Бесплатный фрагмент - Пепел и клятвы

Глава 1. Сладкая гниль

Я узнаю труп по запаху корицы — именно такой был у сестры, когда она истекла кровью на моих руках три года назад.

Но это не она. Конечно, не она. Элис мертва. А этот труп — мужской, лет тридцати, в дорогом пальто с вышитым гербом Дома Вересков. Он лежит на полу заброшенной красильни, и его кровь уже смешалась с лужами фиолетового красителя. Выходит чернильно-синяя жижа, в которой отражаются лампы моего фонаря.

— Эйрис, ты застыла. — Голос Дорна звучит сбоку, глухо, как из бочки. Он натягивает перчатки, края которых прожжены кислотой. — Шевелись. У нас пятнадцать минут до обхода Стражи.

Я моргаю. Корица. Откуда здесь корица?

— Чувствуешь? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Чувствую только вонь и твою тягомотину. Работаем.

Дорн — мой напарник уже два года. Он груб, но он единственный, кто не пытался меня убить или трахнуть. В Эшпорте это почти одно и то же.

Я опускаюсь на корточки рядом с телом. Аккуратно, чтобы не оставить следов своих сапог — подошвы я специально набила грубой пробкой, она не повторяет рисунок. Пальцы в перчатках касаются воротника пальто. Герб Дома Вересков: перекрещенные ключ и кинжал. Значит, покойный — один из курьеров магической почты. Их убивают часто. Но не так.

Я откидываю воротник. Шея перерезана. Аккуратно, одним движением — так режут мясо опытные повара, или… чистильщики. Мои бывшие коллеги.

— Дорн, взгляни. — Я указываю на край раны. — Края оплавлены. Лезвие было зачаровано на жар. Это не обычное убийство.

Дорн подходит, хмурится, тяжело дышит — у него астма от дыма красилен. Он трогает рану кончиком своего ритуального ножа.

— Совет Семи не заказывал эту чистку. — Голос у него меняется. Становится тихим. — Эйрис, отойди от тела.

— Почему?

— Потому что это ловушка.

Он не успевает договорить. Глаза трупа открываются.

Они белые. Совсем. Без зрачков, как яйца всмятку. Из распоротой глотки вырывается не звук, а вибрация — низкая, на грани слышимости, от которой у меня начинает кровоточить десна.

Я падаю назад, задеваю лужу красителя. Холодная жижа заливает сапоги.

— Беги! — кричит Дорн, но его голос тонет в гуле.

Труп садится. Механически, как марионетка, у которой обрезали веревки, но она все равно двигается. И в этот момент я понимаю, что корицей пахнет не от него.

Корицей пахнет от меня.

Мои пальцы. Татуировки на правой руке — те самые блокираторы — начинают светиться тусклым оранжевым. Я никогда не видела их такими. Они нагреваются, впиваются в кожу, будто хотят вырваться наружу.

— У тебя дар, — выдыхает Дорн. И в его глазах впервые за два года я вижу страх. Не перед трупом. Передо мной.

— У меня ничего нет, — шепчу я. — Я чистильщик. Я уничтожаю магию, а не создаю.

— Ты создаешь только одну проблему на мою голову, — говорит он, но хватает меня за руку и тащит к выходу.

Сзади раздается хруст. Труп встает на ноги. Он поворачивает голову на сто восемьдесят градусов, и его белые глаза смотрят прямо на меня.

— Эйрис Вэрроу, — произносит он голосом, в котором смешались шесть или семь разных людей. Старики, дети, женщины. — Ты думала, что спрячешься в грязи. Но грязь помнит своих дочерей.

Я не знаю, кто это говорит. Но это знает мое тело — оно холодеет, будто наступила зима посреди октября.

— Кто ты? — выдавливаю я.

— Я тот, кого убила твоя сестра. — Мертвец улыбается. Из разреза на шее вываливается клочок плоти. — А потом воскресила. Спроси у нее, когда увидишь. Если, конечно, ты правда веришь, что она мертва.

Я слышу, как Дорн выстреливает из арбалета. Болт входит мертвецу в глаз, но тот даже не шатается. Только смеется. Тем же многоголосым хором.

— Выход сзади! — орет Дорн. — Я задержу!

— Ты с ума сошел?

— Я чистильщик третьего ранга. Мне все равно не дожить до пенсии. Беги, Эйрис. И найди, кто убил твою сестру на самом деле.

Я бегу. Не потому что я трусиха. А потому что если я останусь — умру, и тогда правда умрет вместе со мной.

Позади раздается хруст костей. Крик Дорна обрывается. Я не оборачиваюсь.

Вылетаю в заднюю дверь, в переулок, где воняет мочой и гнилой капустой. Дождь — как всегда в Эшпорте — льет так, что за две секунды я промокаю до нитки.

Прижимаюсь к стене, пытаясь унять дрожь. Смотрю на свою правую руку. Татуировки все еще светятся, но уже тусклее. Они будто… поют. Тихо, едва слышно. Мелодию, которую я не могу вспомнить, но которая знакома мне со дня рождения.

— Элис, — шепчу я в пустоту. — Что ты наделала?

И в этот момент у меня за спиной раздается голос. Не мертвеца. Живого. Низкий, насмешливый, с металлическими нотками, как лезвие о лезвие.

— У тебя проблемы, чистильщица. Две проблемы, если быть точным. Я и вон то, что сейчас выйдет из двери с твоим напарником на завтрак.

Я оборачиваюсь.

На крыше соседнего склада стоит мужчина. Лет двадцати семи. Длинные черные волосы мокрые, прилипли к лицу. На нем нет плаща — только кожаная куртка с нашивками Дома Терний (враги Совета Семи). В руке — кинжал, лезвие которого светится синим, как у трупа горело красным.

Я узнаю его по портретам в розыскных листах. Кайнан Векс. Самый опасный маг вне Закона. Изгнанник. Убийца. И мой личный кошмар — потому что именно его я должна была «чистить» два года назад, но провалила заказ.

Он улыбается. Криво, одним уголком губ.

— Привет, Эйрис. Я смотрю, ты все так же плохо кончаешь. — Он спрыгивает с крыши, приземляясь почти бесшумно. — Хорошая новость: я здесь не ради твоей головы. Плохая новость: ради того, что в тебе проснулось. А это, поверь, гораздо хуже.

Глава 2. Псы и тернии

Кайнан Векс смотрит на меня так, будто оценивает, насколько быстро я сломаюсь.

Я не двигаюсь. Спиной чувствую холодную стену переулка, животом — вибрацию от двери красильни, за которой что-то чавкает и переступает. Труп. Теперь уже не труп. Тварь, которая носит чужое лицо.

— Зачем ты здесь? — Голос не дрожит. Это я могу.

— Уже сказал. — Он прячет кинжал в ножны на бедре, но не расслабляется. — Твой дар проснулся. А когда у чистильщицы просыпается дар, это всегда воняет. — Он нюхает воздух. — Корица. Сладкая, приторная. Корицей пахнут только проклятия крови.

— У меня нет проклятий.

— У тебя нет своих. А вот сестра, кажется, расщедрилась. — Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно вскидываю руку с блокираторами, но он даже не моргает. — Расслабься, Эйрис. Если бы я хотел тебя убить, ты бы умерла ещё до того, как твой напарник успел обоссаться.

— Он не обоссался.

— Ну да. Просто захрустел. — Кайнан кивает на дверь. Там уже не чавканье, а тяжелые шаги. Медленные, как у ростовой куклы, которую накачали свинцом. — У нас три минуты, пока эта штука не выломала дверь. Я знаю безопасный маршрут до Нижних Галерей. Ты идешь со мной, или предпочитаешь стать закуской для воскресшего курьера?

— Почему ты мне помогаешь?

— Потому что я хочу найти того, кто убил твою сестру. — Он говорит это так спокойно, будто речь о погоде. — А без тебя — никак. Ты ключ.

Я могла бы спорить. Могла бы достать свой нож — обычный, стальной, без магии — и попытаться прирезать его прямо здесь. Но дверь красильни выгибается наружу. По ней проходят трещины, из которых сочится фиолетовый пар.

— Веди, — говорю я.

Он ухмыляется. Хватает меня за запястье — грубо, выше блокираторов, где кожа чистая. И тянет за собой вглубь переулка.

— Не отставай и не смотри назад. Твари этого типа видят движение. Если побежишь — поймут, что мы жертвы. Иди быстрым шагом, как будто мы просто два пьяных идиота, которые ищут, где бы облегчиться.

Мы идём. За спиной раздается треск — дверь падает. И следом — голос того самого хора:

— Эйрис… Вернись… Я ещё не доел твоего друга…

Кайнан сжимает моё запястье сильнее. Я не оборачиваюсь. Но краем глаза вижу, как его свободная рука чертит в воздухе знак — что-то вроде спирали, которая гаснет за секунду. Противомагический полог? В Эшпорте такое запрещено под страхом смерти.

— Ты идиот, — шепчу я. — Если Стража засечёт…

— Если Стража засечёт, мы оба умрём быстрее, чем эта штука нас догонит. — Он сворачивает в подворотню, где из стены торчит ржавая лестница. — Лезь первой.

Я лезу. Сапоги скользят по мокрым перекладинам, но я цепляюсь пальцами, подтягиваюсь. Сверху — крыша, залитая дождём, а дальше — провал между зданиями, перекинутый досками.

Кайнан забирается следом, легко, как кошка. На крыше он наконец отпускает мою руку. На запястье остаются красные следы.

— Теперь можем перевести дух. — Он садится на парапет, свесив ноги вниз. Под нами — та самая красильня. Из выбитой двери никто не выходит. Может, тварь застряла внутри. Может, питается останками Дорна.

— Ты сказал, что я ключ, — напоминаю я. — К чему?

Кайнан смотрит на меня. В темноте его глаза кажутся чёрными, но когда молния разрезает небо, я вижу — они серые. Как сталь.

— Твоя сестра Элис не была простой чистильщицей. Она была Плетельщицей. Слышала такое слово?

Нет. Я не слышала. Но от одного звука у меня начинает зудеть правая ладонь — там, где татуировки блокираторов самые плотные.

— Плетельщица может переплетать проклятия, превращая их в заклинания нового порядка. Это запрещённая магия, за которую Совет Семи сжигает на площадях. Твоя сестра работала на них, но втайне плела кое-что другое. — Он делает паузу. — Она плела тебя.

— Прекрати. — Я делаю шаг назад. — Меня не плели. Я родилась.

— Родиться — это просто выпасть из утробы. А стать неуязвимой для проклятий — это работа. — Кайнан встаёт. Теперь он возвышается надо мной, и дождь течёт по его лицу, как слёзы. — Ты думала, что просто чистильщица, которая убирает чужую магию? Нет, Эйрис. Ты — живой контейнер. Элис спрятала в тебе самое сильное проклятие, которое когда-либо существовало в Эшпорте. Проклятие, способное убить Совет Семи.

— И она погибла, — выдыхаю я.

— Или её убили, чтобы это проклятие никогда не проснулось. — Он наклоняется ближе. Я чувствую запах кожи, дыма и чего-то горького — полыни. — Но оно проснулось сегодня. Труп в красильне — не случайность. Кто-то знал, что ты придёшь. Кто-то активировал тебя. Вопрос — зачем.

Внизу раздаётся вой. Не собачий, не человечий. Тот, от которого хочется зажать уши и закричать.

Кайнан не реагирует. Он смотрит на меня, ждёт.

— Что ты хочешь взамен? — спрашиваю я. — Ты не благотворитель.

— Умная девочка. — Он кривит губы. — Я хочу, чтобы ты помогла мне уничтожить Совет Семи. Твоё проклятие — единственное оружие, которое может пробить их защиту. Ты даёшь мне доступ к своей силе, я защищаю тебя и помогаю найти убийцу сестры. Сделка?

— Нет.

Он не удивлён.

— Тогда я ухожу, и ты сама разбирайся с тем, что вылезет из твоего дара. — Он поворачивается к краю крыши. — Кстати, предупреждение: через три дня ты перестанешь контролировать даже дыхание. Корица начнёт идти изо рта. А потом ты просто лопнешь. Как переспелый фрукт. И проклятие разлетится по городу.

— Ты врёшь.

— Хочешь проверить? — Он не оборачивается.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Дождь заливает глаза, смешивается со слезами — или мне только кажется.

— Один месяц, — говорю я. — Ты работаешь на меня. Не я на тебя.

Он оборачивается. Улыбается. Такая улыбка бывает у людей, которые только что выиграли спор, который не начинали.

— Месяц. Идёт. — Он протягивает руку. Грязную, с обломанными ногтями. — Но первый шаг за мной. Завтра на рассвете мы идём к информатору, который знает, где пряталась Элис в последние дни. А сейчас — спи. Ты выглядишь так, будто тебя переехала повозка.

— У меня нет дома. Тварь, возможно, знает мой адрес.

— У меня есть убежище. — Он спрыгивает на соседнюю крышу, приземляясь почти бесшумно. — Не драм-клуб, но сухо и нет трупов. Идёшь?

Я иду. Потому что выбора нет. Потому что внутри, под блокираторами, что-то шевелится и поёт мелодию, которую пела мне Элис перед смертью.

И потому что где-то в глубине души я знаю: Кайнан Векс не сказал мне главного.

Он не сказал, кто именно убил мою сестру.

А я не спросила.

Глава 3. Кровь на подушке

Убежище Кайнана оказалось старым маяком на южной оконечности Эшпорта. Туда вела полуразрушенная дамба, которую во время прилива заливало по колено. Мы шли по ледяной воде сорок минут. Я молчала. Он тоже.

Маяк не работал уже лет двадцать. Внутри пахло солью, сухой плесенью и чем-то сладковатым — дурманом или сушёными травами. Кайнан зажёг масляную лампу, и я увидела: одна комната на первом этаже, лестница наверх, ржавый фонарь на крыше. В углу — матрас, накрытый серым одеялом. На столе — карты, пустые банки из-под тушёнки, три кинжала и человеческий череп, используемый как подставка для свечи.

— Роскошно, — сказала я.

— Мне нравится, что никто не жалуется на запах, — ответил он, скидывая мокрую куртку на пол. Под ней оказалась чёрная рубашка с закатанными рукавами. Я заметила шрамы на предплечьях — ровные, параллельные линии, как от бритвы. — Матрас твой. Я сплю наверху, у фонаря. Туалет в кустах за дверью. Вопросы?

— Ты доверяешь мне спать с ножом?

— Ты доверяешь мне спать в одном доме с тобой. — Он поднял лампу и пошёл к лестнице. — Мы квиты.

Я дождалась, пока его шаги затихнут наверху. Потом стащила сапоги — ноги промокли насквозь, кожа побелела, как у утопленницы. Села на матрас, обхватила колени.

Рука всё ещё светилась. Блокираторы пульсировали оранжевым в такт сердцу.

«Ты ключ».

Я не хотела быть ключом. Я хотела чистить проклятия, получать монеты и иногда пить дешёвое пиво в таверне «Сонный угорь» вместе с Дорном. Дорн, который сейчас лежит на полу красильни без позвоночника.

Я не заплакала. Чистильщики не плачут. Им выжигают слёзные железы на второй год обучения. Шутка. Но правда была близка.

Я легла, накрылась одеялом, пахнущим Кайнаном — дым, полынь, пот. И закрыла глаза.

Сон пришёл сразу.

Я стояла в коридоре нашего старого дома — того, который сгорел, когда мне было десять. Обои в цветочек, скрипучие половицы, запах маминых пирогов с капустой. В конце коридора горел свет.

Я пошла на него. Босиком. Пол был ледяной, но я не чувствовала холода.

Комната оказалась спальней Элис. Она сидела на кровати, поджав ноги, и расчёсывала свои длинные рыжие волосы — такие же, как у меня. Только у меня они сейчас тёмные от грязи и копоти, а у неё — огненные, живые.

— Элис? — позвала я.

Она подняла голову. Улыбнулась. Но глаза были чёрные. Не карие, как у неё при жизни. А чёрные-чёрные, без белков.

— Привет, маленькая, — сказала она голосом того самого хора из красильни. — Скучала?

— Ты мертва.

— Это никогда не было проблемой. — Она отложила расчёску. Встала. Подошла ко мне. Я хотела отступить, но ноги не слушались. — Ты привела его в наш дом, Эйрис. Пса Терний. Ты знаешь, сколько народу он убил?

— Он сказал, что поможет.

— Он сказал, что хочет уничтожить Совет Семи. — Элис коснулась моего лица. Пальцы были холодные, как рыба. — А знаешь, кем был Кайнан Векс до того, как стал изгнанником? Личным палачом Совета. Он резал таких, как мы. Он резал меня.

Я хотела закричать. Не получилось.

— Ты врёшь, — выдавила я.

— Проверь его левое предплечье. — Элис отступила на шаг. Её лицо начало плавиться, как свеча. — Там клеймо. Три буквы: С.Ш. — «Смерть шатунам». Так Совет клеймил своих убийц. А он носит это как медаль.

Она рассыпалась. Не в прах — в чёрных мотыльков, которые заполнили всю комнату, залепили мне глаза, нос, рот. Я задыхалась, билась в темноте, а они всё летели и летели.

— Не верь ему, — шепнул последний мотылёк перед тем, как я проснулась.

Я села на матрасе. Лампа догорела, в комнате было серо-синее утро. Дождь кончился, но ветер завывал в щелях.

Правая рука больше не светилась. Блокираторы остыли. Но внутри меня теперь поселилась вибрация — будто где-то под рёбрами жужжит пчела.

Я встала. Нашарила свой нож — тот самый, без магии, простой клинок из закалённой стали, который достался мне от отца. Сжала рукоять.

Наверх вели скрипучие ступени. Я поднялась почти бесшумно — чистильщиков учат ходить тише мышей.

Кайнан спал на голом полу возле фонаря, подложив под голову свёрнутую куртку. Во сне он выглядел моложе. Без своей циничной ухмылки — просто парень с тёмными кругами под глазами и шрамом над бровью.

Я опустилась на корточки рядом с ним. Аккуратно, не касаясь, отодвинула рукав его рубашки.

Левое предплечье.

Клеймо. Три буквы, выжженные грубым железом: С. Ш. Кожа вокруг сморщилась, как старая пергамент. Шраму было лет десять, не меньше.

Я замерла.

Сон оказался правдой.

Нож в моей руке дрогнул. Я могла бы полоснуть его по горлу — спящий не защитится. Он убийца. Он работал на Совет. Он, возможно, знал Элис. Или даже убил её.

Я занесла нож.

И в этот момент Кайнан открыл глаза.

Он не двинулся. Не вскочил. Не закричал. Просто посмотрел на лезвие в сантиметре от своей шеи и сказал хриплым со сна голосом:

— Если ты меня убьёшь, то никогда не узнаешь, почему твоя сестра на самом деле ненавидела маму.

Я застыла.

— Что?

— Элис ненавидела маму, — повторил он, не отводя взгляда от ножа. — И мама ненавидела Элис. А тебя они обе любили. Не потому, что ты была хорошей. А потому что ты была единственной, кто не знал семейного секрета.

— Какой секрет?

— Отодвинь нож. Я не буду драться с бабой, которая только что не спала всю ночь и видела кошмары. — Он медленно сел, не делая резких движений. — Пожалуйста, — добавил он. И это «пожалуйста» прозвучало так странно в его устах, что я опустила клинок.

— Ты работал на Совет, — сказала я. — Ты был палачом. С.Ш. — «Смерть шатунам».

Он не отрицал. Потёр левое предплечье, будто оно зачесалось.

— Мне было семнадцать. Мой отец продал меня Совету в уплату долга. Знаешь, как называется контракт, из которого нельзя выйти живым? — Он не ждал ответа. — Никак. Я просто вырезал тавро вместе с мясом, сбежал и три года прятался в канализации. Вопросы есть?

— Ты убивал невинных.

— Я убивал тех, кого Совет называл шатунами. Большинство из них действительно были прокляты. Некоторые — нет. — Он опустил глаза. Впервые за всё время. — Я не прошу прощения. Я просто говорю факты.

— Ты мог убить Элис.

— Я мог. Но не убивал. — Он поднял голову. Его серые глаза были пустыми, как выбитые окна. — Я знал твою сестру. Мы работали вместе три месяца. Пока она не попыталась убить меня первой.

— Зачем?

— Потому что она узнала, что я — сын того самого лорда, который уничтожил её первый ковен. — Он усмехнулся, горько и криво. — Твоя сестра была не дура, Эйрис. Она ненавидела всех, кто носил кровь Совета. А я ношу. По отцу. Даже если я его ненавижу больше, чем она.

Я села напротив него. Нож положила между нами, как разделительную черту.

— Почему ты не убил её, когда была возможность?

— Потому что она была похожа на тебя. — Он сказал это так, будто выплюнул косточку от вишни. — Упрямая. Глупая. И с большим сердцем, которое она прятала за ненавистью. Я не мог её убить. Я мог только сбежать.

Тишина затянулась на минуту. Слышно было только ветер и где-то далеко — крики чаек.

— Ты врёшь сейчас? — спросила я.

— Частично, — признал он. — Я не сказал, зачем она хотела меня убить. Потому что это связано с проклятием в тебе. И с тем, почему я не могу просто взять и использовать тебя как бомбу.

— А зачем ты меня используешь?

— Чтобы спасти свою шкуру. — Он встал, потянулся, хрустнув позвонками. — Когда проклятие в тебе разорвётся, оно убьёт всех магов в радиусе мили. Я маг. Я не хочу умирать. Поэтому мне нужно научить тебя контролировать дар, прежде чем ты взорвёшься. А для этого — найти тех, кто плел тебя. Тех, кто работал с Элис.

— Ты знаешь, где они?

— Знаю. Но сначала — завтрак. — Он спустился вниз, не глядя на меня. — У меня есть консервы и хлеб, который не заплесневел только потому, что плесень боится меня.

Я осталась сидеть наверху, сжимая нож.

Часть меня хотела верить. Часть — всадить лезвие ему в спину.

Но пчела под рёбрами зажужжала громче, и я вдруг поняла: Элис во сне сказала не всё. Она не сказала, кто именно убил её.

А Кайнан — сказал бы. Если бы я спросила прямо.

Я встала, сунула нож в голенище сапога и пошла вниз — есть заплесневелый хлеб и слушать дальше.

Глава 4. Свалочная ведьма

Информатор Кайнана обитал на Горбатой свалке — месте, куда даже крысы ходили только с оружием. Мы добирались туда два часа: сначала по затопленным тоннелям метро, где вода доходила до пояса, потом через пустырь, утыканный ржавыми арматурами, и наконец спустились в овраг, заполненный мусором на глубину трёх этажей.

Здесь пахло смертью. Не метафорически. Буквально — разложением, мочевиной, горелой пластмассой и ещё чем-то сладким, приторным, как цветы на похоронах.

— Она живёт в старом автобусе, — сказал Кайнан, показывая на покорёженный жёлтый корпус, наполовину утонувший в гнилых матрасах. — Не смотри ей в глаза дольше трёх секунд. Не бери ничего из её рук. И если она предложит угадать твою смерть — откажись.

— Почему?

— Потому что она всегда угадывает. И после этого ты живёшь с этим знанием. — Он постучал в дверь автобуса три раза. Пауза. Два раза. Пауза. Один.

Дверь открылась с визгом, будто кто-то резал кошку.

На пороге стояла старуха. Настолько старая, что невозможно было определить возраст — восемьдесят или двести. Её лицо напоминало печёное яблоко: морщины, морщины, морщины, и в них — глаза-изюминки, чёрные, живые, безумные.

— Кайнан Векс, — сказала она голосом, похожим на скрип несмазанной петли. — Привёл новую игрушку. Симпатичная. Блокираторы на руке. Чистильщица, да?

— Ейрис Вэрроу, — представился он за меня. — Сестра Элис.

Старуха замерла. Потом улыбнулась. Во рту у неё не было половины зубов, а оставшиеся были чёрными, как уголь.

— Сестра Элис, — повторила она. — Та самая сестра Элис. Входите. Чай будете? Нет, конечно, не будете. Никто не пьёт мой чай дважды.

Мы вошли.

Внутри автобус оказался библиотекой. Тысячи книг, свитков, листов бумаги — они лежали на сиденьях, висели на верёвках, свисали с потолка. В углу дымилась жаровня, на которой кипел чугунок с чем-то бурым и булькающим.

— Садитесь. — Старуха указала на груду подушек, которые, кажется, росли прямо из пола. — Рассказывайте, зачем пришли. Только быстро. Я сегодня жду важную смерть, не хочу пропустить.

Кайнан сел первым. Я — рядом, но на расстоянии вытянутой руки.

— Нужно узнать, где Элис прятала дневник перед смертью, — сказал он без предисловий. — Её последние записи. Место, куда она ходила в ночь убийства.

— Дневник, — протянула старуха. — Дневник, дневник. Плата будет особая. Не монеты. — Она посмотрела на меня. — Локон твоих волос, девочка. И одно воспоминание.

— Какое?

— О первой ночи, когда ты поняла, что осталась совсем одна. — Она улыбнулась беззубым ртом. — Не бойся, я не буду его использовать во вред. Я просто коллекционирую чужие потери. Это моя единственная радость.

Кайнан кивнул мне. Я вынула нож, отрезала прядь с затылка — волосы были грязными, спутанными, но старуха взяла их так бережно, будто золотую нить.

— А теперь — воспоминание, — сказала она. — Закрой глаза.

Я закрыла. И сразу провалилась.

Мне семь лет. Я стою на пороге нашего дома. Мама внутри собирает чемодан. Элис плачет на кухне, разбила чашку. Отец уже ушёл — навсегда, за год до этого.

— Я ненадолго, — говорит мама, не глядя на меня. — На пару дней.

Я знаю, что она врёт. Потому что пару дней назад она так же говорила Элис. А Элис ответила: «Ты просто ищешь повод сбежать от нас, потому что мы тебе мешаешь».

Мама уходит. Дверь закрывается. Я стою в прихожей, смотрю на свои босые ноги и жду. Жду час. Два. Три. Вечером приходит соседка и забирает нас к себе.

Мама не вернулась ни через пару дней, ни через неделю, ни через десять лет.

Это воспоминание. Оно не тяжёлое. Оно пустое, как комната, из которой вынесли всю мебель.

Я открываю глаза. Щёки мокрые, но я не плакала. Просто свалка сырая, наверное.

Старуха смотрит на меня с неожиданным уважением.

— Хорошая потеря, — говорит она. — Чистая. Без жалости к себе. — Она хлопает в ладоши. — Дневник Элис. Она спрятала его в склепе своей бабки. Кладбище Мёртвых Роз, участок семь, склеп номер три. Ключ — вот.

Она протягивает маленький железный ключ, покрытый зелёной патиной. Кайнан берёт его, не прикасаясь к пальцам старухи.

— Там есть ловушки? — спрашивает он.

— Были. — Старуха усмехается. — Но Элис умерла три года назад. Ловушки питаются жизнью хозяйки. Они давно сдохли. Осталась только одна.

— Какая?

— Самая простая. — Она смотрит на меня. — Правда. В дневнике ты найдёшь не только то, что искала. Ты найдёшь то, что искала твоя сестра. А это разные вещи. — Она отворачивается к чугунку. — Всё, идите. Мне нужно помешивать.

Мы вышли. Дверь автобуса захлопнулась сама собой.

На улице снова моросил дождь. Я глубоко вдохнула воздух свалки — после автобуса он казался свежим, как горный ручей.

— Она всегда такая? — спросила я.

— Ты про чокнутую или про ту, что платит воспоминаниями?

— Про ту, что знает слишком много.

— Она знает всё, — сказал Кайнан, пряча ключ во внутренний карман куртки. — Кроме одного: когда она умрёт. Поэтому и коллекционирует чужие смерти. — Он посмотрел на небо. — До кладбища час ходу. Успеем до темноты.

Кладбище Мёртвых Роз находилось на северном холме, где земля была такой каменистой, что могилы копали взрывчаткой. Когда-то здесь хоронили только аристократов, но после Чумных годов место забросили. Теперь розы, в честь которых назвали кладбище, одичали и превратились в колючие заросли высотой в человеческий рост.

Склеп номер три оказался небольшим гранитным саркофагом с выбитой на двери фамилией: Вэрроу.

— Это наша фамилия? — удивилась я.

— Твоя бабка была из обедневших дворян, — пояснил Кайнан, вставляя ключ в замок. — Элис любила здесь прятаться в детстве. Говорила, что среди мёртвых чувствует себя в безопасности.

Замок щёлкнул. Дверь открылась с протяжным стоном.

Внутри склепа было сухо и пыльно. Три каменных саркофага — бабка, дед и какой-то дядюшка, о котором я никогда не слышала. В углу, на маленьком столике, стояла шкатулка из чёрного дерева.

Я подошла, открыла.

Дневник.

Кожаный переплёт, потрёпанные страницы, замок сломан. Элис всегда была неряхой.

Я взяла его в руки. Он был тёплым. Странно — в склепе, где температура не поднималась выше пяти градусов, дневник хранил тепло живого тела.

— Открой, — сказал Кайнан.

Я открыла на первой странице.

Почерк Элис — крупный, нервный, с кляксами. Первая запись датирована семью годами ранее.

«Сегодня мне сказали, что я Плетельщица. Мама обрадовалась. Сказала, что теперь мы сможем вернуть отца. Я не хочу возвращать отца. Он бил маму. Но мама сказала, что выбора нет. Плетельщицы не выбирают, они плетут или умирают. Я выбрала плести.»

Я перелистнула дальше. Записи шли вразнобой, иногда с рисунками — странные символы, плетения, формулы магии, которых я не понимала.

«Я нашла способ. Проклятие, которое убьёт Совет Семи. Оно называется „Пепел матери“. Для него нужен живой контейнер. Чистый, не заражённый магией. Я знаю только одного такого человека. Я не хочу этого делать. Но если не я, то кто?»

«Сегодня я начала плести. Контейнер — моя младшая сестра. Эйрис. Она ещё ничего не знает. Я вплетаю проклятие в её блокираторы. Когда-нибудь они проснутся. Я надеюсь, что никогда. Но если Совет узнает правду о маме, мне придётся активировать Эйрис.»

Мои руки задрожали. Я читала дальше, быстро проглатывая строки.

«Мама жива. Я нашла её. Она прячется в Городе Сломанных Часов. Она работает на тех, кто хочет уничтожить Совет. Она сказала, что гордится мной. Впервые в жизни. Я чуть не расплакалась. Она дала мне задание — найти чертежи магической защиты Совета. Если я найду, мы сможем нанести удар. А Эйрис будет нашей бомбой.»

«Меня выследили. Псы Совета идут по следу. Я спрятала дневник в склепе. Если со мной что-то случится — найдите маму. Она закончит начатое. Эйрис, прости меня. Я хотела, чтобы ты жила обычной жизнью. Но ты никогда не была обычной. Ты — моё лучшее плетение. И моё самое большое преступление.»

Я закрыла дневник.

— Она жива, — сказала я вслух. — Моя мать жива.

Кайнан кивнул. Он не выглядел удивлённым.

— Ты знал, — поняла я.

— Знал. — Он сел на край саркофага, свесив ноги. — Но если бы я сказал сразу, ты бы не поверила. Нужно было, чтобы ты прочитала сама.

— Где Город Сломанных Часов?

— В пяти днях пути на север. Подземный город, построенный в руинах старой часовой фабрики. Туда не пускают чужаков. Но нас пустят. — Он посмотрел на меня. — Потому что твоя мать — одна из их главарей.

— Ты работаешь на неё?

— Нет. — Он покачал головой. — Я работаю на себя. Но наши цели совпадают. Она хочет уничтожить Совет. Я тоже. Элис хотела того же. — Он помолчал. — Но Элис погибла не от рук Совета.

— От чьих же?

Он встал. Подошёл ко мне, взял дневник из моих рук, аккуратно, как ребёнка.

— Её убил тот, кто боялся, что она раскроет тайну. Тайну, которую твоя мать скрывает даже от своих союзников. — Он заглянул мне в глаза. — Твоя мать знает, кто убил Элис. И возможно, это был не враг.

— А кто?

— Её лучший друг. — Кайнан сунул дневник себе в куртку. — Единственный человек, которому Элис доверяла больше, чем тебе. Я не знаю его имени. Но твоя мать знает.

Ветер завыл в щелях склепа. Дверь сама собой приоткрылась, впуская холодный свет угасающего дня.

— Мы идём к ней, — сказала я. Это был не вопрос.

— Мы идём к ней, — подтвердил Кайнан. — Но помни: она может не обрадоваться. Ты — её бомба. А бомбы не должны знать, что они бомбы.

Он вышел первым. Я задержалась на секунду, погладила холодный камень саркофага, где лежала бабка, которую я никогда не знала.

— Ты вплела меня в свою войну, Элис, — прошептала я. — Теперь я доплету за тебя.

И пошла за Кайнаном в дождь.

Глава 5. Искры в темноте

Город Сломанных Часов находился на севере, в пяти днях пути через Перегоревший лес. Кайнан сказал, что дорога опасная — там водятся не только дикие звери, но и патрули Совета, которые прочёсывают окраины в поисках беглых магов.

— У тебя есть оружие? — спросил он, когда мы покинули кладбище.

— Нож.

— Этого мало. — Он вытащил из-за пояса второй кинжал и протянул мне рукоятью вперёд. — Держи. Зачарован на холод. Если вонзишь в тварь, она замедлится на пару секунд.

Я взяла кинжал. Лезвие было синеватым, и от него исходил едва заметный пар.

— Я не умею драться двумя.

— Научишься. Или умрёшь. — Он улыбнулся своей обычной кривой улыбкой. — Третий вариант — взорвёшься раньше. Но это мы как раз попробуем предотвратить.

Мы шли до вечера. Лес начался сразу за кладбищем — сначала редкие корявые деревья, потом густая чаща с такими кронами, что небо исчезло полностью. Кайнан шёл впереди, я за ним. Тропинка была едва заметна, местами приходилось перелезать через поваленные стволы, поросшие чёрным мхом.

— Теперь практика, — сказал он, когда мы остановились на привал у ручья. — Сядь. Закрой глаза.

Я села на камень. Закрыла.

— Чувствуешь пчелу?

— Что?

— Ты говорила, у тебя под рёбрами жужжит. — Он стоял где-то справа, я слышала его шаги по гальке. — Это твой дар. Не блокираторы. Сам дар. Он проснулся и теперь ищет выход.

Я прислушалась к себе. Да, пчела была там — маленькая, настырная, вибрирующая в такт сердцу.

— Чувствую.

— Не пытайся её задавить. Это бесполезно. Представь, что она — ребёнок, который хочет внимания. Дай ей ровно столько, сколько нужно, чтобы она успокоилась. Но не больше.

— Ты говоришь загадками.

— Магия — это загадки, Эйрис. — Его голос приблизился. — Дыши глубже. Медленно. Вдох — представляешь, как пчела поднимается к горлу. Выдох — она опускается обратно.

Я попробовала. Вдох — жужжание усилилось, подкатило к горлу комом. Выдох — опустилось в живот. Стало легче.

— Получается, — удивилась я.

— Не расслабляйся. Теперь — самый простой трюк. Перемести жужжание в правую руку. Туда, где блокираторы.

Я сосредоточилась. Пчела не слушалась. Она билась под рёбрами, как птица в клетке, и не хотела двигаться.

— Не получается.

— Получится. Ты должна представить, что твои вены — это дороги. А пчела — телега. Толкай её.

Я толкнула. Пчела рванула вверх, к плечу, обожгла внутренности жаром, и вдруг — хлопок. Моя правая рука вспыхнула оранжевым. Блокираторы засветились так ярко, что даже сквозь закрытые веки я увидела свет.

— Открой глаза, — сказал Кайнан.

Я открыла. Моя ладонь горела. Не огнём — светом. Тёплым, пульсирующим, как сердцебиение. Из пальцев тянулись тонкие нити — оранжевые, почти красные, они вились в воздухе, как водоросли в течении.

— Что это? — прошептала я.

— Твоё проклятие, — ответил Кайнан. Он стоял в двух шагах, и его лицо было напряжённым. — Оно ищет цель. Если не дашь ему цель, оно вырвется наружу и ударит в первого, кто попадётся.

— Как дать цель?

— Представь вон тот камень. — Он указал на валун у ручья. — Мысленно свяжи его с нитями. Скажи: «ты — мой враг».

Я представила. Камень был серым, мшистым, безобидным. Он не был врагом.

— Не могу.

— Тогда представь, что это — убийца Элис. — Голос Кайнана стал жёстче. — Представь его лицо. Ты его не знаешь, но представь — чужое, злое, с руками в крови. И вонзи в него эти нити.

Я закрыла глаза. Убийца Элис. Кто он? Мужчина? Женщина? Я представила чёрный силуэт с ножом. И бросила в него нити.

Они рванулись из моей руки с такой силой, что меня отбросило назад. Я упала на спину, ударилась затылком о корень. Нити полетели в сторону ручья — и ударили в валун.

Камень взорвался.

Не раскололся — именно взорвался, разлетевшись мелкими осколками, которые просвистели мимо нас, вонзились в деревья. Один осколок чиркнул по щеке Кайнана, оставив тонкую красную полосу.

Тишина. Только вода в ручье журчит, и где-то вдалеке испуганно кричит птица.

Я лежала на земле, тяжело дыша. Правая рука погасла. Блокираторы снова стали просто чёрными татуировками. Пчела под рёбрами затихла — удовлетворённо, как сытый кот.

— Ни хрена себе, — выдохнул Кайнан, вытирая кровь со щеки. — Ты не просто контейнер. Ты — пушка.

— Я не хотела.

— Хотела — не хотела. — Он подошёл, протянул мне руку, помог встать. — Главное, что получилось. Но есть проблема.

— Какая?

— Ты не контролируешь силу. Ты просто выпустила весь заряд разом. Если так пойдёт дальше, через пару дней у тебя не останется энергии, и ты рухнешь. А если переборщишь — умрёшь.

— Ты говорил, что я взорвусь через три дня, если не научусь контролировать.

— Я преувеличил. — Он усмехнулся. — Через две недели. Но если будешь палить по камням с такой мощью — то завтра к вечеру.

Я посмотрела на свои пальцы. Они дрожали.

— Что мне делать?

— Учиться дозировать. Представь, что твой дар — это вода в кране. Не открывай его на полную. Открывай чуть-чуть. Сначала каплю, потом струйку.

— А если я не могу?

— Тогда мы не дойдём до Города Сломанных Часов. — Он повернулся и пошёл к ручью, чтобы умыться. — Отдыхай пять минут. Потом повторим.

Мы повторяли до темноты. Я взорвала ещё два камня, три пня и чуть не подожгла куст, в котором, к счастью, никто не сидел. Кайнан стоял в стороне, давал команды, иногда ругался сквозь зубы. К концу тренировки у меня болела каждая мышца, а правая рука онемела от локтя до кончиков пальцев.

— Достаточно, — сказал он наконец. — Разводи костёр. Я пойду поищу что-нибудь на ужин.

— Я не умею разводить костёр без спичек.

— Ты только что взрывала валуны магией, а костёр без спичек не можешь? — Он закатил глаза. — Ладно. Сиди тут. Никуда не уходи. И не взрывай ничего.

Он ушёл в лес. Я осталась одна.

Стемнело быстро. В лесу стало шумно — трещали ветки, ухали совы, кто-то мелкий шуршал в листве. Я сидела на поваленном дереве, обхватив колени, и смотрела в темноту.

Пчела под рёбрами снова зажужжала. Тихо, вопросительно.

— Нет, — сказала я ей. — Спи.

Она не послушалась. Жужжание усилилось, и моя правая рука начала светиться — слабо, едва заметно, как гнилушка. Нити не вышли наружу, но я чувствовала их, свернутых в тугие клубки под кожей.

«Ты — моё лучшее плетение, — вспомнила я слова Элис из дневника. — И моё самое большое преступление».

Какое преступление? Сделать из сестры оружие? Или то, что она даже не спросила меня, хочу ли я им быть?

— Нашёл, — раздался голос Кайнана из темноты. Он вышел на поляну с двумя дохлыми кроликами в руках. — Сможешь освежевать?

— Смогу. Чистильщиков учат.

Мы сидели у костра, который Кайнан разжёг за две секунды простым щелчком пальцев (магия огня, базовая, не запрещённая). Кролики жарились на палках, шипели и пахли так вкусно, что у меня свело желудок.

— Ты не ела сегодня? — спросил он.

— Со вчерашнего дня.

— Я тоже. — Он повернул палку, чтобы мясо пропеклось равномерно. — В Эшпорте с едой плохо, а в бегах — ещё хуже.

— Почему ты сбежал от отца? — спросила я. Вопрос вырвался сам собой, без подготовки.

Кайнан замер на секунду. Потом продолжил вертеть кролика.

— Потому что он пытался сделать из меня то же, что Элис сделала из тебя. Контейнер для проклятия. Только его проклятие было слабее. Оно не убивало Совет — оно просто делало меня послушным.

— И что? Ты сбежал?

— Сначала я попытался его убить. — Он говорил спокойно, будто рассказывал о погоде. — Мне было пятнадцать. Я взял нож с кухни, подкрался ночью, занёс руку… И не смог. Проклятие не дало. Оно блокировало любую агрессию против отца. Тогда я просто ушёл. Через окно, босиком, в одной рубашке.

— Он искал тебя?

— Ищет до сих пор. — Кайнан снял кролика с огня, надкусил, обжёгся, выругался. — Поэтому я не могу вернуться в Эшпорт надолго. У него везде глаза. Но в Городе Сломанных Часов его люди не сунутся. Твоя мать там главная, а она не терпит конкурентов.

— Ты её боишься?

— Я не боюсь никого, — ответил он слишком быстро. Потом помолчал и добавил: — Кроме себя. Когда теряю контроль.

Мы ели молча. Мясо было жёстким и почти без соли, но я никогда не пробовала ничего вкуснее.

— Эйрис, — сказал он вдруг, когда мы доели и закопали кости. — Ты злишься на сестру?

Я подумала.

— Да, — сказала я честно. — Злюсь. Она сделала меня оружием, не спросив. Она умерла и оставила меня с этим. Она врала мне каждый день, когда мы жили вместе.

— А любишь её?

— Тоже да. — Я посмотрела на огонь. — Она была единственной, кто меня защищал. После того как мама ушла, Элис работала на двух работах, чтобы я могла учиться. Она отдавала мне свою еду, когда мы голодали. Она…

Голос сорвался.

— Она любила меня. Просто не умела любить правильно.

Кайнан не сказал ничего. Он просто сидел рядом, смотрел в огонь, и его лицо в отблесках пламени казалось вырезанным из дерева — жёстким, но почему-то не чужим.

— У тебя есть кто-то? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Родные? Друзья?

— Был друг. Один. — Он усмехнулся. — Я убил его, когда проклятие отца взяло верх. Два года назад. С тех пор я ни с кем не сближаюсь.

— А сейчас? Ты со мной.

— Это не сближение. — Он повернул голову, и его серые глаза встретились с моими. — Это сделка. Ты помнишь?

— Помню.

— Тогда спи. — Он встал, подбросил в костёр сухих веток. — Завтра встаём на рассвете. До Города ещё четыре дня, и дорога будет опасной.

Я легла на подстилку из мха, которую он соорудил, пока я ела. Закрыла глаза. Пчела под рёбрами зажужжала убаюкивающе, почти нежно.

— Кайнан, — позвала я.

— Мм?

— Спасибо, что не убил меня сегодня.

Он не ответил. Но когда я уже почти заснула, мне показалось, что он тихо сказал:

— Не за что.

Или просто ветер завыл в ветвях.

Глава 6. Кровь и пепел

На четвёртый день пути лес кончился. Вместо него пришла пустошь — серая, выжженная, усеянная обломками старых машин и остовов зданий. Здесь когда-то был промышленный район, но после войны с магией землю отравили, и теперь даже трава не росла.

— Город Сломанных Часов за той грядой холмов, — сказал Кайнан, показывая на север. — Ещё полдня, и мы там.

— Слишком тихо, — ответила я. За три дня в лесу я привыкла к шорохам, крикам птиц, треску веток. Здесь же была мёртвая тишина, нарушаемая только нашим дыханием и хрустом гравия под ногами.

— Потому что здесь охотятся, — тихо сказал он. — Не расслабляйся.

Мы пошли быстрее. Я держала руку на кинжале, который он дал мне. Зачарованный холодный клинок вибрировал в такт моему пульсу, будто тоже чуял опасность.

Пчела под рёбрами вдруг зажужжала громко, тревожно.

— Кайнан, — начала я.

— Знаю. — Он остановился, вскинул руку, призывая к молчанию. — Они здесь.

Из-за холмов вышли трое. В чёрных плащах с серебряной вышивкой — герб Совета Семи: семиконечная звезда, пронзённая мечом. Патрульные маги. У каждого в руках жезлы, на конце которых пульсировал голубоватый свет — магия подавления.

— Беглые маги, — сказал первый, высокий, с бритой головой и шрамом через всё лицо. — Стоять на месте. Вы нарушили указ о запрете на перемещение без разрешения.

— Мы не маги, — ответил Кайнан спокойно. — Мы чистильщики. Идём по заданию.

— Чистильщики не ходят по пустоши. — Второй, низкий и толстый, с жирными волосами, усмехнулся. — Чистильщики сидят в городе и вылизывают дерьмо за такими, как мы. А ты, парень, пахнешь магией за версту.

Третий молчал. Он стоял чуть поодаль и смотрел на меня. Именно на меня. В его глазах не было ничего — ни злобы, ни интереса. Только холодный расчёт.

— Эйрис Вэрроу, — сказал он вдруг. Голос тихий, как шорох змеи. — Сестра Элис. Контейнер. Совет назначил награду за твою голову — пять тысяч золотых. Живой или мёртвой.

Кайнан шагнул вперёд, заслоняя меня.

— Она не контейнер. Она чистильщица. И вы её не получите.

— Мы получим, — сказал первый, поднимая жезл. — Приказ Совета — уничтожить всех, кто связан с Плетельщицами. Ваша сестра, мисс Вэрроу, была одной из них. Вы, вероятно, тоже. — Он усмехнулся. — Жаль, что нельзя пытать мертвых. Но золото пахнет одинаково.

— Беги, — шепнул Кайнан мне на ухо. — Беги и не оглядывайся.

— Нет.

— Эйрис, это приказ.

— Ты не мой командир.

Он выдохнул сквозь зубы и выхватил свой кинжал — тот, что светился синим. Я вытащила свой, ледяной.

Первый маг засмеялся.

— Двое с ножами против трёх боевых магов. Это будет весело.

Он взмахнул жезлом. Голубая молния вырвалась из наконечника и ударила в землю в метре от нас. Камни разлетелись осколками, один чиркнул меня по плечу.

— Последнее предупреждение, — сказал второй. — Сдавайтесь. Будете жить до утра. Потом казнь.

Кайнан не ответил. Он рванул вперёд — быстро, как змея. Нырнул под вторую молнию, перекатился по земле и вонзил кинжал в ногу первому магу. Тот заорал, жезл выпал из руки, голубое свечение погасло.

— Сука! — взревел раненый и ударил Кайнана кулаком в лицо. Тот отлетел на пару метров, но сразу вскочил.

Второй маг направил жезл на меня. Я не успела увернуться — голубая вспышка ударила в грудь, отбросила на спину. В лёгких перехватило дыхание, всё тело свело судорогой.

— Эйрис! — крикнул Кайнан.

Я не могла ответить. Магия подавления душила, выкручивала кости, заставляла кровь кипеть. Но внутри, под рёбрами, пчела взбесилась.

Она зажужжала так громко, что я услышала её сквозь собственный крик. И рванула в правую руку.

Блокираторы вспыхнули оранжевым. Нити проклятия вырвались наружу — не тонкие, как в прошлый раз, а толстые, как канаты, и они ударили не в камень.

Они ударили в мага.

Второй не успел даже закричать. Нити вошли ему в грудь, и он замер. Его глаза побелели — точно так же, как у того трупа в красильне. Он упал на колени, выронил жезл, и изо рта у него пошёл чёрный дым.

Я поднялась. Ноги тряслись, но я стояла. Нити всё ещё тянулись от моей руки к его телу, и я чувствовала его — его страх, его боль, его воспоминания. Он был убийцей. Он убил троих таких, как я, за последний месяц. И ему было всё равно.

— Отпусти его, — сказал третий маг, тот, который молчал. Его голос всё ещё был спокойным, но в глазах появилось что-то новое. Уважение? Страх? — Отпусти, и я дам вам уйти.

— Ты врёшь, — выдохнула я.

— Не вру. Совету нужна ты живой. Но если ты продолжишь — ты убьёшь его, и тогда твоя сила выйдет из-под контроля. Ты умрёшь вместе с нами.

Кайнан подбежал ко мне, схватил за плечи.

— Эйрис, послушай его. Отпусти. Медленно, как я учил. Капля за каплей.

Я попыталась. Представила, что закрываю кран. Пчела зажужжала протестующе, но я сжала кулак — мысленно — и нити начали втягиваться обратно. Медленно, с неохотой, как змеи в нору.

Второй маг рухнул на землю, его тело дёрнулось раз-другой и затихло. Он был жив. Но его глаза остались белыми. Он ослеп.

— Уходим, — сказал Кайнан, хватая меня за руку.

Третий маг не двинулся с места. Он смотрел на меня, и на его губах появилась тонкая, почти незаметная улыбка.

— Ты сильнее, чем думала, Эйрис Вэрроу. — Он поклонился. — Передай привет своей матери. Скажи, что старый друг ждёт её в Совете.

Мы побежали.

Первый маг, раненый в ногу, пытался стрелять нам в спину, но жезл не слушался — магия подавления требовала концентрации, а от боли он терял фокус.

Мы бежали по пустоши, перепрыгивая через обломки, спотыкаясь, падая и снова вставая. Кайнан не отпускал мою руку. Его пальцы впились в моё запястье так сильно, что я чувствовала, как бьётся его пульс — быстрее моего.

— Стой, — выдохнул он, когда мы скрылись за холмом. — Стой, хватит.

Мы остановились. Оба тяжело дышали, согнувшись пополам. Моя правая рука всё ещё светилась тусклым оранжевым, но нити не выходили. Пчела под рёбрами успокаивалась, урчала довольно, как кот, который только что поймал жирную мышь.

— Ты чуть не убила человека, — сказал Кайнан, глядя на меня. В его глазах не было осуждения. Было что-то другое. Что-то, чего я не могла прочитать.

— Он убивал таких, как мы.

— Это не оправдание.

— А мне и не нужно оправдание. — Я выпрямилась. — Он хотел убить меня. Он хотел убить тебя. Я защищалась.

Кайнан молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Ты контролировала дар. Сама. В бою. — Он покачал головой. — Это невероятно. Обычно на это уходят месяцы.

— Может, я просто талантливая.

— Или проклятие в тебе слишком сильное, чтобы ждать месяцы. — Он отпустил мою руку. — Но сейчас не об этом. Нам нужно добраться до города до заката. Если они пошлют подкрепление, нам не отбиться.

Мы пошли дальше. Быстрее, чем раньше. Почти бегом.

Город Сломанных Часов открылся внезапно. За последним холмом пустошь обрывалась в гигантскую воронку, на дне которой лежали руины фабрики. Огромные шестерни, ржавые стрелки часов, циферблаты размером с дом — всё это было вкопано в землю, переплетено металлическими балками и жилыми блоками.

В центре воронки горел огонь — не костёр, а настоящее пламя, вырывающееся из трубы, уходящей глубоко под землю.

— Это он? — спросила я.

— Это он. — Кайнан указал на единственный вход — тоннель, пробитый в стене воронки, охраняемый двумя фигурами в тяжёлых бронежилетах. — Там внутри — твоя мать.

Мы спустились по осыпающейся тропе. Охранники заметили нас за сто метров, наставили арбалеты.

— Стой! Кто такие?

— Кайнан Векс, — сказал он, поднимая руки. — И Эйрис Вэрроу. Дочь хозяйки.

Охранники переглянулись. Один из них, лысый здоровяк с татуировкой молнии на шее, опустил арбалет.

— Дочь? У неё нет дочери.

— Есть. — Я шагнула вперёд. — И она хочет знать, почему мать бросила её четырнадцать лет назад.

Здоровяк усмехнулся.

— У тебя есть пять минут, чтобы доказать, что ты не шпионка Совета. Иначе мы скормим тебя Шестерне.

— Какая шестерня?

— Та, что внизу. — Он кивнул в сторону огня. — Кормим отбросами. Она жрёт всё. Даже магию.

Я посмотрела на Кайнана. Он едва заметно кивнул — давай, рискни.

— У меня есть доказательство, — сказала я. — У меня на правой руке блокираторы, которые вплела в меня моя сестра Элис. Они светятся оранжевым, когда я использую дар. Только моя мать знает, как их снять. Позовите её, и она подтвердит.

Здоровяк поднёс к моей руке фонарь. Блокираторы, словно почуяв внимание, слабо засветились — не оранжевым, а тускло-жёлтым.

— Чёрт, — сказал он. — Это действительно плетение Вэрроу. Я видел такое только раз. — Он убрал арбалет. — Ждите здесь. Я доложу.

Он ушёл в тоннель. Второй охранник остался, но уже не целился — просто стоял, скрестив руки на груди.

— Ты в порядке? — спросил Кайнан тихо.

— Нет, — ответила я честно. — Я сейчас встречусь с женщиной, которая бросила меня ради войны. Которая сделала из моей сестры Плетельщицу. Которая, возможно, знает, кто убил Элис. Я не в порядке.

— Это нормально. — Он взял меня за руку — не как напарник, не как защитник, а просто человек, который держит другого за руку. — Я рядом.

Я посмотрела на наши пальцы. Его — грязные, в мозолях, с обломанными ногтями. Мои — дрожащие, с горящими татуировками.

— Сделка ещё действует? — спросила я.

— Действует.

— Хорошо. — Я сжала его ладонь. — Потому что мне кажется, что сейчас я влезаю в такое дерьмо, из которого одной не выбраться.

Тоннель осветился. Оттуда вышли три человека. Впереди — женщина. Лет сорока пяти, с рыжими волосами, такими же, как у меня и Элис. С глазами, которые видели слишком много смертей. С руками, покрытыми татуировками — не блокираторами, а плетениями, которые переливались и двигались, как живые.

Она остановилась в трёх шагах от меня. Посмотрела. Улыбнулась. Но в улыбке не было тепла — только горечь и что-то ещё, похожее на вину.

— Здравствуй, Эйрис, — сказала она. — Ты выросла. И стала похожа на отца.

— А ты, мама, — ответила я, — стала похожа на ту, кто меня бросила. И у тебя есть ровно одна минута, чтобы объяснить, зачем.

Глава 7. Мать и чудовище

Мать не ответила на мою минуту. Она просто смотрела, и в её глазах мелькало что-то — сожаление, боль, расчёт. А потом она повернулась к охраннику.

— Обыщите их. Оружие оставьте, но проверьте на маячки Совета.

Охранник подошёл, без стеснения прошёлся руками по моим бокам, ногам, спине. Кайнана обыскали грубее, вывернули карманы, нашли запасной кинжал, отдали обратно.

— Чисто, — сказал здоровяк.

— Идём. — Мать шагнула в тоннель. — Разговор будет внутри. Не при всех.

Мы пошли за ней. Тоннель вился вниз, освещённый газовыми рожками. Стены были укреплены ржавыми балками, кое-где виднелись старые часы — стрелки застыли, стёкла треснули. Воздух становился горячее и пах гарью.

Город Сломанных Часов оказался огромным подземным лабиринтом. Мы прошли через общий зал, где десятки людей — в основном женщины и дети — сидели у костров, чинили оружие, варили похлёбку. Они поднимали головы, когда мы проходили, и смотрели на меня с любопытством. На Кайнана — с уважением и страхом.

— Он здесь частый гость? — спросила я.

— Бывал пару раз, — ответила мать, не оборачиваясь. — Когда ему нужно было спрятаться от отца.

Её кабинет оказался в бывшей часовой мастерской. Стол, заваленный чертежами, картами и схемами магических плетений. В углу — железная печь, на которой грелся чайник. На стене — портрет Элис. Юной, смеющейся, с рыжими кудрями.

Я остановилась перед портретом.

— Она была красивая, — сказала мать тихо. — И умная. Слишком умная для этого мира.

— Ты сделала её Плетельщицей, — сказала я, не отрывая взгляда от лица сестры. — Ты знала, чем это грозит.

— Она сама выбрала.

— Она выбрала, потому что ты бросила меня и её! Потому что мы остались одни, и Элис решила, что если она станет сильной, то сможет меня защитить! — Я повернулась к ней. — Ты не имеешь права говорить, что она выбрала. Ты не была рядом.

Мать молчала. Села на стул, жестом предложила нам сесть напротив. Кайнан опустился на ящик, я осталась стоять.

— Ты права, — сказала она наконец. — Я бросила вас. Не потому, что не любила. А потому, что если бы я осталась — Совет убил бы всех троих. Они уже тогда знали, что я Плетельщица. Я ушла, чтобы выжили вы.

— Мы чуть не умерли с голоду.

— Но вы не умерли. — Она посмотрела мне в глаза. — И теперь ты здесь. С даром, который может уничтожить Совет. Элис не зря вплела в тебя проклятие. Она верила, что ты справишься.

— Я не хочу уничтожать Совет. Я хочу найти убийцу Элис.

— Это одно и то же. — Мать встала, подошла к столу, взяла карту. — Убийца Элис — мой брат. Твой дядя. Маркус Вэрроу.

Мир качнулся. Дядя? У меня был дядя?

— Он работал на Совет последние десять лет. Двойной агент. Притворялся, что помогает нам, а сам сливал информацию. Элис узнала об этом за день до смерти. Она хотела встретиться с ним, поговорить, дать шанс оправдаться. Он встретил её в переулке и перерезал горло.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кайнан. Голос спокойный, но я видела, как напряглись его плечи.

— Я нашла свидетеля. Мальчишку, который прятался в мусорном баке. Он видел лицо убийцы. Описал его — шрам на подбородке, хромота на правую ногу. У Маркуса именно такие приметы после старой раны. — Она сжала карту в кулаке. — Я не могла его убить, потому что он скрылся в цитадели Совета. А без оружия, способного пробить их защиту, мне туда не войти.

— Поэтому тебе нужна я, — сказала я горько. — Живая бомба.

— Поэтому ты нужна не только мне, Эйрис. — Она подошла ко мне, попыталась взять за руку. Я отдёрнула. — Ты нужна всем, кто страдает от Совета. Каждому ребёнку, у которого отнимают магию. Каждой женщине, которую насилуют маги-лорды. Твоя сила может всё это остановить.

— А если я не хочу быть оружием?

— Тогда ты умрёшь. — Она сказала это без злобы, просто констатируя факт. — Проклятие в тебе уже проснулось. Через две недели, если ты не научишься им управлять, оно сожжёт тебя изнутри. А если ты попытаешься его подавить — оно взорвётся. Единственный способ выжить — использовать его по назначению. Уничтожить Совет.

Кайнан встал.

— Это не единственный способ, — сказал он. — Мы можем найти Маркуса и заставить его снять проклятие. Он же Плетельщик?

Мать покачала головой.

— Маркус не умеет расплетать. Только плести новое. А снять проклятие может только тот, кто его создал. Элис мертва. Значит, никто не снимет.

— Тогда мы найдём способ переплести его в безопасное русло, — не сдавался Кайнан. — Есть маги, которые этим занимаются. Я знаю одного в Нижних Землях.

— Ты не успеешь. — Мать указала на карту. — Совет уже знает, что проклятие проснулось. Через три дня они начнут прочёсывать пустошь. Если они найдут Эйрис — они не убьют её. Они вскроют её, как консервную банку, и извлекут проклятие, чтобы использовать против нас.

— Ты говоришь так, будто я уже не человек, — сказала я. — Будто я просто банка с магией.

— Я говорю как человек, который потерял одну дочь и не хочет потерять вторую. — Голос матери дрогнул впервые. — Эйрис, я люблю тебя. Я всегда любила. Но любовь не спасает от пуль и магии. Только сила спасает.

Я посмотрела на Кайнана. Он ждал моего решения.

— У меня есть условие, — сказала я. — Я не стану твоей пешкой. Я не пойду штурмовать Совет просто потому, что ты скажешь. Я найду Маркуса, вытащу из него правду о смерти Элис, и только потом решу, что делать с проклятием.

— Маркус в цитадели, — повторила мать. — Ты туда не войдёшь без армии.

— А у тебя есть армия? — спросил Кайнан.

Мать помолчала.

— Через три дня у меня будет. Коалиция повстанцев из трёх подземных городов. Мы планируем штурм. Но без Эйрис и её проклятия мы не пробьём магическую стену.

— Значит, так, — сказала я, чувствуя, как пчела под рёбрами зажужжала в такт моим словам. — Ты даёшь мне три дня. Я сама разберусь с даром. Кайнан меня учит. На четвёртый день мы выступаем к цитадели. Но я иду не как бомба. Я иду как охотник. Я выслежу Маркуса и заставлю его говорить. А если твоя армия хочет использовать меня — пусть сначала докажет, что я не просто расходный материал.

Мать смотрела на меня долго. В её глазах боролись разные чувства — гордость, страх, отчаяние.

— Ты точно моя дочь, — сказала она наконец. — Такая же упрямая дура.

— Это у нас семейное.

Она подошла и всё-таки взяла меня за руку — ту, с блокираторами. Её пальцы были горячими, и когда они коснулись татуировок, те засветились ярче.

— Три дня, — сказала она. — Я даю тебе три дня, убежище и еду. Но если на четвёртый ты не будешь готова — я прикажу связать тебя и взять с собой силой.

— Попробуй, — ответила я.

Кайнан усмехнулся. Мать отпустила мою руку, повернулась к нему.

— Ты отвечаешь за неё головой, Векс. Если с ней что-то случится — я лично скормлю тебя Шестерне.

— Договорились, — сказал он. — Но если я её защищу — ты отпустишь нас обоих после штурма. Без долгов.

— Если вы оба выживете — я отпущу. — Мать горько улыбнулась. — Но никто не выживает после штурма цитадели.

Она подошла к печи, сняла чайник, налила кипятка в три кружки.

— Пейте. У вас будет тяжёлая ночь. А завтра на рассвете — первая тренировка на полигоне. Кайнан, ты будешь ассистировать.

— Что за полигон? — спросила я.

— Место, где мы учим магов убивать. — Она протянула мне кружку. — Ты будешь учиться убивать, Эйрис. Не камни. Не деревья. Живых людей. Потому что когда ты войдёшь в цитадель, каждый маг Совета захочет твоей смерти. И если ты не готова убивать — ты умрёшь

Я взяла кружку. Чай был горьким, пах дымом и мятой.

— Ты убила кого-нибудь? — спросила я у матери.

— Сотни. — Она села обратно на стул. — И каждый раз думала: могла ли я поступить иначе? Ответ всегда был: нет. И это самое страшное — привыкнуть к тому, что нет.

Повисла тишина. Только часы где-то в глубине города отсчитывали секунды — тик-так, тик-так, как обратный отсчёт.

Кайнан допил чай первым, поставил кружку.

— Покажи нам полигон. И место, где мы будем спать. Эйрис нужно отдохнуть перед завтрашним днём.

Мать кивнула, встала.

— Полигон в старом цехе. А спать будете в одной комнате — у нас нет лишних помещений.

— Ничего, — сказал Кайнан. — Мы привыкли.

Я не стала возражать.

Мы вышли из кабинета и пошли через подземный город. Люди расступались перед матерью, кланялись, шептали: «Госпожа Вэрроу». Она шла с прямой спиной, не глядя ни на кого.

А я шла за ней, чувствуя, как пчела под рёбрами поёт свою странную песню. Песню о том, что завтра я перестану быть чистильщицей. И стану кем-то другим.

Убийцей. Оружием. Или просто девушкой, которая хочет отомстить за сестру.

Я ещё не знала, что выберу.

Глава 8. Убивать, чтобы жить

Полигон оказался старым литейным цехом. В центре — ринг из колючей проволоки. Вокруг — стойки с оружием: ножи, дубинки, арбалеты, странные металлические перчатки с шипами. И манекены. Десятки манекенов, подвешенных на цепях к потолку. Они были сделаны из дерева и кожи, но внутри у них пульсировал голубоватый свет — магия, влитая в искусственные тела.

— Марионетки, — пояснила мать, стоя у входа. — Они двигаются, атакуют, уворачиваются. Не убивают, но могут сломать кости. Твоя задача — уничтожить три из них за пять минут. Только даром. Без оружия.

— Я не умею убивать даром прицельно, — сказала я. — Только взрывать всё вокруг.

— Научишься. — Мать кивнула Кайнану. — Векс, покажи ей базу. У вас три часа. В обед — первый заход.

Она ушла. Мы остались вдвоём в цехе, где цепи тихо позвякивали, а марионетки висели неподвижно, как мясо в коптильне.

— Она серьёзно? — спросила я. — Убить трёх за пять минут? Я даже одного не смогу, если он будет двигаться.

— Сможешь. — Кайнан подошёл к манекену, потрогал его деревянную руку. — Эти штуки — дерьмо. Они тупые, медленные, и их магия примитивна. Главное — не бояться.

— Я не боюсь.

— Врёшь. — Он повернулся ко мне. — Я вижу, как дрожат твои пальцы. Это нормально. Бояться — нормально. Но если ты дашь страху контролировать дар — он убьёт тебя быстрее, чем любой маг Совета.

Он отошёл в сторону, вытащил из-за пояса свой синий кинжал.

— Смотри. Я покажу, как работает марионетка. А потом ты попробуешь сама.

Он коснулся лезвием голубоватой пульсирующей точки на груди манекена. Тот дёрнулся, цепи зазвенели, и деревянная кукла ожила. Её глаза — две пустые дыры — уставились на Кайнана. Она взмахнула рукой, и я услышала свист — на конце пальцев манекена были лезвия.

Кайнан уклонился легко, как танцор. Перекатился под рукой, вскочил с другой стороны и вонзил кинжал в спину марионетки. Синяя вспышка — и кукла обмякла, повисла на цепях, мёртвая.

— Два удара, — сказал он. — Один — отвлечение, второй — в магический узел. У каждой марионетки есть слабое место. У человека — тоже. Шея, сердце, голова. Твоя задача — найти его и ударить даром.

— У меня нет кинжала дара. У меня — пылесос, который высасывает жизнь.

— Вот и высасывай. — Он подошёл ко мне, взял мою правую руку, поднёс к другому манекену. — Представь, что его магия — это вода. А ты — губка. Впитывай. Но не всю сразу, а тонкой струйкой. Влейся в его узел и вырви сердцевину.

Я закрыла глаза. Пчела под рёбрами зажужжала. Я представила воду. Голубую, текучую, пульсирующую в груди манекена. И потянула.

Нити проклятия вышли из моих пальцев — тонкие, почти прозрачные. Они коснулись манекена, и я почувствовала его. Дерево, кожу, магию — чужую, холодную, бездушную. Я вцепилась в неё нитями и дёрнула.

Манекен вздрогнул. Голубой свет в его груди мигнул и погас. Кукла повисла мёртвым грузом.

— Один, — сказал Кайнан. — Теперь второй. Быстрее.

Я перешла к следующему. Нити вышли сами, почти без усилия. Пчела радовалась, жужжала громко, подталкивала. Я впилась в магический узел — и выпила его за секунду. Манекен даже не дёрнулся.

— Третий, — сказал Кайнан. — Но теперь он будет двигаться.

Он коснулся третьего манекена, и тот ожил. Рванулся ко мне, лезвия на пальцах сверкнули. Я отшатнулась, споткнулась о собственные ноги, упала на спину. Марионетка нависла сверху, занося руку для удара.

— Не закрывай глаза! — крикнул Кайнан. — Бей!

Я выставила правую руку. Нити вырвались из ладони не тонкой струйкой — широким потоком. Они ударили манекен в грудь, и он замер в миллиметре от моего лица. Лезвия на пальцах звякнули о бетонный пол рядом с моим ухом. Я выпила его магию досуха, и кукла рухнула на меня, придавив тяжестью дерева и кожи.

— Отлично, — сказал Кайнан, оттаскивая манекен. — Три за минуту. Правда, чуть не умерла. Но это детали.

Я лежала на полу, тяжело дыша. Пчела под рёбрами успокаивалась, довольно урча. Правая рука светилась ярко-оранжевым.

— Ещё, — сказала я, вставая. — Давай ещё.

Мы тренировались до обеда. Я убила двенадцать манекенов. Первые три — медленно и неуклюже. Следующие пять — быстрее, но два раза чуть не пропустила удар лезвиями. Последние четыре — чисто, экономно, почти красиво. Кайнан заставлял меня повторять одно и то же: вдох, выдох, нити, узел, выпить.

— Ты учишься быстрее, чем я ожидал, — сказал он, когда мы остановились перевести дух. — Это не только дар. Это инстинкт.

— Или отчаяние.

— Одно другому не мешает.

Мать принесла еду — миску каши с мясом и кружку тёплого компота. Мы ели молча, сидя на ящиках у стены. Кайнан смотрел на марионеток, я — на свои руки. Блокираторы уже не просто светились — они изменили цвет. Вместо чёрного стали тёмно-синими, почти фиолетовыми.

— Это плохо? — спросила я, показывая ему.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я никогда не видел таких татуировок. Но они не болят?

— Нет. Щекотно.

— Тогда не парься.

После обеда — ближний бой без магии. Кайнан вручил мне деревянный нож и встал в стойку.

— Ты должна уметь драться, если дар откажет. Магия истощается. Нож — нет. Удары — вот основные.

Он показал три движения: укол в горло, удар в пах, рубящий по шее сзади. Простые, грязные, эффективные.

— Повтори.

Я повторила. Он поправил мою руку, постановку ног. Прикасался жёстко, без нежности, но я замечала, как его пальцы задерживаются на моём запястье чуть дольше, чем нужно.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь попробуем с живым противником.

— С тобой?

— Со мной. — Он отступил на шаг, обнажил свой деревянный клинок. — Правила: никакой магии. Только ножи и тело. Коснулся лезвием шеи — убил. Время пошло.

Он атаковал первым. Быстро, резко, без предупреждения. Я едва успела блокировать, отшатнулась, чуть не упала. Он надавил, закружил вокруг меня, нанося удары справа, слева, сверху. Я отбивалась, но чувствовала, что он играет — сдерживается, не вкладывает силу.

— Не жалей меня! — крикнула я, уходя от очередного выпада. — Бей как врага!

— Ты не враг, — ответил он, но ускорился.

Я пропустила удар в плечо — деревянное лезвие оставило синяк. Взвыла от боли, но не остановилась. Сама перешла в атаку, рубанула по его руке, попала. Он усмехнулся, сделал подсечку, и я полетела на пол. Он навис надо мной, приставив нож к моей шее.

— Мертва, — сказал он. — Вставай.

Я встала, отряхнулась. Синяк пульсировал, но внутри горел огонь. Пчела под рёбрами зажужжала одобрительно.

— Ещё раз, — сказала я.

Мы дрались ещё час. Я научилась уворачиваться, блокировать, наносить ответные удары. В конце концов, я таки коснулась его шеи — деревянным клинком, по касательной. Он замер, потом кивнул.

— Зачёт, — сказал он тяжело дыша. — Теперь ты не умрёшь в первой же схватке. Только во второй.

— Оптимист.

Вечером мы сидели в нашей комнате — крошечной каморке с двумя койками, ржавым умывальником и свечой на подоконнике. За окном (вернее, за продухом в стене) слышался гул генераторов и далёкие голоса.

Я мыла лицо ледяной водой из кувшина. Кайнан сидел на своей койке, чистил кинжалы.

— Ты говорил, что убил друга, — сказала я, вытирая лицо рукавом. — Расскажешь?

Он не ответил несколько секунд. Точильный камень скрипел по лезвию.

— Его звали Риган. Мы вместе сбежали от отца. Вдвоём прятались в канализации, воровали еду, учились драться. Он был как брат. — Кайнан отложил кинжал, посмотрел в стену. — А потом проклятие отца сработало. Я не знал, что оно встроено так глубоко. Оно заставило меня видеть в нём врага. Я напал ночью, во сне. Он даже не сопротивлялся. Просто смотрел на меня и улыбался, пока я втыкал нож.

— Ты не виноват, — сказала я тихо.

— Виноват. Я мог уйти дальше от отца. Мог попросить помощи у Плетельщиц. Но я был трусом. Думал, что справлюсь сам. — Он повернул голову, и я увидела его глаза — сухие, но с какой-то бездонной тоской. — С тех пор я ни к кому не приближаюсь. Потому что если проклятие сработает снова, я не хочу убивать ещё кого-то.

— А сейчас? Ты ко мне приблизился.

— Потому что ты сильнее меня. — Он усмехнулся горько. — Если проклятие заставит меня напасть, ты просто выпьешь мою магию и всё. Ты — единственный человек, которого я не могу убить.

Я подошла к нему, села рядом на койку. Он пах дымом, металлом и потом. Его руки были в ссадинах, под ногтями — засохшая кровь.

— Ты не чудовище, — сказала я. — Ты просто сломанный человек.

— Это одно и то же.

— Нет. — Я взяла его руку. Он не отдёрнул. — Чудовища не плачут. А ты сейчас плачешь.

Я солгала. Он не плакал. Но когда я это сказала, его глаза увлажнились, и одна слеза скатилась по щеке, оставив дорожку в грязи.

— Эйрис, — прошептал он. — Не делай этого.

— Чего?

— Не заставляй меня снова к кому-то привязываться.

— Слишком поздно, — сказала я и обняла его.

Сначала он был твёрдым, как камень. Потом его плечи дрогнули, и он уткнулся лицом в мои волосы, обхватил меня руками — сильно, почти до боли. Мы сидели так в тишине, только свеча потрескивала, а где-то вдалеке часы отсчитывали время.

Я плакала. Впервые за много лет. Не от страха или боли. От чего-то другого — от того, что в этом мире, полном марионеток, проклятий и смертей, нашёлся человек, который держит меня так, будто я не оружие. Будто я просто девушка.

— Мы выживем, — сказала я ему в плечо. — Завтра я научусь убивать марионеток ещё быстрее. Послезавтра — магов. А через три дня мы войдём в цитадель и найдём Маркуса.

— А потом?

— А потом я решу, хочу ли я быть бомбой или человеком.

Он отстранился, посмотрел на меня. Его лицо было мокрым, но глаза уже не тонули — в них появилось что-то новое. Жестокая нежность.

— Ты всегда будешь человеком, Эйрис. Даже если взорвёшься.

— Спасибо, — прошептала я.

Мы легли спать на разных койках, но я не сомкнула глаз до полуночи. Слушала его дыхание — ровное, глубокое. И думала о том, что завтра на полигоне я буду убивать марионеток, а послезавтра, возможно, придётся убивать живых.

Но сейчас, в этой крошечной комнате под землёй, среди ржавчины и бетона, мне было спокойно.

Пчела под рёбрами затихла. И мне приснилась Элис — живая, смеющаяся. Она сказала: «Ты нашла его. Береги».

А потом я проснулась от того, что Кайнан тряс меня за плечо.

— Вставай, — сказал он. — Твоя мать хочет видеть нас на полигоне через десять минут. Сегодня ты будешь убивать не манекены.

— А кого?

— Магов-добровольцев. Которые согласились быть мишенями. — Он криво усмехнулся. — Не бойся. Они не дадут себя убить. Но если ты их ранишь — это считается успехом.

Я встала, надела сапоги, проверила кинжалы.

— Пошли, — сказала я. — Посмотрим, на что я способна.

Глава 9. Кровь на песке

На полигоне меня ждали трое. Не манекены. Живые мужчины в лёгких доспехах, с деревянным оружием, но с настоящей магией в крови. Они стояли в центре ринга, переговаривались, поглядывали на меня с любопытством и скукой.

— Добровольцы, — сказала мать, стоя у входа. — Маги-отступники, которые тренируют новичков. Они будут атаковать тебя в полсилы. Ты должна их коснуться даром — не убить, не выпить досуха, просто коснуться. Достаточно, чтобы они почувствовали, что проиграли.

— А если я случайно выпью слишком много?

— Они отдернутся. — Мать скрестила руки на груди. — Они быстрее тебя. Но если ты их ранишь — не страшно. Заживёт.

Кайнан стоял рядом, молчал, но я чувствовала его напряжение. Его пальцы на поясе сжимали рукоять кинжала.

— Я готова, — сказала я, хотя была не готова.

— Выходи на ринг.

Я шагнула за колючую проволоку. Песок под ногами хрустел. Трое мужчин выстроились полукругом. Первый — высокий, с бритой головой, татуировкой молнии на шее. Второй — низкий, коренастый, с руками как брёвна. Третий — худой, вертлявый, с быстрыми глазами.

— Девочка, — сказал высокий. — Ты уверена, что хочешь этого? Мы не манекены. Мы бьём больно.

— Я тоже, — ответила я.

Он усмехнулся и кивнул остальным.

— Начали.

Вертлявый атаковал первым. Он двигался быстрее, чем я ожидала — рванул влево, обогнул меня, попытался ударить сзади деревянной дубинкой. Я развернулась, выставила правую руку. Нити проклятия вырвались из пальцев — тонкие, но жёсткие. Они коснулись его плеча, и он дёрнулся, отскочил, выругался.

— Касание, — сказал Кайнан сбоку. — Один.

Но вертлявый не выбыл. Он отошёл на пару метров, потёр плечо, и его глаза стали злыми.

— Лёгкое касание не считается, — сказал он. — Мы договаривались — коснуться так, чтобы мы не могли продолжать.

Мать не вмешалась. Она смотрела.

— Тогда я сделаю сильнее, — сказала я.

Коренастый пошёл в лоб. Он был медленным, но его удары — тяжёлыми. Я уворачивалась, но один пропустила — кулак прилетел в живот, согнул пополам, выбил воздух. Я упала на колени, хватая ртом песок.

— Поднимайся, — крикнул Кайнан. — Он тебя не убил. Поднимайся!

Я встала. Злость затопила страх. Пчела под рёбрами взревела, и нити вырвались из моей руки — не тонкие, а толстые, как змеи. Они ударили коренастого в грудь. Он замер, его глаза расширились, и он рухнул на песок, дёргаясь.

— Перебор! — крикнул высокий и бросился ко мне.

Я не успела увернуться. Он схватил меня за правую руку, вывернул, прижал к земле. Его колено вдавилось в позвоночник. Я заорала от боли.

— Отпусти, — прохрипела я.

— Не отпущу, пока не скажешь, что сдаёшься.

Я не сказала. Вместо этого я сделала то, чему научил меня Кайнан в ближнем бою. Я резко дёрнула головой назад — затылком в его лицо. Хруст. Кровь брызнула мне на шею. Он охнул, ослабил хват. Я вывернулась, перекатилась и вскочила.

Высокий стоял на коленях, зажимая разбитый нос. Кровь текла сквозь пальцы, капала на песок.

— Ты сломала мне нос, — сказал он с уважением.

— Ты проиграл, — ответила я. — Я могла бы вонзить нож тебе в шею, пока ты моргал.

— Честно. — Он поднялся, отряхнулся. — Ладно, девочка. Ты прошла.

Вертлявый помог коренастому встать. Тот тяжело дышал, но улыбался.

— Хороший удар, — сказал он, потирая грудь. — Магией. Не убил, но вырубил на секунду. Засчитывается.

Мать вышла в центр ринга.

— Три касания за три минуты. С одним раненым (но случайно). Принимается. — Она посмотрела на меня. — Ты готова к штурму?

— Да, — сказала я, хотя внутри всё дрожало.

— Тогда завтра в шесть утра выступаем. А сейчас — отдыхай.

Но отдохнуть не получилось.

Когда все ушли, я осталась на ринге одна. Смотрела на кровь на песке — не свою, чужую. Я сломала человеку нос. Я ударила его затылком. Я сделала это специально, с расчётом, без сомнений.

— Что со мной не так? — спросила я у пустоты.

Кайнан подошёл сзади, встал рядом.

— С тобой всё так. Ты защищалась.

— Я могла просто сказать «сдаюсь». Он бы отпустил.

— А в цитадели тебе скажут «сдаюсь»? — Его голос был жёстким. — Там нет слова «сдаюсь». Там есть только «умри» или «убей».

Я повернулась к нему. В глазах стояли слёзы — от злости, от страха, от того, что я становилась тем, кого боялась.

— Я не хочу быть убийцей.

— А кем ты хочешь быть? — Он шагнул ближе. — Чистильщицей, которая вытирает чужое дерьмо? Жертвой, которую режут ради проклятия? Мёртвой сестрой, которую забыли через год?

— Не смей говорить про Элис!

— А что мне про неё говорить? — Он повысил голос. — Она сделала тебя оружием, потому что знала: ты сильнее её. Она верила, что ты не сломаешься. А ты сейчас раскисла из-за сломанного носа какого-то наёмника!

Я ударила его. Кулаком в грудь. Он даже не шелохнулся.

— Ты не понимаешь!

— Понимаю. — Он схватил меня за запястья, прижал к себе. — Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что убил друга. Каждый день вижу его лицо. И знаешь что? Это не проходит. Но ты живёшь дальше. Потому что если ты остановишься — умрёшь. А мёртвым нечем помнить.

Я смотрела в его глаза. Серые, как сталь. В них не было жалости. Только правда.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Я тоже. — Он отпустил мои руки, но не отступил. — Но страх — это не повод сдаваться. Это повод быть осторожной. Умной. Жестокой, когда нужно. И доброй, когда можно.

— А когда можно быть доброй?

— Сейчас. — Он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Сейчас ты можешь быть доброй. Потому что мы здесь, вдвоём, и никто не умирает.

Я закрыла глаза. Его пальцы пахли кровью и металлом. Но прикосновение было мягким, почти нежным.

— Научи меня последнему приёму, — сказала я. — Тому, который ты обещал. Убивать без магии. В упор.

— Ты уверена?

— Уверена.

Он кивнул, отошёл на шаг, вытащил свой настоящий кинжал — синий, зачарованный.

— Смотри. Если враг вплотную, а у тебя нет оружия, ты делаешь вот так.

Он резко шагнул ко мне, схватил за волосы, оттянул голову назад, обнажая шею. Второй рукой приставил кинжал к горлу — не касаясь, но я чувствовала холод лезвия.

— Одно движение — и ты мертва.

— Как защититься?

— Не дать себя схватить.

— А если схватили?

Я подумала. Вспомнила его же уроки. Резко ударила его локтем в живот — он охнул, ослабил хват. Я крутанулась, выбила кинжал из его руки, и сама приставила свой нож к его шее.

— Вот так, — сказала я, тяжело дыша.

Он улыбнулся.

— Зачёт.

Мы стояли так секунду, две. Моя рука дрожала. Его шея была горячей, пульсировала под лезвием.

— Эйрис, — сказал он тихо.

— Что?

— Ты можешь опустить нож.

Я опустила. Но не отошла. Мы смотрели друг на друга в полумраке полигона, где на песке ещё не высохла кровь, а марионетки висели на цепях, как мёртвые.

Он поцеловал меня первым. Или я его. Я не помню. Помню только, что это было грубо, как удар — губы в губы, зубы, солёный вкус крови (непонятно, чьей). Он сжал мою талию, прижал к себе, и я почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, как у загнанного зверя.

— Это ошибка, — прошептал он, не отрываясь от моих губ.

— Знаю, — ответила я.

— Мы пожалеем.

— Надейся.

Я вцепилась ему в плечи, и мы упали на песок — не для того, что подумал бы посторонний. Просто лежали, обнявшись, дрожа, как два загнанных зверя, которые нашли друг друга в темноте.

Пчела под рёбрами затихла. Впервые с того дня, как я убила манекен.

— Кайнан, — сказала я в его грудь.

— Мм?

— Если я завтра умру в цитадели… скажи моей матери, что я не злилась на неё. В конце.

— Скажи сама. — Он поцеловал меня в макушку. — Ты не умрёшь. Я не дам.

— Ты не бог.

— Нет. Но я умею убивать лучше, чем любой бог.

Мы лежали до темноты, пока не пришла мать.

Она остановилась у входа, посмотрела на нас, на наши спутанные волосы, на песок в одежде. Не сказала ни слова. Только кивнула.

— Ужин через час. Приводите себя в порядок.

И ушла.

Кайнан сел, запустил пальцы в волосы.

— Она знает, — сказал он.

— Что именно?

— Что ты теперь не просто её дочь. Ты — моя.

— Я ничья, — ответила я, вставая. — Я своя. Но сегодня — твоя. На одну ночь.

Он усмехнулся, поднялся, отряхнулся.

— Тогда пошли ужинать. А потом… потом у нас будет последняя ночь перед штурмом.

— Романтик.

— Реалист.

Мы пошли к выходу. За спиной остались марионетки, кровь на песке, деревянные ножи и синий кинжал, валяющийся в пыли.

Я не обернулась.

Глава 10. Последняя ночь

Ночь перед штурмом не принесла сна.

Мы лежали на узкой койке в нашей каморке — я и Кайнан. Свеча догорела, в продух сочился бледный свет луны. Где-то в городе стучали молотки — повстанцы заканчивали сборку осадных орудий. Пахло железом, потом и машинным маслом.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет, — ответил он. Его голос звучал глухо, будто из-под земли.

— Я тоже.

Он лежал на спине, смотрел в потолок. Я — на боку, лицом к нему. Моя правая рука лежала на его груди, и я чувствовала, как бьётся сердце — ровно, спокойно. Слишком спокойно для человека, который завтра идёт на верную смерть.

— Ты боишься? — спросила я.

— Боюсь. — Он повернул голову, посмотрел на меня. — Но не смерти. Смерти я не боюсь.

— А чего?

— Что ты умрёшь. — Он взял мою руку, сжал. — Что проклятие вырвется раньше времени и убьёт тебя. Что Маркус окажется сильнее. Что я не успею тебя защитить.

— Ты не должен меня защищать. Я сама.

— Знаю. — Он усмехнулся. — Но попытка — не пытка.

Я села на койке, обхватила колени. Луна освещала его лицо — жёсткое, с острыми скулами и шрамом над бровью. Он был красив той страшной красотой, которая бывает у людей, переживших слишком много.

— Что будет, если мы выживем? — спросила я.

— Ты про нас?

— Про всё. Про Совет, про проклятие, про мать. Про… нас.

Он тоже сел, свесил ноги с койки.

— Если мы выживем — Совет падёт. Без их защиты маги-лорды разбегутся, как тараканы. Твоя мать станет новой властью в Эшпорте — или кто-то другой. Проклятие в тебе можно будет переплести в безопасное русло, и ты станешь обычным человеком. Или необычным, но живым.

— А мы?

— А мы… — Он помолчал. — Мы будем свободны. Никто не будет за нами охотиться. Ни отец, ни Совет. Мы сможем уйти куда угодно. На юг, к морю. Или на восток, в горы. Там, где нет магии, нет проклятий, нет политики.

— И что мы там будем делать?

— Жить. — Он сказал это так просто, будто речь шла о завтраке. — Просто жить. Есть, спать, драться друг с другом из-за того, кто моет посуду. И не бояться.

Я улыбнулась. Впервые за много дней — по-настоящему.

— Ты умеешь мыть посуду?

— Нет. Но научусь.

— Тогда я согласна. — Я протянула ему руку. — Уговор? Если выживем — уходим на юг.

Он пожал мою ладонь. Крепко, как клятву.

— Уговор.

Мы снова легли. Теперь я лежала на его плече, слушала сердце. Оно билось быстрее — уже не спокойно. Наверное, он тоже не верил до конца, что мы выживем.

— Эйрис, — сказал он.

— Мм?

— Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если завтра я упаду… если меня ранят или убьют — не останавливайся. Иди дальше. Найди Маркуса. Убей его. Ради Элис. Ради себя. Но не ради меня. Не трать на меня время.

— Ты не упадёшь.

— Обещай.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них не было просьбы. Был приказ.

— Обещаю, — сказала я. — Но ты тоже обещай мне кое-что.

— Что?

— Не умирай. Потому что если ты умрёшь — я найду способ тебя воскресить, и ты будешь мне должен вечность.

Он рассмеялся. Тихо, хрипло, но искренне.

— Идёт. — Он поцеловал меня в лоб. — А теперь спи. Завтра нам понадобятся все силы.

Я закрыла глаза. Пчела под рёбрами зажужжала колыбельную. И я провалилась в сон без сновидений.

Утро пришло раньше, чем я хотела.

Гонг. Громкий, низкий, раскатистый — он прокатился по всему Городу Сломанных Часов, заставив стены дрожать.

— Подъём! — крикнул кто-то за дверью. — Через час построение!

Я села на койке. Кайнан уже был на ногах — застёгивал куртку, проверял кинжалы, засовывал запасные метательные ножи в голенища сапог.

— Твоя одежда на стуле, — сказал он, не оборачиваясь. — Бронежилет лёгкий, под куртку. Не сковывает движения, но от стрелы не спасёт. Держись ближе ко мне.

Я оделась. Куртка оказалась кожаной, с нашивками повстанцев — сломанные часы на чёрном фоне. Бронежилет — из плотной ткани с металлическими пластинами. Тяжёлый, но привыкаешь.

Мать ждала нас у входа в главный зал. На ней была боевая форма — чёрный комбинезон, разгрузка с патронами, два пистолета на поясе (да, в этом мире было и огнестрельное оружие — для тех, у кого нет магии). Её рыжие волосы были стянуты в тугой узел.

— Выспались? — спросила она сухо.

— Нет, — ответил Кайнан.

— Тем лучше. Недосып обостряет рефлексы. — Она повернулась и пошла к залу. — За мной.

Главный зал был забит людьми. Двести, триста — я не могла сосчитать. Мужчины и женщины, молодые и старые, с магией и без. В руках — ножи, арбалеты, самодельные пики, несколько старых винтовок. Их лица были напряжены, но глаза горели.

Мать поднялась на импровизированную трибуну — груду ящиков из-под снарядов.

— Бойцы! — крикнула она. Голос прозвучал на весь зал, хотя она не использовала магию. — Сегодня мы идём на цитадель. Мы идём не ради мести. Не ради золота. Мы идём ради свободы! Каждый из вас потерял кого-то из-за Совета. Родителей, детей, друзей. Сегодня мы заберём то, что они у нас отняли — право жить без страха!

Толпа загудела, застучала оружием.