печатная A5
504
18+
Пчелка со свистом пули

Бесплатный фрагмент - Пчелка со свистом пули

Роман в частностях

Объем:
220 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4483-3003-2

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Ваше Величество, Сусанины не перевелись еще на Руси!»

из разговора О. Б. Столыпиной с Императором Николаем II

«Он побрился, оделся, взял холодную ванну и вышел»

Л. Н. Толстой. «Анна Каренина»

Глава первая. Смерть в театре

Шестого декабря 1906 года в ложе №13 Мариинского театра умер министр торговли Философов.

В этот день Анна Николаевна Есипова ничего такого за собой не наблюдала и в себе не ощущала — был, разве что, умеренный подъем чувств: Тезоименитство Государя как-никак, флаги на улицах, колокольный звон, всеобщий праздник.

Государственным чиновникам с женами должно было присутствовать на патриотическом представлении, с утра Анна Николаевна начала приготовляться и к вечеру была совершенно готова: тонкое, продушенное легким запахом «Саше», белье, модное серое платье, всё в обшивках красных сольферино, палевого цвета перчатки, волосы уложены пышным шиньоном.

Досифей Петрович притоптывал ногой — в громадной медвежьей шубе, крытой зеленым казимиром, он изрядно потел. Они вышли. Пара стоялых вороных ожидала у подъезда.

Приехали неприлично рано.

Капельдинеры ходили с длинными палками, на концах которых прикреплены были зажженные свечи. С люстр свешивались вымоченные в керосине нити. Капельдинеры подносили свечи к нитям. Пламенные огоньки добегали до верха — в люстрах ярко вспыхивал газ.

Прислонившись к колонне, в фойе стоял камердинер Толстого Арбузов.

— Лев Николаевич как? — протянул руку муж.

— В полной ясности, — Арбузов пожал. — «Что я о женщинах написал, это пустяки. Если бы я сказал все, что знаю о женщинах…»

Анне Николаевне необходимо было зайти в дамский буфет. Шепнув мужу на ухо, она высвободила руку.

В буфете сидела парализованная княгиня Орбелиани. Ее глаза суггестивно блестели.

Две девочки Нольде ели ананасный маседуван. Анна Николаевна выпила оршаду и подтянула соскочивший чулок.

Когда она вышла, возле мужа стоял крепкий мужчина с провалившимся от сифилиса носом.

— Доктора предписали чистый воздух, умеренные развлечения и побольше движения, — рассказывал он.

— Государственный Контролер Шванебах, — представил муж. — Прошу любить и жаловать.

Тем временем публика стремительно прибывала.

— Сестры Воскобойниковы, — показывал жене Досифей Петрович. — Подруги царицы.

— А там? — Анна Николаевна спрашивала. — В синем полуфраке?

— С золочеными пуговицами?.. Тимашев, управляющий Государственным банком.

— А этот?

— В американских ботинках?.. Князь Друцкий-Соколинский.

— Мужик, сморкается на пол, в медалях?

— Песков. Государев кучер.

— А с заячьей губой?

— Князь Витгенштейн, родственник Гогенцоллернов.

Народу становилось все больше. Мелькали золоченые мундиры, ордена, ленты, страусовые перья в прическах дам. Слишком элегантно одетые евреи громко, преувеличенно чистым русским языком, говорили умные вещи.

— Гинцбург, Соловейчик, Манус, Каминка, — морщился Досифей Петрович. — Все миллионщики.

— Смотри, — Анна Николаевна дернула мужнин рукав. — У киоска… экий выродок!

Смутный господин стоял: щеки втянуты, на шее кадык, по щекам тропинки баков, форменный сюртук, пуговки с орлами, ничего примечательного.

— Отчего выродок? — не понял Досифей Петрович. — Философов. Министр торговли.

Словно услышав, господин вздрогнул и пошел прямо на них, будто бы так и следовало.

Растерявшийся Досифей Петрович, еще какие-то люди, стоявшие на его пути, оказались раздвинутыми на стороны, а камердинер Арбузов и вовсе лежащим на полу, взвизгнула баронесса Икскуль, и стало тихо.

— Вы? — смутный подошел вплотную к Анне Николаевне. — Ты?! — Он провел по ней пальцем. — Явилась? По мою душу?! Я знал, я чувствовал!.. «Пойду ль, выйду ль я!» — запел он ужасным голосом. — «Люли-люли, стояла!» — тут же он согнулся в каком-то пароксизме, и его лицо перечеркнула отвратительная гримаса. — Ох! Ох! Ох!

Анна Николаевна вдруг почувствовала себя большой… очень большой, в чем-то даже великой, могучей, необъятной. Со страшной высоты наблюдала она копошившегося у ее подошв ничтожного червя.

— Ох! Ох! — прижав руки к животу, Философов шел прочь от нее меж расступившихся безмолвных мундиров и перьев. — Ох! Ох! Ох!

Опомнившийся Досифей Петрович подставил руки — непременно, мелькнуло у него, Анна Николаевна упадет сейчас в обморок — не дожидаясь момента, он подхватил ее и удержал на весу. Произошедшее отнимало охоту еще продолжать этот вечер. Быстро он вынес ее из залы.

— Я опозорен, — говорил он встречным. — Я окончательно опозорен!

Ему вдогонку несся шум голосов.

— Философов, министр, — обсуждали, — и жена Есипова!

— Прилюдно? — не могли взять в толк опоздавшие. — Только что? Здесь?

— Именно!.. Подошел — здравствуй, говорит, цыпка! Давно не виделись. — Поцеловал в губы и за грудь как схватит!

— А дальше что?

— Известно что — дуэль…

Представление давно началось, за действием, однако, никто не следил. Все взоры устремлены были на ложу, занятую министром торговли.

Философов вел себя странно: мешком полулежал в кресле, стонал, корчился и вдруг поднялся, крикнул и, перекатившись за барьер, выпал из ложи на кресла партера.

Глава вторая. Мысли Досифея Петровича

Утренние газеты вышли с портретом Философова в траурной рамке.

«Министр, судя по всему, скончался от апоплексического удара, — писал музыкальный критик Сабанеев. — Последнее время, по свидетельству очевидцев, г-н Философов злоупотреблял мучным и жирным, непомерно курил и недостаточно внимания уделял прогулкам на свежем воздухе. Трагическому происшествию предшествовала нелепая сцена в фойе, где без пяти минут покойник предпринял попытку изнасиловать некую замужнюю даму… Определенно, за несколько времени до кончины, — резюмировал театральный рецензент Каратыгин, — г-н Философов сошел с ума и не мог отдавать себе отчета в поступках. Половая распущенность вообще свойственна лицам, внезапно захворавшим мозговой горячкой…»

Для Досифея Петровича это было настоящим спасением. Он знал, да, теперь на него будут смотреть, его имя станет полоскаться, княгиня Бюцова и граф Кутайсов наверняка сочтут неловким принимать его у себя, а почтдиректор Ермолай Чаплин, отъявленный сплетник и верхолет, не преминет пустить по его адресу версию… Все же это было не худшее. Досадное происшествие когда– нибудь да забудется, и непременно все возвратится на свои места. Смерть вольно или невольно оскорбившего его человека закрывала неприятный вопрос о дуэли (Философов скверно стрелял, но превосходно дрался на мечах и как вызванный мог выбирать способ), диагноз же, вынесенный министру торговли, снимал нелепые подозрения с Анны Николаевны. Он, Досифей Петрович, не был сейчас ни оскорбленным, ни обманутым мужем. Случайно пострадавший, не более того… Ничего не предпринимать, ждать пока утихнет шумиха, и досужие языки снова займутся Вяльцевой, разжиревшим поэтом Апухтиным, приключениями по ресторанным кабинетам Великой княгини Марии Павловны и француза-актера Гитри… И все же, почему Философов из всех присутствовавших дам избрал его жену? Не, скажем, красавицу-армянку Пиратову или молоденьких девочек Нольде?..

Так или примерно так размышлял Досифей Петрович Есипов, отбросивший газеты и расхаживающий теперь по ним в своем просторном домашнем кабинете.

«Образуется, — вспомнил он камердинера Арбузова. — Непременно все перемелется».

В расстегнутом домашнем архалуке, слегка почесываясь, он вышел в столовую с буфетами под орех и воск, где его ждал сервированный чай. Устроившись поудобней, отхлебнув с полстакана и отхватив край поджаристой пышной палишки, Досифей Петрович принялся за принесенные из кабинета письма.

«Прошу Вас принять благосклонно уверение в моем особом уважении и глубоком почтении, с которыми я имею честь быть Вашим всегда преданным…» — писал ротмистр Кирасирского Ее Величества полка Авенариус.

«Не усмотрите в моих словах недостаток готовности сообразоваться с Вашими велениями или затруднить Вас в проведении в исполнение Ваших намерений», — просил старик-позолотчик Сухов.

«С упованием на Вашу милостивую снисходительность к нашей смелости», — обращались к нему профессор университета Аничков и писательница Борман.

Досифей Петрович достал из ящичка бостанжогловскую папиросу, подумал, разминать ее или нет и не стал. Стенное зеркало, висевшее с наклоном, отражало паркетный пол. Горничная вошла с двумя полотенцами: большим русским и мохнатым.

— Зачем? — удивился Есипов. — Унесите.

«Мохнатое, — закрутилось в голове, — большое и русское. Большое, русское, мохнатое».

Из-за двери послышались тонкие голоса, плачь, смех, топот, барабанный бой — Досифей Петрович придал лицу приветливое выражение — в комнату вбежал заводной зайчик, за ним, предшествуемые бонной, вошли дети: шесть девочек и мальчик, совсем маленький, в казинетовой курточке с плерезами.

— Таня, Маня, Груня, Фаня … — принялся Есипов вспоминать, неумело оправлять ленты и платьица, подставлять щеки, целовать сам за ушком, вдыхать запахи мыла, одеколона и дорогого зубного порошка, приподнимать хрупкие тельца в воздух и аккуратно опускать на пол.

Таню он любил меньше, чем Маню, а Фаню больше, чем Груню, но меньше, чем Соню или Тоню. Впрочем, Фаню он путал иногда с Маней, а Груню с Тоней.

— Здравствуй, Ваня! — Он оправил плерезы.

Целясь в него ногой, как из ружья, достаточно громко мальчик пукнул.

— Вонь не вода, сама по носам разойдется, — сказал Досифей Петрович, и все рассмеялись.

Сквозь тюлевые гардины зеленела герань.

— Спали хорошо? — спросил отец. — Завтракали хорошо?

На этом ритуал завершился. Дети ушли, за ними, прискакивая, выбежал заводной зайчик.

«Старшей, Антониде, пятнадцать, скоро вывозить пора, — ощущал Досифей Петрович умильность. — Люстрин, поплин, гро-де-берлин… усу китового для корсета…

С заложенными за спину руками он прислонился к кафелям печи.

«Кафелям Печи, — выпорхнуло в мозгу. — Албанец или турок?»

С тихой Стремянной не доносилось никакого шуму, все же Досифей Петрович отодвинул гардину.

На тумбе у ворот спал дворник.

Валялся потерянный кем-то башмак.

Господин в енотовой шубе со стоячим воротником, офицерских калошах и ярко-пунцовой шапке, с жесткими, прокуренными, смоченными пивной пеной губами и лопатообразной, содержимой в беспорядке бородой, ел, доставая из бумажного картуза, дымящиеся гусиные потроха.

Есипова затошнило.

Горничная вошла и принялась сметать со стола крошки.

— В промежутке между ранней и поздней обедней, — сказала она.

— Что-с? — Досифей Петрович изогнул брови.

— Это я так, — девушка засмеялась. — Не все же молчать.

Громадные часы работы Нортона в футляре из красного дерева оглушительно принялись бить.

Оттягивать далее было никак не возможно.

Досифей Петрович застегнул архалук и вышел из столовой.

В коридоре было полутемно, пахло бекешами, старыми сундуками и лежалым москательным товаром.

«Это вы, — вспомнилось ужасное лицо Философова и его упирающийся напряженный палец. — Это ты

Он сделал последний шаг и остановился у двери, за которой, он знал, находилась сейчас Анна Николаевна.

Глава третья. Досифей Петрович узнает ужасное

Он отворил дверь и оказался в роскошном беспорядке женской спальни.

Повсюду в изобилии были флаконы, коробочки с притираниями, румянами, всевозможными мазями, помадами, кольдекремами, фиксатурами, всяческие щипцы, щипчики, пилочки и бритвочки.

На ковре, разбросанные, лежали дамские подушки.

Тоненькие, как паутинка, чулки с дырками на пятках были заткнуты за туалетное зеркало.

Пахло жженным волосом, лаком и пудрой.

Спальня была белого клена, стены затянуты розовым дамаском.

С гребнем в руке и распущенными волосами Анна Николаевна сидела на длинном, атласном, стеганом стуле за убранным со вкусом кисеей и лентами туалетным столом.

Кратко Досифей Петрович помолился на стоявший в углу огромный образ Нерукотворного Спаса.

«Пусть эта чертова история закончится как можно скорее, — попросил он, — и не принесет нам никакого вреда. Аминь!»

Двигая гибкими бедрами и расправляя колена, Анна Николаевна одевалась. В ее простых тихих движениях был свой особенный склад.

Нагнувшись, Досифей Петрович подобрал с пола пульверизатор и большую розовую пуховку.

— Снегов ноне сколь насугробило, — он показал на окно.

— Метель низовая. — Анна Николаевна посмотрела. — Поземка крутит.

— Газеты, — Досифей Петрович сказал, — как водится, все раздули: понаписали, Философов пытался тебя изнасиловать… Пальцем!

— Этот человек произвел на меня действие кошмара! — жена выправила ленту: должно было довершить туалет в точности.

Совершенно одевшись, в открытом платье с лифом, пришитым к довольно широкой юбке, она подошла к мужу, и Досифей Петрович совсем близко увидел ее только что освеженные водой шею и руки.

— Скажи, Анна, — он зашел за высокую японскую ширму, — скажи мне, и я пойму: действительно ты прежде никогда не встречала этого человека? — осторожно Досифей Петрович выглянул. — Быть может, где-то мельком?.. Вспомни…

Лицо Анны Николаевны пошло пятнами.

— Уже я говорила вам: нигде и никогда!.. Как это низко — подозревать меня!.. Всегда была я вам благоверной супругой и в мыслях даже не позволила себе представить другого на вашем месте!

Досифей Петрович сделал жене успокоительный жест.

— Вовсе я не о том!.. Он мог приходить к вам в дом и крошкой сажать тебя на плечо, в твоей гимназии он мог преподавать латынь и греческий! Мог, едучи в одном вагоне, угощать тебя арбузом! — дрыгающей походкой Есипов принялся мерить спальню. — Мог подхватить на лету оброненный тобой зонтик! На катке он мог сбить тебя с ног! В церкви проглотить твою облатку! В гребном клубе ты могла задеть его веслом! Он мог спасти твою собачку, утопавшую в канале! Охотился он, и на тебя упала подстреленная им утка! Могла ты гулять по парку, а он палкой постучать об ольху?

Обеспокоенная странной филиацией мыслей мужа, теперь она принялась успокаивать его.

— Я думала всю ночь — перебрала жизнь чуть не с младенчества, — усевшись на козетку сама, она усадила Досифея Петровича подле, — и вспомнила вот что… Однажды матушка вошла ко мне поутру. Легкое белое платье с пунцовыми горошинами и кушаком облегало ее стройный стан, широкие рукава грациозными буфами спадали с плеч и суживались у кистей.

— Светло-лиловая вуалетка легкой дымкой оттеняла ее моложавое лицо? — как бы даже против воли спросил Досифей Петрович.

— Не совсем так. Сверх широко заплетенной косы у матушки была накинута косынка из кружев той же расцветки, как платье и его отделка, а длинные лопасти косынки, спускавшиеся за ушами, ниспадали на грудь и здесь, — Анна Николаевна показала, — связанные крупным бантом, были приколоты изящной брошью, изображавшей пучок колосьев с бриллиантами вместо зерен.

Понимающе Досифей Петрович кивнул.

— Ласково матушка взяла тебя за руку и вывела со двора… вы долго шли куда-то… дурная дорога затягивала ноги в грязь?.. Ты выбилась из сил и плакала, но маменька только смеялась и не давала присесть тебе на пенек? — поглядывал муж на часы. — Тем временем погода начала портиться, с неба упали крупные капли — они гулко стучали вас по головам: бум, бум, бум?

— По счастью, у нас были с собой зонтики.

— Но вот, наконец, вдали показались… показалась… показался…

— …каменный дом с шершавой гонтовой крышей, старый-престарый, с окнами где попало и каких пришлось размеров, впрочем, весьма поместительный. Шторы были синего коленкора, мебель обита зеленым вытертым манчестером… Не встреченные никем медленно продвигались мы бесконечной мрачной анфиладой. В одной из комнат лежала женщина, разбитая лошадьми, в другой, помню, стоял мольберт, большой, черный, с развешенной на нем морской картой. В третьей комнате, освещенной с потолка плоской хрустальной чашей с крылатыми грифонами, мать ненадолго оставила меня одну. Там были недурные виды Венеции в старинных рамках и самовар, весь лиловый от постоянных убеганий. Попеременно я разглядывала виды, самовар… самовар, виды — от видов, самовара и запаха нафталина голова моя стала кружиться, а глаза слипаться. Мужчина вошел, в нежно-розовом камзоле, обшитом по воротнику, бортам и рукавам кружевами, сел рядом, слегка взвинченный желанием, и изощренно принялся меня, тогда еще полудевочку, ласкать…

— Ласкать? — Досифей Петрович не понял. — Как ласкать?!

— Так, — Анна Николаевна показала. — И так. И этак… Видишь, Досифей, у меня от тебя нет секретов. — Она застегнула и выправила лиф.

— Это был он? — Есипов вскочил. — Этот негодяй?! Философов?!!

— Нет, — Анна Николаевна опустила юбки, — у того человека была одна рука. Но очень умелая. Ногти у него были тщательно обточены. Я трепетала в подымавшейся страстности.

— Но это решительно невозможно! — отчаянно Досифей Петрович стал чесаться. — Зачем ты это мне рассказала? Зачем?!

— Ты просил меня вспомнить.

— Вспомнить Философова!

— Я вспомнила другого, однорукого. Память прихотлива, Досифей, мы можем подтолкнуть ее, но не можем приказать.

Более говорить было не о чем.

Поднявшись, тихими шагами, он вышел.

Глава четвертая. Визит жандарма

Оставшись одна, Анна Николаевна еще с полчаса находилась у себя в спальне, потом вышла в столовую, где все напоминало еще о недавнем присутствии Досифея Петровича, достаточного крупного чиновника, отличного семьянина и просто уважаемого, едва ли не всеми, человека.

Сейчас же появилась и горничная с подносом, уставленным кушаньями.

— Что дети: здоровы? — прицелившись, ловко Анна Николаевна подцепила котлету из пулярды.

— Здоровы, — горничная прыснула. — Шалуньи наши заводному зайчику хвостик на перед приделали, а мальчик как из ружья сегодня выпалил — не задохнулись чуть!

— У дворника научился, — Анна Николаевна отхлебнула кофе. — Тимофей наш горазд — по ночам просыпаюсь. Надо б распорядиться.

— Он же не просто, — заступилась Аннушка. — Он так воров отгоняет.

— Вот как, — Анна Николаевна надкусила пирожное. — Я и не знала… тогда пускай.

Горничная вышла и тут же возвратилась с двумя полотенцами.

— Запамятовала совсем… дожидаются вас…

— Скажи, я никого не принимаю.

— Дело такое, — пригнувшись, хотя посторонних в комнате не было, девушка зашептала барыне в ухо.

— Хорошо. Я сейчас выйду, — выдернув из горшка кустик герани, Анна Николаевна заткнула его себе за корсаж.

Статный мужчина годов за сорок, с простоватым, но не вульгарным лицом, в цивильной, отменно сшитой паре, рассматривал в гостиной картины, стараясь отгадать художника.

— Менцель? — показал он пальцем.

— Матьяс Шмидт.

— Ленбах? — он ткнул в другую.

— Менцель.

— А эта… Матьяс Шмидт?

— Ленбах, — она рассмеялась.

— Полковник Глобачев, — он представился. — Афанасий Неофитович. Начальник охранного отделения.

— Бокал «Монополь сэк»? — предложила она. — Рюмку абрикотина?

— Благодарствую, — он развел руками. — На службе только чай.

Анна Николаевна надавила в стене пуговку звонка. Горничная внесла поднос.

— Ложечки, я посмотрю, московские, — гость помешал в стакане. Плечи у него вздрагивали от привычки носить эполеты.

— Хлебниковской работы, — Анна Николаевна поджала под себя одну ногу. — Мы ведь недавно только переехали — муж назначение получил в министерство… вот и пришлось.

— В первопрестольной проживать изволили на Спиридоновке в доме Бойкова?

— Мы предпочли дом графа Хребтовича-Бутенева. На Поварской.

С видимым удовольствием гость пробовал кувшинный изюм и рассматривал обстановку.

Мебель, обитая зеленым сафьяном, приятно успокаивала глаза. Накрахмаленные гардины, роскошные, тяжелые, с ламбрекеном, отделанные бахромой и фестонами, из желтой камчатной ткани, подвязаны были лентами к точеным деревянным розеткам.

Для формы выпив стакан чаю, полковник подошел к вертящейся этажерке и наугад вытащил книгу. «История философии» Куно Фишера.

— Не знали вы случайно протоиерея Стефана Зернова?

— Не знала.

— Семью Панафидиных?

— Была такая?

— А Калустова Григория Никитича?

— Первый раз слышу.

Профессионально пролистав книгу и ровно ничего не обнаружив меж страниц, Глобачев взял другую. «Что нужно знать о шведской армии».

— Марию Павловну Мухортову? — он убыстрил темп.

— Нет.

— Адвоката Спасовича?

— Нет.

— Матроса Акимова?

— Нет.

Не найдя интересного и во второй книге, полковник Глобачев потянулся за третьей. «Секреты дамского туалета», забористый, подзаборный даже роман Понсона дю Террайля!

Испытующе еще раз он оглядел хозяйку дома. Внимательно расчесанные волосы. Лицо, осиянное приязнью. Красива более внутренной, чем внешней красотой.

— Ну уж профессора Мержеевского каждый знает! Петый такой дуралей с носом в виде кларнета… с раструбом?

— Не имела чести.

— Хорошо. Вспомните в таком случае Софи Ментер.

— И вспоминать нечего.

— Последний вопрос, — он передернул плечами. — Откуда, скажите, у вас земля… на корсаже?

Анна Николаевна перевела глаза себе на грудь.

— Действительно, — салфеткой она смахнула приставшие черные комочки. — Это мне письмо принесли… от Мичурина.

— Приятно было познакомиться, — Глобачев поклонился, — изюм у вас превосходный.

— Заходите еще… как-нибудь, — она протянула руку.

— Непременно, — он пожал. — В самое ближайшее время.

Глава пятая. Признание матроса Акимова

Приехав на службу, тотчас Афанасий Неофитович снял шапку. В голове стояла одна и та же мысль.

Тяжелая, неповоротливая, какая-то сизая и лохматая, она без остатка заполнила голову, давила изнутри на лоб, затылок, уши и, несмотря на все его усилия, никак не давала собой овладеть, упорядочить себя и сформулировать. Тщетно он напрягался, подстраивался под нее, замирал и прислушивался.

«Анна Николаевна, — пульсировало равномерно, — Анна Николаевна».

«Что Анна Николаевна? — спрашивал он. — Анна Николаевна что?»

«Есипова, — отстукивало ритмично, — Есипова!»

Не желавшая раскрываться, преждевременная, судя по всему, мысль понапрасну только занимала драгоценное место, не давая притекать другим, пусть более легковесным, но необходимым для начала созидательной мозговой работы мыслишкам, мыслятам, мыслюлькам — бережно преждевременный плод необходимо было задвинуть обратно в теплые, влажные глубины подсознания, где определенно ему надлежало еще вызреть до назначенного, но не наступившего времени Х.

Язык дан, чтобы разгружать голову — посему, нисколько не заботясь о каком-то хоть смысле и связи с реальным, соблюдая для проформы лишь грамматику, стал Афанасий Неофитович набалтывать равнодушно пустые, ничего не значившие и вертлявые фразы.

— Как и все пожилые инженеры-путейцы, — заговорил он для сотрясения воздуха, — Подруцкий был знаком с Елизаветой Викторовной. Муж Елизаветы Викторовны, младший помощник квартального надзирателя, умер от скоротечной горловой чахотки, полученной в результате постоянных кутежей с ледяным шампанским, младшая ее дочь сошла с ума в период возмужалости, а старший сын страдал припадками ревности — все это ничуть не мешало Елизавете Викторовне воспринимать жизнь легко и весело, а пожилому и видавшему виды Подруцкому быть знакомым с Елизаветой Викторовной и предпринимать в ее отношении некоторые попытки. Малокультурный, но грамотный человек, Подруцкий говорил Елизавете Викторовне: «Ваше платье фалдит, ваша кошка смердит, есть писатель Мередит!» — Елизавета же Викторовна смеялась, била Подруцкого зонтиком по спине и называла его «многоковшовым экскаватором», либо «сухопутной землечерпалкой».

Покуда закончив, полковник прислушался к себе — в голове ощущалась приятная пустота.

Похрустывая сочленениями, он переоделся в мундир — пора было браться за рутину. Высокий пост, занимаемый Афанасием Неофитовичем, не предполагал его участия в расследовании заурядной уголовщины — подчиненные, однако, медлили, разводили канитель со всякой сволочью, неоправданно затягивали дела, норовили порой выпустить кой-кого на свободу. Приходилось вступать самому.

— Арестованных, — приказал полковник дежурному. — По списку.

Введенный первым протоиерей Стефан Зернов, весьма благолепный старец с густыми, прижатыми клобуком синего бархата бровями, в недавнем прошлом непременный член консистории, смещенный за провинность с должности настоятеля, знал наизусть многие тропари и кондаки, что ни в малейшей степени не интересовало сейчас Глобачева.

— Саккосы из церкви кто продавал на выжиг? — забрал Афанасий Неофитович в горсть седую длинную бороду. — Дробницы, изукрашенные эмалью? — задергал он рукой из стороны в сторону. — Лалы кто выковырял из митры?.. Кто? Кто?! Кто?!!

Очень скоро преступник сознался.

Следующей конвойный доставил семью Панафидиных — группу молодых людей со зловещими лицами.

— Ресторан Читаева в Кисловодске брали?

— Русско-Азиатский банк?

— Петербургское?! Городское?! Кредитное?! Общество?!! — со свистом нагайка рассекла воздух…

Не запирался более и мещанин Калустов. Подвешенный вниз головой, чистосердечно он признал свое участие в подделке векселей и отравлении скота.

Считанные минуты ушли на некую Мухортову Марию Павловну. Стоило ему только повалить ее, задрать юбки и ввести биллиардный кий, как признательные показания в растлении малолетних были получены.

— Дальше кто? — крикнул Глобачев унтеру. — Давай, что ли! — Не теряя времени, из коробки он вынул большую иголку.

В кабинет вошли матрос Акимов и адвокат Спасович.

Это было особняком стоявшее дело, многообещающее и определенно попахивавшее политикой.

— Когда собирались вы убить адмирала Чухнина? — быстро Глобачев бросил вопрос обвиняемому.

— Протестую! — адвокат Спасович набычил шею.

— Чем собирались вы убить адмирала Чухнина? — зашел полковник с другой стороны.

— Я протестую! — адвокат напружинил тело.

— За что собирались вы убить адмирала Чухнина?

— Категорически я протестую! — Спасович запрыгал.

— В таком случае, скажите, — Афанасий Неофитович вдел нить в иголку и принялся прилаживать к рукаву оторвавшуюся медную пуговицу, — скажите,… — чувствовал он в себе нарастание, — известна ли вам… Анна Николаевна Есипова? — Немного даже сам он удивился вырвавшемуся у него вопросу.

Дюжий, вершков двенадцати росту, малый, одетый в бумазейное серое полупальто, ваточный картуз и высокие фетровые калоши, матрос Акимов взглянул на адвоката, демонстративно зевнувшего и смежившего веки.

— Я расскажу, — Акимов зарделся. — Сам я из деревни буду. Жил там, значит. Мальчишкой. Метал стога, раков ловил, конопатил щели — это я уважал особо. Подрастал. И вот единажды вышел на реку, гляжу: елы-палы, девушка там, приезжая, мольберт, все такое — рисует, стало быть. Крайне падкий на все женственное, я приблизился — меня жгли душные вожделения, — он потянулся к графину и залпом выпил воду. — Неизобразимо усмехнувшись, девушка совсем высоко подобрала юбки, так что было видно выше чулок, и улыбалась. Задыхаясь от наплыва неудержимых чувств, мы бросились друг к другу и, как подстреленные, упали в высокий, сочный травостой. Я овладел ею. Потом еще. Потом снова. На круг вышло одиннадцать раз. Текла река, светило солнце, и небо голубело над нами.

— Это была она? — хрипло Глобачев спросил. — Есипова Анна Николаевна?

— Не знаю, — Акимов рыгнул. — Мы не сказали друг другу ни единого слова.

Глава шестая. Снова на Стремянной

Определенно матрос дал промашку.

«Как подстреленные…» — вырвалось у него.

Метафора.

Необязательная, но вовсе не случайная.

Язык разгрузил голову и выдал ее с волосами.

Акимов замышлял именно застрелить адмирала Чухнина.

В другое время Афанасий Неофитович вцепился бы в улику мертвой хваткой, использовал как рычаг, налег всей мощью, стал бы расшатывать и разнес, в конце концов, все основания защиты — сейчас же виделся ему крутой берег реки, опрокинутый мольберт, два яростно сшибающихся тела среди вырванной с корнем травы.

«Одиннадцать раз, — старался полковник прочувствовать, но далее пятого никак не шло. — Это надо же!»

Покойно адвокат Спасович спал на стуле, матрос избивал паразитов в волосах, на подоконниках стояли горшки с волкомерией, пахло паленым и кислым — огромный, нависал над всеми портрет Императора.

— Видно у тебя, братец, печень увеличена, — морщась, Глобачев подавил что-то личное, — ежели ты с каждой по одиннадцати раз да без отдыху… Желтухой, чай, болел в детстве?

— Печень, ваше благородие, у меня в справности, — гулко Акимов стукнул по напрягшемуся животу, — что же до того случая — так только единажды и состоялось. Обнакновенно я как все: четыре-пять разиков… ну, может статься, шестерик когда выжму.

— А там, на реке, выходит, одиннадцать? — не мог Афанасий Неофитович прийти в себя. — Не врешь, часом? Смотри у меня!

— Святой истинный крест!.. Сукой буду! — истово матрос сотворил знамение, — Как на духу!..

— Профессора прикажете… с музыкантшей? — давно уже дежурный просовывал в кабинет белесое свиное рыло. — Господин полковник?.. А, господин полковник?!

— Потом… как-нибудь, — Глобачев отмахнулся.

В голове текла река, светило солнце, трещала вырываемая трава, стояли сомкнутые две колючие цифры.

«11, — не выходило застрявшее. — Одиннадцать, хотя обыкновенно не более шести. Какой же силой воздействия обладала юная художница!..»

Афанасий Неофитович поднялся, надел шинель, вышел, крикнул извозчика и приказал гнать на Стремянную.

По счастью, Анна Николаевна оказалась дома, хотя и не принимала.

Полковник отстранил вставшую на пути горничную. Справа и слева вели куда-то высокие двери. Он принялся открывать все подряд. Анна Николаевна обнаружилась в просторной комнате с буфетами. Корниловский сервиз, скатерть с прошивками, поставец векового дуба — деликатно она ела что-то с ножа. Против нее, с салфеткой, заткнутой за жилет, сидел возвратившийся из присутствия Досифей Петрович.

— Как это мило! — хозяйка протянула полковнику вкусно пахнувшую руку. — Я пригласила Афанасия Неофитовича к обеду, — объяснила она мужу, — и чтобы запросто, без церемоний… — Снимайте же шинель, — поворотилась она снова к гостю, — усаживайтесь. Руки мыли?.. — Анна Николаевна потянулась к гусиной похлебке, в которой на палец стояло жиру. — Вам сколько ж половничков?

— Одиннадцать, — Глобачев передернул плечами. — Хотя обычно не более шести.

— Да вы крещенский волк какой-то! — продолжительно Анна Николаевна рассмеялась. — Признаться, я боюсь вас… А ты, Досифей, не боишься?.. Тогда уж давайте прямо из супницы. Ешьте и говорите. Не молчите!.. Чем по-вашему крыть пакгаузы? Мы тут с Досифеем Петровичем поспорили. Он говорит — толем, а я — кизяком…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.