился в истерике внутренний голос. Они говорили о пламенных ветках. Тех самых, которые удивили и напугали ее в «Трех соснах». Что за недобрая история за ними крылась?

Кудрявый улыбнулся противнику. От этой улыбки, адресованной вовсе не ей, Надёже захотелось поскорей оказаться в «Песочном замке». А лучше дома. А лучше — в загоне для коз: там точно не найдут.

Гордей сделал ход.

Надёжа наконец подцепила ногтем нитку и порвала. Отлично! Теперь осталось распороть шов и добраться до монет.

Озвучив исход игры, Крыс направился к выходу. На его место уселся долговязый вертлявый тип с бегающими глазками с подходящим именем Вьюн.

— Еще кто-то хочет сыграть? — выигрыш вернул Гордею былую веселость.

— Я попробую! — Надёжа словно со стороны услышала свой дрогнувший голос.

Все дружно повернулись к ней.

— Конечно-конечно. — Гордей сделал приглашающий жест рукой. — Добро пожаловать к нашему столу.

— Думаю, стоит на минутку задержаться, — господин Крыс посмотрел на нее с интересом. На краткий миг по лицу его скользнуло изумление, как если бы увидел он давнего знакомого, но быстро понял, что обознался.

На негнущихся от волнения ногах Надёжа прошла к игровой зоне зала.

От квасного красавчика ее отделяла теперь лишь поверхность игрового стола. Противник с нарочитой неторопливостью складывал башенки из монет, время от времени поднимая глаза на нее. Глаза были водянисто-голубые. «Тухлые, как у утопленника», — подумала Надежа, никогда не видевшая утопленников.

— В игре четыре хода, — Вьюн побарабанил ладонями по краю стола. — Ставка первого хода — сто монет, второго — двести, третьего — триста, четвертого — четыреста. Все просто, не ошибешься. На ярмарку небось приехала — считать умеешь.

— Каких монет? — с деланым равнодушием уточнила Надежа.

— Серебряных, — Гордей растянул губы в улыбке.

Она постаралась принять вид человека, чьи карманы под завязку набиты серебром.

— Правила простые: у кого больше выпало, тот и выиграл, — объяснял Вьюн. — Но три комбинации запомнить надо. Короче, если на обеих пирамидках у тебя по три очка — это «таракашка». Отдаешь сто монет. Сколько выпало у противника — не важно. Если на двух пирамидках по четыре — это «мизгирка». Гонишь четыреста монет. Тоже без разницы, какой ход и сколько там у противника. А вот если на одной пирамидке единичка, а на другой девятка — это «креветка». «Креветка» стоит девятьсот монет, но платишь уже не ты, а тебе. Уяснила?

Ответить она не успела. Гордей хрустнул пальцами и сделал ход.

Две прозрачные пирамидки завертелись волчками. Столкнувшись, они издали дрожащий хрустальный звон и раскатились в разные стороны.

— Восемь и семь, — произнес Вьюн.

Надежа придвинула чаши. Гранитная пирамидка была толстой и низенькой, шестигранной. На двух гранях выбиты три точки, на трех — четыре, а на одной — пять. Грани одной из стеклянных пирамидок, которыми только что играл Гордей, украшала гравировка в виде слов «один», «два», «три», «восемь». Пирамидка из слоновой кости была узенькой и высокой. Покрутив ее, Надежа заметила цифры 1, 2 и 7. Черт! Да тут никакой закономерности!

— Из деревни? — спросил Гордей. — Умеешь со скотиной обращаться?

— Да, — проговорила Надёжа, удивляясь тому, какую чушь могут порой спросить люди, лишь бы заполнить неловкую тишину.

Она взяла в левую руку пятигранную мраморную пирамидку с цифрами 1, 6, 7, 8 и 9 — четыре больших числа и всего одна единичка. В правой оставила стеклянную фигурку, и как выяснилось, напрасно, она выскальзывала! Поставить ее на вершину получилось лишь со второго раза, а раскрутить толком не вышло. Мраморная была увесистой и удобной, но задать ей вращение левой рукой Надежа не смогла. В итоге обе пирамидки не сделали даже одного полного оборота.

В тишине Надежа расслышала чей-то вздох и только сейчас заметила в углу худого белобрысого мальчишку. Вид у него был испуганный и какой-то пришибленный.

— Шесть и два, — сообщил Вьюн. — Выигрыш Гордея.

«Я должна ему сотню серебряных».

Противник сделал ход, не глядя.

— И коров доить умеешь? И коз? Пасти уток и гусей? — частил вопросами он, пока фигурки волчками кружились по столу.

— Ну да, — пожала плечами Надёжа и, почувствовав, что надо как-то поддержать разговор, спросила: — А ты?

Сестра вообще-то предупреждала, что здесь положено обращаться на «вы» к людям, которые старше по возрасту или выше по происхождению. Но Надёжа говорила так, как привыкла.

— Я — нет. Мне ни к чему, — расхохотался Гордей.

Из-за соседнего столика послышались смешки, и даже невозмутимый Крыс улыбнулся.

«Он меня с толку сбивает вопросами! — рассердилась Надежа. — Не дает сосредоточиться и найти хорошую фигуру!»

— Семь и пять, — сказал Вьюн, когда в зале стихли смешки.

В этот раз она взяла мраморную пирамидку в правую руку. Для левой выбрала простую глиняную с пятью, шестью и семью точками на трех гранях. Все значения большие, должно сработать.

Она резко крутанула фигурки. Глиняная сразу плюхнулась на бок, на ней выпала шестерка. А вот мраморная, хоть завертелась по столу и плясала долго, но, вопреки расчетам, упала единичкой вниз и увеличила долг на двести монет.

Копаясь в чашах, Гордей насвистывал. Когда у него выпало пять и шесть, Надежа уже не удивилась.

— А корзины плести умеешь?

— Да всё я умею! — разозлилась она. — Доить коз, кормить кур, сбивать масло, стирать белье, ловить рыбу, грибы собирать и сушить… — перечислила она в надежде поставить точку в вопросах скотоводства и быта. — Мы играть дальше будем?

— Ваш ход, — улыбнулся он.

Надёжа оставила те же фигурки.

— В жизни так много возможностей, — лениво потянулся квасной красавчик, — глупо цепляться каждый раз за одно и то же.

Его взгляд следил за ее правой рукой.

— Правила запрещают использовать пирамидки повторно? — сухо поинтересовалась Надежа.

Вьюн неуверенно заерзал.

— Выбор велик и разнообразен, — ухмыльнулся Гордей, — но деревенские крепко держатся за привычную соху.

— Правила запрещают использовать пирамидки повторно? — тем же тоном спросила маленькая ведьма. Этот прием она подсмотрела у Синеоки, та могла до белого каления довести собеседника, с убийственным спокойствием повторяя вопрос и не давая перевести разговор на другую тему, пока не добьется ответа.

Господин Крыс улыбнулся.

— Такого правила нет, — мигом посерьезнел Вьюн.

Надежа раскрутила фигурки. Запущенная левой рукой глиняная пирамидка, как и в прошлый раз, плюхнулась на бок. «Бесполезно! — вывел внутренний голос. — Левой быстро крутить не научишься, нужны недели тренировок». Мраморная долго кружилась по столу, покатилась и остановилась единичкой вниз.

— Один и семь.

Нахмурившись, Надежа забрала мраморную пирамидку. Пару мгновений она растерянно пялилась на нее.

Хрустальный звон прервал бег мыслей.

— Восемь и девять, — проинформировал Вьюн.

Гордей торжествующе сложил руки на груди.

— Ты так горд, — покачал головой господин Крыс, — будто играешь с равным противником, а на кону — родовое поместье.

— Да, я такой! — с вызовом ответил ее противник. — Внимателен к мелочам, чтобы главного не проглядеть! Потому и отношусь серьезно ко всякому противнику и… к каждому мешку.

Крыс с раздражением выдохнул.

Надежа взяла одну из прозрачных пирамидок, что так удачно шли у Гордея. Она оказалась пятигранной, с цифрами 1, 2, 1, 3 и 9. На сей раз от ее внимания не ускользнуло, что пятиугольник в основании был неправильным. Грань с девяткой представляла собой треугольник с основанием в полтора раза шире соседних. Покопавшись в чашах, она заметила и другие пирамидки с неправильными многоугольниками в основании, а еще — прямоугольные. Имелись и такие, у которых вершина была настолько истертой, что они казались усеченными. Неужели, внимательно высматривая фигурки с наибольшими значениями на гранях, все упускают из вида их форму? Невероятно! Стук сердца, казалось, раздавался эхом.

Она внимательно перебирала фигурки. Пришлось отвергнуть несколько неплохих вариантов, так как выигрыша они не гарантировали. «Никаких гарантий здесь и не может быть, — невесело заметил внутренний голос. — Это всегда вероятность! Большая или маленькая, но вероятность».

Она вдруг замерла. Эту фигурку она выкопала со дна. Треугольная. Деревянная. Она выглядела убого и даже как-то неряшливо. Резные значения на гранях забились грязью и жиром, как на старой разделочной доске. Для начала ее хотелось хорошенько отмыть. Или бросить и отмыть руки.

— Ужасно уродливая, правда? — фыркнул Гордей. — Такие же немытые уродцы ее обычно и выбирают. Не зря говорят, что подобное тянется к подобному.

Не веря своим глазам, Надежа осмотрела фигурку со всех сторон. Решение было очевидным.

Мраморная пирамидка под правой рукой сильно раскрутилась, а покатившись, остановилась на грани с единичкой. Страшненькая деревяшка под левой сделала всего один оборот. Но это было не важно. Надежа заранее знала результат.

— Один и девять, — растерялся Вьюн. — Тут… как бы… «креветка».

В наступившей тишине раздались три отчетливых хлопка.

— Мои поздравления, — негромко произнес господин Крыс.

Гордей жадно глянул на башенки из монет и уже протянул руку, но вдруг отдернул. Широкими шагами он прошел в угол и схватил за плечо ошалевшего от страха мальчишку.

— Забирай. — Он толкнул его к Надеже. — Проигрыш отдают деньгами или равноценным товаром, — наслаждался ее изумлением Гордей. — Этот раб стоит три золотых. Забирай. Все по правилам, как ты любишь.

Маленькая ведьма пыталась переварить услышанное. Со стороны это выглядело, должно быть, так, будто она по-прежнему сидела на скамье, но с открытым ртом.

— Всё по правилам, — с неодобрением признал Крыс, — но ты знаешь, к чему приведет попытка обменять такой товар на деньги. Ты ведешь себя мелочно, а это некрасиво. Я помогу, — он повернулся к Надеже, — дам три честных золотых за этого мальчишку.

— Мальчишку? — оторопело переспросила она. Всего час назад она знать не знала ни о мальчишке, ни о рабстве в современном мире. Но теперь — узнала. И это лишило ситуацию выбора. — Лучше себе оставлю. Будет за меня коз доить, печь топить, стирать. Особенно зимой. Зимой вода студеная.

Заслышав перечень работ, мальчишка разулыбался и энергично покивал головой, демонстрируя трудовой оптимизм и кипучую жажду деятельности.

— Она счет не оплатила, а наелась на три золотых, — напомнила трактирная девица. — Так что раба придется вернуть, а коз доить своими силами.

Паренек опустил плечи и весь опять будто съежился.

Наслаждаясь моментом, Надёжа достала деньги и молча выложила на стойку. В последний момент рука дрогнула, одна монета упала и куда-то покатилась. Напустив на себя вид человека, привыкшего сорить деньгами, она даже головы не повернула. Белобрысый мальчишка в мгновение ока залез под стол, достал пропажу и вернул на место довольный как щенок, который принес хозяину палку. Разве что хвостом не вилял.

— Спасибо, всё очень вкусно, — добила Надежа девицу и направилась к выходу. Позади она услышала задумчивый голос Крыса: «Может, займешься разведением коз, Гордей? Выгодное дельце, как я погляжу».

На улице мальчишка семенил за ней. Улыбка на его лице сияла ярче радуги в небе.

— Я много чего могу, даже писать и петь, — лепетал он. — И коз смогу доить. Если научите.

Надёжа остановилась.

— Простите, госпожа, но в Мятном переулке опасно гулять тем, чьи карманы набиты золотом, — он робко огляделся.

Надежа пропустила мимо ушей «госпожу», мысленно сделав пометку прочесть пареньку обзорную лекцию о свободе и равенстве чуть позже.

— Не беспокойся, мои уже ничем не набиты, — она зашагала в сторону перекрестка. — Придется сообщить сестре. Так и скажу, мол, денег нет совсем. Зато есть новый, чрезвычайно полезный в хозяйстве… раб.

Мальчишка перепрыгнул лужу и польщенно закивал.

Радослав брел к дому госпожи Прозоры. Полуденный дождь оставил пьянящий запах весенней свежести да лужи на мостовой, в которых кружились сорванные ветром редкие листья. Небо ненадолго просветлело, чтоб вскоре скрыться во тьме заката.

Вода журчала по водосточным трубам и чавкала в его старых башмаках. Он не замечал. Он был в замешательстве.

Больше недели прошло с той ночи, как собрав тайком пожитки, сбежали они из деревни. А сегодня он вновь оказался в кузнице. Cнова раздувал меха и, забыв обо всем, раз за разом опускал молот. Уголь весело трещал в горне, а мастер Ухналь одобрительно покряхтывал. Пришло время обеда, и его пригласили к столу. Жена кузнеца налила грибной солянки, мастер отрезал знатный ломоть хлеба, а дочь таращилась на гостя с таким интересом, что ложку мимо рта пронесла.

А ведь чужаков в столице не жаловали: немало скитальцев приезжало в город за лучшей долей, всех не обогреешь. А потому радушие, с которым принял его Ухналь, поистине дорогого стоило.

Рад покачал головой. Шутка ли — признанный мастер позвал его в помощники. А узнав, что у парня есть младший брат, согласился и того взять в довесок.

Даже по столичным меркам условия были щедрыми. Это не просто верный кусок хлеба, а здоровенная буханка с окороком по праздникам в придачу.

Но Рад промолчал.

— Уж не надеешься ль ты, парень, будто Ясногорская госпожа и впрямь объявит тебя наследником? — кузнец подозрительно прищурился и заново оглядел его с головы до ног. — На дурака вроде не похож…

Об этом он, конечно, не думал. Напротив, с каждым днем все больше тяготился положением: стыдно сказать — молодой, здоровый парень целыми днями бездельем мается, живя у старушки-родственницы на всем готовом.

В раздумьях он дошел до перекрестка и свернул за угол.

Ему понравился Ухналь — здоровенный дядька с лицом, словно печеная картошка, и такими огромными ручищами, какими можно и быку шею свернуть. Толковал он обо всем открыто и просто. А судя по неловкости его подмастерьев, он отличался немыслимым терпением и душевной добротой. С Вислоусом нельзя и сравнить. Заказчики, что заглядывали в кузницу, тоже казались отличными ребятами. И кормят здесь хорошо. И работа эта всегда нравилась.

Словом, предложение со всех сторон казалось выгодным и весьма своевременным. А потому его надо было с благодарностью принимать, да побыстрее. Здравый смысл битый час твердил об этом. А на душе было паршиво как никогда.

Радослав остановился и прислонился к фонарному столбу.

Что он мог ответить? «Извини, мол, дядя, я жду встречи с царевной и особого приглашения в княжескую гвардию»? Хорошо, что Дива рядом не было, тот бы так и ляпнул.

Глупо. Ужасно глупо.

И всё же…

Раньше мечты о приключениях были чем-то далеким и призрачным. Но от Рыча, сына кухарки, он узнал, что подвиги вершатся на обычных городских улицах. Каждую ночь этот невообразимый парень вваливался в окно на кухне. Уплетая за обе щеки очередное творение своей матушки, он весело рассказывал то про жаркую погоню за вором, что унес мешок серебра из дома почтенного семейства, то про стычку с контрабандистами, о которой гудела потом вся Рыночная площадь.

И происходило это на самом деле! В этом городе! И роль благодарного слушателя Рада совсем не радовала. Он отчаянно желал стать участником этих событий и как можно скорее! Рыч кивал на бегу и в очередной раз обещал представить его князю. Однако сделать это ему все время что-то мешало.

О Лунной гвардии Рад знал уже немало. Не считая князя, гвардейцев было четверо. Каждую ночь как минимум двое из них отправлялись в патруль по городским улицам, а раз в неделю все собирались на Совет гвардии в доме князя. Несмотря на неодобрение царицы, тот жил совсем один в большом пустом доме, без слуг, если не считать старого дворецкого, от которого, говорят, не мог избавиться, как ни пытался. Все гвардейцы были друзьями и примерно ровесниками, часто игнорировали этикет, чем, говорят, безмерно огорчали того самого дворецкого.

В мечтах Радослав уже был с ними! Охранял ночные улицы и бесстрашно бросался в бой! В мечтах… А может, хватит мечтать?

Рад не заметил, как сумерки сменились ночью. Улицы опустели и утонули во мраке.

Он подумал о лесной девушке, чей образ трепетно хранил в памяти. Ради нее он явился в Солнцеград. Ее искал и мечтал вновь увидеть. Согласившись стать подмастерьем Ухналя, надежды на такую встречу он лишится. И как тогда жить?

Он свернул за угол, но вместо дома госпожи Прозоры увидел длинную вереницу похожих деревянных зданий.

Складской переулок. Выходит, на первом перекрестке он свернул не туда.

Неподалеку послышался звон металла и неясный шум возни. Во тьме уходящего вдаль переулка он разглядел фигуры. Похоже, двое бандитов набросились на прохожего. Еще одна смутная тень копошилась поодаль. Рад заметил короткий кривой нож в руках одного из нападавших. Надо бы помочь бедолаге, но как? Он огляделся. Оружия у него не было, а полезь с кулаками на головорезов — мигом окажешься на мостовой с распоротым брюхом и никому этим не поможешь.

И тут он кое-что вспомнил.

Надежа пнула башмаком дверь и вошла в комнату. В руках она держала две дымящиеся кружки. Из одного кармана торчали сальные свечи, другой оттопыривала пригоршня углей.

— Давай по-другому объясню. Сложного тут нет, — с энтузиазмом объявила она и вывернула карман с углями на пол.

С тех пор, как они покинули «Удочку», прошло полдня. Маленькая ведьма успела кое-что узнать о новом приятеле. Звали его, как выяснилось, Чиж. Мелодичным чирикающим голосом и лохматой головой он действительно походил на нахохленную птичку. Она немного рассказала о себе, но так и не смогла растолковать, что именно помогло ей одержать победу в игре. Примечательно, что спросил он об этом сам, а потом ловил каждое слово и старался понять. Человек, неравнодушный к знаниям, по мнению Надежи, дорогого стоил. (Если выражаться метафорически и забыть о трех золотых, которые оказалось проще выбросить из кармана, чем из головы).

Первый раз она споткнулась на теории вероятностей, причем наибольшие усилия пришлось затратить на объяснение базовых положений. Второй раз лекция застопорилась на таких моментах, как ширина основания граней и скорость вращения. Примерно на двадцатой минуте монолога Надежа выяснила, что собеседник не улавливает смысла словосочетаний «центр тяжести», «момент импульса» и «угловая скорость». Когда же глаза мальчишки блеснули восторженным недоумением на слове «инерция», она махнула рукой и отправилась на кухню за чаем, углем и свечами.

Вооруженная на сей раз всем необходимым, она сидела в центре комнаты и увлеченно рисовала угольком формулы и схемы. Время от времени лихорадочный поток слов прерывался ради очередного глотка чая.

Чиж завороженно наблюдал, как хитросплетения магических символов покрывают дощатый пол. Под пальцами хозяйки появлялись треугольники и кружочки со стрелочками, рядом с которыми расцвело великое многообразие разных закорючек. Они не были похожи друг на друга: одни угловатые, как сломанные палки, а другие скругленные, но рваные, словно рогалики у начинающего пекаря. Встречались загогулины, похожие на длинных червей, с головой, загнутой вправо, а хвостом — влево, а еще — совсем крохотные символы, будто бы прятавшиеся в тени больших. Часть закорючек крылась под стрелочками, словно под зонтами. Изредка Чиж натыкался взглядом на какую-нибудь цифру, обычный знак сложения или равенства, отчего тут же проникался горячим сочувствием к этим бедолагам, представляя, как неуютно им, должно быть, по соседству со всем этим мистическим великолепием.

Подняв кружку, Чиж с изумлением подумал, что его новая хозяйка, кажется, всерьез полагает, будто он действительно способен это понять. Он. Способен. Это. Понять. Чиж нервно сглотнул. Таких комплиментов ему не делали! Судьба вообще не проявляла благосклонности все одиннадцать лет его жизни, а теперь в одночасье компенсировала суровость таким щедрым образом.

Хозяйка подняла глаза и заметила выражение его лица.

— Ты хоть что-нибудь уяснил? — она нетерпеливо откинула прядь волос, отчего на лбу остался широкий угольный росчерк.

Чиж не был глуп. К тому же он умел читать и считать, чем далеко не каждый мог похвастать.

— Ага, — улыбнулся он. — На мраморной пирамидке у вас выпала единичка, потому что она нарисована на самой широкой грани. А на деревянной везде одни девятки, там ничего другого и не могло выпасть.

Надежа окинула тоскливым взглядом пол. Чиж понял, что объяснение было несколько шире той части, которую ему удалось осмыслить.

— Там на одной грани было девять точек, на другой — слово «девять», а на третьей — цифра, — добавил он, пока хозяйка не решила, что зря старалась. — С виду все разное, а на деле — одно и то же.

Она невесело кивнула.

— И еще я так понял: если фигурка быстро вертится, то обязательно покатится, когда упадет. А если не раскрутишь, как следует, то на какой бок плюхнется, на том и будет лежать.

Чтобы придать словам вес, Чиж наугад махнул рукой в сторону одного из скоплений магических загогулин на полу.

— Это ты, можно сказать, самую суть уловил. — Надежа встала и попыталась стряхнуть с подола угольную крошку.

Взгляд ее упал на окно, сумерки за которым все больше сгущались. Она нахмурилась.

— В общем, даже если б в последний момент правая рука у меня дернулась и на мраморной пирамидке выпало что-то не то, я одержала бы верх в том ходе, но проиграла по очкам. Но во второй партии точно взяла бы выигрыш. Я же поняла принцип.

— На вторую партию он не пошел бы, — робко возразил Чиж. — Сколько проиграли, за столько б он вас и продал. Не зря же спрашивал, какой работе обучены. В «Удочке» всегда таких ловят. И вывеска эта с ценами на стене, и игра — все на простаков безродных рассчитано.

Странно было говорить такие простые вещи такой умной хозяйке.

Мастер Ухналь сидел на лавке у порога и с улыбкой набивал трубку. Сегодня ему повезло. Требовалось немало времени и сил, чтоб хоть чему-то обучить подмастерьев, а всё равно они оставались бестолковыми лоботрясами, и сделать все самому оказывалось быстрей и проще.

И тут чуть не с луны свалился молодой умелый мастер, который цены себе не знал. Самородок!

А вот, кстати, и он. Видать, забыл что-то.

— Рад? — поднялся кузнец. — А я уж спать собирался…

— Отлично, — толком не отдышавшись, Радослав проскользнул в кузницу, и через миг появился на пороге с молотом в руках, — значит, это вам пока не нужно. Я завтра верну. Прям с утра.

Паренек одарил его смущенной улыбкой, составившей резкий контраст с очевидным намерением кого-то отдубасить, и поспешно откланялся.

Кузнец в немом изумлении наблюдал, как будущий подмастерье сворачивает за угол, отчаянно замахиваясь здоровенным молотом. Он вытащил трубку изо рта, крякнул и почесал затылок.

Надёжа поежилась. Она привыкла рассматривать рабство лишь с исторической точки зрения, как закономерный этап развития общества на пути от первобытной дикости к царству всеобщего просвещения и гражданской ответственности. Но ведь сей неприятный этап благополучно миновал?

Она знала, что жизнь и сейчас не похожа на сказку, а мир не идеален. Аристократы-землевладельцы, например, назначали арендную плату для крестьянских общин, не считаясь с погодой и урожаем. Торговцы и ремесленники платили работникам медяки, и в любой момент могли выгнать на улицу, оставив без крова и пропитания. Многие бедняки сами упорно именовали себя людьми такого-то господина или госпожи, да еще и гордились подобной верностью. Да, много было всего. Но рабства не было! Его отменили еще при Енчияре! Распоряжаться человеком, как вещью, продавать его, безнаказанно истязать и убивать было нельзя! Это она знала наверняка.

И новый приятель, как ни странно, тоже знал. Однако у Надёжи складывалось впечатление, что понятие о законе хранится у него в одной части головы, а жизненный опыт — в другой. Похоже, у парня даже мысли не возникало противопоставить одно другому. Например, сейчас он спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся говорил о месте, где средь бела дня безвинных людей опутывали долгами и продавали в рабство.

— Но почему эту дурацкую «Удочку» не закроют? — взорвалась Надёжа. — Почему не арестуют мошенников? Есть же стражники! Царица! Советники! Они не знают об этом?

Мальчишка ухмыльнулся. Это вышло у него невесело и как-то очень по-взрослому.

— Ну, как бы да, — промямлил он. — Вроде как не знают… Типа того… Не выпади «креветка» в последнем ходе, вас бы продали. Хвала духам удачи, что этого не случилось!

— Не верю я ни в каких духов, — буркнула Надёжа и отвернулась к окну. В определенный момент она и сама не отказалась бы от помощи потусторонних сил, но на деле рассчитывать приходилось лишь на свои собственные.

— Совсем-совсем не верите? — переспросил Чиж.

— Моя мать — бывший магистр реальной и мнимой магии. Я отлично знаю, что молния — это не гнев пламенных духов неба, а электрический разряд. А сонное зелье не притягивает фей грез, а просто-напросто усиливает процессы торможения в нервной системе. А темная плесень возвращает к жизни умирающих потому… в общем, долго объяснять, но духи там ни при чем!

Чиж вытаращил и без того круглые глаза и прошептал:

— А вы давно в Запретном Ордене, госпожа?

Надёжа разочарованно выдохнула. Нет, мало ей Дива, чье буйное воображение под каждую гору совало по дракону? Мало Синеоки, которая с недавних пор видела сказочного рыцаря в любом лоботрясе в доспехах? Теперь и Чиж туда же.

Старый Орден познания разогнали еще до рождения Надёжи. И она слишком хорошо знала ту историю, чтоб поверить, будто после подобных событий в Кренмире кто-то отважится созвать новый орден.

— Нигде я не состою и запретного тебе не рассказываю, — буркнула она. — Аэродинамику мы, насколько помню, не трогали.

— Ну да, конечно, — ухмыльнулся Чиж и подмигнул. — Молчу-молчу, госпожа.

— Хватит меня так называть!

Надёжа распахнула окно. Дневная жара спала, и воздух посвежел. Опустел Тройной перекресток, на Пекарской улице уже зажигал огни фонарщик. Интересно, который час?

— В царской библиотеке было хорошо, — ударился в воспоминания Чиж. — Мой первый хозяин, тамошний смотритель, кормил меня почти каждый день и даже разрешал сочинять стихи в свободное время. Не родись я рабом, стал бы поэтом. Слыхали про поэтов, госпожа?

— Угу, — промычала она, оглядывая сидящего на полу щуплого мальчишку в изодранной одежде. Стриженные светлые волосы поэта торчали во все стороны, как иголки ежа, на щеке красовалась знатная ссадина, а руки с такой торжественностью сжимали глиняную кружку, будто это был древний волшебный кубок.

— Но старший смотритель меня не купит, — он, видимо, неправильно истолковал ее внимательный взгляд. — У него сейчас денег нет. В библиотеке я жил до девяти лет, потом меня продали и за последние два года дважды продавали и трижды проигрывали.

— Не собираюсь я тебя продавать, — заверила Надёжа. — На свободу могу хоть сейчас отпустить, но эту концепцию ты, похоже, пока не улавливаешь…

Она сегодня уже пыталась зажечь нового приятеля идеями свободы и равенства. Заметных сдвигов в сознании Чижа не наблюдалось, а вот ее картина мира уже порядком пошатнулась.

В ночной тишине явственно послышались шаги по мостовой и настойчивый стук в парадную дверь «Песочного замка». Надежа поднялась с пола.

— Прячься под кровать, — скомандовала она Чижу.

Снизу донеслись взволнованные охи тетушки Тревожи, которые тут же перекрыл шум других голосов. Заскрипели ступени лестницы.

Див несся по Ремесленному кварталу, не обращая внимания на лужи. Брызги летели во все стороны, и он давно промок насквозь.

На очередном перекрестке он остановился, наспех вытер лицо ладонями и огляделся. Вот черт! Попробуй, найди в темноте постоялый двор, которого и днем-то никогда не видел. Но там Надежа, а она нужна позарез!

Сегодня утром Радослав ушел знакомиться с местным кузнецом и пропал. За окном давно стемнело, но никто из дворни и домашней прислуги не тревожился.

— Мастер Ухналь частенько до ночи трудится, — зевнул старый дворецкий.

Он ободряюще похлопал Дива по плечу и пошел спать. Госпожа Прозора погасила светник, а значит, и прислуге не следовало шуметь. Гасли окна. Затихая, дом погружался в сон. В тишине непривычно пустой кухни Див задремал.

Спал он недолго, а от грохота ставней тут же вскочил на ноги. Ожидая, как обычно, увидеть улыбчивую физиономию Рыча, он немало удивился, когда вместо этого через подоконник перевалился брат. Он-то для входа и выхода всегда использовал дверь. Теперь же с белым от волнения лицом Радослав помогал какому-то незнакомцу забраться внутрь и неловко суетился вокруг. А потом гость снял капюшон…

Див бежал сейчас быстро, но за собственными мыслями все же не поспевал. Итак, у них на кухне князь. Подумав об этом, он в очередной раз ошалело улыбнулся. Невероятно! Это было совершенно невероятно! Див его своими глазами видел, но поверить никак не мог!

Радослав боялся, что гость тяжело ранен. Но человек, с которого кровь льет такими ручьями, что насквозь пропитала плащ, залила подоконник и перепачкала пол, давно бы помер. В общем, выяснилось, что это не кровь. Див тогда стоял среди кухни, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба, и одурело таращился на этих двоих, которые, казалось, вовсе не замечали его и уж конечно, не собирались объяснять, что случилось. Он жадно ловил отдельные фразы, а воображение с легкостью рисовало картинки. Оно их часто рисовало, только обычно на основе древних легенд. И в легендах не было места для него, а в жизни, смотри-ка, — нашлось.

И это было потрясающе! Всего неделю назад он впервые покинул родную деревню, а сегодня в двух шагах от него на домотканом кухонном коврике сидел на полу живой всамделишный князь, которого брат приволок с какой-то уличной потасовки. И уж наверно, он ранен. Наверняка. Было бы очень правильно с его стороны получить какое-нибудь увечье, потому как из побоища, нарисованного воображением Дива, невредимым не выбраться. В конце концов, когда рядом с твоей головой тяжеленный кузнечный молот влетает в стену, проламывает ее и разбивает пару бочек с вином, нельзя остаться целым, не так ли? А он еще и от врагов отбивался. И вообще, он же из высшей знати, а всем известно, как трепетно те относятся к здоровью: промывают царапины розовой водой и всё такое. Царапина-то уж точно должна быть.

Порой Див быстро соображал. Многоголосый хаос в голове рассеялся. И во внезапной тишине осталось место лишь для одной мысли — гость нуждается в серьезной помощи. Причем срочно. Пообещав привести ведьму, он спрыгнул с подоконника и исчез в ночи. Ему что-то крикнули вдогонку, но он не расслышал. Он бежал. Бежал и думал, что настоящий князь — это намного лучше, чем толченый клюв василиска и все ее лягушки вместе взятые. Но завтра она не поверит, как не верит во все остальное. Значит, показать надо сейчас!

Улица Сапожников и башмачников выходила к Рыночной площади. Она сказала — неподалеку. Она сказала — «Песочный замок». Фонари ярко освещали площадь. Теплый ночной ветер носил по брусчатке обрывки ткани, ветки и разный мусор. Днем было многолюдно, а теперь — ни души. Замков поблизости тоже не наблюдалось, ни песочных, ни каких-то еще.

Евражик был нескладным долговязым юношей, на маленькой голове которого казенный шлем болтался, как глиняный горшок на жерди. В городскую стражу его приняли вчера. Место выхлопотала матушка, почтенная вдова торговца свининой. Немалую роль сыграл и дядя, тот давно служил стражником, и вся семья знала, что, гуляя по улицам и заходя в нужные лавки, он живет так безбедно, как никогда не сможет себе позволить честный торговец свининой. И даже не слишком честный. Но дядя был офицером, а Евражик лишь осваивал азы профессии.

Сегодня в свой первый патруль по настоянию матушки он отправился с дедом. Дед был подслеповат, руки у него тряслись, но ноги двигались. Дома помощи от старика ждать не приходилось, но как напарнику юного стражника ему цены не было. «Вдруг хулиган какой привяжется, — напутствовала мать. — Так пока с дедом возится, ты ноги унести успеешь».

Устав бродить по улицам, Евражик задрал голову и уставился на фонарь, вокруг которого вились мошки. Из полумрака Кожевенной улицы, волоча за собой промокший плащ, вышел отставший было дед.

И на него тут же налетел какой-то мальчишка.

— Где «Песочный замок»? Как туда добраться? — тяжело дыша, спросил он.

— Прямо по Пекарской до тройного перекрестка, — пожал плечами дед.

— А что стряслось-то? — ляпнул Евражик и тут же прикусил язык. Задать вопрос его подтолкнуло любопытство, но он быстро сообразил, что проявлять подобные чувства на дежурстве не следовало. Ведь если в ответ он услышит, скажем, «воры», или «пожар», или «наших бьют», то окажется в затруднительном положении. И в наши дни иные ждут от стражи какой-то реакции в ответ на подобную новость.

К счастью, все обошлось. Мальчишка бросил через плечо лишь одну фразу и скрылся за поворотом. «Князь ранен!» — так он прокричал. Воцарилось молчание.

— А что же будет, если он умрет? — дед растерянно посмотрел по сторонам, словно обращаясь к спящему городу.

— Само собой, похороны. Торжественные, — со знанием дела хмыкнул Евражик. — Все обстоятельно, чин чином. С почетными гостями и заморскими послами. Свинины небось купят. Говорят, на царских поминках…

— В тебе есть хоть что-то душевное? — укорил дед.

— Во мне? Не-е-ет! Со мной, хвала духам, все в порядке. Это у тетушки покойной было душевное… как бишь его… расстройство! Душевное расстройство, да! Досадная болезнь, что и сказать.

Евражик вновь поднял глаза на фонарь, вокруг которого кружили неутомимые ночные мошки.

Надёжа приоткрыла дверь и высунула голову в щель.

— Князь ранен! — заорал невесть откуда взявшийся Див. — Спаси его!

— Я-то здесь при чем?! — поразилась Надёжа. — Пусть зовут придворного лекаря или кто там у них предусмотрен для таких случаев.

— Какого лекаря? Он вообще не во Дворце, а… а… а… — заблеял Див. — А если он умрет?!

— Это будет некстати, — рявкнула Надёжа. — Подожди минутку.

Она захлопнула дверь и оглядела комнату. Синеока может принять мальчишку за вора и поднять крик. А если тот возьмется объяснять сестре, кто он и откуда взялся, хорошим это не кончится. Так что придется пареньку дожидаться ее возвращения под кроватью.

Нежданный визит Дива страшно ее раздосадовал. Как он умудрился найти ее в малознакомом городе посреди ночи? Да ещё с дурацкой новостью про аристократа, который так не вовремя надумал помирать. Но выбора не было. Она — ведьма. Значит, должна пойти и сделать всё, что в ее силах. Надёжа схватила сумку с лечебными порошками и травами. Уже на улице она обернулась.

На крыльце стояла тетушка Тревожа. Лицо ее побелело, левой рукой она хваталась за локоть дядюшки Кременя, а правая ладонь, лишенная опоры, тряслась, как веточка осины. С полдюжины поварят и горничных облепили окна, провожая их взглядами. Да, зря они с Дивом так разорались.

— Куда мы идем, стесняюсь спросить? — спросила Надежа без малейшего намека на стеснение.

— К бабуле, — Див свернул в какой-то переулок. — Только она спит и ничего не знает, так что залезем в окно на кухне. Там ведь как вышло…

Надежа вспомнила о Чиже под кроватью. «Интересно, если б там чей-то раб помирал, Див прибежал бы ко мне? — мысленно возмущалась она. — Почему все пресмыкаются перед знатью? Это какая-то физиологическая потребность, которая спит в деревне, а тут просыпается?» Аристократы не нравились ей с тех пор, как сестра взяла моду твердить о них каждый вечер. Она хотела уже выдать эта гневную тираду провожатому, но тот резко остановился.

— Только веди себя, пожалуйста, нормально, — попросил Див. — Разговаривай повежливей, на «Вы». И обращайся как полагается, ладно?

Надежа открыла было рот, но с удивлением обнаружила, что у нее напрочь отсутствуют подходящие для ответа приличные слова. Она медленно закрыла рот.

Див удовлетворенно кивнул и зашагал дальше. Он нес настолько феерическую чушь, что она не верила ни слову, но мельком глянув на друга, смутилась — он искренне волновался.

«Может, там, правда, человек умирает! — ужаснулась она. — Мама всегда первым делом думает о самочувствии больного, а я…».

Рад трижды пытался начать разговор, но тот не клеился. Азарт уличной потасовки выветрился, и к нему вернулось привычное состояние смущенной нерешительности. Не придумав ничего лучше, он решил напоить гостя чаем (а что еще делать?) и полез за серебряным самоваром, который пылился на верхней полке. К несчастью, в последний момент табурет качнулся. Радослав неловко уцепился за полку и… обрушил на голову князя медный таз с сушеными яблоками, из которых тетушка Мякуша собиралась завтра варить компот. Сухофрукты разлетелись по полу, туда же с гулким громыханием приземлился таз.

Князь лишь усмехнулся и почесал ушибленный затылок. Пробормотав неуклюжие извинения, Рад достал самовар, а теперь безуспешно пытался раздуть огонь.

Он уже не понимал, что происходит.

Там, в Складском переулке, он не думал — не было времени. После историй Рыча о безжалостных ночных злодеях он мигом оценил опасность и бросился на выручку незнакомцу. Кузнечный молот был самым привычным орудием, но Рад никогда не пробовал замахиваться им на бегу. Потому как проделай он это прежде, крепко запомнил бы, что удержать орудие в руках при этом совершенно невозможно. Ноги еще выводили зигзаги на мостовой, когда девять килограмм чистого чугуна на крепкой деревянной рукоятке с низким гулом разрезали ночной воздух и с грохотом проломили деревянную стену. Хлынувший поток волной окатил всех участников схватки. Чертыхаясь и поскальзываясь, нападавшие бросились кто куда. Рад подскочил к жертве уличной потасовки и потащил его к дому госпожи Прозоры. Тот пробовал отделаться словами благодарности, но в свете фонаря Рад ясно видел, что бедолага весь в крови, и никогда не простил бы себе, брось он пострадавшего посреди улицы.

Уже потом, пробравшись в окно на знакомую кухню, он выяснил две вещи. Во-первых, та багровая жидкость, что ручьями лилась с незнакомца, была не кровью, а вином со склада, который он только что раскурочил. А во-вторых… Во-вторых, это был князь. Тот самый, в чью гвардию он мечтал попасть с тех пор, как узнал о ней. И беззащитным он не выглядел, хотя доспехами не блистал. На нем была простая, добротная кольчуга и такой же совершенно обычный меч: ни фамильного девиза на клинке, ни драгоценных камней на рукояти. И серьезных ран у князя не было, лишь неглубокий короткий порез на предплечье. Царапина. На такую и внимания обращать незачем. Конечно, про аристократов рассказывали, что они, мол, каждую царапину розовой водой промывают, а к синякам прикладывают лепестки ночной фиалки. Но, глядя на этого человека, Рад усомнился в правдивости подобных слухов.

С улицы послышался возмущенный голос Надёжи. Рад не понимал, зачем брат заорал, что князь умирает, и побежал за ней, когда уже выяснилось, что всё в порядке. Совсем сдурел с перепуга. Хотя он и сам был не лучше.

Шорох веток стих. Пока Див сражался с занавесками, в которых умудрился запутаться, Надежа спрыгнула с подоконника на пол.

Оглядев кухню, она деловито кивнула Раду и направилась в сторону князя. Лицо ее выражало ту мрачную решимость, какая бывает у пастуха, заприметившего в стаде больную овцу и ради общего блага вынужденного прервать раньше срока ее земной путь. Зная эту девчонку, Рад с ужасом подумал, что князь оказался сейчас в куда большей опасности, чем в Складском переулке.

Надёжа не принадлежала к числу тех, кто находил застенчивость очаровательной. Напротив, она ругала себя всякий раз, когда, не сумев преодолеть минутного замешательства, позволяла ему стать заметным для окружающих. Она могла сколько угодно подшучивать над Синеокой, которая теперь по сто раз на дню приседала в реверансах, но с ужасом ловила себя на мысли, что, видимо, поддается всеобщему безумию. В данный момент она страшно стеснялась, не понимала, почему, и почти ненавидела себя за это. Чтобы клубок этих дурацких эмоций не стал очевидным для всех, она решила вести себя как можно более сурово и взыскательно. Как настоящая, а не маленькая ведьма.

— Что это вы тут яблоки раскидали? — осведомилась она для начала.

— Э-это не он, — вступился за гостя Рад. Кивком призывая Дива помочь, он бросил самовар и метнулся собирать сухофрукты.

Князь с интересом наблюдал за происходящим. Косо взглянув на него, Надёжа решила, что он совсем не похож на наряженных аристократов с Дворцовой площади. Вместо алого, украшенного золотым шитьем плаща на нем был обычный черный, к тому же насквозь мокрый. Вместо доспехов с гербом на нагруднике — короткая кольчуга, рукава которой даже не доходили до локтей. А вместо шлема с пером — полное отсутствие хоть какого-нибудь шлема. Пожалуй, он был не старше Рада — так можно было подумать, если усилием воли не обращать внимания на волосы. Они действительно были совсем седые, только не белые, а серые, как у дымчатой мурчатки.

И на умирающего он похож не был.

— Как тебя зовут? — требовательно спросила Надежа.

— Лунь, — улыбнулся он.

«Пусть не воображает, что все обязаны его знать!» — сердито подумала она, спиной чувствуя яростное желание Дива придушить ее, как только представится возможность. Он болтал об этом парне всю дорогу, сотню раз называя имя и титул и, очевидно, не слишком хорошо подумал сейчас о свойствах ее девичьей памяти.

— А ты, значит, ведьма? — нарушил молчание князь и улыбнулся с таким видом, будто… Надёжа не могла разгадать выражение его лица и лишь сильнее рассердилась.

— Да. Не отвлекай. Нужно найти очаг повреждения, определить тяжесть поражения и выяснить характер травмы, — отчеканила она, решив, что этих слов будет достаточно, чтоб внушить уважение к степени своей квалификации. Обычно хватало и меньшего.

— Рану мы нашли, вот она, — Радослав очутился рядом.

Надёжа осмотрела царапину. Ее вид не оставлял сомнений, что лучшим средством для обработки здесь будет свежий лист подорожника. Она со свистом втянула воздух сквозь зубы.

— Ты сказал, что он умирает! — прошипела Надёжа, подскочив к Диву. Она догадывалась, что кухня маленькая, а ее гневный шепот, пожалуй, слишком громкий, но сдержаться не могла.

— А что, нет? — мальчишка попытался изобразить неподдельное облегчение. — Ну, я-то не разбираюсь…

Наградив друга взглядом, который он обычно принимал за обещание превратить в лягушку, маленькая ведьма вернулась к пациенту.

«В конце концов, раз он сидит тут и не думает уходить, значит, тоже воображает, что нуждается в лечении? Чего он ждет, интересно?! — размышляла она. — Что я буду его розовой водой протирать?»

— Есть здесь вино? — строго поинтересовалась она.

— Предлагаешь отпраздновать мое чудесное спасение из лап врага? — подал голос князь.

— Это не для питья! Вино издревле используется для промывки ран, — разъяснила она. — В нем содержатся особые вещества, способные подавить развитие болезнетворных анималькулей. Впрочем, ты вряд ли поймешь.

— Куда уж мне? — усмехнулся он.

— Вино должно быть, — сказал как всегда серьезный Радослав, — но мы не знаем, где оно хранится. И вряд ли отыщем без посторонней помощи. Нельзя использовать что-то другое?

Надёжа сняла с плеча сумку и разложила по столу конвертики из плотной материи, где хранились порошки и сушеные травы. Черной тушью на них были выведены названия.

— Танацетум партениум, Диктамнус альбус, Нигелла сатива, — забормотала она, — Сатурея спицигера, Энотера биэннис…

Глянув на князя, она с неудовлетворением отметила, что выражение его лица не стало более почтительным. Обычно больные трепетали при первых звуках подобной речи, а этот и бровью не повел. Хотя нет, бровью-то он как раз повел, но как-то…

Нахмурившись, она вернулась к анализу содержимого сумки.

— Хеноподиум амбросиоидес, Потентилла ансерина, Нектандра гото…

Антисептиков не было!

О чем они с Синеокой думали, собираясь в город?! Что будут дни напролет страдать тут от поноса и глистов? Судя по составу походной аптечки, эти напасти они точно встретят во всеоружии.

Она еще раз проверила свой арсенал, словно надеялась, что под строгим взглядом полотняные конвертики осознают всю неуместность своего содержимого, устыдятся и исправятся. Не достигнув результата, она осмотрелась вокруг. В отличие от кухни «Песочного замка», где утварь и продукты прятались по шкафам и комодам, здесь всё было на виду: открытые полки, гвоздики на стенах, нитки с грибами под потолком. О, вазочка с ромашками!

— Матрикария рекутитум! — воскликнула она тоном, который прочие люди приберегают для самых отборных ругательств. — И как я сразу не заметила?!

— Рекутита.

Надёжа медленно обернулась.

— РекутитА, а не рекутитУМ, — едва слышно уточнил князь. — И переходи на нормальный язык, пока ребята не решили, что ты вознамерилась призвать сюда дюжину бесов.

Она моргнула и, растеряв уверенность, промямлила:

— Я сделаю отвар ромашки?

— Кто я такой, чтоб запрещать? — князь пожал плечами.

Самовар, который Радославу удалось-таки раздуть, как раз начинал петь. Достав букет из вазы, маленькая ведьма покрошила его, высыпала в чашку и залила кипятком.

Див осторожно приблизился и, перегнувшись через ее плечо, вытаращился на содержимое чашки, словно ожидал узреть там не весть что. Увидев в самоваре отражение его любопытной мордахи, Надежа рассмеялась. Мальчишка проследил за ее взглядом и тоже расхохотался. Лицо в отражении было круглое и с огромным носом. Улыбнулся и Радослав, снял трубу с самовара и поставил на пол. Всегда готовый помочь Див кинулся к буфету за фарфоровым чайником, но с разбега влетел в трубу, которая гулко взвыла в ответ. Чайник выскользнул из влажных от волнения рук и плюхнулся в чашку с зельем.

Надёжа отпрыгнула, и отвар выплеснулся на стол. По скатерти расплылось желтое пятно, от которого пошел пар со сладковато-медовым ароматом ромашки.

— Пролилось, — констатировал Див в наступившей тишине.

— Конечно! Жидкость, знаешь ли, имеет привычку переливаться через край, когда ее суммарный с погруженным телом объем начинает превышать объем сосуда, — пробубнила Надёжа. — Иначе это противоречило бы одному из основных законов гидравлики.

— А ему нельзя противоречить? — испугался Див.

— Даже не думай! — с убийственной серьезностью предостерег Лунь. — Суровый мужик, слова ему поперек не скажи!

— Ты еще с термодинамикой не знаком — та вообще зверюга! — внезапно повеселев, парировала маленькая ведьма.

— Что это я не знаком?! — князь демонстративно оскорбился. — Я, может, с ней раньше тебя познакомился.

Надежа прищурила глаза.

— А ты не так уж и глуп для князя.

Он рассмеялся.

— Видимо, жизнь была к тебе немилосердна, подсовывая встречи с глупыми князьями. Кто-то должен был разбавить эту печальную статистику.

— Статистику? Где угораздило таких слов нахвататься?

— Сам в шоке. Брякну иной раз что-нибудь, а потом думаю: и где нахватался, и как угораздило…

Надёжа рассмеялась; кажется, смущение отступало. Никто не понимал, что происходит, но было весело. Рад снова взялся заваривать чай. Див искал мед, но пока безуспешно.

Со второй попытки Надёже удалось сделать целебный отвар. Она свернула из припасённой ткани плотный квадратик и тщательно пропитала его. Припарка была готова. Надежа знала, что все делает правильно, но чувствовала себя почему-то глупо.

Насупившись, она возила мокрой тряпочкой по царапине на его руке.

— Тоже из вашей деревни? — полюбопытствовал князь.

— Нет! Это же настоящая ведьма! Она из дикого леса! — оживился Див.

Надёжа косо посмотрела на него.

— Дикого? Вообще-то в нашем доме цивилизации больше, чем в Березовке и Бобровке вместе взятых! Так что это вы из дикой деревни, а я из очень даже цивилизованного леса, ясно?!

«И чего он пялится на нас, как на заезжих скоморохов?!» — Надёжа сердито глянула князю прямо в глаза. Глаза у него были, как и волосы, серые, очень ровного оттенка, почти без прожилок на радужке. «Стальные», — вспомнила она.

— Давно в Ордене? — тихо спросил он вдруг.

Вздрогнув от этих слов, Надёжа часто заморгала. Непросто придумать остроумный и желательно очень ехидный ответ, когда совсем не поняла вопроса. Она что, похожа на члена какого-то тайного ордена? Должно быть, похожа, раз ее спрашивают об этом второй раз за день. Но нельзя же, в конце концов, состоять в некой подпольной организации и даже не подозревать об этом! Или можно?

— Ты бы… аккуратней как-то со всем этим, — посоветовал он, не дождавшись ответа. — Кто твой наставник?

— Наставник? — переспросила маленькая ведьма.

— Кто тебя учит?

— Чему?

— Да той же гидравлике, например?

— Мама.

— Кто она?

— А тебе зачем? Ты что, всех ведьм по лесам Раменья знаешь? — нахмурилась Надежа.

— Всех — вряд ли. А ты из Раменья? Как там дела?

— Нормально, — она пожала плечами. В этой обширной провинции она знала только пару деревень, но признаваться в этом ему не хотелось.

Князь улыбнулся.

Это действовало на нервы, и она наконец поняла почему — он улыбался так, словно был… умнее ее! Такого себе никто не позволял!

В поисках меда Див перешел к верхним полкам. Поочередно снимая крышки с горшков, он продвигался от одного конца лавки к другому, пока не обнаружил, видимо, то, что искал. К несчастью, ноги его в этот момент обнаружили край. Див полетел вниз, а противоположный конец скамьи взмыл вверх и сшиб разом все сковородки с гвоздиков. Одна угодила в самоварную трубу, издавшую громкий гул, другая — в злополучный таз, снова разметав по полу сушеные яблоки, третья накрыла подсвечник на столе. Кухня погрузилась во тьму.

Оглушительный грохот наконец стих, Див тоже перестал вопить, но в ушах у всех звенело еще долго.

— Сейчас сюда весь дом сбежится, — предрекла Надежа.

— Див, ты не ори сразу, что я помираю, ладно? Подожди хоть пять секунд, — попросил князь.

Рыч, сержант Лунной гвардии, спал.

— Просыпайся! — тряс его кто-то за плечо.

Он перевернулся на другой бок и укрылся с головой.

— В доме бесы! Вставай! — заорали в ухо, сдернув одеяло.

Сегодня не его дежурство. Рыч точно знал это. Должно же, в конце концов, быть и не его дежурство когда-нибудь! Он хотел спать, но столь немудреному, казалось бы, желанию кто-то настойчиво мешал осуществиться. Кое-как раскрывшиеся глаза сфокусировались на вопящем конюхе.

Рыч делил комнату с пятью юношами из числа прислуги госпожи Прозоры. И все эти пятеро лбов орали сейчас что-то о нечистой силе. Он сердито оглядел их и натянул одеяло на голову.

— Воры! — заорал самый сообразительный из его соседей.

О разгуле преступности в городе сержант знал лучше других. Одного проныру они поймали пару ночей назад, когда тот покидал особняк торговца мехами. Если воры лезут к столь почтенному гражданину, значит, совсем страх потеряли. Неужели кому-то хватило наглости проникнуть сюда?!

Рыч встал, недовольно выдернул из рук конюха подсвечник и направился к двери.

— Где?

— На кухне, — ответил нестройный хор голосов.

Рыч покачал головой, предположив, что прекрасно знает этих «воров» и «бесов» и с удовольствием отвесит им сейчас подзатыльников.

— Меч-то возьми, — напомнил кто-то.

Преодолев расстояние до кухни, Рыч решительно толкнул плечом дверь и замер в проеме. Внутри было темно и тихо. Тонкая свеча из комнаты для прислуги больше чадила, чем давала свет. Он пытался рассмотреть хоть что-то, пока не услышал знакомый голос.

— О, Рыч пробудился. А я все думал, когда ты придешь. Полдома разграбить можно, пока вы проснетесь…

— Князь?! Ты что тут делаешь?! — едва не подскочил он.

— И зачем тебе свеча, скажи на милость? Я бы на твоем месте щит взял, — продолжил Его Светлость и, помолчав, добавил: — Хотя лучше, конечно, иди оденься.

— Здесь точно все в порядке? Ни воров, ни бесов? — уточнил Рыч.

— Точно-точно. Иди уже успокой своих, пока не решили, что ты пал здесь смертью храбрых, и не отправили еще кого-нибудь. Нам кого-нибудь не надо. У нас и так тесно. А ты возвращайся. Тут весело.

Рыч понял, что поспать сегодня опять не получится.

Надёжа вновь услышала шаги в коридоре, и дверь распахнулась. Вернулся тот парень.

— Князь был ранен! — предсказуемо возопил Див: пять секунд давно прошли.

— Ага, — с усмешкой подтвердил Лунь. — И эти бравые ребята притащили меня сюда, решив, что свежий труп послужит славным украшением кухни.

— Куда ранен? Сильно? Покажи!

— Вот пристал, — отмахнулся князь, — говорят тебе, помираю.

Надежа хихикнула.

— Кто это? — насторожился вновь пришедший.

— Ведьма. Эти славные юноши не только спасли меня от злобных недругов, но и ведьму раздобыли. Она оказалась столь расторопна, что быстренько сбегала на тот свет и вернула умирающего меня на свет этот.

— Ведьму? — с опаской переспросил Рыч. Он поднес свечу чуть ей ли не к носу и с подозрением уставился. — Светлость, почему ты доверяешь этой совсем незнакомой ведьме?

— Да мы уже познакомились.

— А вдруг вместо снадобья она сварит тебе… — Он задумался, видимо, подбирая угрозу повнушительнее. — …Приворотное зелье!

— Криворотное зелье? Вот ужас-то! — оживился Лунь и скривил рот.

Надёжа еще громче захихикала. Сохранять серьезность не было никаких сил.

— Зря ты так, Светлость. Не стоит шутить с ведьмами!

— Она не ры-ы-ыжая! — протянул Див голосом измученной нянюшки, заботам которой доверили на редкость бестолковое дитя. — Только рыжие ведьмы могут привораживать! Рыч, ты что, совсем дикий, раз таких вещей не знаешь?

— Точно, не рыжая, — признал Рыч, помахав свечой над ее головой, и как-то сразу успокоился.

Тоже усевшись на пол, он вдруг с подозрительным видом принюхался.

— Вы что тут, «Драконью кровь» хлещете?

Оба окна были распахнуты настежь, и гулявший по кухне ночной ветер то и дело высоко вздымал занавески. Надёжа подумала, что если здесь и пахнет чем-нибудь, то лишь недавним дождем да цветущим под окнами шиповником.

Князь восхищенно присвистнул.

— С твоим нюхом в Таможенной страже служить надо.

— И не говори. Чего я, спрашивается, у тебя прозябаю? Так где вино?

— Можешь хорошенько выжать мой плащ. На треть стакана наберется.

— Или облизать подоконник, — тоном хлебосольного хозяина сказал из темноты Див.

— Ага, и пол под ним, — поддакнул князь.

Выслушав эти щедрые предложения, Рыч поднял свечу, огонек которой потрескивал от влажного воздуха, и направился к окну.

— Не отмоется же, — он оглядел пятно и багровый след на полу. — Светлость, ты принимал винные ванны?!

Взгляд его скользнул по раскиданным яблокам и уткнулся в дымящий самовар, рядом с которым собирал сковородки Рад.

— Дружище, хоть ты мне объясни, что происходит, — обратился к нему Рыч.

— Э-э-э… — глубокомысленно изрек тот и сложил посуду на стол.

Ветер задул свечу на подоконнике, но под сковородкой Рад нашел другую и зажег.

За окном вспыхнула молния, раздался оглушительный удар грома, и с неба опять хлынул дождь. Крупные капли застучали по листьям.

Рыч поспешил закрыть окна и уже нашел где-то пирожки. Радослав налил всем чаю. Съев за день лишь те злосчастные пряники, Надежа не могла оторвать завистливый взгляд от жующего Рыча.

— Ведьма, хочешь пирожок? — угадал он.

Из последних сил она постаралась напустить на себя неприступный и гордый вид человека, равнодушного к мирским соблазнам вообще, а к пирожкам в особенности. Но желудок недвусмысленно и требовательно заурчал.

— Хо… чу! — сдалась она.

Князь усмехнулся, поймал брошенный Рычем пирожок и протянул ей.

— …Но тут из-за угла вылетел этот парень, — с улыбкой рассказывал Лунь сержанту. — Смотрелось весьма эпично, правда-правда! Я сам испугался, а потому не могу осуждать оппонентов. Правильно сделали, что убежали. Он еще и кувалдой запустил.

— Попал?

— Попал, конечно. Но не в них, а в стену склада почтенного дядюшки Жидяты. Пару бочек точно раскурочил, может, больше. Вас в деревне всех учат в людей молотками кидаться?

— Он выскользнул, — виновато выдавил Рад.

— Кто это был? — не отставал Рыч, зачерпывая мед.

— Хмар и Гвоздь. Третьего не знаю, не видел раньше.

— Гвоздь — это огромный такой, со скошенным затылком? — не подумав, встряла Надёжа.

— Откуда знаешь?

— Она же ведьма! — сам того не зная, пришел на выручку Див, универсальный мистицизм которого оказался как нельзя кстати.

Князь прищурился и посмотрел на Надёжу, ожидая услышать ответ, в то время как Рыч полностью удовлетворился объяснением.

— Ты почему из дома вышел? — не отставал он. — Как же сверхлуние? Ты про свое сверхлуние полгода твердил!

— Издеваешься? Сегодня облачно слегка, — князь кивнул в сторону окна, по которому стекали струи дождя и хлестали мокрые ветки.

Див замер, не донеся до рта пирожок. «Как князь может быть связан с луной?» — читалось в его выпученных глазах. Зная его не первый год, Надёжа догадалась, что в голове у мальчишки неистово зашуршали страницы воображаемого бестиария.

Она перевела взгляд на Рыча, который продолжал выпытывать у князя подробности. Эти двое вели себя совсем не так, как подобало напыщенному аристократу и представителю его верной свиты. Да и рассказ князя о драке в переулке сильно отличался от версии Дива.

За окном снова блеснула молния.

— Зачем ты к нам-то пришел? — спросил Рыч, когда стих гром. — Я, конечно, рад тебя видеть и всё такое. И госпожа почла бы за честь. Но, согласись, это необычно.

Князь пожал плечами.

— Интересно стало, куда этот метатель молотов меня тащит. Забавные у тебя родственники.

— Это не мои, это госпожи, — зевнул Рыч и потянулся к самовару. — Приехали в город за подвигами. Кстати, Светлость, давно хотел предложить: может, возьмем их к себе?

Князь красноречиво посмотрел на него.

— Что? А! Ну, в смысле — к тебе. В смысле — возьмешь. А то убьют меня в подворотне не сегодня завтра, а тебе тут пополнение сразу. Удобно же.

Рад замер в ожидании.

— Мы хозяйку-то твою не разбудили? — вместо ответа спросил Лунь.

Надёжа медленно проглотила чай. Сегодня она выяснила, что в Солнцеграде до сих пор есть рабство. Угробила полдня на речи о свободе, но даже капли понимания не встретила. Она знала, что многие люди не слишком сознательны, но сегодня встретила человека, который, казалось, понимал ее. А теперь этот человек произнес такое!

— Что значит «твою хозяйку», Лунь?! — отделяя паузой каждое слово, гневно вопросила она. Слова падали, как тяжелые камни в пропасть. — По-твоему, люди, как вещи, должны иметь владельцев?! Говоришь, как чертов аристократ!

В комнате воцарилась столь напряженная тишина, что, казалось, все могли услышать, как вибрируют ее натянутые нервы. Дождь стих, и мир наполнил звук падающих с крыши редких капель, которые словно отсчитывали секунды. Все затаили дыхание.

— Хозяйку дома имел в виду, — уточнил князь. — Не так выразился.

Все с облегчением выдохнули.

— Светлость, ты домой собираешься? — широко зевнул Рыч. — Сам понимаешь, если по городу поползут слухи, что представитель высшей знати лазит по ночам в окно к одинокой даме… Страшно подумать, что станет с репутацией Ее Милости, — рыжий многозначительно задвигал бровями.

— В самом деле, пора домой, пока твои шутки не доконали, — простонал князь.

Див перегнулся через стол к брату и взволнованно зашептал тому что-то на ухо.

— Лу-у-нь, — осторожно позвала Надежа.

— М-м?

— Расскажи про Орден.

— Ты о чем? — он одарил ее демонстративно-непонимающей улыбкой и сменил тему. — Как там дела в «Песочном замке»?

— Тебе-то что? — насторожилась Надежа. — Эти люди с тобой как-то связаны?

— Никак не связаны, — встрял заботливый Рыч. — Совершенно свободные люди. Абсолютно! У него вообще, знаешь ли, нет привычки людей связывать. Он их по большей части, наоборот, развязывает.

— То-то я смотрю, ты совсем развязался. Ведьму до «Замка» проводи.

— Чего ее провожать? Кто ее тронет? Она ж ведьма! Она ж как колданет! — поймав взгляд князя, он сменил тон. — Ладно-ладно, как раз хотел прогуляться.

— И я с вами! Тоже прогуляться хочу! — услышала Надёжа голос Дива и совсем не удивилась.

Радослав так и не дождался ответа на главный вопрос и теперь мысленно подбирал слова. Брат с подружкой, толкаясь и бурча, вылезали через окно в сад, где уже ждал Рыч. Из-за стола поднялся князь, и Рад понял: сейчас или никогда.

— Прошу принять меня в Лунную гвардию, — едва справился он с дрожью в голосе.

— Парень, тебе этой ночи мало?

— Я готов каждый день…

— Ну уж спасибо, — перебил князь. — Так я долго не протяну.

— Я не про то, чтоб тазы и кувалды ронять, — смутился кузнец и, опустив глаза, выдал давно заученную речь: — Я готов пройти по ядовитым болотам, миновать пределы бурных вод, проникнуть за огненную стену, — он запнулся, вспомнив об одной проблеме, — только драться не умею…

— А тебе и не надо. Выбегай из-за угла с молотком и ори, как сегодня. Только бурные воды и стены огня мы не штурмуем. Если и наводим на кого страх, то лишь на мелких жуликов и ночных дебоширов.

— А с чудищами сражаетесь?

— А как же, это у нас вступительное задание, — хмыкнул князь и покачал головой с видом человека, который не знает, смеяться ему или плакать.

«Он думает, мне это не по силам», — упал духом кузнец.

Его Светлость подошел к окну. С порывом ветра ставни с грохотом захлопнулись.

Рад вздрогнул, словно перед носом его сейчас захлопнулась вожделенная дверь в другую жизнь.

— Что я должен сделать? Как стать одним из вас? — в отчаянье выкрикнул он.

— Ты «Хроник Хтора» начитался? Ну-ну, добудь зуб дракона, и плащ гвардейца ляжет на твои плечи, — князь развел руками. — Вы как с луны свалились, честное слово.

«Ничего я не начитался», — с обидой подумал Рад. Читать он не умел.

— Светлость, ты уснул там? — откуда-то с улицы прокричал Рыч.

Князь спрыгнул с подоконника в темный сад. Спустя пару минут его голос донесся откуда-то издали.

— Слушай, Рыч, может, бросим всё и махнем в Рябиновку? Здорово там, наверно.

«Березовка! Наша деревня — Березовка! И зуб дракона я добуду, чего бы это ни стоило», — с мрачной решимостью подумал Рад.

Рыч зевнул и потряс головой. На улицах было безлюдно. И зачем князь приказал провожать ведьму, тем более такую, которая запросто бегает на тот свет? Выходит, причина не в ней, а в том, куда они направляются. «Песочный замок»? Об этом он прямо никогда не скажет. Не дождешься.

Рыч не просто служил в гвардии князя — он был его близким другом. Четыре года назад их свел вместе счастливый случай, который едва не стал несчастным.

Вместе с Кресимыслом, Змеем, Ясенем и прочими легендарными соратниками покойного царя Енчияра, его брат Лаггар Солнцеградский проявлял интерес к реальной магии. И таинственный пожар в его доме все сочли очередным доказательством смертельной опасности подобных увлечений. Все, кроме Луня. Он выжил случайно, потому что уехал из дома в тот день. А потом требовал расследования от Городской стражи, от Совета, от царицы. Ему тогда было двенадцать, и никто не воспринимал его всерьез. К нему и сейчас не особо прислушивались. Одинокий и обозленный, на занятиях по фехтованию он стал реально опасен для противников, других благородных юношей. Их матери жаловались царице. Та подошла к решению проблемы с неожиданной стороны и поручила придворному мастеру по мечу подыскивать для князя напарников, увечья которых и даже весьма вероятная гибель не вызовут шумихи.

Занятия проходили на площадке возле казарм Городской стражи. Рыч и другие мальчишки часто там отирались: грызли семечки, таращились на горе-вояк, ставки делали. Но однажды мастер Север выдернул его из кучи, дал меч и толкнул в круг. В тот день он чуть не погиб. А на следующий пришел снова. И еще через день. Он смертельно рисковал, но быстро учился. С князем они в итоге подружились. Потом поняли, что рубиться друг с другом неинтересно, лучше найти каких-нибудь всамделишных врагов.

Сначала вдвоем патрулировали улицы (от Городской стражи давно толку не было), потом отправились выслеживать разбойников с Южного тракта. Год назад к ним добавились Лют и Василёк Лебедяжные, а недавно — Дуболом Митраградский. Так появилась Лунная гвардия. Да, за громким названием крылась лишь горстка друзей, но постепенно они становились реальной силой. И чем больших успехов достигали, тем усердней не замечала их власть.

— А почему у тебя пластинчатый доспех, а у него — кольчуга? — отвлек от воспоминаний Див. — Он ведь богаче, наверно. Мог бы себе купить. А что значит «сверхлуние»? И что с ним в эту ночь случается? — любопытничал Див.

Рыч скосил глаза на ведьму.

— Он всегда столько болтает?

— Только начал, — усмехнулась она.

Рыч уважительно хмыкнул: обычно его все упрекали в говорливости.

Надёжа сонно шагала мимо больших особняков и маленьких домиков. Свет не горел ни в одном из окон. Порыв ветра встряхнул мокрые ветки, и от холодных капель она поежилась. Платье вконец промокло.

Спутники всё болтали. Див сыпал вопросами, не переставая. Рыч отвечал так подробно и многословно, будто молчал до этого целый год и все не мог наговориться.

Надёжа узнала немало занятного. Про пламенные ветки, например. Оказывается, не стоило так удивляться их появлению в березовском трактире. На них теперь мода и спрос. Их везде полно. Ящиками везут и мешками тащат, а сделать никто ничего не может. Неясно только, зачем Лунная гвардия борется с контрабандой? Подумаешь, контрабанда? Да, преступление, конечно, но с работорговлей не сравнить. Или с убийствами, разбоем. Потрески — нужные и удобные штуки. Но власти сначала запретили мастерить их в Кренмире, а потом повысили пошлины на ввоз из Гильдии магов. Неудивительно, что расцвела контрабанда. Казна теперь будет пустеть год от года, но кто в этом виноват? Она решила спросить у Рыча.

— Зачем Лунь затеял всё это? Если он из правящей династии, то должен решать проблемы как-то… законодательно. Чего шарахаться по ночным переулкам?

Они вышли к тройному перекрестку. Рыч прислонился к фонарному столбу, как-то странно посмотрел на нее и улыбнулся.

— А ты знаешь, — вымолвил он, — так и спроси у него в следующий раз! И поинтересуйся заодно, не возражают ли царица и Совет против того, что представитель царской семьи… — как ты там выразилась? — «шарахается ночью по темным закоулкам». В обществе подозрительных охламонов. В надежде на кровавую драку с еще более подозрительными охламонами. Спроси-спроси, не бросает ли это ненароком какую тень на его высокородную репутацию, — предложил Рыч с видом опытного подстрекателя, на счету которого числилась дюжина уличных беспорядков, где гибли люди и рушились здания, тогда как сам он оставался жив и наслаждался зрелищем. — Он так любит поговорить на эти темы! Не пересказать!

Надёжа хмыкнула и, наградила его многозначительным взглядом, который использовала всякий раз, когда не знала, что ответить. И толкнула дверь «Песочного замка».

Тетушка Тревожа с опухшим от слез лицом бросилась навстречу. Одна из горничных (кажется, Мила) спрыгнула с подоконника и наспех вытерла щеки.

— Что с Его Светлостью? — дядюшка Кремень с трудом унял дрожь в руках.

— Жив-здоров. Пошел домой, — растерялась Надёжа, и в голове у нее мелькнула догадка. — А Лунь, он что, пользуется такой горячей народной любовью и поддержкой?

Рыч рядом хрюкнул и закашлялся. Обитатели «Песочного замка» ошеломленно переглянулись.