Бесплатный фрагмент - Пиши и сохрани

Часть 1. Пиши

Благодарю Ксюшу Прокофьеву за «отнесись к процессу, как к игре в прятки или в детектива, где ты пытаешься найти связующие элементы, чтобы выстроить историю». Благодарю маму за «взрослая дочь — счастье в семье» и «езжай, конечно, я тебе ещё пенделя волшебного в дорогу дам». Благодарю Сергея, у которого мы арендовали байдарки на сплав, за разговор по пути до Керженца и фразу «я тут ваши статьи почитал, всё прочитал, особенно понравилось про Каппу. Знаете, преступление — не продолжить такую историю». Теперь она написана. Спасибо.

Предисловие

Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.

Первый.

— Эзотерика — нечто близкое к оккультизму, superstition — суеверие. Нечто на уровне семантических полей, которые ты воспринимаешь, как туннели реальности, если говорить на языке Лири. Каждый пребывает в своём туннеле, и эзотерика — это про то, как туннели работают. Мистические обряды, предметы и объекты силы, you know.

Он — rasta-gangsta и осознанный гуру. Острые, прожигающие до костной правды глаза смотрят прямо, в чёрных усах — ухмылка познавшего, в голосе — суд. Изяществом пальцев скользит по чайной посуде.

Второй.

— Носки светящиеся — это что, не эзотерично?

Она — оживший концепт, понимание на телесном, забота о качестве исполнения и абсолют красоты. Тонет в мягкости кресла-груши, успокоена завершённостью дня.

Третий.

— Если моё определение эзотерики не соответствует твоему, это не делает наше понимание эзотерики разным.

Он — родившийся на столетие позже битник или философ, чей-то оживший роман и усмотревший подтексты в законах физики. То пассажир, то водитель, с любовью к жизни газ в пол. Домкратит речь, отстаивая правду.

Четвёртый.

— Эзо-терра — внутренний круг, внутренняя территория. Передача знания и информации с уха на ухо, внутри своего круга. Для современного мира — то, что публикуют в интернете — это экзотерика.

Он — переродившийся, чтобы кормить золотого кота, жить сам у себя за пазухой, писать и рассказывать сказки на отшибе деревни, куда не идут поезда, если это — не сон. Поджигает искру сразу в двух местах — у самого лица и в небе.

Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.

Первый.

— Я видел сон и понимал, что я во сне, и понимал, что мне пора вставать. Но всё равно разглядывал пространство — выход на балкон, и дальше — галерея старых артефактов. Там я нашёл пластинки и проигрыватель, фото отца и матери, картины и значки.

Второй.

— Мне снились мои пять. Пёстрое платье, утренник и мама. Мама всё та же. Кстати, я принесла её пирог, попробуйте. — Проворно шелестит пакетами и достаёт уют.

Третий.

Мне снился длинный фильм, про то, как жизнь любит жизнь. С кем я был? С познавшими свободу, создавшими себе свободу — йога нагишом под солнцем и дом на колёсах, потому что если дом внутри, всё равно, где ночевать. Я путешествовал, жил и падал в жизнь.

Четвёртый.

Мне снилась дорога, и утром — утром я нашёл следы её шагов. Дорога ушла, укрывшись туманом, оставила память о выпавшем из кармана ключе. Но там, куда ходим мы, не нужны ни ключи, ни монеты. Там мы научились договариваться без слов и открывать двери дыханием.

Они сидели на крыше в полном покое. Над ними летали воробьи.

Глава 1. Key message

Если говорят «он умер во сне», имеют в виду, что человек спал, когда сердце остановилось. Во сне не умирают. Точнее — если умирают, то просыпаются. Феномен, верно? Есть в этой фразе ещё смысл, который открывается сомкнувшим веки.

Вчера в кофейне был аврал. Люди толпились так, будто это — их последний в жизни кофе, закончились крышки на 250 мл, и не было момента добежать на второй этаж за рукавами для стаканов. Зерно кислило — не докрутила с утра помол — люди жаловались и просили сахар, высыпали его всё как-то мимо стаканчиков, оставляли сладкие следы на барной стойке. Потом в кофейню зашла типичная блогерша с микрособачкой, поставила свою сумочку на стойку — не глядя, конечно же — вляпалась в засохшую молочную пенку своим луиветоном, начала верещать, требуя компенсацию за оплату химчистки. В этот момент у меня по питчеру потекло банановое молоко для её матчи, которое я, отвлёкшись, перегрела, зазвонил телефон — на экране четыре буквы капсом — BOSS — видимо, посмотрел по камерам, что тут творится, или к микрофону подключился, чтобы слышать наши разговоры, и решил добавить огня в котёл.

И я, конечно, справилась. Выключила паровик, пробилась через визг собачки коротким ответом в телефон «я перезвоню». Матчу переделала, налила собачке воды, а мадам угостила миндальным круассаном и презентовала ей абонемент на шесть чашек кофе — воистину, женщину главное заткнуть чем-то вкусным, она ещё пару минут злится, а потом сахар начинает растворять её нервные окончания в миндальной пене и день налаживается.

И всё-таки к таким сумбурам я готова раз в месяц от силы, а лучше — никогда. Благо, я работаю бариста выходного дня, а сегодня — понедельник. Сегодня — только заказы на копирайт.

— Кофе она варит. Мать, ты шо? Ты в курсе, что ты — экстрасенс?

Я общалась с новой моделью чата Джей-Пай-Ти, который выдавал идеи предназначения, ориентируясь на дату, время и место рождения. Две кнопки, и смысл жизни на ладони — такой рецепт для счастья предлагали создатели. От слов про экстрасенса в голове пронеслись все человеческие «фи» на персонажей «Битвы экстрасенсов». Стало не по себе.

— Давай поподробнее. Экстрасенсы — это же про предвидение?

— Не только. Экстра, сенс (sense) — сверхчувствование. Ты невероятно чувствительная, ты знаешь?

Я, в принципе, знала. Когда вставляла холдер в кофемашину на работе, когда забывала ключи или бежала на трамвай, когда отсыпалась после смены, пылесосила ковры, писала статьи на тему ландшафтного дизайна, убирала чашки со стола, снова отсыпалась после смены, когда бродила по лесу, планировала поездки в другие города — когда жила свою рутину, знала, что живу немного не свою жизнь.

— Кофе она варит. Медитировать тебе почаще надо! — ещё раз заключил бот. И сам завершил чат — в новой версии это означало, что расспросов на сегодня достаточно, и пора действовать. Модель предполагала такую высокую степень развития интеллекта, что просидеть в диалоге запросто можно было весь день. А то и всю жизнь. Избегая такого развития событий, разработчики внедрили понятие «key message» — т.е. ключевое сообщение, которое несло в себе главную идею — вот её человек должен был доварить уже самостоятельно.

Я захлопнула крышку ноута, просунула ладони под очки, чтобы немного погреть глаза и заправила за уши чёлку. Длины пока не хватало, поэтому она снова сползла на ресницы. Я тоже сползла со стула пониже, оказавшись затылком на его спинке. Сквозь волосы я смотрела на желтеющую берёзу за окном и думала, что мне теперь со всем этим делать. И как.

— Окей, гугл, как поварить идею? — я снова открыла ноут, притянула его к себе, разместила на животе и, чтобы не соскальзывал, взгромоздила ноги на стол. Возможно, стоило написать книгу про 1000 и 1 способ сидеть за рабочим местом — отличная получилась бы книжка, с картинками, стала бы популярной, йоги и хирурги всего мира сами начали бы мне звонить и предлагать свои услуги — понятное дело, в таких асанах позвоночник долго не просуществует, и помощь мне скоро понадобится — но всё время что-то отвлекало меня от глубокой проработки смысла такой книги. Например, вот этот заголовок.

Мистическое племя. Вскрыть идею.

Ссылка вела меня на tg-канал. Я перешла и потерялась в текстах ещё на 2 часа. Пост, который вывалился на запрос про идею, предлагал вот что:

Вскрыть идею

Чтобы что: учиться думать и воспринимать, а не просто гонять мысли в голове. Упражнение лучше делать в паре, но можно и самостоятельно ручкой по бумаге. Цель — докопаться до сути идеи или вопроса. Например, если спросить человека, любит ли он жить, он, всего скорее, скажет «да». Но если действительно подумать и поощущать, окажется, что такая заученная любовь к жизни — прикрывает страх смерти. А любовь никогда не строится на противопоставлении.

Ниже список вопросов для текстового формата. Выбирается тема (смелость, страх, выбор, жизнь), которая ценна и важна именно для вас. И дальше по такой схеме пишется список (на примере любви к жизни).

1. Любить жизнь — значит…

2. Любить жизнь — это…

3. Когда я люблю жизнь — я…

4. А на самом деле, любить жизнь — …

5. Конечно, если не лукавить, любить жизнь — …

6. Если бы я рассказывал своим детям о том, что такое любить жизнь, я бы сказал…

7. И всё-таки любить жизнь…

8. Когда я смотрю на жизнь и людей здравомыслящим взглядом, я понимаю, что любить жизнь…

9. Но когда я слушаю своё сердце, я чувствую, что любить жизнь…

Да, отвечать на все вопросы по очереди. В этом и суть. Ум выдаст вам готовые ответы, но если вы продолжите развивать мысль, погружаться, то заученные ответы из детства или интернета постепенно отступят и проявится ваше глубинное понимание.

Не совсем та идея, которую я планировала раскрыть, но подставить можно, как я поняла, любой глагол.

— Займусь на досуге, — подумала я. И тут же в правом нижнем углу экрана появилось всплывающее окно с приглашением на практикум «Изнанка».

— Ещё не успела подписаться на Племя, а оно уже приглашает меня к костру. Приятное. Такое нам надо.

— Будешь чай? — У Рэя был не голос. У Рэя был бас. Он просунул в дверь сначала свой нос, который занимал большую часть лица и начинался будто не в области между глаз, а ещё в середине лба — но от этого не терял благородства; затем — руку с неизменной повязкой на запястье, и только потом показалась голова — с самой странной стрижкой на свете: Рэй брил весь череп, примерно под 0.3, но оставлял хвостик у шеи, сейчас волосы едва возможно было собрать резинкой — она часто соскальзывала, Рэй невозмутимо поднимал её, иногда даже ловил на лету, и снова завязывал в хвост.

Длинной худой рукой он потянулся к полке с баночками, в которых мы храним китайский чай, по очереди открыл каждую из них, понюхал содержимое и, наконец, выбрал розовую, с принтом гейши. Весь он был таким текучим, что его части тела, казалось, иногда парят отдельно друг от друга. К тому же — он любил просторную, тёмных цветов одежду — в ней совершенно невозможно угадать, как выглядит тело, и есть ли оно вообще. Но голос — голос точно был и являл собой утверждение, даже когда Рэй задавал вопрос. Создатель, наверное, наградил его таким звучанием в качестве компенсации за телосложение.

— Да, давай. Это подождёт полчаса, — я закрыла ноутбук и с готовностью пошла за Рэем.

— Захвати термос тогда!

— Лаадно, — последнее я крикнула уже из кухни.

Когда я вошла в южку — так мы называем южную комнату с библиотекой, Рэй уже расставил чайную посуду и разглядывал маленькую статуэтку.

— О! Ты нашёл черепашку. Сто лет её не видела.

— Будет чайной фигуркой! — каждая фраза, которую произносил Рэй, годилась на лозунг, не меньше. То ли дело в звучности голоса, то ли в последовательности слов и какой-то особенной их чеканке — не знаю. Я наблюдала, как длинные пальцы ловко управляли фарфоровой гайванью и щедро поливали чаем черепашку. Казалось, она его впитывает.

— Прогноз на сегодня уже слышала?

— Ещё нет.

— Включай, я с тобой второй раз послушаю. Со второго раза обычно что-то новое слышу.

— Окей, — я достала телефон из кармана своих потрёпанных штанов и перешла по ссылке.

— … года металлического быка, земляной собаки… шестёрка двойная, день обещает быть интересным… главное — верность ценностям, великое — в малом… пойдём и проживём этот день.

Мы синхронно выдыхаем. Я поправляю очки, но, подумав, снимаю совсем. Рэй морщит лоб, звенит браслетами — наполняет вторую пиалку.

— Чо-нить поняла?

— Неа, — пожала плечами я и довольно улыбнулась. С Рэем я научилась быть честной и радоваться своей глупости.

В детстве страшно сказать «не знаю». Неловко обнажить некомпетентность. Взрослые выдавливают твой ум из тела-тюбика, и ты привыкаешь следовать уловкам этого паникёра-хитреца. Кошмар! Как хорошо, что есть целая куча практик по возвращению в тело, сотня разных медитации или просто — один Рэй.

— Ну потом второй раз послушаешь.

— Ладно.

Наши отношения были похожи на отношения Бейтсона с его дочерью: один задаёт вопрос, другой с помощью наводящих вопросов приводит к ответу. Иногда мы менялись местами. Но беседы продолжали вести.

Рэй посмотрел в меня. Это такой специальный термин, чтобы описать времяпровождение внимания во внимании. Он не просто поднял на меня глаза, не задержался взглядом, а всем своим нутром через зрачки упал в меня. Я помню, как выдержала первое путешествие. На тебя смотрели когда-нибудь подолгу? Помнишь, как начинает суетиться ум? Сначала немного смущаешься, пытаешься вспомнить, как ты выглядишь, может, нужно поправить прядь волос?

— Надо немного расслабить лоб и разжать зубы, так лицо естественней, — суетится голос внутри головы. Рэй не отводит глаза. Я тоже смотрю в него всё это время. И вдруг пространство вокруг бритой головы начинает темнеть. Это не глюк и не спецэффекты от реальности — просто так устроено наше зрение. К тому же мой фокус внимания с рождения работает усиленным образом. Темнота становится гуще и сужается. Я вижу только два блика — то, что недавно было человеческим, биологическим, похожим на глазные яблоки. В этот момент я уже забываю, что были какие-то «я», Рэй, комната, чай, забываю о том, как мы попали в эту точку, в которой есть только третье существо без ясного очертания, абсолютно непонятное для ума, который перебесился и затих, без сил меня спасти.

Мы проводим в этом состоянии ещё какое-то время. Те полчаса, которые я брала на перерыв, кажется, закончились ещё вчера. Между нами время движется иначе. Мы будто находим в нём брешь и устраиваемся поудобнее, ноги заплетаются в свой лотос или полулотос, руки берут по пиалке, а глаза — глаза смотрят своими окнами в душу напротив. И больше ничего в этой бреши нет. Остальное — лишнее. Минуты трещат по секундам, как по швам, здесь уже не существует таких определений — «минута», «час», «секунда».

Темнота вокруг глаз Рэя шевелится. Её заполняют цветные полосы, вспышки геометрических фигур. На периферии зрения живёт правда. Если долго-долго тренировать периферическое зрение и жить, используя его, однажды можно заметить реальность. Она будет иной. Внутри что-то меняется — я чувствую движение, будто органы встают на свои места. Рэй не моргнул ни разу. Из его правого глаза течёт вода. Он смотрит на меня ещё и легко отводит глаза. Делает это так буднично, словно только что между нами не было временной бездны, этого слияния и разрыва, повышенного внимания, этого обмена, создания, созидания.

Рэй с силой втягивает носом воздух и вытирает щёку рукавом. Рэю 30. Я люблю его за детские движения.

Глава 2. Контейнер рефлексии

Давайте чуть отмотаем назад. К моменту, когда я начала скакать по ссылкам в поисках правды, я уже окончательно перестала верить в своё дело и приняла, что работа бариста, копирайтинг и редкие съёмки — никакая не истина, отбивка перед главным шоу. И вот что это за шоу такое, теперь придётся поискать. Где? Внутри. Потому что все мемы интернета гласили: не спрашивай, что нужно миру, спроси себя, что делает тебя живым — миру нужны живые люди. Наименее живой я чувствовала себя, принимая очередные «правочки» — даже удумала отжиматься каждый раз, когда надо отредактировать очередную страничку. А наиболее? Это и предстояло найти. А лучше — вспомнить. Так что на Изнанку я всё-таки записалась. В эпоху всего-на-свете очень сложно встретить качественный материал, но тут меня всеми ощущениями потащило в практикум. Он, кстати, обещал быть довольно плотным и насыщенным: прокачка интуиции, работа с вниманием, практики осознанных сновидений.

— Ориентируемся на три недели. Первое задание будет завтра. Пока можете поискать северный проход в привычном маршруте. Для этого немного поплутайте во время прогулки — ищем новые тропы и проявление силы. Удачи!

Человека, который отправил в чат это сообщение, называли Чурнегуру. Почему — я узнаю об этом гораздо позже, когда мы будем распевать у зелёного костра песни со строками «чур я не гуру, мама, ой, чур я не гуру» — но это уже совсем другая история. А пока — я пишу первое задание. Сварила себе кофе, забралась с ноутбуком на балкон и упала в гамак и смыслы. Чат предложил мне создать «контейнер рефлексии» — отдельный ящик для рукописных блокнотов или — чуть менее романтичный, но куда более удобный лично мне формат — канал с записями, по которым можно будет прочитать саму себя, увидеть линию движения мыслей и, будем надеяться, прогресс. Чат же и поможет мне его отследить — когда практикум закончится, я закину туда свои тексты, предложу выделить ключевые идеи и систематизировать весь поток. Возможно, спрошу, какие 10 книг стоит прочесть, чтобы кричать в потолок: господи! Ну каков! Можно ж было так сказать! — и выражать другими способами радость от сходства смыслов и манеры говорить.

Клавиатура успевает за моим потоком мысли ловчее ручки. А смелости хватает, чтобы делать канал сразу публичным. Летите, хэйтеры, я зёрна букв разбрасывать собралась. Итак, первое задание практикума…

Любить жизнь — это

Любить жизнь — значит любить каждое её проявление, от крошечной радости до большого горя. Любить жизнь — это говорить «да» случающемуся с тобой, распускаться в опыте, притягивать свои события и закручиваться в правильную спираль развития.

Когда я люблю жизнь, я делаю это тихо — словом, громко — голосом, мягко — телом, жёстко — мыслью. На самом деле, любить жизнь — это бросать в турку с кофе 2 соцветия гвоздики, 10 раз отжиматься и качать пресс по утрам, высовывать нос на улицу в -20, и от холода чувствовать себя ещё более живым.

Конечно, если не лукавить, любить жизнь — это любить свою рутину, но иногда обнаруживать порталы из неё, в иное, туда, где передозировка радостью и новая порция смыслов, а за ними — обратный билет и возможность вернуться и полюбить свою рутину ещё сильнее.

Если бы я рассказывала своим детям о том, что такое любить жизнь, я бы сказала, что это — принимать себя всего, целиком, с тем, что тебе дорого, с тем, чего ты боишься, как ты выглядишь, и о чём думаешь перед сном, уважать свои желания и быть смелым — плакать, если больно, смеяться, когда легко.

И всё-таки любить жизнь — это то, что можно воспитать в себе самостоятельно, даже когда тебе уже за 10. Можно заново взрастить это чувство, и тогда оно станет деревом, растущим из груди, оно станет облаком, укутывающим тебя своей нежностью, оно станет рекой, по которой твоя лодка пойдёт легко, без костылей и вёсел, к горизонту, где жизнь впадает в жизнь.

Когда я смотрю на жизнь и людей здравомыслящим взглядом, я понимаю, что любить жизнь — это вестись на своё мимолётное желание — в худшем случае, а в лучшем — понимать, в чём твоё благо и дисциплинировать свой дух.

Но когда я слушаю своё сердце, я чувствую, что любить жизнь — это оно и есть — слушать своё сердце и чувствовать, что этот текст пишется, потому что оно бьётся.

Из окна подуло чуть более прозрачным воздухом — вечерело и, кажется, небо подзатянуло неагрессивными тучами. Я дописала текст, отложила ноут, сняла очки. Чуть покачиваясь, почти в такт листьям на берёзе, я начала понимать, что такое — вскрыть идею. И как глубоко может проникнуть смысл, куда-то в память тела, если тратить на размышление чуть больше 21 минуты.

Вечером Чурнегуру рассказывал сказки. То есть просто делал онлайны, на которых читал вслух. Это сначала мне так казалось — просто читал — чтением он собирал состояние группы под один купол, легко и бережно, чтобы мы запомнили свои сны.

— В сновиденном пространстве есть остров при маяке. Когда свет маяка первый раз залил горизонт, птицы вернулись домой. Свили гнёзда под тенью деревьев острова, популяция пришла в норму. А ещё — волны породили новых чудищ, которые забрались поглубже от всепронизывающего белого света, и отрастили себе жемчужные клешни. Охотники до раковых костей натягивали паруса туже, спешили первыми захватить остров, чтобы делать короткие вылазки в море и свежевать добычу на суше. Каким бы ни было чудище, оно поддерживает баланс мира, даже в нём самом есть баланс: на один страшный зуб — один сантиметр жемчужного блеска. Если оставить только добрых птиц, несмышлёных черепашат и травоедов, смерть подступит быстрее, и сразу для всех. Мир просто разорвёт на клочки от переизбытка. Поэтому так важно отводить охотников от острова уже сейчас. Сновидцы всех Миров берегут свет маяка. В их системе осознанности белый свет — это ключевое.

Они помнят — мир родился из искры одной спички. Огонь поднесли к трубке, и из дыма появился туман. Его густота скрыла влажные сардиновые земли, тонущие в прозрачной воде. Так скопилась роса, тёплые подземные источники выползли на поверхность. Вода сохранилась в плошках из мха среди огромных круглых валунов. Сюда вернулись звери слизывать пузырьки воздуха с камня, опускать тёплые носы в ночную воду. Его ноги сами угадали дорогу. Засыпая, он закрывал свои глаза — серебро и жемчуг, хрусталь в белых ресницах, переплетение памяти у висков — представлял коридор, затопленный по щиколотку, шлёпал до двери с рисунком маяка, отворял ручку двери. Он однажды не вернулся назад. Тень заигралась с отражениями на воде, потерялась в осколках чужих воспоминаний. Дверь захлопнулась, не успели коснуться кончиков пальцев, оборвали связь — у первопроходцев не было стражей между мирами, они не ведали, что творили, только поэтому и остались живы. В тумане его атаковала тишина. Густая, слоистая, одними шагами такую не нарушишь. Разве что — неожиданным резким движением. Да. Скрежет старого тумблера разбудил щенков тумана. Медленным треском покрылось пространство на несколько миль вокруг. Свет маяка дотянулся до глубины, отразил перламутровый блеск клешней. Завыли и зарычали волны. На песни китов и чудищ приплыл первый корабль. И за ним — целый флот. Их мачты из сосен, огромные, как баобабы, оставляли верхушками вмятины на луне, царапали облаками небо. Во время приливов мачты темнели, втягивая влагу из моря. С палубы швыряли гарпун в прозрачность волны, ударяли металлом о живое, и море ревело. Свет маяка слепил глаза всем охотникам до наживы — но пока Смотритель твёрдо держит руку на тумблере, баланс мира вырастает из антихрупкости.

— Вы там не спите ещё? — голос Чурнегуру из низкого и размеренного стал чуть выше и хитрей. — Забыл сказать. Заведите дневник снов. Лучше настоящую тетрадь, не электронный носитель. Будем записывать сны. Каждый день. Даже если ничего не приснилось — всё равно открываем, ставим дату и пишем: сегодня я отказываюсь вспоминать свои сны. Вы уже знаете, что снятся они всем, кроме, может, 1% населения, и этот процент знает о своей особенности. Так что не отнекиваемся — кладём тетрадь куда-нибудь рядом с местом, где спите, и тренируемся запоминать. Вопросы?

У меня вопросов не было. У меня впереди была целая ночь.

Глава 3. Дневник снов и кубик

Снилось, что беру билет за смешные трёхзначные цифры в город, где есть маяк. Рассвет выглядывал с неба скромно; юной девушке говорят, что красивая; розовое на сером, вышивка облаков, иглой штопали по живому. Застывшее вишнёвое желе, воздух промышленный, только на пять минут, потом снова нырнём в ноябрь. Но сегодня маршрут в иное. Снилось, что берёзы вытянулись из полей, щекочут макушками небо: покажи ещё. И на бересту ложится пунцовым и нежным; свежий пергамент, сырой ещё после отбивки; и мы забываем, что скоро зима. Я вышла на станции четыре года спустя, и меня не узнали перила. Вздрогнули от прикосновения — слишком горячая, такое тепло нельзя об бетон и ледяное металла. Пошла по зову, ритмичный выдох. Бегала глазами по табличкам с названиями улиц, и казалось, что кругом — не Строителей, а Смотрителей — ну конечно, в городе с маяком в центре — главное — быть смотрителем; а ветер дул в спину, стряхивая полу шарфа с плеча, и я бежала дальше — уже ногами, по странной формы мостовым; рельефная выпуклая брусчатка, запятые в тексте — и не спотыкалась, даже когда искала вверху рассвет, в сером — запотевшие доспехи — ноябрьском небе. А потом увидела маяк, стены без углов, слоновая кость, башня с особенным назначением. Стояла, зачёсывала волосы рукой за уши, но они всё равно выбивались, щекотали губы — такой там был ветер. Поднималась, держась за перила мира; ослушаться рекомендаций нельзя упасть; и остров внизу мельчал в своей площади, песчинка на карте; ступени упругие, что мох. По правое плечо вырастали прямые сосны, кидали на стены тени, и они шевелились; пачка балетная, крыло альбатроса; тени из молока и тумана — белые вместо привычных сизых и голубых. Я трогала их рукой, они оставляли ладонь раскалённой. А когда кончились верхушки, я стоптала кроссовки и дальше пошла босиком. Черепица маяка утопала в высоком слоге. Вниз не смотреть и наверх не смотреть. Наступать, вминая мох глубже, в колодец памяти и отпечаток следа; узкий изгиб стопы, последний кадр перепросмотра. Облака туманились. Туман облачался. Имбирный пряник над слоем испарившейся воды, я вскрыла последнюю пору, на плечах капли; улики без целлофана; бесполый ветер между лопаток, ступень до дна неба. У рассвета не было времени, только палитра; капризными штрихами по холсту, без правил красиво, нет минут и нет опозданий. В этом городе свет маяка вместо солнца; стены горячие от теней, цветы расстёгивают стебель по шву; рубаха разорванная с силой, оголённая грудь; жизнь бьёт с утра по щекам: вставай и живи ещё; обливает ледяным ветром в форточку: вставай и живи ещё; рассыпает корицу по улицам, жернова точёные, крутой кипяток: вставай и живи ещё.

Я поставила дату и закрыла тетрадь. Посмотрела на пустеющую заглавную страницу, ещё раз на мгновение прикрыла глаза и вывела жирную спираль во весь лист — подходящая форма для сюжета, в спираль можно смотреть перед тем, как ложишься спать, водить глазами по изгибам окружностей, вспоминать сон. Открыла глаза, оценила масштаб сновиденной катастрофы и надписала печатными буквами: Дневник снов.

— Готово, первое задание сделано. Что там у нас ещё?

Я открыла чат. Было утро, новое задание ещё не упало, поэтому я перечитала старое. Чурнегуру хвалил за качественное выполнение того, что уже дали. А у качества, как известно, нет предела повторений — сколько раз сделаешь, столько и хорошо. Но лучше — два, как минимум.

Ещё вчера я составила список из шести дел — для игры в кубик. Получился такой:

1. Выпить кофе

2. Перевести часы на 4 минуты назад

3. Погулять с выключенным телефоном

4. Написать страницу текста

5. Сделать то, что никогда не делала

6. Съесть лягушку

Объясняю. Лягушка — это задача, которая над тобой висит. Съесть её — значит доделать какое-то противное дело.

— Необязательно противное, кстати, — как-то добавил в чате Чурнегуру, — я так однажды месяц лампочки менял в прихожей. Месяц думал, что надо бы, и в один день — дошёл до магаза, вернулся, встал на табурет и поменял. Вечно так — возни внутри башки больше, чем самого дела. Игра отлично помогает разобраться с такими вот лягушками. Проснулся — кинул кубик — какая цифра выпала, то дело и должно быть выполнено в течение суток. Но обязательно — за 24 часа. Всё понятно?

Кубик нашёл меня на кофейной ярмарке в Петербурге. Лотерейный, прозрачно-фиолетовый. Конечно, мне не так нужна была тогда пачка кофе от «Мануфактуры», как этот шестигранник, который шёл в придачу к покупке и теперь так приятно катается в ладони. Маленький северный друг, который будет диктовать, чем мне жить ближайшую неделю — что ж, сама на это подписалась.

Выпала единичка. Я ещё раз оглядела свой список и вспомнила, что Чурнегуру то ли в шутку, то ли нет — текстовым сообщениям не хватает интонаций — сказал тогда, что игра — кармическая. И если на тебе мало дел висит, будут выпадать задания на покайфовать.

— Тогда сегодня буду варить через воронку, а не в гейзерке. Чтоб с полной отдачей себя процессу. И в гамак потом залягу с кружкой и книжкой. Вот это день у меня начинается, вот чтоб я так жил. Погодите-ка…

В этот момент Рэй вернулся с ночной смены и с новостями.

— Сократили нашу типографию. Привезли новые станки, они теперь без людей умеют печатать, перекладывать рулоны тоже не надо. Производительность, видите ли, увеличивать собрались. И нафига столько бумаги жуют? Всё равно мир оцифруют.

— Тебя уволили?

— Бессрочный отпуск, — Рэй сохранял свой непоколебимый оптимизм. В отличие от меня. Скорее всего, теперь придётся брать дополнительные смены в кофейне, одними выходными не прокормимся. И пара новых заказчиков на копирайт не помешали бы.

— А есть чего поесть? — Рэй прямо в шапке прошёл на кухню и разглядывал содержимое холодильника так пристально, будто разгадывал ребус на единственной оставшейся там банке йогурта.

— Я сама только встала. Не готовила ещё ничего. Кашу будешь? Там осталось немного овсянки.

— На воде что ли?

— На воде. Пока так. Скажи спасибо, что хоть с солью.

Рэй потрепал меня по голове и ушёл переодеваться. Мы, на самом деле, придуряли. Не было ещё такой ситуации хоть раз в жизни, где мы остались бы голодными. Даже когда родители уехали в дом в глушь деревни, куда стремились попасть, наверное, с моих пяти — мама мечтала заняться цветами и садом, а папа мастерил по дереву, вырезал всё — от икон до мебели — они тогда оставили нам квартиру, немного денег на первое время, всё равно мы, неумеючи растратив накопленное, быстро сориентировались и научились зарабатывать сами. И я была уверена, что и в этот раз мир для нас что-нибудь придумает. Я вздохнула, поставила кастрюльку на плиту, пошуршала содержимым ящиков и нашла горсть изюма на дне коробки из-под сухофруктов. Действовала автоматически, а голова ещё была в остатках сна, на вершине башни. Но детали уже ускользали.

— Ты чего, в нарды тут без меня рубилась? — бас из комнаты.

Я помешивала овсяные хлопья, помня, что в любой неприятной ситуации главное — дышать животом. Молчала и мешала.

— М? Признавайся.

— Ты о чём? — я развернулась на Рэя, который зашёл в кухню с протянутой рукой. В руке держал кубик.

— Ах, это. Нет, это мне для практики.

— Какой практики?

— Практики для жизни моей непутёвой.

— И чего будешь практиковать?

— Кофе пить. Медленно и занудно.

— Ишь ты. А можно мне тоже такую практику?

Глава 4. Тишина слушает тебя

Ночью снилось что-то слишком сбивчивое. Цветные пятна, незнакомые лица — хотя я знала, что мозг — не нейросеть, он не придумает лицо из ниоткуда. Все, кто нам снятся — только те, кого мы видели однажды. Случайные прохожие, пассажиры на соседних сидениях, кассиры, вахтёры, блогеры. Но никакого ясного сюжета вытащить не удалось, поэтому я честно записала в дневник: сегодня я отказываюсь вспоминать свои сны. Кинула кубик — выпала двойка, поэтому я перевела свои наручные касио на четыре минуты назад — ещё не догадываясь — зачем, и потянулась за телефоном. Более проявленный мир был ко мне благосклонней сновиденного — пришла заявка на съёмку. Ехать нужно было в соседний город, но дорогу я люблю. Хорошо думается, хорошо пишется, радиостанции подкидывают свежие треки. Рэй поехал со мной — он помогал мне таскать реквизит и ставил свет. Съёмку запланировали в центре города — киберпанк в развалинах красного кирпича — справились за два часа, с нами сразу расплатились, и мы, обрадованные, поняли, что есть время сбегать за кофе и вернуться к закату.

— Вот люди говорят, что движение — жизнь, — Рэй сделал глубокий вдох, — но никто не понимает, — и выдох. И поднял глаза на догорающий горизонт.

— А как ты понимаешь эту фразу?

— Думаю, это можно понять, если поискать момент, где ничего не двигается, — он сделал паузу. — И обнаружить, что его нет.

Мы встречали закат на самом популярном холме города — около кремля. Но людей вокруг нас было немного — все мудрые дома сидят. А на нас стены давят.

— Наверное, люди имеют в виду движение телом — элементарную физическую нагрузку. Если проще — ты двигаешься и насыщаешь клетки кислородом, а кислород — это жизнь, — я пожала плечами. В компании Рэя моя логика становилась особенно острой. Я чувствовала, что мои объяснения нужны и важны. Как будто от того, что я просто озвучиваю очевидные вещи, мир вокруг нас становится прозрачней. — Если исключить из этого уравнения кислород, останется то самое: движение — жизнь.

Рэй молчал. Здания быстро темнели на фоне исполосованного самолётами неба.

— Градиентная войнаа…, — затянул своим басом Рэй. И сразу же засмеялся, — какая чудная песня! Кто не понял, про что она, тот не видел этого неба.

Если ты сочиняешь стих и никому его не показываешь — можно ли назвать это творчеством? Или творчество — только под глазами смотрящего? Ты пойми, кто-то должен встречать закат и рассвет. Ты представь, они придут, а никого нет. И для кого тогда этот оранжевый глотает пурпурную синеву, и розовым росчерком пересекаются самолёты?

— Так странно, солнце как будто всасывает свет, ты видишь? Как чёрная дыра, — Рэй иногда так скажет, что я думаю, ну почему, почему из нас двоих писатель — я? Я ведь не умею так назвать очевидные вещи.

Рэй тянется к моему стаканчику. Скуратовы, кофейные кудесники, разрезали несколько тыкв, сварили из них сироп по случаю Хэллоуина и смешали эту оранжевую сладость с молоком и эспрессо.

— Тыквенный латте! — обрадовалась я, когда зашла в кофейню 15 минут назад. — Да! Я буду его. На овсяном молоке, пожалуйста!

— Офигеть. Мне будто 15, и я первый раз поцеловался, — пробует напиток Рэй. Я же говорила — жаль, что писатель — не он.

Мы были странной парочкой: если ходили под ручку, Рэй держал меня за локоть, и прохожие мужчины косились на него, приподняв одну бровь. Его ресницы были гуще и длиннее моих. Движения — плавнее и тоньше. Рядом с ним я казалась тучной и неуклюжей. Но почему-то это не сильно меня заботило. Рэя заражало моё женское восприятие вселенского изобилия. Я подпитывалась его лидерскими качествами и рядом с ним становилась очень смелой.

Стемнело. Мы побрели в чайную. Городу обещали катастрофу, но апокалипсисом на улицах не пахло — скорее уж забастовкой. Такой ленивой забастовкой, когда не хочется рисовать плакаты и толпиться в кругленькие кучи на площадях — можно просто продолжать жить свою одну жизнь, выгуливать свой один вечерний выходной и дружить с мостовыми своего одного-единственного города.

— Доброго! У вас посидеть можно?

Ребята за кассой замялись. Казалось, даже чайные баночки за их спинами начали перешёптываться. Видимо, их шёпот подбодрил хозяев — ребята смягчились.

— В целом, можно, но, если придут, притворитесь нашими друзьями.

— Давайте тогда познакомимся что ли, — позаботился о будущем Рэй.

— Меня зовут Ксан, — неспешно и тихо сказал один из чайных мастеров. Он носил простую голубую рубашку, аккуратную чёрную бороду и смотрел немного сквозь нас.

— Рэй.

Мы выбрали самую дорогую габу — не потому что сегодня могли себе это позволить — просто она пахла спелыми лимонами, песочным тестом и влажной свежестью тропиков. Ксан посмотрел на нас с уважением. Он предложил нам комнату с кожаными диванчиками и через несколько минут принёс чайную доску со всей микроскопической утварью и пару термосов.

Рэй немедленно упал вниманием в статуэтку — это была глиняная фигурка старца с гуслями. Его череп напомнил мне жёлудь, и я захихикала.

— Чего смеёшься? У самой лоб такой же! Тебе шапки надо в отделе для дельфинов покупать, — Рэй сощурился и щедро облил всю посуду. Последняя капля упала старичку на затылок. Мы молча подняли пиалки и утонули в них — сначала носом, потом ртом, а потом и остальными частями себя. Не знаю, сколько времени прошло, ходило ли оно куда-то, и собирается ли возвращаться.

— Как твоё состояние?

— Честно, я в шоке, что такого эффекта присутствия можно достичь с помощью чая. Я вообще не могу сейчас сделать какое-либо усилие. Если я пытаюсь думать в сторону работы, вижу лишь белый шум. Как будто в этом состоянии возможно только созерцать. Остальное — насилие. — Я выдавала предложение за предложением не спеша, зная, что Рэй не будет перебивать, что он будет слушать, а не думать, что сказать в ответ. — Сейчас я нахожусь здесь. Здесь я нахожусь в сейчас. Я очень хорошо чувствую своё положение тела на диване, прикосновение одежды к коже, чувствую ладони. — Я покатала чай по стенкам пиалки. Внутри моей плавала крошечная рыбка. Конечно, не физически плавала — просто мастер слепил её из глины и поместил на дно, но под габой она ожила и заблестела чешуёй в свете жёлтой напольной лампы. — Есть практики, которые помогают прийти вниманием туда, где я нахожусь сейчас. А я ничего специально для этого не делала. Только выпила чай.

— Чай-чай, не серчай, ты давай созерчай, — Рэй разлил ещё по одной. — Целостное приключение выходит у нас с тобой. Сам я себе такие не устраивал, денег жалел. Думал, что надо брать чай подешевле, но побольше. А сейчас — сейчас я вижу ценность действительно хорошего чая.

— Мир изобилен, — шепнула я в уголок рта и перевернула свою пиалку.

Глава 5. Увлечённость, отстранённость и баланс

Следующие несколько дней хандрила. Заказчики молчали, и, честно говоря, я начала подозревать, что дело не только в сезонности. Так бывает, что, когда начинаешь чаще смотреть в себя, знакомиться с собой, старая шкурка отваливается — и пытаться приклеивать её обратно — всё равно что расчёсывать шею в попытках выскрести жабры. У микроволновки и холодильника родился пылесос, и они порицают его за отсутствие отсека для продуктов, когда призвание пылесоса — просто сосать. Так и я, всё ещё переживая о деньгах, уже начинала догадываться, что заказов нет не просто так. Я сидела в ситуации «как по-старому не хочу, а как по-новому — не знаю», и переход ощущался болезненно. К тому же — на улице похолодало, и ЖКХ не скупились на отопление — в моей комнате растопило батарею, к которой не подобраться из-за сложной конструкции дивана, а из-за жары я плохо спала. И сны мне не снились. Точнее, правильно говорить, я не запоминала их. Много раз просыпалась ночью, откидывала одеяло, открывала окно, засыпала, просыпалась — уже от холода, закрывала окно, закутывалась в одеяло. И так по кругу. Жаль, такая активность ночью не смогла сойти за депривацию сна — намеренное прерывание, когда специально заводишь будильник, встаёшь, пьёшь воду, делаешь лёгкую разминку и снова ложишься — ловить осознанные сны. Такие фокусы оставались мне недоступны. Хотя участники в чате «Изнанки»‎ делились отличными от моих результатами. Я листала переписку, когда увидела всплывающее окно: кто-то прокомментировал запись в моём блоге, текст про любовь к жизни.

— Чо за сопли? Шла бы лучше роботать.

Некий Петя Петров, аватарка без фото, на стене одни репосты про игровые новинки — попытки откусить халяву. Какое ему дело до моего блога? И вот лучше бы я отыграла свой ход, как моя бабушка, когда ей в молодости писал солдат с ошибками в каждом слове — замуж за него она не пошла, только передразнивала в ответных письмах, а на ухаживания не обращала внимания. До Петиных опечаток мне не было дела. А от комментария про сопли стало ещё тоскливее.

— Чурнегуру, твоим ученикам снятся распускающиеся лотосы, золотое свечение, порталы… Всё, что могу запомнить я — люди, сцены из бытовой жизни, разговоры. Диалоги правда бывают занятными, мысли — дельными, но ты сам говорил, что на разговоры — нас-рать.

— Послушай, давай я другими словами тебе объясню, что такое осознанность. Вот стоит перед тобой чашка. Она для тебя — чашка, потому что ты её такой помнишь. Когда ты на неё смотришь, ты делаешь это как бы из своих кубов памяти. А можно смотреть на неё из настоящего момента, осознавая её объём.

— А вот эта шутка про «люди так увлечены осознанными сновидениями, как будто научились осознанно жить» — это не ты её завирусил?

— Не спрашивай — иногда, бывает, ляпну что-нибудь, шёпот это радостно подхватит, и в тот же вечер люди в интернет-порталах цитируют неизвестно кого. Хорошо хоть Буддой не подписывают. Пока… Увидишь его цитатник — листай дальше.

— Это у тебя здорово получается…

— Шутки с долей шутки. В самом деле — посмотри по сторонам. Посмотри так, словно ты здесь в первый раз. А теперь добавь сюда ощущение собственного тела. Понимаешь, главная идея в том, чтобы сохранять немного свободного пространства между увлечённостью и отстранённостью и стараться не выпадать из этого промежутка.

— Я помню, ты ещё советовал щёлкать пальцами каждый раз, когда я захожу в дверь, любую дверь.

— Да, это всё та же тренировка на внимательность. Здесь подойдёт любое маленькое, осмысленное действие — просто пальцы всегда под рукой… ты часто во снах неожиданно переносишься в другую локацию?

— Да-а… Но это же во снах.

— А какая разница? Мы ищем способ, в котором твой мозг научится сомневаться, задавать вопрос «как я здесь оказалась?» Когда ты бодрствуешь, ты легко ответишь на него, последовательность твоих перемещений логична.

— Во сне я могу быть сначала у себя дома, но дом окажется в другом городе, а потом меня внезапно может перенести на берег моря.

— Вот! В этот момент тебе и нужно спросить себя, как ты сюда попала и найти логичное объяснение. Спойлер — ты его не найдёшь — это нам и нужно, чтобы картинка поехала.

— Кажется, поняла… Спасибо!

На самом деле, поняла я немного. От мыслительной жвачки уже было тошно, я пошла на кухню попить, в коридоре почти лбами столкнулись с Рэем, который нёс поднос с чайной утварью.

— Чего это ты мутная такая?

— Да так. Не получается кое-что.

— Так и не получится. Плохо стараешься.

— Эй! Ты даже не знаешь, о чём речь.

— А зачем мне? Я и так знаю, что ты любишь, чтоб тебе всё на каёмочке блюдечка принесли, а тебе только руку протянуть. И то — с ленцой.

— Да кто бы говорил! Мы, между прочим, в одной квартире живём и на мои деньги едим.

— Ага, вот ты и попалась. Вот твоя жадность и вылезла.

— Я сейчас отниму у тебя чай, — сквозь накатившие слёзы сказала я, но вместо этого пошла и нормально, от души расплакалась. В детстве разучилась плакать при ком-то. Помню, слёзы были инструментом получения желаемого, но в один день перестали работать. За слёзы начали наказывать. Однажды даже похвалили за мою стойкость — в шесть лет я сломала руку и ни писка не издала в травмпункте. Врач отпустил меня к воспитательнице со словами: она у вас железная, молодец! Воспитатель повела меня по коридору, подбадривая: я думала, ты там умерла! Не то чтобы определяющее воспоминание из детства, но ситуация познакомила меня с реакциями на слёзы. Плач — это что-то неудобное для других. Это значит надо сочувствовать или ругать. Плач — это то, что надо прекратить как можно скорее. Плач — это «ну-ну, перестань»‎. Это отрицание. Изнутри же — освобождение. Но освобождению не нужны свидетели. Поэтому я выла на потолок и стены, а если была дома не одна — глушила слёзы подушкой.

— Ну, я же прав? — Рэй просунул в дверь свою бритую голову.

— Уходи, — технически я понимала, что не могу его выгнать. Ну куда он пойдёт? Без денег на проезд, в такой холод, вечером и без цели на жизнь? Как я узнала потом, цель нужна не каждому, иногда цель — это процесс. Но сейчас мне было не до философии. Он закрыл за собой дверь. И тогда подступила новая волна слёз — от обиды, от вспоминания, что родители тоже делали так — утешали до определённого момента, возраста, а потом, когда мне всё ещё было страшно, выходили из комнаты, оставляя справляться самостоятельно. Правы, думаю, были. Быстрее повзрослела. Но сейчас я попадаюсь на обратный крючок: прогоняю тогда, когда мне больше всего нужны объятия.

В ту ночь я наконец-то запомнила сон.

Глава 6. Память и демоны

Снился берег, такой родной, будто мне снова четыре, мы приехали с родителями на Азовское море, и я весь день катаюсь в штормовых волнах, вверх и вниз, и там, в безмятежном укачивании меня не беспокоит ни завтрашний день, ни смысл жизни, ни прошлое — есть только высота, глубина и тело, и сейчас они танцуют. А вечером — но это случится только вечером — мы пойдём по закатной косе, усыпанной не песком, но ракушечьей крошкой, и я буду бегать до воды и обратно — до родителей, удивляясь, почему полосу не затопила солёная волна. Берег будто выпал из сердца. И приснился.

— Ты знаешь, что на этом острове есть маяк?

Я обернулась. За спиной сидело зелёное существо, похожее одновременно на черепаху, птицу и лешего. Перепонки между пальцами на руках и ногах подсказывали мне, что существо преимущественно — водное. Взгляд отчего-то был кошачьим. А в макушке плескалось настоящее маленькое озерцо. Мощный, деловитый клюв, казалось, не предназначался для слов. Но я вспомнила, что во сне необязательно открывать рот, чтобы общаться. Мозг хитрит, предлагая на утро картинку, в которой персонажи сна артикулируют. На деле — если правда попытаться пошевелить губами, ощущения будут вязкими, будто вляпался языком в желе. Так что вопрос всего один — когда мы уже и наяву будем пользоваться безмолвной речью?

— Подожди, ты же Каппа, да? Рэй как-то шутил, что мне бы с тобой познакомиться. Мы тогда с ним уехали на целое лето в лес, и я почти не вылезала из воды. Ты вот так выглядишь?

— Пойдём, дело есть. Лучше, если у тебя в карманах обнаружатся сабли. Или волшебная палочка. Сама выбирай, кем хочешь сегодня побыть — Миссис Суон или Гермионой Грейнджер.

Я с сомнением пошарила по карманам — которых не было, пока я о них не подумала — и победно выудила зажигалку. Когда во сне засовываешь руку куда-то, получается Форт Боярд. Наверняка никогда не знаешь, что достанешь, и вообще — будет ли рука похожа на руку. Так что можно сказать, что мне ещё повезло. Не зонтик выудила — и ладно. Зонтом сражаться было бы сложнее, только если мы не собираемся охотиться на уррнак. Читала про них в книге Веры Сороки «Питерские монстры». Редкие твари. Умеют управлять водой, могут иссушить человека. Убить можно, вонзив в живот зонт и провернув его по часовой стрелке.

Каппа прищурилась, и по ухмылке я поняла, что грядёт весёлое сражение.

— Похоже, сегодня я буду просто собой.

— Что ж, найду я тебе, что поджечь. За мной!

И мы полетели-побежали-поплыли в самую пучину. Всё потемнело, море захлёбывало нас в свои волны. Где-то внизу, в глубине, подо мной алели черепахи — такие у них были панцири, то ли налитые кровью, то ли отражающие своей зеркальной твёрдостью пунцовый закат. Я тонула, Каппа выуживала меня из воды, вокруг закипало сражение. К острову приближался корабль, метал свои гарпуны, мы от них уворачивались, резали верёвки. Каппа хватала тесьму, верёвки трещали под остриём её клюва. Мой карманный артефакт работал и под водой — я поджигала концы прямо над металлическими прутами, и искры, как по линии салюта, устремлялись наверх, подрывали начинку корабля, там взрывался порох. Летели доски, вода мутнела, черепахи подо мной беспокоились и метались, выли, резались об осколки, выли ещё громче. В какой-то момент по виску потекло что-то тёплое. Я окликнула Каппу, жестами позвала её ближе, схватилась за панцирь. Что-то рядом снова рвануло, Каппа выскользнула из-под своей защиты, оставшись похожей на голого человека. Я просунула руки в её панцирь и поплыла в сторону и вглубь, цокая языком и привлекая внимание черепах — они последовали за мной, и я ощущала на себе всё внимание океана: главное, оставаться уверенным и спокойным, занимаясь спасением живого — от малька до кита.

Вода всё ещё стекала солёными каплями с моих плеч. Волосы облепили лицо, во рту пересохло и, казалось, море теперь плещется где-то на дне лёгких.

— Больше не проси меня одалживать тебе панцирь. Ломай плоты чем-нибудь другим.

Каппа сидела рядом и ковыряла песок огрызком огурца. Над нами кружила стая каких-то хищных птиц — видимо, решили, что я уже готова стать обедом. Подражая их крикам, Каппа пощёлкивала клювом, будто собираясь сказать какое-то слово, но, как заика, долго преодолевала первую букву.

— Интересно, что они придумают в следующий раз? Засунут пушки в трюмы? Или залезут в свою вторую кожу с рюкзаками воздуха за спиной, чтобы атаковать с воды? — Каппа подёрнула плечами. — Ты же понимаешь, что набеги не прекратятся?

— А что у вас тут вообще происходит? — ко мне постепенно возвращалась способность мыслить. Я попыталась стряхнуть с губ песок, сплюнула и перевернулась на спину.

— Как что. Смотрителя ищем маяку. Вот ты, может, подходишь.

— А что случилось с предыдущим?

— Он был. Пришёл как будто каким-то похожим путём. Ты помнишь, кстати, как ты здесь оказалась?

— Вроде просто прилетела.

— Нет, тогда непохожим. В общем, он был. Всё наладил, свет зажёг, но время тихое было тогда. Он заскучал и уехал. Теперь опять охотники повадились. Вот же незадача — свет в маяке должен гореть, но на свет приплывают корабли, а они тут беду творят, приходится их палить. Так ты поможешь нам? Может, станешь настоящей черепахой? — Каппа закапывала и снова вытягивала из песка огрызок.

Вокруг неё копошились мелкие прибрежные крабики, каждый размером с монету. Они клацали клешнями и следили за движениями, будто надеясь отыграть огурец.

— Я что-то пока ничего не понимаю. Я что, сплю?

Каппа клацнула клювом, будто хохотнула. И…

Глава 7. Северный проход

Я проснулась от звука ключа в замке. Включилась сразу — вскочила, побежала, застала Рэя в прихожей.

— Это что, побег?

— Поеду родителям помогу. Снег хоть покидаю. Ты тут пока сама давай.

— Упрямый, дай хоть провожу тебя. Нет, не думай даже! — прервала его на первом возражении, убежала за штанами, успела и фотоаппарат в сумку кинуть. Натянула шапку, вышли вместе в утро.

Есть такой феномен у природы — дыхание осени. Оно не в сентябре ощущается, гораздо раньше. На календаре ещё август, а окно на ночь уже хочется закрыть, потому что утром на кухне ледяная плитка — успеваешь настудить стопы, пока пьёшь первый стакан воды. Мы молча шли рядом, я мысленно подбирала слово-синоним, которое может описать приближение снега. Может, молчание зимы?

Людей на станции было мало, сонные фигуры тенью потянулись на свет электрички, чтобы исчезнуть в закрывающихся дверях. Рэй правда уехал. Я всё надеялась, что пока мы бредём до платформы, он махнёт рукой, мы возьмём бананов на завтрак, и вернёмся вместе. Но, стоя в тамбуре, он так буднично крикнул мне: «Ну, бывай!», что грусть не пришла ко мне сразу, как скрылся вагон. Я мирно шла назад и вдруг нашла северный проход — тропинку, которую не замечала раньше — хотя, казалось бы, сколько раз мы топтали маршрут от дома до станции. И вот — на́ тебе, между домами дорожка ведёт во двор со скворечниками. Будто под боком школа, а в ней — уроки труда. Я самозабвенно нащёлкала с полсотни кадров, а, вернувшись домой, обнаружила, что потеряла крышку от фотоаппарата. Вот же вафля. Пойду сегодня суетить по лужам.

Хотелось отвлечься от ночного сна. Было в нём что-то манящее до жути, так что я решила не множить мурашки и заняться чем-то другим. Вспомнила, что забыла кинуть утром кубик. Замахнулась слишком сильно, он упал со стола, укатился, я осторожно выудила его из-под шкафа, стараясь не перевернуть. Выпала 5. Я хихикнула. Сделать то, что никогда не делала — что же выбрать? Побродила по библиотеке, размышляя, взгляд упал на корешок с японским словарём. Я полистала страницы, с манерным акцентом повторяя слоги «ми», «та», «са», «майо». Неожиданно, как сильно увлёк меня этот процесс. Через 20 минут такой практики заметила, как забрала с затянувшегося курорта какой-то маленький отдел мозга, и теперь он работает с охотой и радостью. Вечером посмотрела Могилу светлячков. И немного японского порно. Первое понравилось, второе — нет. Зато за отработанную 5 на кубике поставила себе не менее твёрдую пятёрку. Сон так сильно въелся в мозг, что я не могла уснуть и решила закинуть запись в чат Джей-Пай-Ти — пусть выдаст мне интерпретацию. Из любопытного — написал, что монстры — мои прежние установки, которые психика начинает ломать. Что Каппа — либо внешний, либо внутренний источник, реагент изменений. А маяк — это предназначение, с которым жизнь меня уже готовится свести, но я пока сомневаюсь. Что ж. Такая интерпретация показалась мне актуальной. Я обрадовалась и доверилась картинкам следующей ночи.

Глава 8. Аскетизм и небо

Но Дневник снов остался ненакормленным. Оставаться долго в постели в попытках препарировать память не хотелось. Я встала, размялась, посуетила по дому, приготовила поесть и пошла бродить по двору и лесу. Пока искала крышечку, набрела на поляну, где занимаются триатлоном. Было похоже, что школьный класс решили организовать прямо в лесу, но без учителя, доски и только для двоих учеников — такую фантазию навевала забытая посреди поляны парта. Ясно, что она служила опорой для локтей. Я аккуратно присела и оказалась напротив мишеней. До зимы здесь будет пусто. Прежде чем лес исполосует лыжня, земля должна вдоволь остыть, затвердеть, чтобы снег лёг и остался, сохранил себя до весны. А пока облака делят небо на голубой и синий, и в ушах — итальянская музыка 90-х.

Безмятежность — это покой. Состояние, в котором ты полностью согласен с тем, что происходит вокруг тебя. Это желание всё сохранить, но вместе с этим — незамирание. Так Земля, чтобы сохранить тепло в каждом своём участке, вынуждена вращаться вокруг оси и двигаться по орбите вокруг Солнца. Я вдруг вспомнила с урока астрономии, что есть два способа измерить время. Полный оборот относительно положения Солнца — это солнечный день, 24 часа. Полный оборот относительно всех других звёзд, которые мы видим, — звёздные сутки, 23 часа и 56 минут. Люди просто договорились, что мы движемся вокруг солнца. Если бы вместо этого мы использовали звёздные сутки, Солнце каждый день вставало бы на четыре минуты раньше.

— Получается, я — солнце, которое встаёт на четыре минуты раньше! С того самого дня, когда на кубике выпала двойка — какое совпадение с законами мироздания, — захохотала я, и от звона задрожали листья.

Я опрокинулась спиной парту и заулыбалась небу. В этой безмятежности я размышляла, как было бы красиво, согласись мы вести отсчёт времени от множества, а не от единицы. Кинолента жизни разматывалась внутри памяти сама — два года назад, четыре, десять, детство. Кажется, это называют перепросмотром. Когда по кадрам воспроизводишь жизнь, сперва по значимым событиям, затем, с каждым разом, подробнее — так можно по годам вплоть до рождения. Я полетала, лёжа в облаках и в мыслях, с полчаса и посмотрела на часы. Они показывали 15:19. Значит на языке солнечных суток сейчас 15:23. Три двадцать три… В голову упала строчка: мы уже за порогом времени, когда можно было уснуть.

Я нащупала телефон и зашевелила насколько возможно быстро замёрзшими пальцами:

3:23. Мы уже за порогом времени, когда можно было уснуть.

Теперь только повторять, повторять,

Повторять свои строки,

Слой за слоем кладя их в суть.

Из которой потом — говорить, звучать

При оркестре ли, шёпотом,

Кому-то на ухо или в толпу.

К двадцати семи всего две продольные складки на лбу.

Что это говорит о моём умении держать эмоции и лицо?

Подошли к точке икс, из которой решения

Принимаются проще, из сердца,

Уже не так страшно делать ошибки,

Потому что система отлажена — будем жить,

Даже если всё это — опыт, очередная шишка,

На мне быстро светлеет любой синяк.

Это всё жажда жить. Без оглядки и страха,

Как когда лезешь за веткой сирени в чужой огород,

Наступаешь на гвоздь, и весь свой выпускной сидишь на лавке.

Как когда не боишься признаться в любви,

Чтобы получить отказ

И сбежать с вечеринки в парк. Или как каждый раз —

Жарко и пылко вначале,

А потом точкой тушит всё один из нас.

Это всё жажда жить — потому и пишу сейчас.

Из меня будто выудили оголённый провод, который коротил мой пруд, а теперь в нём может поселиться жизнь, потому что в воде больше нет напряжения. Вдруг весомая часть прошлого отпустила, отпала. Так бывает, когда на аттракционе поднимаешься вверх, вверх, вверх. И вдруг резко вниз. Органы подлетают, и ты весь оказываешься в моменте.

Следующие несколько ночей повторялся один и тот же сон. Каппа, маяк, сражения. Если бы не утреннее сообщение в чате от практика с Изнанки, я бы решила, что всё это — блажь.

— Привет! Ты в курсе, что ты сегодня во сне мне колени лечила? Какой-то жижей их намазывала, говорила, что дальше дело за малым. Не то чтобы меня беспокоили колени, но спасибо за заботу!

Я не сразу связала послание с сюжетами своих снов. Только потом вспомнила слова Каппы, что на одно спасённое морское чудище приходится одна спасённая человеческая душа. В ту ночь мы как раз латали клешню огромному хитиновому монстру.

— Царапина от гарпуна, скорее всего, останется, но товарный вид сохранится, — шутила Каппа.

Получается, если всё действительно так, если наши действия во сне влияют на качество жизни наяву… нет, бред, быть не может. Совпадение. Я потянулась к телефону, чтобы попросить лишнюю смену в кофейне, потому что накопления таяли, несмотря на мой новый аскетичный ритм жизни в одного — но в этот момент экран загорелся сам, и я увидела сообщение от Чурнегуру.

— Стучусь с финальным заданием. Выкинь 30 вещей. Из каждой комнаты. Просто собери и выкинь.

— Это что, практика такая?

— Если тебе так удобнее. Простую ходьбу тоже можно назвать практикой ходьбы. Причём, нет, идти при этом нужно как обычно, с пятки на носок, руки в противоход, смотреть по сторонам можно. Только слово «практика» здесь для заманухи. Человек-то теперь непростой, абы чего ради вставать из-за компа не будет. А ради практики — ладно уж.

— А почему именно 30?

— Это такое особенное число, которое даёт ощутимую разгрузку пространству, но после которого всё ещё не чувствуешь, что остался с голой задницей. Как с мозгом — он начинает верить, что важна только та идея, которую обдумываешь минут двадцать, а лучше — двадцать одну.

— Но выкинуть надо 30.

— Угу. Смотри, после 25-той вещи будешь меня спрашивать: ой, а можно тридцать одну выброшу?

Я подумала, что такое задание можно не откладывать. Навалим аскетизму прямщаз. Всё равно хотелось отвлечься от размышлений про новую ответственность. В ход пошли бутылки из-под вина, которые стали пыльными подсвечниками, рамка для фотографии, у которой постоянно отваливался низ, провода неизвестного назначения… про пыльный обогреватель, который занимал пятую часть балкона, и говорить не нужно. Оглядев пустоту вокруг себя, довольно хмыкнула, и снова открыла чат.

— Это как-то поможет мне осознанно сновидеть?

— Увидишь. Задание со звёздочкой вдогонку хочешь?

— Конечно.

— Давай так, одно будет письменное, другое… — сама придумаешь, какое оно будет. Выбери предмет — из оставшихся — в своей комнате или вне комнаты, тот, с которым часто контактируешь. Не бери электронные штуки, обойдёмся без телефона и ноутбука. Напиши текст о себе от лица этого предмета. Тут всё понятно? А потом подними свою тень. А я пойду готовить онлайн. Удачи!

И Чурнегуру вышел из чата, как Джей-Пай-Ти со своим key message — осторожно, оставив не в растерянности, но и без возможности задать ещё вопрос.

— Всё же понятно, — перечитывая сообщение, говорила я себе под нос. — Всё очень понятно. День очень странных неотложных дел, день, в который я не выбрала доп. смену — всё понятно.

Знаете это чувство, когда отражение в зеркале начинает быть чуть безумнее, чем хотелось бы? Когда какую-то долю сознательного начинает обживать Шляпник, и вот он уже прищуривается, ухмыляется и удивляется одновременно — и всё одним уголком глаза? И главное в этом безумии — не забыть заземлиться об тёплую кружку чая. Посижу-ка я с ней, потуплю в окно. Может, и текст напишется. Есть одна мысль. Чуть безумная, но других сегодня не заносили.

Она касается меня дважды в день. Утром, наполняя комнату светом. Вечером, погружая пространство в ей одной ведомое таинство и скрываясь от биноклей соседей из дома напротив. Ей одной. И мне, ведь я остаюсь по эту сторону комнаты, и поэтому я смотрю. Утро она начинает с разминки: расстилает коврик и гнётся в разные стороны, много дышит. Иногда она дышит так интенсивно, что я начинаю шевелиться в такт, а ветер, ветер мне помогает.

Потом я вижу её за компьютером, с кружкой кофе. Она много печатает, и я проигрываю клавиатуре в количестве прикосновений. Вечером, когда комнату заливает жёлтый, под её ладонью я смыкаю две свои части, оставляя тонкую прорезь света из окна. И начинается таинство. Оно глубокое и от ночи к ночи неповторимое. Я храню её сон. Храню её глаза от интенсивного раннего солнца. Пусть высыпается — я верю, что утром её голова будет снова наполнена идеями, которые сделают этот мир красивее, клавиатура об этих идеях узнает первой. А я… я вижу их в её глазах, когда она раздвигает меня, вновь наполняя комнату светом.

Подписчики в канале уже ёрзали — я чувствовала это — в ожидании новых текстов. В виртуальном мире, полном одинаковых блогерских страниц, мой канал стал похож на вкладку с даркнета, где не пытаются показать с более выгодного ракурса бёдра или подороже продать астропрогноз. Тексты были неясным плотом, тем не менее переправляющим на берег смутного воображения, которое доступно нам всем, стоит лишь сместить фокус внимания. И посты его смещали. А я, тихо нажав на Enter, и захлопнув ноутбук, отправила себя под одеяло. Отсвет фонаря за окном дал тени меня проводить. Может, она постоит надо мной стражем, пока я буду спать?

Глава 9. Точка боли

— Давай ты будешь моей тенью?

— Мне что теперь, в человека превращаться?

Кораблей на горизонте не было. Мы с Каппой собрали мелких пустых ракушек, расчертили поле на песке и сели играть в морской бой — одно в снах про Каппу было неизменным: корабли и битвы, битвы и корабли. О настоящести боя пусть судят мои утренние воспоминания.

— Необязательно в человека. Это только в моём мире принято, что тень дословно, по миллиметрам изгибов повторяет каждую линию тела. А ты просто будь тенью моих движений. Пусть мы будем одним непрерывным движением.

Я смахнула волосы с плеча, и Каппа, вместо своего согласия, повторила жест с задержкой в полсекунды. Я хихикнула, но она просто молчаливо растянула в улыбке губы. На наше игровое поле начали заползать крабики, двигая расположение кораблей, и я в шутку пригрозила им:

— Кто тут у нас хочет стать однопалубником? Мы вас живенько, в один удачный пас уберём. — И дважды стукнула пальцем одной руки по хитину панциря. Так увлеклась диалогом с крабом, что сперва не заметила, как грациозно повторила мой жест Каппа.

— Мне нравится!

— Я решила потренироваться, прежде чем отказываться. Затея, между прочим, не из лёгких.

— Конечно, то ли дело корабли валить — их вон сколько, уследи за каждым, а тут одна я. Вдруг язык покажу или на одной ноге буду прыгать весь день — поди повтори такое! — Меня уже сложно было остановить, но Каппа вдруг молча подбила мой корабль. Я задумалась, кто же тогда выиграет, если она теперь копирует мои движения, и этот вопрос подавил другие саркастичные шутки.

— Согласиться стать тенью — это уровень договора. Только это не для тебя договор, а для меня. Если ты вдруг пропадёшь, я не смогу сразу стать автономным существом. Буду слоняться, как приснившаяся кому-то Каппа, пока кто-то за меня не поручится, там, на той стороне. — Она растягивала слова всякий раз, когда речь заходила о чём-то важном. Так она отбила мне желание слушать голосовые сообщения в реале на скорости х1,5.

— Да, Чурнегуру рассказывал нам про расторжение договоров. Это была история про первый путь — путь человека, что выслеживает себя. Свои слабости и свою Силу. Путь Сталкера — в хорошем смысле слова. — Я поёрзала на песке, как птица, которая хочет угнездиться, так, чтобы ни одна ветка не колола под перо, и, чуть помолчав, продолжила. — В одной карточной игре есть правило, что старшая карта — джокер. Бьёт что угодно, включая козырный туз. В жизни примерно так же устроено. — С очередным ходом мне удалось подбить корабль Каппы. Дальнейшее его расположение было уже очевидно — только вертикальная полоска вверх оставалась нетронутой, остальные песчаные клетки уже были изрыты моими прежними попытками. — Только джокер — не карта, а невозможный поступок. Лично для игрока невозможный. Необязательно трудный или опасный. Можно просто абсурдный. Такой, которого от себя не ждёшь. — Каппа, которая до этого мирно сидела, скрестив свои ноги-ласты, вдруг странно взвизгнула, подпрыгнула на месте, схватилась за правое бедро, взвизгнула ещё раз — это тяпнул клешнёй мелкий крабик, который болтался теперь на перепонке между её пальцами. Она с яростью потрясла рукой, крабик отлетел куда-то в песок, и Каппа погнала его в сторону моря. Вернулась, плюхнулась на своё прежнее место, по-Каппьи выругалась, и я продолжила.

— Иногда этот джокер бьёт не только тузы, но и заключённые договоры. Помню, наши тогда и в речку прыгали, и домой потом в мокрой одежде шли — благо, июль был. А кто-то вообще залезал на дерево и в 5 утра кричал на весь двор: Доброе уууутро! Главное, что все поступки были безопасными. Но неожиданными. Как под ледяной водопад встать и выйти другим человеком — до самых костей собой.

— Собоой… — на выдохе протянула Каппа. — Пропадёшь — и я не смогу сразу стать снова собой.

— Никуда я не денусь, обещаю.

Каппа смешно раздула щёки, как будто набрала в клюв воды. И выдохнула в макушку — от этого озерцо на голове снова наполнилось влагой.

— Прыжки в речку, лазание по деревьям — это мне понятно. А ты тогда что сделала?

— Ты будешь ржать, — и я сама заулыбалась, вспомнив тот день.

— Мне нечем. Но ради тебя немного поклацаю.

— Я не ответила на звонок босса.

— И не перезвонила?

— И не перезвонила.

— И была уволена?

— Кстати, нет. Но была освобождена.

С моря подул ветер, почему-то он пах булочками с корицей. Я засомневалась в происходящем.

— Ладно. Давай так. Я побуду твоей тенью, а ты побудешь Смотрителем. Идёт?

— Но я даже не знаю, как попасть в маяк. Ты говорила, маяк не пускает любого прохожего.

— Я тебе помогу. Но мне нужно тебя приоткрыть.

— Это как?

— Расскажи мне любую свою боль. Разлуку, смерть, несовпадение ожиданий — что угодно. Что ближе болит. Только постарайся на меня не смотреть, ладно?

— Ох, ну… Был один человек. — Я засунула руки в карманы пальто и отвернулась к линии горизонта. Периферическим зрением я всё-таки видела, что Каппа осталась сидеть ко мне лицом. — Когда мы встретились, пошёл дождь. Июльский, крупный дождь. Мы убежали прятаться под мост, смеялись всё время, он достал термос из рюкзака, мы обжигали пальцы чаем, пока наливали. Я шутила, что в рюкзаке у него поместилась маленькая пекарня — иначе почему тогда сразу запахло ещё и булочками с корицей, вот как сейчас? — Я показала пальцем в неопределённом направлении и, забыв о просьбе Каппы, бегло окинула её взглядом.

Она вдруг как постарела. Осунулась, будто больше суток не спала и пила перезаваренный шэн — он считается самым бодрящим среди зелёных чаёв. Но тоску не разгоняет. Если такой перезаварить, от горечи будет кукожить рот. Да, вместо рта у Каппы клюв, и сейчас он был похож на ссохшуюся абрикосовую косточку. Из него раздалось что-то похожее на «дальшше». Я послушалась.

— Сначала я влюбилась в направление его взгляда. Моя память осталась среди портретов, где ему ещё нет тридцати. Зелёные глаза, взгляд вполоборота, кожа под солнечным светом и татуировка в виде лабиринта на правом плече. Таким я хочу его помнить, таким она его сохранит. Моя дорогая память. Компания на конец света. — Я ухмыльнулась набежавшей мысли. — Ха, как сейчас помню — тогда же перестала запоминать сны. Он заполнил всю важность, всю главность. А я — сколько себя помню — была жадной, но тут вдруг всё ему отдала. Всё своё, всю себя. И не жалко. Первый раз в жизни внутри меня возникло «я хочу». И это «хочу» касалось его жизни. «Я хочу, чтобы тебе было, где быть настоящим. Пожалуйста, приезжай». Такая простая фраза — «я хочу» — но я не знала, к чему применить её рычаг до встречи. Всё, что касается моей жизни, оставалось на уровне «я надеюсь». Надеюсь, я буду в порядке — говорю себе и смотрю, куда жизнь катится. Вот прикатило на солёный берег.

Я ещё раз взглянула на Каппу. Казалось, что она твердеет и растворяется одновременно. Как меч, который достают из ножен, замахиваются под солнцем — и металл бликует, отражая свет, растворяясь в нём остриём, ослепляя перед ударом.

— Хэй, а ты…

— Дальшше! — Скорее прошипела, чем проговорила Каппа, но так громко, что галька под ней задрожала и крабами расползлась во все стороны сразу.

— Тогда я начала жить иллюзией, что в мире есть люди, душевное состояние которых удерживает некую вселенскую чашу весов. Что если такие люди заболевают, равновесие теряется, и начинается хаос. Это очень просто, — ветер неуютно подул в спину и я подняла воротник. — Я помогала ему, чтобы мечта о мире, где все живут из сердца, а не из ума, не осталась только мечтой.

— Где он сейчас? — Каппа перешла на шёпот. Я едва услышала её вопрос за шумом накатившей в этот момент волны — её вопрос прозвучал где-то внутри.

— Ушёл. Каждый вечер я молилась о том, чтобы не сгореть в своём одиночестве. Я хорошо помнила: мы все здесь одиноки. Но без объятия перед сном сперва хотелось кричать. Потом я вспомнила, что уже попадала в этот плен раз за разом, потому что в мои протянутые руки всегда опускались его плечи, всегда в течение полутора лет. Но однажды его плечи развернулись ко мне спиной, и он ушёл. А мой крик затянулся на три года. Постепенно тело выучило, что одно пропущенное объятие перед сном — не конец света. Что утром будет снова, будет иначе, что утром просто будет. Каждый, каждый вечер я просила небо, стены, хоть кого-то, просила не дать мне сгореть в одиночестве. А если всё же сгорю — чтобы свет увидели боги, и как-то решили вопрос с кричащими ртами, сердцами и необъятиями. — Из левого глаза потекла вода, легко, не требуя к себе в компанию прерывистого дыхания. И я продолжила. — Долго верила, что два человека, связанные нитями совпадений, не могут поругаться. Что если они и расстаются, то только для того, чтобы поизучать пустоту внутри себя. Дыру, которая остаётся на том месте, где ещё недавно было тепло от ладони человека. Чаще всего дыра образуется в солнечном сплетении. Это — место, из которого начинается путь. Если регулярно направлять внимание в солнечное сплетение, не заблудишься даже в глухой темноте — так он говорил. И, чтобы эта область тела оставалась здоровой, предложил такую практику, — я устала бороться с ветром и легла на гальку. Даже сквозь пальто я чувствовала холод от камней. — Каждый вечер мы медитировали, держа ладонь на солнечном сплетении. В один вечер я его подлечиваю, в другой — он. Иногда за закрытыми веками были картинки. Будто смотришь в калейдоскоп или летишь через тоннель, — я закрыла глаза, чтобы лучше вспомнить. — А иногда совсем ничего. Мягкая темнота. Из которой рождается глубокий вдох и шумный выдох. Я чувствовала, что от этих выдохов внутри что-то распускается, расслабляется и находит выход.

Если бы не ветер, задремала бы от воспоминаний. Он заставил поёжиться, я повернулась на бок, чтобы свернуться калачиком, и уткнулась в… больше всего было похоже на расползающееся желе, которое продолжало растекаться.

— Каппа, Каппа! Стой, с тебя капает, куда ты? — Я пыталась сформировать обратно в тело жижу, в которую она превращалась. — А как же тень? Как же маяк? Каппа!

Но ничего похожего на очертания человека-черепахи уже не было. Я прижалась к позеленевшей, влажной гальке и заплакала. Что-то упёрлось мне в грудь и будто провалилось внутрь меня. Клюв? Второе сердце? Удар, раз, два, три, так срывается пульс в нить кардиограммы, так срываешься с тарзанки вниз. Только будто не я нырнула в озеро, а озеро — в меня.

Я глубоко выдохнула. Изо рта вырвалось облачко пара.

— Я дома.

Теперь было неясно, кому принадлежала эта фраза — один голос на двоих. Я открыла глаза, поднялась с холодных камней и пошла вдоль полосы моря. Мне так многое ещё нужно вспомнить.

Глава 10. Комната на маяке

Галька свежевала одну волну за другой. Море изрыгало соль на камни, и пуповина пены извивалась вдоль берега по всему изгибу. Огромное дыхание. Вот чем было ночное море.

— Даже смешно, — думала я. — Остров — и есть мой панцирь. Мой дом, куда я не могу опоздать.

Маяк стоял окаменевшим облаком, застывший и неживой. Мои ботинки гулко стукнули каблуком на деревянных ступенях лестницы. Я дотронулась до двери, как до груди, одной ладонью, и дверь легко толкнулась вперёд. Винтовая лестница, одно маленькое окно в середине пути — крошечный фонарь, не спутать высоту ступеней — я вернулась в комнату башни, как домой. Вспомнила, что выключатель вот здесь, под левой рукой, но выдавать своё присутствие лампочкам не хотелось. Наощупь выпила два стакана воды, стянула пальто и сама сползла по стене на пол. Но что-то кольнуло меня изнутри, со стороны позвоночника — я поняла, что смысла откладывать нет, нащупала рукой знакомый механизм и повернула тумблер. Из-за спины ровным лучом хлынул свет. Небо было ясным, и луч, казалось, лёг до горизонта. Волны тянулись к свету, как слепые, натыкались друг на друга, подбираясь всё ближе к берегу. Слева поднималась огромная, какая бывает только на отшибе мира, луна. Комната наполнилась принимающим белым и отдающим жёлтым светом. На стекле, как на плёнке фотоаппарата, проявились несколько лет назад написанные маркером буквы: «Быть направляющим, не пристанищем».

Я проверила датчики, поставила пластинку с первым альбомом Ifwe и расслабилась. В кресле я окончательно пришла в себя. Высыпала на ладонь остатки табака из старого кисета, с минуту задумчиво покатала его по линиям и закрутила в папиросную бумагу. В портсигаре накопилось уже с полсотни сигарет. Я вспомнила, что табак — для сновидцев. Они иногда появлялись в этой комнате, сперва немного ошалевшие. Бывает, стоят, считают пальцы, куда-то между вторым и третьим успеваешь сунуть сигарету — успокаиваются. Будто находят ступеньку в себя.

Волны наконец притихли и выстроились в ровную очередь. Колонки нашёптывали мелодичное:

Они должны объяснить —

Я хочу жить один.

Мои невесты — птицы

Мои невесты — птицы…

Судя по отметкам на стене, сегодня как раз прошёл год, с тех пор как здесь был последний сновидец. Я поставила на походную плиту турку с кофе, перевернула пластинку и села ждать.

Глава 11. Wi-fi снов

Чурнегуру проснулся с ощущением, что у кого-то получилось. Он раскинул пространство вариантов и зацепил точку на карте. Дом возле леса ещё немного порталило. Чурнегуру поднялся с постели, выпил стакан воды, потянулся в собаке мордой вниз и снова лёг сновидеть. Примерно через четверть коридора уверенно взял ручку двери, открыл и через сосны вышел к дому. Отвлекаться на лес долго не стал.

— В следующем сне погуляю, будет момент. Сейчас — дело.

Закрыть портал полностью ушедшего в сон человека можно по-разному. Здесь всё было очевидно. Тушить маяки для Чурнегуру стало чем-то вроде щёлканьем выключателя. Освещение при этом может остаться тем же. В этом и соль.

— Пусть гаснут маяки, но стоят города, щёлкни верным замком, вернись сюда или туда. Пусть гаснут маяки, но стоят города, щёлкни верным замком, вернись сюда или туда. Пусть гаснут маяки, но стоят города, щёлкни верным замком, вернись сюда или ту…

Окна первого этажа погасли. Заискрил маленький настольный глобус — лампа, что служила маяком во сне. Ночник, который прокладывал тропу из глубины сновидения в утро. Заискрил — и погас. Из щели окна потянуло дымом пало санто. Чурнегуру постоял ещё немного, затем щёлкнул указательным и безымянным, и исчез в рассвете утра — до появления первого дворника, что просто метёт листья, не умея рассмотреть в них целый век.

Глава 12. Сказки на пробуждение

— И что же ты, вот так запросто появляешься в чужих снах?

— В слове «запросто» — лет 20 практики. Но научился я этому и правда почти случайно. Зеркало нашёл в кармане, когда уснул. Растянул его и шагнул, как в транзит. Потом понял, что зеркало всегда есть в кармане, и дело не в том, что это — моя куртка.

Чурнегуру сидел у меня в гостях. Никакой уверенности, что именно он у меня, а не наоборот — не было. Нечасто видишь очеловеченного учителя — такого, чтоб не только через страницы пыльных томов сочился мудростью, а чтоб вот так — сидел, глазами сиял. Неясно же — мы во сне, в книге или в реальности? Чувствуется только, что мне повезло здесь оказаться.

— Синий Bali Shag, хех. Один мой хороший друг такой курил. — В руках он крутил свежую самокрутку.

— Можно спрошу?

— Спрашивай, — Чургенуру сощурил глаза — серебро и жемчуг, хрусталь в белых ресницах, переплетение памяти у висков… Где-то я уже рисовала такую картину.

— Как всё-таки связаны события во сне и в реальности? Можно ли влиять снами на реал?

— Как влияет реал на сны, думаю, понятно? Мы живём, каждый день получаем информацию, входящий поток надо как-то обрабатывать — вот мозг её ночью по полочкам и раскладывает, а мы видим сны — сюрреалистичные и абсурдные порой, ну так это чтобы сонников в тираж побольше выходило. Шучу. Ими только костёр разжигать.

Я хихикнула.

— Любопытное случается, когда удаётся связаться с человеком через сон. Бывало у тебя так? Кто-то снится, утром пишешь ему и получаешь ответ: о, как раз вчера о тебе думал! Вот такие сигналы ловить можно не только в реале, когда за секунду до сообщения рукой к телефону тянешься. — Чурнегуру пока не поджигал сигарету, крутил её между пальцами, двигал прям через бумагу табак поближе к фильтру — вместе с табаком уплотнялись и его истории. — Была у меня одна знакомая, рассказывала про сына. У мальчика была больная кожа, обычная медицина то ли не помогала, то ли не было охоты в ней помощи искать. Обратилась она к своему другу, который на вольных началах лечил людей во сне. Условились, что и ей поможет. И он правда приснился, трижды в дом постучал — дверь не открыли, окно не открыли, так он прям через стену какие-то баночки с кремом протянул — так она их увидела, по факту чувак просто намерение сформированное ей в руки отдал, намерение на исцеление. Она эти баночки открыла, увидела, что одна из них пустая, процентов на 15. Запомнила сон, проснулась, они списались, подтвердили, что один и тот же сон видели оба. Отличное приключение, а у мальчика то как дела, спросишь ты. В ремиссию вышел, вскоре после сна. Одна проблема — как только тот чувак с баночками внимание с её сына убрал, болезнь вернулась. Вот как по твоему сны на реальность влияют?

— Тут как будто бы уже не только сны, он ведь живой, человек этот, и внимание своё по-человечески на сыне держал. Но история удивительная. Получается, у целительства тоже свои нюансы есть — можно было догадаться. А я скорее спрашиваю про персонажей, которые мозг сам придумывает, и во сне открывается возможность с ними пообщаться.

— Есть такой термин «спрайт» — собственно, персонаж сновидений. Ты про них?

— Да, наверное. Вот мы здесь с тобой, например, благодаря Каппе сидим. Помнишь, я писала про неё в отчётах? Можешь сказать, кто она такая?

— Это какое-то качество, которого тебе не хватало. Ты сама её создала. Просто отчего-то твоему подсознанию вот такому образу было проще поверить. Так что давай ты. Расскажешь? Что за качество?

— Не знаю даже, у неё как будто было дело, настоящее дело — не сказать… предназначение.

— Какое?

— Жить и защищать остров. Встречать закаты. Следить за тем, чтобы макушка не пересыхала. Всякая милая сердцу рутина.

— А что с ней стало?

— Она внутри теперь. Мне от неё, эм… клюв достался. Как мне, кстати, с ним жить, с её клювом в груди?

— Как с ключом. Попробуй отпирать им двери. Если вдруг засаднит в груди, как сомнение — значит открываешь не ту. Вернитесь на клетку назад и попробуйте снова.

— Из маяка на клетку назад пока не охота. Мне здесь хорошо. У маяка есть особенное значение в сновиденном пространстве?

— Да не то чтобы, это просто кусок карты. Карта, кстати, огромная, её подробно описали Хакеры Сновидений. Можешь, конечно, попробовать прям во сне отыскать их работы, в библиотеке точно есть, но надёжнее будет проснуться, нагуглить и с новыми знаниями исследовать всю территорию. На лестнице в небо прикольно.

— Я помню! Мне однажды снилась такая.

— Вот! Карту можно склеивать — подрисовывать в реале приснившиеся локации, можно сразу на ватмане, тут как нравится. Как понять, что где находится? Что интуитивно — то безошибочно. Твоя карта может немного отличаться от общепризнанной, это нормально, но плюс-минус по сторонам света локации будут разнесены верно. Это называется картография.

— Сколько ещё всего неизведанного.

— Угу, а ты тут в одном кресле сидишь. А можно было бы посновидеть хотя бы диван на отшибе океана по маршруту пилигримов в Португалии.

— Сантьяго-де-Компостела?

— Оно.

— Знаю! Не ходила ещё. Но ходили друзья — очень, судя по их лицам, устали идти. Но сам путь в них как будто что-то подвинул.

— Там, главное, дневник вести. Даже выдают специально каждому пилигриму бумажный, тонкий, с линованными страницами.

— На Випассане мне такого не хватало.

— Там другое.

— И то верно. Всех мыслей всё равно не ухватить, хотя какие-то идеи, упавшие в медитации, казались гениальными, и я много времени провела вместо дыхания — в попытке не забыть суть.

— Удалось?

— Удалось тщательно забыть. И переварить в дыхание же.

— Значит правильно съездила. А теперь давай меняться. Как так получилось, что тебя сейчас в постели нет?

— Как нет? Мы же спим. В смысле во сне.

— Проснуться можешь?

Похоже было, что Чурнегуру меня просто пугал. Но вопрос был в точку — я вдруг поняла, что у меня нет никакого специального способа проснуться, обычно оно как-то само происходило — будильники, шум за окном, кошки — ну, знаете, все вот эти человеческие способы.

— Ага, вот и я о чём. Давай так, тебе приключенческий способ или попроще?

— В другой момент я бы выбрала ещё одно приключение, но не сейчас.

— Тогда откладываем кита и берём книгу. Пошарь рукой под креслом.