электронная
356
печатная A5
508
18+
Срывы в постмодерн

Бесплатный фрагмент - Срывы в постмодерн

Повести


4.9
Объем:
228 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-4334-6
электронная
от 356
печатная A5
от 508

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Жизнь после смерти изобретателя Сёмина

Сказать человеку «Я тебя люблю», значит сказать «Ты никогда не умрёшь».

Габриэль Марсель

1. Ожидание

Местечко под названием «Место ожидания» располагалось на берегу Необъятного залива. Его нельзя назвать райским, но для тех, кто не был в раю, можно. С юга виднелись Южные горы, а с севера Северный лес. Воздуха не было, и та свежесть, что всё же ощущалась, была следствием тумана, который обволакивал всё вокруг нежной дымкой: и прибрежный песок, и долина, и силуэты гор, и полоска леса, всё было приглушено и забелено. Над водой кружили чайки: их полёт и крик означали что-то свободное, но одинокое.

К берегу прибило лодку. В ней спал человек в чёрном костюме тройке, галстуке и серой рубашке. Он выглядел как раз на свои тридцать пять: худощавый, удлиненная стрижка, волосы тёмные прямые, на висках с проседью, благородный профиль и одна чёткая морщинка на лбу. Человек лежал съёжившись, и не очень-то вписывался в общую картину, будто кисти голландского живописца. На борт лодки села чайка. «А!» — сказала чайка. Человек зашевелился и, подняв голову, открыл глаза. Но тут же заслонил их рукой, хотя солнца не было: в этих краях не бывает слишком ярких объектов. Лодка тихо покачивала, а человек соображал. Он соображал очень медленно и смутно: при подобных пейзажах, наверное, трудно сопоставлять какие-то факты. Тем более если спешить некуда. То, что спешить некуда, было очевидно с самого начала: с самого названия главы …или после удара по голове. Как можно выжить после такого удара по голове? Зачем бьют по голове? Где голова? Лодка покачивает, и чайка сказала «hi».

А. Солер — прекрасный юноша в белом хитоне и с длинными бронзовыми волосами сидел на прибрежном валуне и, прищурив один глаз, смотрел в рамку из собственных пальцев, как это делают художники, желая выбрать нужную композицию. Если посмотреть на выбранную ситуацию с другого ракурса, то всё выглядит несколько иначе. А с этого уже по-другому. А вот так — совсем ничего не разобрать. А если вы ещё и слепы, то, Боже упаси! И почему-то кажется, что когда совсем ничего не видно, то можно делать всё, что угодно. Но это неправда: наступит время, когда вы прозреете и начнёте сожалеть о содеянном.

— Что я наделал?! — стонал лежащий в лодке человек. Со стороны это выглядело, как приступ аппендицита.

Обесцветил… уничтожил… задушил… низверг… утопил: когда перед ним прошла вся его жизнь, а чувство вины и тщетности стали основой его сущности, человек заметил, что теперь он абсолютно обнажён. Он кое-как вылез из лодки и неуверенно ступил на берег. Казалось, что каждый, кто сейчас встретится начнет его осуждать или скажет, что он голый. Человек посмотрел на себя и с благодарностью отметил, что он уже не наг, а одет в довольно приятные одежды из небелёного льна. Вокруг никого не было. Не зная, кого благодарить за оказанную милость, человек посмотрел на небо, но там тоже никого не было. Сделав несколько шагов вдоль берега, он остановился и стал вглядываться в водную гладь. Потом сел на песок и, от нечего делать, стал сгребать его, зачёрпывать, пересыпать с ладони на ладонь, пересыпать, пересыпать…

Так можно просидеть долгое время, но время совсем не шло. Non-tik-tak. Пустота в действиях… и в реакции окружающей среды на эти действия… и в реакции на эту реакцию… Может, и не стоит о пустоте, но когда есть кто-то, кто до этого жил во временных рамках и вдруг оказался в тупике с видом на бесконечность, ему остаётся только пересыпать… пересыпать… пересыпать выразительные средства, тщетно пытаясь описать безвременье. Иногда на человека находили приступы отчаяния.

— Ну хоть кто-нибудь! — взмолился он на десятом приступе и вдруг услышал лёгкие шаги. По песчаному берегу к нему приближался старик в одеянии из грубых шкур. Его волосы были длинны и седы, а борода несколько преувеличена. В руке старик держал посох, а с его плеча свисала сума с торчащей из неё книгой и флейтой.

— Почему именно старик? Я имел в ввиду, скорее всего, питомца.

— Ты мог бы пожелать хоть черепашку, но это всё равно был бы я. Пойдем прогуляемся вдоль берега, — старик вглядывался в горизонт, но солнца всё не было.

— Я никуда не хожу. Я сижу здесь.

— Почему?

— Не знаю. Я ещё не обосновался. Мне не комфортно. Нет желания вот так разгуливать. Я хочу вернуться обратно. Может быть за мной сейчас придут, — человек говорил открыто и немного дерзковато, хотя его манере не было свойственно дерзить пожилым незнакомцам, просто он совершенно чётко ощущал, что знает этого старика всю жизнь, и что тот терпел от него и не такое. Тогда старик сказал:

— Ты уже тлеешь. Твоё чрево едят черви, а на руках растут безобразные трупные пятна.

Человек взглянул на свои руки. Они были чистые и гладкие.

— Да не тут, — усмехнулся старик, — там! — он указал куда-то под землю.

— Мне всё равно.

— Как тебя зовут?

— Сэм, или что-то вроде того.

— Это хорошо, значительно лучше. А я — хранитель Солер.

Хранитель сел на песок и заиграл на флейте. От этой музыки Сэм начал соображать более продуктивно.

А что если сбежать? Хотя, бежать было конечно незачем. Тем более — бежать. Хотя, всё-таки можно сделать прогулку в горы, продолжительностью примерно в пять отчаяний, тем более, если бежать.

Охристая узкая тропка, казалось, появлялась прямо перед ступающими и потом тут же исчезала. Скорее всего, этот путь можно проделать только один раз. Поэтому сзади, наверное, уже ничего нет, но оглядываться было как-то кощунственно. Попутчик временами пропадал, но Сэм вспоминал о нём только когда хотел что-то спросить, хотя напрасно — старик всё равно не отвечал.

— А что за горами?

— А кто ты по профессии?

— Я — убийца.

— Ты преувеличиваешь. Здесь совесть всегда такая, — путники остановились и Солер достал из сумы мятый обрывок некролога, — «Изобретатель в сфере ментальных технологий. Создатель рационализатора влюблённости и эмоционального приземлителя пубертатного периода. Гений в борьбе с излишними чувствами и мечтами.»

— Я же говорю — убийца. А Миранда — она прекрасный цветок! Как она была права. Мне нужно вернуться!

— Не волнуйся, цветы в твоём кабинете поливает Тамара Ильинична, — хранитель сорвал торчащую из камней былинку сухоцвета и протянул Сэму, — Это покуда туда никто не въехал, но скоро кабинет займёт Теремухин из 502-ого.

— Нет! Я предчувствую беду… Прошу тебя, слетай ко мне в офис и уничтожь программу. Там только одну кнопку «Del» нажать.

— Слетать могу, а нажать не могу. Я бесплотный.

«Бесплотный». Изобретатель впал в отчаяние от этого слова. В голове закружили какие-то формулы полупроводниковой динамики и обсыпались в лазерный грунт.

— Как я могу изменить что-то из того мира? К чему вся эта бесплотность и безвременье, когда надо торопиться и действовать!?

Повисающие вопросы добавляли ощущение тщетности.

— Это что такая пытка?! — Сэм выходил за рамки допустимого отчаяния. Он сел на землю и закрыл голову руками.

— Если ты дерзаешь на другую справедливость, то можешь перебраться через этот хребет Откровения, — хранитель указал на одну из гор. Он, возможно, мог сказать больше, но вся эта загадочность не от него зависела.

И Сэм полез. Взбираться на гору было странно и тяжело, словно отвергать приходящие в голову дурные мысли. Он поднялся только на несколько метров и почувствовал себя совсем плохо, но вдруг мысль о Миранде:

— Я лечу! Иван Романович, честное слово, лечу. Я не знаю как это, но мои ноги не чувствуют земли!

— Да отпусти ты уже бедного воздушного змея в небо. Это он должен летать, а ты только держать за верёвочку.

А чуть выше качели… эти сумасшедшие качели и охапки листьев и «кыш-кыш» на голубей… А мыльные пузыри и брызги фонтанов? — как можно быть таким ребёнком в двадцать пять лет! … Или вернее, как можно быть таким стариком в тридцать пять?! И все эти изобретения когда-то казались делом всей жизни, а теперь, только улыбка Миранды что-то значила. И её восхитительно карие глаза и вьющиеся каштановые волосы и ещё улыбка и ещё… Сэм взобрался на хребет.

С вершины открывалась ширь и синь неземного простора. Туман рассеялся и свежий-свежий воздух так удивительно заполнял пространство, словно присутствовал как личность. Сэм вдохнул полной грудью. Это было поистине хорошо, но надо спускаться: по ту сторону ещё куча вопросов и, может быть, хоть какой-то ответ. Спускаться было значительно легче, хотя руки были истерты об камни: Сэм с какой-то новой благодарностью ощущал и боль и усталость. А все из-за того, что чувство бесконечного одиночества потихоньку сменялось тёплым присутствием: элементы природы, равно как и воздух, взаимодействовали с человеком. Почти у самого подножия в расщелине бил источник и словно шептал что-то манящее. Сэм припал к нему, чтобы утолить жажду. Он всё пил и пил и вдруг сел на камень и схватился за голову: его осенило.

Это будет самое гениальное изобретение! Переселитель приказных импульсов — «потусторонний наухошептатель». Для этого потребуется какая-то высокочастотная основа вроде биполярного нейро-генератора… хотя, подойдет и то ментальное облако. Сэм запустил в небо небольшой разряд молнии и поджарил на нём наиболее подходящие элементы. Он так и сидел у подножия горы и что-то складывал из камешков, попутно чиркая на земле закорючки формул. Вокруг всё трепетало, и перешептывалось: и насекомые, и птицы, и травы, и камни оказывается такие любопытные. Наконец всё было готово. Сэм стоял и держал в руках небольшой прибор, а сам он был в шляпе и развевающемся на ветру плаще. Загробный мир приобрел нового изобретателя Сэмюэла Ле Гранда.

Первый, кто встретился по эту сторону горы, был опять-таки хранитель Солер. Он уже не выглядел таким старым и радостно приветствовал Сэмюэла, но вместо того чтобы дивиться новым открытиям в би-полярной сфере, суетился о другом:

— Сейчас ты пройдёшь мытарства, не стоит пугаться — обычная процедура переправы на другой берег, — Солер вёл своего подопечного к быстрой реке, — а дальше тебя определят в более подходящее место. Это уже навсегда, но там будет ещё один сюрприз, — он посмотрел куда-то глубоко в небеса. — Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

Похоже, всё это было действительно важно, раз хранитель так волновался, раз всё уже решается, но у Сэмюэла была внутренняя уверенность в том, что он должен сделать не менее важное дело в том мире, а мытарства могут и подождать. Ещё никто не бывал столь своевольным в такой момент. Изобретатель смотрел на свой прибор:

— Это всё хорошо, но у меня есть кое-что, и я должен это испробовать. Это мой последний шанс сказать Миранде,…что я её люблю.

Небольшая пауза: Солер делал внушительные жесты, указывая то на быстрый поток, то на приближающийся паром. Казалось бы, всё наглядно и доступно:

— Здесь не надо изобретать. Здесь просто проходят мытарства. Это место так и называется — «Место прохождения», — он развёл руками, пытаясь правильно сформировать пространство своего недовольства, — Может обойдёмся без излишеств? С паромщиком я договорюсь, свой человек…

— Я так понимаю, паром часто ходит, — Сэмюэл поклонился и пошёл в свою сторону.

— Он дерзает на большее. Ох уж этот хребет Откровений, — вздохнул Солер и уселся на прибрежный камень. Он достал из сумы флейту и стал играть лёгкую структурированную мелодию, чтобы привести в порядок чувства и мысли. Хранители должны быть нейтральны, иначе они начинают невольно влиять на судьбу своих подопечных, а это, понятное дело, запрещено.

2. Смерть после жизни

В прохладный ноябрьский полдень с Иваном Романовичем Сёминым случилось небольшое приключение с летальным исходом. С утра он прочитал лекцию о вреде и пользе своего последнего изобретения — «настройщика покоя»; после того неприятного случая, возможно, он нашёл шанс для его оправдания, хотя бы перед небольшой аудиторией третьекурсников; а возможно, он пытался этими убеждающими яркими речами облегчить груз своей совести, так или иначе, лица присутствующих, которые в начале его выступления были очень строги, к концу смотрели на него куда более благосклонно. Хоть кто-то теперь будет знать, что он не хотел плохого. Ведь это часто случается, что у терапии есть побочные эффекты, они не у всех проявляются, и их трудно прогнозировать. Да, он не хотел плохого, а только сделать жизнь людей, хотя бы чуточку легче. Выйдя из Института, он совсем уже приободрился, но тут другая неприятность — одна перчатка. С утра Сёмин не услышал звонок будильника, проснулся на час позже запланированного времени, и без завтрака, одеваясь на ходу, выронил перчатку, судя по всему в подъезде. Ничего, кто-нибудь из жильцов, заметит и положит на подоконник, а он, возвращаясь домой, заберёт. А сколько раз он сам так поступал, находя на лестнице перчатки, шарфы и шапки?

Сёмин стоял у развилки дорог: он планировал сегодня, съездить на почту и забрать бандероль, но теперь решил отложить на потом. С бандеролью лучше подождать, потому что это так неожиданно. Хотя скорее всего, это Мария Александровна со своими сюрпризами. Она вчера смотрела на него озорно и как бы исподлобья. Да, точно она. Это, конечно, очень мило, но надо обдумать все возможные варианты, знать наверняка. Все эти неожиданности — что ожидать от них? — каламбур. К тому же, слишком много дел в Типогоне. Сёмин решительно свернул в переулок. Да, эта лекция его определённо вдохновила, и если бы не пропавшая перчатка…, но зачем опять о ней? По дороге он хотел заглянуть в небольшой продовольственный магазин, чтобы купить выпечки для обеда. В буфете Типогона её тоже продавали, но он покупал пирожки именно в магазинчике Тёмного переулка и не собирался изменять своим привычкам. Очередь была небольшой, но из-за проблем с терминалом, ожидать Ивану Романовичу пришлось дольше, чем он рассчитывал. За ним стояли два каких-то неспокойных типа в костюмах неформалов, от которых ничего хорошего ждать не приходится: либо кошелёк вынут, либо заведут в ближайший закоулок и прирежут там, не ясно за что… А может быть — это жертвы «настройщика покоя», или их родственники или друзья. Как бы то ни было, но их озлобленные взгляды, он принял на свой счёт. Но уже в следующее мгновение Иван Романович отогнал от себя эту мысль, прикрепив к ней ярлычок «глупость». Обычные события должны обладать некоей закономерностью, и человеку не стоит поддаваться смутным предчувствиям, тем более обладателю гениального ума и уравновешенной психики, и тем более изобретателю в сфере ментальных технологий. Но есть и другие события, и это печально.

Так случилось, что коллега Ивана Сёмина Афанасий Теремухин, проработавший с ним в одном научно-исследовательском центре на одном этаже 10 лет и, получавший значительно меньший оклад, и не имеющий на своем счету ни одного изобретения, стал случайным свидетелем частичного эпизода его смерти. Он как обычно обедал в закусочной, что напротив Тёмного переулка. Закусочная это имела несколько столиков с клетчатыми скатертями. На скатерти столика, за которым сидел Теремухин, красовалось аккуратное жёлтое пятно почти в самом центре. Передвинув солонку и загородив пятно, научный сотрудник заказал голубцы со сметанным соусом, и уже был готов отобедать, как вдруг заметил, что некий господин за соседним столиком вкушает жаркое из телятины. Теремухин любил голубцы, но этот господин и его костюм вдруг показался таким элегантным: поедатель телятины, наверное, был директором большой компании или даже группы компаний. Кое-как проглотив своё блюдо, Афанасий Юрьевич немедленно заказал жаркое и вот уже вскоре ел его с таким достойными видом, как самые элегантные господа, которые, как известно, вообще не обедают в подобных заведениях.

Порядком объевшись, он как раз выходил из закусочной, когда двое неуравновешенных молодых человека тащили бездыханного Сёмина по Тёмному переулку. Теремухин уже хотел было позвать на помощь, но то ли послеобеденная истома, то ли кабинет с про-сенситивным оборудованием не дали ему завершить задуманного, и импульс пропал где-то на задворках. «Но ведь Сёмин, наверное, уже мёртв, к тому же я плохо вижу, и вообще мог смотреть в другую сторону или, скажем, чихать, — он достал салфетку и, загородив ею всё лицо, несколько раз для убедительности высморкался. Затем вытер ею свою вспотевшую совесть и посмотрел по сторонам. В переулке уже никого не было. Бросив салфетку в урну, он промахнулся: салфетка упала на землю, Теремухин тут же на неё наступил и пошёл, неприлично ступая с прилипшей к подошве бякой, — Да, я ничем не мог ему помочь».

3. В наших сердцах

— Вот такое неудачное завершение… крушение планов и проектов… — совещание по случаю смерти легендарного Сёмина, уважаемого всеми старшего научного сотрудника, проходило вяло и уныло, и это было просто невозможно терпеть.

— Как вы можете так говорить? Это очень важная веха биографии! — перебила Теремухина Мария Александровна и вытерла рукой свои слегка влажные и невозможно карие глаза. Её волосы были растрёпанны и выглядела она не совсем собрано. Афанасий Юрьевич оторопел:

— Как будто за этим последуют другие вехи… Какое тут может быть продолжение? Сёмин умер и, заметьте, никто из нас в этом не виноват, — он окинул зал недовольным взглядом. Несколько молодых сотрудниц во главе с сорокатрёхлетней Шкрябой Людмилой Леонидовной смотрели на него такого лысоватого и полноватого своими женскими глазами… И ещё эти слёзы…

— Он будет жить в наших сердцах! — не унималась Мария.

— Вы, Чуднова, конечно, умная девушка, но, как работнику науки, во взглядах надо быть более… менее чтоли… — Теремухин посмотрел на часы, — так, пора подвести итог. Мы хотели решить, кто теперь займет кабинет с просенсетивным оборудованием…

— Его наследие — вот его жизнь! — вступила вдруг Людмила Леонидовна. Сколько людей благодаря его открытиям могут жить спокойно. Вы понимаете, что чувствует мать, когда её дочь влюбляется в какого-нибудь рок музыканта или бродягу и готова сломать ради него свою жизнь, — она уклончиво посмотрела в окно, — матерям это, конечно, понятнее.

— А я думаю, что Иван Романович всегда хотел изобрести что-то совсем другое! — Мария трогательно улыбнулась, — Как вам сказать,… я даже уверена, что его лучшее изобретение ещё впереди. Я верю в него!

— О нет! Давайте обойдемся без экзальтации. Пора бы уже оставить эти похоронные настроения и вернуться к привычному ритму работы. Люди приходят и уходят, а наука остаётся. Предлагаю на этом закончить наше заседание, и единогласно решить, что кабинет Сёмина переходит к вашему покорному слуге,… а то эти разговоры… Если и дальше так пойдет, то Людмила Леонидовна начнёт писать стихи, — Теремухин завершительно захлопнул ежедневник, сделал глоток минеральной воды и, как обычно, вытираясь салфеткой, покинул зал заседаний.

Женщины потихоньку расходились. В зале остались только Мария и Людмила Леонидовна. Они думали, естественно, о покойном Иване Романовиче, но каждая по-своему. В Типогоне не было принято говорить на душевные темы, но с приходом в центр Марии Александровны Чудновой всё могло измениться, она такая открытая и живая всегда была рада даже мимолётным разговорам и смотрела на людей так, словно хотела что-то подарить.

— Людмила Леонидовна, о чём вы думаете?

Шкряба вздрогнула и заправила за ухо прядь волос.

— Я и правда что-то… Мне ещё документы забирать. Сегодня после перерыва начало испытания, вы помните, надеюсь? — она стала собирать со стола свои бумаги в большую чёрную папку.

— А я об Иване Романовиче всё думаю. Он такие вещи изобретал, как будто был очень несчастным человеком. И умер молодым. Так жалко. Надеюсь, сейчас он пребывает не в таком мраке. Знаете что, а давайте в память о нём изобретём что-то действительно стоящее и светлое?

— Что вы такое говорите, Мария?! Задача нашего центра помогать людям. А вас послушать, чем мы здесь занимаемся? — Шкряба возмущённо хлопала своими длинными густо накрашенными ресницами, хотя в глубине души она была согласна с Марией, просто Типогон для неё был чем-то непогрешимым и непреложным, и вся его деятельность после развода с мужем стала смыслом её жизни.

— Да, пожалуй. Это на меня просто грусть нашла. Хотелось поговорить с кем-то. Простите. — Мария с трудом улыбнулась.

— Увидимся на испытаниях.

Дверь захлопнулась, и Чуднова осталась одна. Она всё сидела и думала: то, что было у них с Иваном Романовичем не входило ни в какие рамки отношений. Он старше её, всегда такой угрюмый и скептичный, чем-то всё же привлекал юную и жизнерадостную Марию. И она была просто уверена, что это именно тот человек, которого она готова любить всю жизнь. Интересно, а что думал он? По вечерам, после работы они иногда гуляли вместе: Мария всегда придумывала повод, чтобы пригласить его пройтись по парку, а он всегда делал вид, что ищет повод отказать, но не находит. Всё это было, на первый взгляд, однообразно и бесперспективно…

— Зови меня — Миранда. Это мой персонаж.

— Нет. Это глупо.

— Знаешь, Миранда — такая фантазёрка и, скорее всего, дочь короля, но не принцесса. Хочешь знать, почему?

— Нет.

— Потому что как раз в день своего совершеннолетия, она сбежала из дворца и отправилась в плавание со знаменитым изобретателем Сэмюэлом Ле Грандом. Миранда была тайно влюблена в него, и когда ему пришлось покинуть королевство, решила следовать за ним. Вот она бежит к пристани в таком голубом платье, а он стоит на палубе, и морской ветер раздувает его плащ. На корабле она, скорее всего, признается ему в любви. Интересно, что он на это ответит… И вот, корабль отчалил от берега, удаляя от них земную закономерность и неся их навстречу странной судьбе…

Мария вытерла слёзы. За окном виднелись крыши домов, чуть припорошенные снегом, и прохожие куда-то спешащие… А если совсем мысленно втянуться, то Типогон. Как это ни странно, Чуднова любила свою работу и всех этих людей, жужжащих и бурлящих в кабинетах, и струящихся по серым коридорам, после вечерней смены. Она, наверняка, себе что-то фантазировала, придумывала какой-то сказочный мир, и тогда всё преображалось, потому что иначе, извините, просто невозможно жить! И какой же образ можно придумать, когда находишься во власти тоски и живёшь через силу? Мария откинулась на спинку стула и закрыла глаза: «Ну что ж: испытания, так испытания», — прошептала она и, приведя мысли в порядок, вышла из зала и направилась в лабораторию.

4. Операция по удалению смерти

В это время Теремухин, как обычно, пообедав в закусочной, направился в Типогон. Ничего не подозревая, он заглянул в ларёк, купил бутылку минеральной воды и, окинув беглым взглядом прочие земные радости, двинулся далее.

(Почему именно Теремухин? Мне он никогда не нравился.)

Войдя в здание научно-исследовательского центра, ничем несимпатичный Афанасий Юрьевич посмотрел на часы и, обнаружив, что до начала испытания ещё есть несколько минут, ощутил в себе непреодолимое желание зайти в кабинет к покойному Ивану Романовичу и покрутиться во вращающемся кресле. Он не знал, что им руководит чья-то невидимая десница и просто ощущал себя несколько приподнято. Поднимаясь в лифте, он почему-то сказал Людмиле Леонидовне «доброго вам дня» и, достигнув наконец кабинета, вошёл в него и остановился перед компьютером. И теперь самое простое: зайти в засекреченную семью паролями последнюю версию «Баланса» и нажать кнопку самоликвидации программы. Но не тут-то было. В кабинет, неловко постучавшись, заглянула Людмила Леонидовна:

— Афанасий Юрьевич, я вас, наверное, не так поняла. Вы мне что-то сказали, а я думала, что не мне, т.е. я имела в виду, что, конечно, не мне, а я подумала… — она вытащила и засунула обратно за ухо прядь волос, — вот я и решила…, и эта чёлка непослушная, простите, у меня очки запотели.

— Ну что вы, Леонелла! Заходите. Я думаю, мы могли бы выпить по бокалу вина, — удивился своей находчивости Теремухин: обычно он сторонился женщин и не планировал никаких отношений даже в своих самых потаённых мечтах. И назвать Людмилу Леонидовну «Леонеллой», было для него равносильно тому, чтобы явиться на научное заседание в одних семейных трусах с красными сердечками.

— Хотя сейчас, конечно, не время, — осёкся шептатель, — Вот только разберёмся с программкой. Сейчас-сейчас: 288361 baku.

— Вы меня пугаете, Афанасий Юрьевич,… но я не боюсь.

— 3322wz… я не могу сосредоточится… ваши потные очки и эта программа… — Теремухин сделал ещё одну попытку ввести ключ, но с такой женщиной, это было просто невозможно.

— Вы учтите, я слишком одинокая дама и не понимаю азбуку морзе, — Шкряба решительно взяла Теремухина за руку и усадила на диван. Его податливость и сюрреальность во взгляде просто поразили её. Теремухин продолжал преображаться:

— Вы мне всегда нравились, Леонелла, но меня пугала ваша фамилия. Я в своих мечтах пытался изменить её, но получалось только хуже, — бормотал Афанасий Юрьевич, незаметно для себя накручивая на палец прядь волос сорокатрёхлетней, но всё ещё такой привлекательной Людмилы Леонидовны.

Где-то в разгаре третьего завитка раздался сигнал, оповещающий о начале испытания «возрастного баланса».

— Не успел! — выпалил вдруг Теремухин. Миранда! Все пропало!

— Я — Леонелла, кажется,… но продолжайте, прошу вас!

Теремухин выскочил из кабинета и помчался по километровому коридору. Лаборатория сразу за поворотом. На пороге он наткнулся на выбегавшего лаборанта:

— Афанасий Юрьевич, у нас проблемы, — закричал тот, — перегрузка, аппарат не справляется!

Теремухин ворвался в лабораторию. Машина явно выходила из строя: провода плавились, а экранный локализатор метал искры. Мария Чуднова лежала на горизонтальном стелоформаторе: её запястья и голова были прикованы этими ужасными датчиками, такая невинная и беззащитная. Теремухин упал на колени и разрыдался.

— Отключить! Немедленно отключить!

Все присутствующие не то от компьютерного фейерверка, не то от странного вида Афанасия Юрьевича впали в ступор и только моргали глазами. Наконец одна новенькая сотрудница дёрнула рубильник. Теремухин подполз к Марии Александровне и взял её за руку. Она была без сознания и едва дышала.

— Обычно испытания нормально проходили, — стали разводить руками лаборанты, — Вообще не понятно, почему она вызвалась. Мы на своих-то опыты не ставим…

— Что здесь происходит? — в лабораторию вошла Людмила Леонидовна. — Чуднова?! Боже мой! Что с ней?! Скорее врача!

Все забегали и закричали «скорее врача». По коридорам ещё долго мелькали белые халаты, слышались крики и стук каблуков. Стало ясно, что Типогон ещё не скоро вернётся к привычному ритму работы, скажем даже — уже никогда.

***

Летящие до солнечного сплетения в открытом пространстве: здесь место для всего, и в рамках мечты можешь не сомневаться, но я не всегдашняя, ты понимаешь, настанет болезненная пустота, как после Нового Года, и ты думаешь, что готов? Почему Новый Год? Да, действительно, всё те же шарики, и ты смотришь в отражение выпучив глаза, а я тащу тебя за рукав — мне холодно, мне всегда холодно возле праздников, и ты идёшь со мной: я знаю, ради меня ещё и не это. Ничего себе: у нас дома камин! и весь этот простор с многоэтажностью детства. Я рад, что ты заметила все эти мягкие вещи и вогнутые для безопасности углы темпераментов. Такого не бывает! Не бывает, но может быть: нельзя исключать всего, чего не пробовала. Я думал, это ты меня учила. А я думаю, это ты изобрёл.

(Панорамная пауза)

Тебе удобно? Да, это самое лучшее кресло на свете. И камин… и можно ещё что-то общее, ведь всегда можно найти что-то общее и разглядывать, как фотографии в альбоме, но сейчас важнее другое — надо подняться по вертикали, осваивать верхние этажи. Хорошо. Только осторожно, не оступись: эта лестница такая неуравновешенная. А мы не слишком высоко зашли? Сейчас нельзя сомневаться, а то ты никогда не узнаешь, и потом тебе будет не из-за чего сказать «после всего того, что между нами было…». Вот это высота! Мороз, но не холодно, а только пощипывает чувства. А что делать дальше, в какую сторону идти? Наверное, надо почувствовать. Я не чувствую. Тогда пока стоим. Не волнуйся. Я не волнуюсь. Если ты захочешь апельсин, я что-нибудь придумаю. Договорились. Ты улыбаешься? Я смотрю на тебя, и не могу насмотреться, это называется счастье: когда имеешь всё в одном взгляде, когда понимаешь наконец, что больше никуда не надо идти — одно такое мгновенье должно перевесить всё дальнейшее. Знаю, нам это не пригодится, но что могло бы быть дальше, после всех этих чувств и апельсинов — когда кончается романтика, когда надо начинать просто жить? Дальше пойдут сомнения, и захочется доказательств, особенно, когда всё наоборот, но если где-то в глубине есть маленький огонёк, нужно приложить все силы к тому, чтобы он не потух — в этом заключается искусство любить: не забывать того, что между нами было. Ты говоришь слишком просто, чтобы заполнить всё это пространство. Ты словно говоришь: «люби, потому что любишь». Кто станет это слушать, когда дует морской ветер, и ждёт корабль на поднятых парусах? Не говори так — я знаю, что это значит, я тебя прошу, только не паруса! Да как ты можешь мне запретить, что у тебя с головой? Что у меня с головой? В ней дыра для потока гениальных идей. Я изобрету антикорабельный держатель или пояс домашней верности. Миранда, пойми, ты должна остаться здесь. Я смогу приходить к тебе, как только захочешь, я всегда буду… Нет, ты меня совсем не слушаешь! Ты уже на корабле, и у тебя всё это так хорошо получается: эти молниеносности передвижения и твоё голубое платье… как будто тебя уже ничто не держит…

— Да, мы плывём, и я этому очень рада!

Миранда сидела в кресле у штурвала и смотрела на звёзды.

— Интересно, какое это созвездие?

Конечно, Миранда — дочь короля Ультриха VII Великолепного — со временем могла бы стать королевой. Но жизнь при дворе была смертельно скучной. Она украдкой посмотрела на Сэмюэла, стоящего у штурвала. А изобретатель и путешественник Сэмюэль Ле Гранд излучал столько таинственности, храбрости и учтивости, что поговорив с ним на балу, невозможно было в него не влюбиться. Что о нём знали? Только то, что у него был корабль, названный в честь великого гения Леонарда Да Винчи. На корабле не было матросов, но он распускал паруса и кидал якорь в разных местах света, а его капитан предлагал ценителям дорогие и экзотичные товары: слёзы дракона, коготь мантикоры, корону короля гномов, меч Грааля, щит короля Артура и много чего другого столь же интересного… интересного…

Корабль покачивало на волнах, веки принцессы потихоньку закрывались, и она уснула.

5. Миранда Отважная

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 356
печатная A5
от 508