электронная
360
печатная A5
433
18+
Пассажир декабря

Бесплатный фрагмент - Пассажир декабря

Повесть о любви и психотерапии

Объем:
114 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-4556-2
электронная
от 360
печатная A5
от 433

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пассажир декабря

повесть о любви и психотерапии

Задача психотерапии так или иначе неизбежно включает прохождение через страдание, если речь идет о росте человека, поэтому-то столь многие уклоняются от углубляющего диалога со своим путешествием по жизни. Но процесс этот не столь уж страшен или мучителен, как может показаться на первый взгляд, тем более что награда — обновление и расширение горизонтов, если мы того захотим.


Джеймс Холлис


Любовь — это давать то, чего у тебя нет тому, кого ты не знаешь.


Карл Юнг

Предисловие

Иллюзии снов реальности — это цветенье в пустоте. Не стоит стараться схватить их. Добытое и потерянное, Правильное и неправильное — я раз и навсегда отбросил все это…


Исюань, основатель школы Линьцзи

Рассказывают, что в монастырях позднего дзен (а они отличались по своему устройству от общин традиционного буддизма так же, как отличается учение протестанта Мартина Лютера от католицизма) была принята полезная практика оздоровления. Если один из братьев произносил вдруг: «Я достиг просветления» или «Он достиг просветления», то беднягу колотили палками по спине всем монастырем, пока не выйдет дурь из стриженой башки. Если же дурь не выходила, больному приносили чашку риса и оставляли наедине с собой.

Действительно, чтобы произнести фразу «я достиг просветления», нужно быть параноиком, ибо в безобидных, на первый взгляд, словах содержатся сразу три режущих вычурности, характерных для психоневроза. Для начала в своем страдающем уме нужно создать ложную личность «я» (а монахи знали достоверно, что всякое «я» одинаково ложно). Затем необходимо определить иллюзорный процесс «достижения из ниоткуда в никуда», не имеющий аналогов в реальном мире, а определив таковой процесс, требуется выпестовать лишенное всякого здравого смысла понятие «просветление». И, наконец, используя конструкции ума, причудливым образом соединить все три абсурда в одно высказывание. Что это, если не расстройство?

Палочные практики дзен были настолько развиты, что всякий «истинно просветленный» (архат) вынужден был тщательно скрываться, так что распознать его среди обычных монахов стало невозможно, и количество просветленных сократилось до единиц.

В наше просветленное (но не светлое) время подобной дремучей религиозной практики больше не существует, да и религия приобрела совсем иной смысл. Не принимайте всерьез, если кто-то говорит: «Я верю богам». Богов больше не осталось в общественном сознании. Современный мир по-настоящему верит только одной сверх сущности — ложному «Я». Этому демону возносят все молитвы, его виртуальную целостность защищают нередко ценой собственной жизни, не говоря уже о жизнях других. Демон ложного «Я» требует жертв и молитв. В жертву он принимает всё: жизнь, спокойствие, рассудок, здоровье, гармонию. А молитва практикуется только лишь одна: каждый вечер, исполнившись благородного страха, нужно произнести перед сном тридцать три раза: «Я достигает успеха».

Подобная молитва весьма эффективна, и «Я» реально достигает успеха в сознании. Почти всякий человек прячет молитву за любой обыденной фразой. К вам обращаются: «Здравствуйте, как ваши дела?», а вы машинально бормочете ответ, но думаете при этом всегда только одно: «Он достигает успеха, Я достигает успеха».

Публичное признание успеха «Я» не только никого не удивляет, но является предметом зависти и подражания. Люди, у которых «Я» достигает успеха, освобождаются обычно от обязательных сеансов психотерапии и с гордостью демонстрируют свое внутренне состояние окружающим, используя доступные средства информации. Но за витриной успешного путешествия из ниоткуда в никуда ложное «Я» откидывает номера похлеще любого цирка. Демон этот воистину неумолим, разрушителен и жесток.

Пролог

На одном из пляжей Пуэрто-де-ла-Крус на острове Тенерифе, вблизи песчаной отмели, среди нескольких семей местных жителей и немногочисленных туристов, расположившихся живописно в шезлонгах и на плетеных подстилках, на синем надувном матрасе загорала красивая молодая женщина в белом купальнике, удачно контрастировавшим с кожей кофейного оттенка. Лениво пролистывая журнал Esquire, дама то и дело бросала взгляд поверх очков в сторону берега, где у кромки воды возилась стайка детей. Не простудится ли ее малыш, ведь вода в океане еще прохладная? Впрочем, малыш чувствовал себя прекрасно — худенький мальчик, развитый не по годам, с огромными синими глазами и белесыми волосами, он разительно отличался от смуглых, чернявых местных детишек. Молодая мама размышляла, каким языкам имеет смысл обучить мальчика в первую очередь. Сыну исполнилось всего четыре годика, но он уже знал многие русские, английские и испанские слова, хотя писал еще с кучей смешных орфографических ошибок по принципу «как слышится, так и пишется». Пожалуй, стоит всё же начать с английского и русского языков. Главное не это. Как хотелось бы, чтобы ее малыш рос в психической гармонии, не налетев в своем развитии на те подводные камни, что ожидают многих и многих взрослых. Размышляя таким манером, женщина перевернула страницы журнала, на песок выпали несколько детских рисунков, исполненных в той наивной и непосредственной манере, что так привлекает родителей к творчеству своих отпрысков. На картинках улыбались собаки, топали бегемоты, бегали крокодилы, шли по делам ежи, росли елки, катились машины с включенными фарами, плавали корабли в океане, и везде светило солнце. Ох, какой он еще маленький, ее сын, как долго ему расти, как долго развиваться!

Мальчик, почувствовав беспокойный взгляд матери, бросил игру у кромки воды и прибежал.

— Мама, мама, расскажи мне сказку, — попросил он.

— Какую, малыш?

— Ну хорошо, слушай, только не перебивай. Жил был крокодил и звали его Каркадил Иванович. Идёт он однажды берегу мутно-зеленой реки и встречает каркадила по имени Крокодил Петрович.

— Мама, а кто такой каркадил? — спросил сын.

— Есть такой зверь в Африке, он очень похож на крокодила, только немного грустный и полосатый, — ответила мама.

— А почему его так звали — Крокодил Иванович? Разве так можно?

— Его так мама-каркадилиха назвала.

— А, ну тогда ладно, а что было дальше?

— Каркадил сказал: «Кар!», а крокодил сказал: «Дил!», но они решили не драться, а дружить, а заодно скушать банан. Только крокодил совсем запамятовал, что бананов крокодилы не едят, и случайно съел полбанана, и у него заболел животик. Пришлось бедняге сеть на диету и три недели лечиться. А диета у крокодила была такая: съел он четырех бегемотов, одного случайно пробегавшего мимо гиппопотама по имени Геннадий Сидорович, двух двугорбых верблюдов и одного одногорбого верблюда, а потом ещё тарелку овсяной каши и маленькую конфетку. И живот у крокодила прошёл. А тем временем Каркадил выпил кефиру и лёг спать. Вот и вся сказка.

— Мама, мама, это плохая сказка, — возмутился мальчик.

— Почему, малыш? — спросила мама.

— В ней совсем нет морали!

— Ну хорошо, будет и мораль. Пока каркадил спал, приснился ему сон, будто бы он пошёл в школу, в первый класс. А там ему говорят: «Расскажи-ка, милый человек, как ты провел лето». Каркадил говорит: «Я много гулял, подружился с крокодилом и потом пил кефир». А ему отвечают: «Ну, этого не может быть, ты нас обманываешь, каркадилов вообще не бывает в природе, это всё выдумки, и ты не пил никакого кефира». А каркадил обиделся и сказал: «Как раз сами вы дураки, вы мне снитесь, и вас нет!» А потом каркадил проснулся и пошёл в гости к крокодилу и они сыграли в партию в домино. Крокодил Петрович говорит: «Ходи!» А Каркадил Иванович сказал: «Рыба, я выиграл!»

— Мама, мам, хватит придумывать, я пойду купаться.

— Ну хорошо, беги, сынок, только не долго, вода ещё холодная.

Мама приподнялась с матраса, встала на колени и обняла нежно малыша, прижала его к себе и поцеловала в лоб. Довольный мальчик побежал к океану, а женщина прилегла и снова принялась листать журнал.

Такси

Провинциальный актер после летнего отпуска в деревне порою забывает свой текст. Вовлеченный в нелепую, далекую от реальной жизни трагикомедию на затемненной сцене, бедняга не знает с чего начать и тщетно взывает к суфлеру, заснувшему после вечернего пива в будке и забывшему включить монитор. Какие чувства приходят в такой момент? Страх, стыд, досада, растерянность?

Мне лично наплевать, что испытывал актер. Я не испытывал в тот декабрьский вечер ничего. Неужели вы вправду думаете, что субъект с коэффициентом интеллекта 137 живет чувствами? Не более, чем бочка дождевой воды на участке буддиста-огородника. Разве что одно чувство сохранилось — ощущение переполненности мутной, протухшей жидкостью, в которой резвятся инфузории и плавают опавшие листья. Был ли я спокоен? Абсолютно! Мое спокойствие напоминало состояние советской морской мины, учуявшей рожками взрывателей приближение фашистского катера по колебаниям морской воды. Да, я был чертовски спокоен.

Я ощутил себя вытолкнутым на темную сцену улицы одиноким существом в роли пассажира. Что принадлежит мне в мире? Ничего, ни один атом, включая те, что составляют тело и мой беспокойный ум. Я ощутил всей глубиной сознания режущую взгляд иллюзорность окружающей реальности и виртуальность того, кто переживает ощущение иллюзорности. Я превратился в свидетеля собственного существования, воспринимающего как сон всё, что вокруг, и всё, что внутри меня.

Опустошенный и растерянный, я совершенно не осознавал, где нахожусь. Но это меня совершенно не пугало. Вопрос заключался в том, куда направиться. Для начала я оглянулся по сторонам, вонзился взглядом в темноту улицы. Пронизывающий холод резал острыми лезвиями по голым ногам сквозь тонкие брюки. Сырая морозная ночь покрыла асфальт и деревья льдом, хрустевшим под ботинками, как битое стекло. Ветер остервенело обдувал лицо, мешая вдохнуть. Улица пустынна, как бывает в Москве только под утро, перед тусклым зимним рассветом. Ведь я в Москве? Где же еще можно найти такие многослойные наросты липкой серости? Незнакомый райончик, старый. Кирпичные дома с черными глазницами окон казались вымершими. Легкая рыбья курточка нараспашку не только не согревала, но и сама дрожала на ветру каждой чешуйкой. В правой руке зажата пластиковая ручка нелепого оранжевого чемодана на колесиках. С такими чемоданами принято путешествовать на самолетах.

Ага, значит мне предстоит лететь! В минуты прозрения по косвенным признакам наконец понимаешь, чего требует судьба. Ощупав карманы, я обнаружил три заграничных паспорта и прозрачный пластиковый конвертик с распечатками билетов и туристических ваучеров на две персоны. Первый паспорт, по-видимому, мой, хотя пышная фамилия Пирогов интуитивно никак не подходила к теперешнему состоянию внутренней нервной дрожи. Открыл второй — с размытой фотографии улыбалось красивое и беззащитное женское лицо, имя и фамилия Мария Бах мне ни о чем не говорили. Судя по счастливому, любящему взгляду — чья-то жена, но вряд ли Пирогова. В третьем паспорте — некий Николай Семенов. Что за тип? Во всяком случае, Пирогов, если допустить, что он — это я, пока явно не в курсе. Загадка природы. Но не это сейчас важно. Телефон с кредиткой, спрятанной в чехле, на месте, в кармане. Определиться бы с движением, а там всё наладится, по обыкновению.

Грязноватый автомобиль с шашечками на крыше как по волшебству возник в предрассветной мгле. Старая «девятка», стекло в трещинах, значительный кусок бампера отгрызен силами мирового зла. Пирогов поднял руку, машина остановилась. Водитель приоткрыл дверь, а я любопытно заглянул внутрь.

— Куда едем? — хриплым голосом спросил водитель, с явной симпатией глядя на меня.

— Знать бы еще, — ответил Пирогов за меня.

— Садись, подвезу, я такси, — гордо произнес водитель.

Пирогов закинул чемодан назад, а сам опустился на переднее сиденье, захлопнул дверцу, в боковой полке загромыхала литровая бутылка «Смирновки». Отпито где-то на треть.

— Ты что, квасишь за рулем? — спросил я.

— Нет, это я так, на случай, если прижмет к обочине, — пояснил водитель, — пока покурил только, — добавил он, улыбнувшись, — покурил и поехал себе, а бутылка — если заколбасит.

— И что ты покурил, брат? — недоверчиво уточнил Пирогов.

— Растения покурил, зеленые растения, — ответил шофер.

Я присмотрелся. Водила одет не по сезону: розовая поношенная пижамка, войлочные тапочки. Лицо небритое, синее, уставшее. Руки с татуировками. Хорош бродяга. Но и пассажир не прост.

— Так куда жмем? — уточнил водила.

— Шарик, терминал «Е», — сказал я хмуро, успев рассмотреть внимательно билет.

Такси рвануло по льду, как на крыльях, увозя пассажира Пирогова и меня — пассажира мятежного сознания Пирогова. «Девятка» мчалась ближе к осевой, пошатываясь в стороны и игнорируя знаки. Скорость увеличивалась, грозя скинуть чахлое автокорытце в грязный сугроб. Засада вампиров в попонах показалась Пирогову желанным избавлением от излишнего путешествия на скорой в утренний Склиф. Водила выполз и, шлепая тапочками, проковылял к тучным упырям, покрытым инеем.

Пирогов, оставшись один, посмотрел на себя ревниво в зеркальце и удивился неприличной степени лохматости длинных черных волос. Он поправил как мог прическу рукой. У меня в голове из ниоткуда возникла старая детская песенка, придуманная как будто про нас с Пироговым:

Мы едем, едем, едем

В далёкие края,

Хорошие соседи,

Счастливые друзья.

Нам весело живётся,

Мы песенку поём,

И в песенке поётся

О том, как мы живём.

Водила вернулся, впрочем, без особой задержки.

— Я им так и сказал: хочешь пижаму бери, а больше нету ничего — первый клиент, — радостно сообщил он, подмигнул и добавил, — водяры хлебнешь со мной за компанию, а то меня уже прижало к обочине?

— А то, — сказал Пирогов, а я промолчал.

Холодненькая «Смирновка» влилась ровно, видимо, не паленая. Дрожь унималась, утро манило Пирогова к себе в объятья, пахнущие свежим дыханием «Гиннесса» в баре второго этажа зоны ожидания вылета. Усилием недремлющего интеллекта пора затвердить порт прибытия. Тенерифе, мать его. Что надо там Пирогову? Спрошу мерзавца позже.

Океан

Ни одна рыба не понимает, что плавает в океане, ни один психотик толком не осознаёт, что живет в психозе. И рыбам, и психотикам необходим взгляд со стороны на ту среду, где они обитают. Рыбами я не занимаюсь — они молчаливы, самодовольны и не носят кредиток в чехлах от смартфонов, а психотиков я приглашаю охотно. Меня зовут Мария, я психотерапевт, и этим я разительно отличаюсь от обычных людей, потому что обычные люди — и есть те самые психотики, даже если не знают об этом. Мир моей клиентуры неисчерпаем, так же как вечная очередь у ворот похоронных агентств. Моя фирма носит символическое название «Океан». Оно означает безграничное пространство психоза, мечущихся человеческих душ и Гольфстрим денежного потока. «Океан» приманивает клиентов старым как мир дискурсом избавления от страданий.

Даже самый мой богатый клиент по сути своей не кто иной, как нищий с протянутой рукой. Взаимоотношения ординарных людей — лишь эмоциональное попрошайничество. Приучившись с детства, каждый выклянчивает у других любовь, понимание, доверие, поддержку. Но в мире психоза, зависимости и духовной нищеты никто не в состоянии дать другому то, чем сам не обладает в достатке. В действие вступает коварный ум, манипулирующий, обманывающий, контролирующий, добивающийся крошечной власти диктатора над партнером по несчастью. Взаимоотношения преобразуются в клубок запутанных нитей, узелков, состоящих из вины и обиды. Над полем битвы реет лозунг-плакат. На нем нарисовано кровью пациентов лишь одно слово «должен». Пока вам кто-то должен или вы сами должны кому-то в этом мире, вы мой верный клиент и я вас жду на сеанс.

Психотерапевт — не индийский гуру. В профессию приходят обычные люди с улицы — психотики, часто прошедшие трудный жизненный путь. Я — не исключение, скорее наоборот. Мой путь в прошлом — это нескончаемая боль и тоска. Я пережила трудное детство, страстей было так много, что я утонула в них. Я не могла с справляться с бессилием. Но потом, в один из кризисов, я очнулась, престала терять себя в заполняющей до краев боли. Я купила в «Икее» платяной шкаф под березу и поместила туда чувства и мысли, выцарапанные из головы, рядом с шикарными вечерними платьями — осколками распутной жизни. Мое настроение — совершенная пустота. Я парю в пространстве, ничто не захватывает свободное сознание.

Мой трюк прост: чтобы исчезнуть, нужно перестать фокусироваться как на внешнем, так и на внутреннем процессе и обратить внимание в центр сознания. Там и спрятана пустота, в пустоте живет океан душ — Бог, туда требуется нырнуть. Но нырнуть нужно не с головой, как обычно, а оставив ум снаружи. Я отсоединяюсь от окружающего мира, отсоединяюсь от мира мыслей, чувств, и нищий с протянутой рукой исчезает во мне. На самом деле, занудного попрошайки никогда и не было, он лишь снился. Моя сила в умении отсоединяться и вовремя присоединяться, если таков сознательный выбор. Я свободна, отсоединение дает необычайный прилив энергии. Возникает ощущение силы и превосходства.

Я приобретаю практически любую психологическую или эмоциональную форму по необходимости. Мне нужен человек, клиент, требующий, задающий вопросы, направляющий в меня стрелы своих беспокойных мыслей. Тогда я достану из гардероба свои чувства, примерю их, приму нужную форму, нацеплю маску и создам ум. Требуется небольшое усилие, напряжение внутри для конструкции формы. Приходят разные люди, и я приобретают форму в ответ, по запросу клиента, на время. Это даже приятно — иметь новую форму, ограниченную рамками сеанса. Это и есть тайна и моя профессия — рождаться каждый раз вновь из пустоты и каждый раз по-новому в ответ на запрос клиента.

Я работаю с абсурдными вопросами, ответов на которые нет. Меня используют как сточную канаву отработанной агрессии, загнивших отходов конфликта души. От меня требуют, чтобы я создавала удобные образы. И я принимаю в себя нечистоты ума — это было бы не слишком приятно, если бы мои чувства и мысли управляли мной, а не я ими. Клиенты видят во мне только форму, скроенную по заказу. Никто не знает, что я — одинокий океан извечной пустоты. И в то же время я остаюсь женщиной — соблазняющей, обволакивающей, обманывающей, капризной, чувственной, играющей и своенравной. Если вы усматриваете в моей роли хоть малейшее противоречие или двойственность, вы еще не знаете жизни.

Отель

Пирогов очнулся, и я вместе с ним в мятежной голове героя. Положение горизонтальное, полумрак. Душновато, слышен шум дождя за окном, но окна не видно за плотными шторами. Такие могучие шторы бывают только в отелях. По мелким признакам я и понимаю обычно, куда судьба затащила Пирогова. Действительно, серая реальность прорисовалась типовым номером: стеклянный столик, телефон, кровать, шкаф, зеркало. Пирогов встал, зажег лампу, подошел к зеркалу. Тип с исхудавшим лицом, не лишенным, впрочем, искры интеллекта и привлекательности, таращился пронзительным взглядом. Кто он, этот Пирогов? Фигура стройная, немного женственная, белая шелковая рубашечка, нижнего белья, впрочем, не наблюдается. Странно, где бы оно? Похищено силами мирового зла. В кровати нет, в ванне тоже. В чемодане — журнал Esquire, бутылка «Грей гусятины», чешуйчатая рыбья куртка и три заграничных паспорта. Все.

Темно-синие брюки из тончайшей шерсти скомканы на полу, рядом стоят изящные лакированные ботинки на небольшом каблучке. Надо бы отхлебнуть из бутылки и поспать. На улицу рано, там вроде дождь. Посмотрев в экран телефона и затвердив могучим интеллектом дату и время, Пирогов отключился, а я перешел тонкую границу наблюдения сна наяву и сна внутри сна Пирогова. Однообразно, скажу я вам.

Очнувшись повторно в полумраке номера, Пирогов потянул рукой смартфон. Устройство намекало: прошло двое суток. Бутылка «Грей гусятины» подтверждала данные аппарата: осталось на донышке. Вот и поспали. За окном слышен всё такой же шум дождя. Отодвигаю вместе с Пироговым штору — окна нет. Глухая стена, в верху решетка вентиляции. В мире иллюзий даже окна исчезают без предупреждения. Надеваю брюки, приглаживаю рубашечку, поправляю взлохматившуюся прическу, плетусь в холл отеля.

Стеклянные стены холла сигнализируют недвусмысленно — ярчайшее солнце и никакого ливня. Шум воды издает мощный фонтан в фойе. Сюрпризик восприятия. Легкой скользящей походкой подхожу с Пироговым к дежурному. Вспоминаю английский.

— Номерок не приглянулся, родной, — говорю на правильном языке.

— Почему же? — интересуется клерк.

— Окон не наблюдаю, в натуре, — сообщает Пирогов вместо меня.

— Сейчас проверим… А, ну да, ну да, — клерк смотрит на Пирогова как на сумасшедшего: испуганно, но в то же время как-то странно заискивающе, — мы вас временно поселили в транзитный номер для персонала, пока готовили люкс. Вы должны были переехать в день приезда, но мы вас не беспокоили по вашей же просьбе.

Переезжаю в люкс — вид на океан. Погода шепчет. Но Пирогова неудержимо тянет в бар. Да и вообще, откуда такая депресуха у Пирогова? Даже нижнего белья нет. Если я Пирогов, с чего ему пребывать в черной меланхолии? Надо бы прояснить вопросик, когда останемся наедине с мерзавцем.

Повторная ревизия оранжевого чемодана дала положительный результат: в скрытом кармашке в пакетике завернуты пляжные шорты странного покроя, больше похожи на женские, резиновые гламурные тапочки, обтягивающая тонкая маечка с надписью блестками: «Hello World!» и рекламка: «Частная психиатрическая клиника „Океан“, погрузитесь в меня прямо сейчас, телефон».

Фото сногсшибательной дамы в строгом костюме, устроившейся кокетливо на подоконнике в луче света. Стройное колено в чулочке прижато к подбородку. Трогательно и пронзительно-детский взгляд черных, как кожа дельфина, глаз сквозь очки. А что? Мне определенно по вкусу эта дама. Я как будто давно ее знаю или недавно видел. После бара можно погрузиться в один из океанов — либо за окном, либо в рекламе.

Пирогов натягивает шортики, сексуальную маечку и спускается в бар. В баре весело. Тяжеловесная расфуфыренная мамаша придавливает пудовой силиконовой грудью мраморную стойку. Зубы акулы, косметика прочными, несмываемыми слоями скрывает истину. Пасынок-недоумок суетится рядом и канючит ломающимся баском: «Ма-а-ам, ма-ам, мам!». Выпиваем по две-три. Мамаша отрыгивает из себя истории нелегкого быта гламурной акулы-одиночки. Пирогову стыдно: делиться-то нечем, кроме фантазии могучего интеллекта. Но он больше молчит. После шестой от мамаши поступает вопрос с некоторой даже долей сочувствия в голосе.

— Отчего вы так молчаливы, отчего грустите?

— Точно не помню, но предполагаю натурально классику жанра: проблемы с семьей, алкоголизм, психоз, бизнесу капут, диссоциативная фуга, — пояснил я вместо Пирогова, тронутый вниманием.

— Диссоциативная фуга? А что это?

— Когда забываешь напрочь, кто ты, придумываешь себе ложную личность, а она потом раздваивается, — уточняю я, гордясь энциклопедической эрудицией.

— То-то я смотрю, вы странно разговариваете. А кстати, кто вы?

— Пассажир декабря, — отвечаю я, пока Пирогов смакует напиток.

— Оригинально! Слушайте, не парьтесь, летим ко мне в Эмираты, у меня там куча недвижимости, поживете полгодика, развеетесь.

— Нет, я уж лучше назад в Москву, в психиатрическую клинику «Океан».

— А что, стоящая клиника?

— Не в курсе пока, но реклама больно заманчивая. Завтра позвоню.

На круглый стулик к стойке подгружается новый объект — полненькая жизнерадостная блондинка Евгения в тесноватом купальнике, впившемся в нежную кожу так глубоко, что его надо высверливать взглядом из впадин. Заказывает мартини.

— Представляете, — говорит она, — когда мой муж Руслан летел сюда, он умудрился влезть в самолет в одних трусах и носках, еще полотенце повесил, через плечо.

— Ну и что? — говорит мрачно Пирогов. — Вот я просыпаюсь после перелета, смотрю, а на мне нет нижнего белья, и где оно потерялось — тайна. И полотенца тоже нет.

После седьмой разговор закономерным образом сворачивает на философию. Все заказывают текилы с кристаллами соли по краю рюмочек.

— А как вы думаете, инопланетяне существуют? — интересуется Евгения пьяным голосом.

— Натурально, милочка, существуют, даже не сомневайтесь, — отвечает уверенно Пирогов.

— Да? Я что-то ни разу не видела ни одного, ну не считая этих гуманоидов из мэрии. Где же они существуют? — настаивает Евгения.

— Мало ли, кто что не видел. Один мой знакомый не видел вампиров в попонах, а их полно на улицах, стоит только выехать без прав — мгновенно присосутся к венам и начнут пить кровь. Инопланетяне, впрочем, проживают там же, где и всё остальное. В вашей очаровательной головке, милочка, — поясняет Пирогов.

— Ну, так нечестно. Пусть они существуют в природе, в материи, — не унимается Евгения.

— А ваша головка чем же не годится? Это что — не природа, не материя? Уверяю вас, там самая природа и есть. Да и материя эта — сплошной обман. Матрица вероятностей. Вы, впрочем, квантовую механику когда в последний раз изучали? — иронизирует Пирогов.

— Мой Алешенька изучает, — вмешивается мамаша, поскрипывая силиконом. Она тычет невероятно длинным наманикюренными ногтем в пасынка, — Алешенька, расскажи нам, что вы там сейчас проходите в колледже.

— Ну, ма-а-ам, ма-ам, мам! Ма-а-ам! — мычит снова пасынок, пуская слюни по подбородку.

День изливается в бокалы. Вечер подкрадывался на цыпочках. На океан тащиться поздновато, в номер — рановато. Звонкий смех блондинки смешивается со ржанием силиконовой мамаши и нудением семнадцатилетнего пасынка. Под конец вечера соседи по стойке косятся на Пирогова испуганными глазами. Видимо, он сказал что-то не то, я уже не контролирую.

Меланхолия не отпускает Пирогова. Вместе с «Грей гусем» булькает внутри Пирогова болотистое, вонючее чувство, что он потерял всё на свете, начиная с самого себя. Одиноко ему без себя, скажу я вам, и присутствие внутреннего свидетеля его трагедии в виде Пассажира декабря пока не очень вдохновляет беднягу.

Фея

Я иду по бульвару, и на меня оборачиваются люди. Наверное, сильное биополе чувствуется на расстоянии. Я красивая женщина и люблю одеваться со вкусом. Я могу хотеть, могу не хотеть что угодно. Любить или ненавидеть по собственному выбору, фея нового поколения. Фея — психиатр. Мария из пластилина, принимающая любую заданную форму по заказу клиента и создающая геометрию доверчивой личности пациента по своему образу и подобию. Я иду и напеваю песенку, услышанную в детстве по радио:

Я леплю из пластилина —

Пластилин нежней, чем глина.

Я леплю из пластилина

Кукол, клоунов, собак.

Если кукла выйдет плохо,

Назову её Дурёха,

Если клоун выйдет плохо,

Назову его Дурак.

В действительности мне глубоко безразлично, кто вылепился. Главное, чтобы возникла зависимость от терапевтической помощи. Мои куклы-пациенты хромают на обе ножки и получают от меня невидимые психиатрические костылики для поддержки трясущихся от страха душ. Без регулярных сеансов они попадают из окон своих роскошных квартирок от когнитивного диссонанса. А сеансы приносят доход. Так устроен мир. Клиент может догадываться обо всем, но в каждый момент времени перевешивает его иллюзорное стремление обрести внутренний комфорт, насытится моим несуществующим теплом — теплом нарисованного в воображении домашнего очага.

В личных отношениях я деспотична. Я манипулирую партнером, требую от него максимума отдачи эмоций, душевной энергии и, конечно, положительного потока финансов. Взамен я не отдаю ничего. Мне и дать-то нечего, кроме пустоты, даже если бы я сильно желала этого. Ничто не мешает мне требовать внимания, подарков, помощи, исполнения капризов. Я веду себя как заурядная женщина, только более эгоцентричная. Но с клиентом всё иначе. Меня должны считать идеалом, отдающим всю себя для блага больного так, как он захочет. Любая фальшь будет отмечена, я обязана не кривить душой ни грамма. Быть открытой, как книга, благожелательной, как мать, и привязанной, как любящая жена. Это не просто, но мне удается.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 433