КАРАВАН СПАСЕНИЯ
В прохладные мокрые страны,
Где камни стоят на дождях,
Плывут меж гудящих барханов
Верблюды на тонких ногах.
В стремленье неисповедимом,
С натугою вздувшихся жил,
Ведут караван бедуины —
Спокойные, как миражи.
Миксуя песочное с белым,
Кусая ожёглой иглой,
Шагает вослед галобеям
Сквозной разыгравшийся зной.
Но блёсткие обручи куфий…
Но тонны тюков на горбах…
Нет времени. Сомкнуты губы
До чистого неба. Аллах!
А там, в непроявленной дали
Цветов, минаретов и жал,
Настигнут финалом фатальным —
Голодный народ умирал.
Он ждал караван тот, как бога,
Страдая в закатных дымах.
И в чёрных глазницах глубоких
Мертвел исчезающий страх.
Надеюсь, что город спасётся —
Иному исходу не быть…
Голодные люди и… солнце…
И… нечем то солнце запить.
Признаться, итог мне неведом —
В грядущее не заглянуть.
Свершится ли помощь при этом,
Провидцы?.. Вот в том-то и суть.
Размеренность вязкого шага.
Гудящая каша песка.
Беспутье…
от шаха до шаха.
Пустыня.
Ответ не сыскать.
_____________
…стихают наждачные бури,
Спадают барханной волной…
Блестит, оттеняя чембуры,
Луна над двугорбой спиной.
КОММЕНТАРИИ К ПЕЙЗАЖУ
С потускневшей памятью о детстве
Продолжает жить моя реальность
За полярным кругом по соседству
С музыкальным сном инструментальным.
Проходя по набережной долгой
Вдоль фонарной цепи и скамеек,
Я спешу наведаться (а толку?),
Или нет — отметиться, скорее…
А в перепроявленности снимков,
Оттеняясь сотнями оттенков,
Властно спят небелые снежинки,
Превращаясь в панцирь постепенно.
А по сопкам — тянутся туманы,
Что звенят, как люстры, по низинам…
Я бреду на удивленье рано,
В семь утра, продрогший и не зимний.
Предвещай мне, Имандра, июли,
Крылья яхт и чаек торопливых,
Белоснежность клевера, багульник,
Свежий ветер, трепетные ивы…
Синий цвет волны ненарочитой
Обещай и… ждать я не заставлю…
Возвращенье — жаркая планида
С ярлычком из стрелочек вокзальных.
Не словить, хоть вот оно решенье —
Бросить якорь, встать и… ни ногою…
Но всё тоньше, зыбче перешеек
С вечным прошлым — беглою строкою…
Проложить лыжню диагональю,
Встав на лыжи (в общем-то, не ново)
И уйти, как выспаться к финалу,
По холсту залива ледяного.
Камни помнят… Как же им не помнить?..
В сетке линий тропки не исчезли…
А как будто призрачны и полы,
Не туда ведущие… Нечестно!..
Что ж тогда на память остаётся
Из грядущей давности пришельцу?..
По лучам рассыпанное солнце
И окошко с видом на блаженство.
В АНТРАКТЕ СНОВ
В доме начисто выцвели стены
В тёмно-синий неласковый цвет.
А по окнам, стройны, как антенны,
Ивы тянутся под парапет.
Тлеет ночь огоньком на четвёртом…
Брызжет бледным лимоном фонарь…
Взять бы чувство минорным аккордом
На рояле спонтанно, как встарь!..
Но рояля в хрущёвке не сыщешь.
Трансформацией — дерзкий штрих-код,
Что свисает сосульками с крыши
И всю ночь исполнителя ждёт.
Ждут машины горячего пуска,
Плотным строем заполнив дворы,
(что в салон не протиснуться — узко),
До утра, до звонка, до поры.
Тишина. Холодильник пугливый
Шелестит про солянковый вкус…
И зима. И озябшие ивы.
И ветвистые наледи бус.
Я на кухне. Я свет не включаю.
Тёмны линии… «Евро» — под ключ…
Город спит параллельно молчанью —
Каждый звук, каждый след, каждый луч…
Время снов — не отнять, не прибавить…
Мысли взять и в совок замести…
Наблюдать и не думать, избавить
От греха, от беды отвести…
Задержаться, зависнуть немного,
Восхититься картиной простой
И, усевшись за столик треногий,
Стать на миг минеральной водой.
НОЧНЫЕ ТАЙНЫ
Двор спал глубоким снежным сном.
Скрипела ночь в тисках мороза.
Пролесок. Горка. Старый дом…
За ним — другой, — им нет износа…
Под белоснежной простынёй —
Хребты машин сутулой спячкой…
А жизнь?.. Промчалась стороной?..
Как кони в мареве табачном.
И вот, вспугнув уснувший мир,
Нарушив таинство традиций,
Сбежала с горки, чёрт возьми,
Вполне смазливая девица.
На ножках — бурки, на плечах —
Пуховичок цветком весёлым…
Петь маджелату?.. Не сейчас —
Иного жанра это соло.
У бака с мусором, на миг
Застыв (простите за рисунок),
Взглянула влево… Тут возник
В её руке пакет… И, сунув
Его скорёхоньким рывком
В пестрящий свал, красотка эта
Немедля кинулась бегом…
«Но что же там, на дне пакета?..», —
Гадал я, сцену подсмотрев
В ночном окне, небеспристрастный…
Как звать её?.. Не дама ль Треф
В колоде дней средь масти красной?
ЧАСЫ ОТКРОВЕНИЙ
В купе вагона голубого
Под близоруким ночничком
Вопросы сыплются прологом,
Плетутся хитрым паучком…
Напротив — дама лет под сорок, —
Лицо болезное свежо…
Раскрыта дама, как подсолнух,
Как ярко реющий флажок.
Она прошла такое горе,
Что чу́вства выгореть должны.
А дама жадно грезит морем,
Семейным строем тишины…
Смеётся, юмору внимая…
И ночь — не ночь, и станций лёт…
Но жизнь — не линия прямая,
Не с ходу выигранный лот.
Разоткровенничавшись в долгом
Пути, узнал я боль и страх;
Признаньем женщины растроган,
Читал я жизнь в её глазах;
Я понимал опасность шага
И это действо изнутри…
А дух — не писчая бумага:
Он — сам огонь, и он горит;
Он есть — Вселенная… Так что же,
Пускать в него металла блеск?
«Но я живу… Я не итожу… —
Она в ответ. — Хоть сил в обрез».
Мы пили чай. Звенели кружки.
Кружки салями, белый хлеб…
И ждали сбитые подушки
Тела полночных двух суде́б.
НАКОПИТЕЛЬ БАРАХЛА
Кавардак. И не знаешь, куда себя деть:
На гитарке бренчать, или в дудку дудеть,
На какой из диванов прилечь подремать
И в какую игрушку с мальцом поиграть.
В этом доме фэн-шуй не востребован, нет —
С каждой полки и полочки явствует бред.
Авангардный кубизм. Мебель — радугой. Жаль!
Так и бросил бы в цвет по обоям скрижаль.
Всюду лезут витрины. Витрины хранят
Пузырьки да баллоны — туалетных солдат.
По углам — пылесосы. Забиты тряпьём
Пять просторных шкафов, чтоб в сезоне любом,
Как на подиум, в свет выходить, не стыдясь.
Разрастается хлам, беспрерывно плодясь.
Не пальто — так носочки, не шуба — так бза…
Жемчуга — по коробкам, в ушах — бирюза…
А сказать этим людям — они не поймут,
Что когда-нибудь, мучась, своё отживут…
И душа, что иссохнет, сродни кураге,
Так и будет тупеть в нежилом тупике.
Где эстетика форм и предметов дизайн?
Перемешивай — в грязь!.. Куда хошь залезай!..
Виртуальные страсти?.. Уверенней шаг!
Подождите, Чуковский… Простите, Маршак…
Мальчик занят игрушкой — айфон заряжён…
Бедолага… Сидит в уголке напряжён…
А родителей — нет: каждый занят собой.
И… «Алиса» устало вещает: «Отбо-о-ой…»
РЕФЛЕКСИЯ В ПРОСТРАНСТВЕ НОВИЗНЫ
Всё основательно когда-нибудь изменится:
Надежды выгорят, обители разрушатся,
Холсты очистятся, и… солнечные лужицы
Опять надеждами вчерашними засветятся.
Они засветятся, как будто горя не было,
Страданий не было, проклятий и падения…
Руины прошлого весна украсит вербами,
Сокрыв далёкое бесхитростным плетением.
И вот стою я через вечность в снежном дворике
Среди пролеска нестареющей древесности
И подмечаю все приписанные нолики
Пред единичкою вчерашней неизвестности.
И эта детская площадка на горушечке,
Где тешат голуби детишек разыгравшихся,
И этот терем-теремок, почти игрушечный,
Цветным акрилом незатейливо раскрашенный,
И эта новь в глазах людей не заблудившихся,
Определяющих и видящих до чёрточки…
И сам я радуюсь по-новому, скатившийся
С бугристой горки по ледку отбив печёночку.
Всё крепче ткани обновления. В раскрытости
Небесных форточек ветра свежее свежести.
Что даже Родина, устав от знаменитостей,
Встречает близкого с внимательной небрежностью.
Ах, эта область первозданности, нетленности,
Ручьями вешними до радуги омытая!..
Ну как я мог не замечать?.. Ужель от лености?..
Не вспоминать… десятки лет, зажав эпитеты…
Омой меня своими водами холодными…
Смой всяку глупость векового испытания…
И вот гребу я на рассвет в саамской лодочке,
Хоть для меня в ней места нет, недосягаемой.
ПАНОРАМА ВЕЧЕРНЕЙ ПРОГУЛКИ
Тьма непроявленных чувств.
Блеск мириады видений,
Не нанизать их на нить
Логики, не проследить…
Вроде иду, а лечу,
Мучаясь от наблюдений…
Вроде стремлюсь ухватить,
Но, как назло — не хочу.
Чертит полярная мгла
Вечер девятого часа
Сизым лучом фонаря,
Звёздочкой над пустырём.
Если бы старость могла
Биться в груди не напрасно,
Я б не тревожился зря
Мыслью, что все мы уйдём…
Слева — застывший лесок
Прячет цепочку плафонов,
Тускло светящих во тьме
И уходящих во тьму.
Справа — детсад «Светлячок», —
Тёмный, пустой и бессонный.
С вялым флажком на корме
И шепоточком минут.
Там, под ключом волшебства,
Прямо за синею шторой,
Тонко бегут пузырьки
В плавном кружении рыб.
Лишь иногда, в свете фар,
Как беспричинные воры,
Тени
по стенам
в обрыв
Тащат свои рюкзаки.
Спал новогодний задор.
Сном пролетела неделя.
Улицы странно пусты.
Тьма заставляет бежать.
Сдувшийся Амбассадор
С синей Снегурочкой делят
Не драгоценные льды —
Щедрый приток барыша.
Кажется, будто вот-вот
Что-то случится не в тему:
Гаркнет охрипший алкаш,
Следом — взбрыкнёт хулиган…
Месяц упал на капот
Мерса измученной девы.
«Где мы?..»
«На севере, Саш…», —
Ей отвечает фагот.
Я дохожу до угла
Сердцу знакомого зданья.
Свечкой оплыл ресторан.
Банк превратился в чепок.
Дайте немножко тепла…
Пусть даже и с опозданьем,
Чтоб не застыть до утра
В этом безлюдье я мог.
ГДЕ-ТО ЗА ГОРОДОМ…
(зарисовка)
В просторах бело-голубого,
Холодных солнц и бледных лун,
Возникли два крылатых бога
В два шлейфа в правильном углу.
Они летели так неслышно,
Как будто пёрышки легки.
А по земле походкой лыжной
Шагал январь и гнал вьючки
Снежинок блёстких. В отдаленье
Лежали сопки, как моржи,
И, взявшись панцирною ленью,
Глядели вдаль, за рубежи.
Два летуна сомкнулись в точку,
И с ёлки махом рухнул снег.
Нет, разошлись… Остались строчки
Крестом светиться… Человек,
Взгляни на небо хоть отчасти,
Прервись на время, хватит спать!..
Переодень себя, причастник,
И жизнь свою перелопать,
Чтоб никогда в лазурной сини,
Блистая смертью на крылах,
Не проявлялся смысл двух линий,
Не проносился эхом страх.
Нет. Разошлись. Гадать не будем,
Что там у них произошло.
В микроскопии лилипутий
Нам всякий символ — НЛО.
ПО РАССКАЗАМ УСТАНОВЩИКА НАДГРОБИЙ
1
Однажды безутешная вдова,
Придирчивая, жадная и злая,
Надгробие для мужа выбирая,
Звонит мне на мобилу. Я едва
Доплёлся до… Противный голосок
Вещает мне достойную оплату
За установку. Бросив в трубку «ладно»,
Я тотчас же уснул без задних ног.
Проходит время. Снова в тот же час
Звонит вдова… О, боже — этот голос…
«Надгробье получила… Правда, голо,
Без лоска как-то, скупо. В этот раз
Не выйдет сделка. Пусть перестучат,
Дополнят как-то прежний эпитафий…»
Проходит время, паузы расставив…
И вновь она звонит… Не заскучать
С такой мадам… «По-видимому, вновь
Придётся отправлять на переделку…
У выступа — извилистая щелка…»
Перекрестясь, я выдохнул: «Готовь…»
В конце концов, четвёртого числа
Случилось сон мне видеть необычный:
Пришёл ко мне покойный муж и лично,
Как генерал, призывно приказал:
«…и, вопреки прогнозам МЧС,
Прям завтра и монтируйте надгробье!..»
Мол, всё ему там нравится… Подробно
Пересказал нюансы и… Исчез.
Нащупав под подушкою трубу,
Звоню вдове, а та уже вещает:
«Девятый день покойник навещает
Меня во сне и пишет мне на лбу,
Чтоб я на утро, глядя в зеркала,
Смирилась с тем, что есть… Тогда в субботу?..»
И я, задвинув все свои заботы,
Пошёл дерзать…
Такие вот дела.
2
Я бился над свежей могилой бомжа,
Монтируя крест. Неудобно держать.
А тут ещё вонь… На лопате — вода…
Апрель. Будь он проклят. Сплошная беда.
Хоть крест деревянный, но плоск и дощат.
Горластые птицы по сучьям трещат.
Какие-то тени, оградки вкривь-вкось…
Крени́тся планета. Надломлена ось.
Я хватко копаю. Покойник, видать,
Зарыт неглубоко. Смердит, твою мать…
Деревья, как мётлы… Берёзы черны.
И страшно, да так, что увеличены́
Все органы чувств. Тряпкой бьётся душа.
Взялся́, попросили за так, без гроша…
И тут хриплый голос: «Хабарик не дашь?..»
Я зайцем подпрыгнул. Синюшный алкаш…
Стоит за спиною моей мертвецом.
Глаза — не глаза, и лицо — не лицо.
«С лопа́ты я дам щас тебе… прикурить!..
Заметь, замечтаюсь — могу и убить!..»
Мертвец покачнулся: «Братишка, остынь…
Погреться хотел изнутри. Я простыл…»
И, дав ему пачку без трёх папирос,
Я, было, хотел отчебучить вопрос,
Но, подняв башку — не узрел никого…
Мертвец ли то был — не понять… Что с того.
3
Оказия со мной случилась как-то,
На кладбище, в рабочий третий час.
Могилу потерял. Бродил, как ватный,
С уставшей мордой вроде кирпича.
По всем захоронениям проплёлся.
Фамилии — хоть все на пересказ.
И ног уже не чувствую — колллёса…
Куда-то едут… Сдохнуть. В самый раз.
Ну где же ты, чертовка (Гоголь курит)?
Записывал бы случаи, да лень…
Живая жизнь — не плоская фигура…
Деньга звенит. Маячит юбилей.
Блукал минут так сорок — всё без толку.
Как лунь крутился, выживший с ума,
Пока она неведомым мне боком
Не зацепилась пикою сама
За мой рукав. Поверить в это просто
И не придать значения тому.
Но та ограда вдвое выше ростом,
Чем я, поверьте, судя по всему.
А, чёрт возьми, да я же там раз двадцать
Внимательнейшим образом шуршал!..
«Вот-вот, старик, попробуй оправдаться,
Когда в зацеп не прут тебя держал…»
Я чувствовал неведомую руку…
Живую руку… Ладно, бог-то с ним.
Теперь же я по ветру и по стуку
Определяю,… помня, будто сны…
КОСТРЫ, СКОЛЬЗЯЩИЕ ПО СНЕГУ
Янтарные бусины глаз. Это волки,
Сошедшие к нам не с игрушечной полки…
Колючие, снежные, с запахом тьмы и коры…
А там, за глухими заборами — мы, —
Играем сомненьями… Блюдца, чаи, перестуки,
Густые слова, да с прихлёбком… А ну-ка,
Смоги обнаружить врага и… — за ним,
Глотая коктейль свирепеющих зим.
А враг — не отступит, и это — поступок.
Загрыз он трёх сук по инерции, тупо…
Лютует, паршивец, изводит нутром,
Крадётся колючим сырым лешаком.
Три выстрела следом — стальною пластиной
Гремят не в раскат… А в уютной гостиной,
Откуда со стен смотрят морды зверей,
Чьи взгляды слепы, но берут до костей —
Стрекочет камин хрипотцою простудной…
Там с каждой минутой растёт амплитуда
Несносных волнений с иглой озорства…
Припасть к карабину и… «ба-бах»… на раз-два.
Янтарные бусины глаз. Это волки.
Клыки наготове. Взъерошены холки.
Чтоб выжить клыкастым — сподручней убить,
Нацеленный ствол обойти и забыть.
И вой — до утра, и гуляют по снегу
Костры буро-красным, что выложил егерь.
Костры распадутся, взметнувшись без сил…
Пучками усталости не поразить
При здешней зиме этих умных чудовищ.
Отстать, отойти — в том спасенье одно лишь.
Подмога придёт… И в таёжном углу
Старательно выметет лес под метлу.
ДАВНИШНЕЕ ВЧЕРА
В гостиной телевизионной,
Сосредоточенно легки,
Сидят эстрадные бизоны —
В полы упёрты каблуки…
Они сидят, играя радость,
Весёлых лиц пестрит панно…
Мужчины, стало быть — в парадном,
А что до женщин — всё равно…
Перечислять я их не стану —
Гирлянды звёзд… Пойди найди
Сейчас таких… Видать, настала
Пора безвременья в пути.
Да где ж тот день, простой и светлый,
Не без огрехов, что таить?..
Ни марафет, ни двор монетный,
Ни автомат, способный лить
Лишь надоедливый сиропчик…
Что нам осталось опосля?..
Вздыхать да мять зудящий копчик,
Да воздух ленью окислять.
В гостиной телевизионной
Ещё все молоды… Ещё
Сохранены диапазоны,
Где счёт часов ещё не в счёт…
И вот, как ветром одуванчик —
Десятки лет… Неужто? Миг.
Экран, прожавшийся диванчик,
А на диванчике — старик.
Но ведь, наверно, были планы,
Запасы жизни впереди…
И всё ушло… обманом плавным…
Ай, хватит душу бередить!..
Признаться, как-то без запала,
В плену разбившихся надежд,
Смотрю на них…
О, как же мало
В себя вмещает счастья брешь.
ПИСЬМО В СТОЛ
Не спорю я, вы — истый педагог,
Пропахшая тетрадным ароматом.
Ваш строгий вид, шаги послушных ног —
Нежней любви и слаще рафинада.
Да с вас портреты, женщина, писать;
Тупеть в любви, подглядывая тайно…
А класс — инертен, вял и за глаза
Рисует вас принцессою бульварной.
Мне говорят, что, дескать, вы не та,
Что до полночи бьётся над оценкой…
А та, что с дымной трубочкой у рта
Влечёт мужей открытою коленкой…
Что там, где вы — там пьянство и разврат,
Спортивный зал, всё больше для прикорма…
Я видел взгляд. Теперь я вижу зад
И то, как вы руке моей покорны.
Где выход, где?.. Как заново вернуть
Тот ренессанс, ту робкую надежду?..
Но жизнь — не лист. Её не пролистнуть
В моей тетрадке мыслей безутешных.
КОМНАТА
В просторной комнате живёт авангардизм.
В окошке — воинская часть с пунцовым флагом.
Замазан чёрным, обречённо смотрит вниз
Плафончик люстры потолка. Привет, общага!..
По стенам — формулы, что враз сожмут мозги,
Картина Рембрандта, замазанная чёрным:
Оставлен глаз, бутон цветка да кисть руки.
А пред картиной на столе — пивной бочонок.
Ах, если б чуткий живописец мог прознать,
Что через сотни лет какая-то каналья
В угоду сюрреалистическим азам
Супругу Саски превратит в пятно буквально —
Бьюсь об заклад, он не отважился б на то,
Чтоб воплощать свои картинные идеи,
И, с головой нырнув в колючее пальто,
В одно мгновенье превратился б в привиденье.
Продолжим дальше. На столе — зелёный том:
Ага, понятно, Эдгар По, торчит закладка;
Большой приёмник «Океан» с водой в глоток
И жирным бонусом — толстющею тетрадкой.
Включаем свет. Плафон высвечивает круг.
Ну чем, скажите вы, любезные, не сцена?
А вот и дверь, не раз знававшая каблук…
Но есть деталь одна, штришок особо ценный:
К плафону намертво привиты башмаки
С насквозь приклеенной пометкой на подошве,
Где говорится, что сие — не сапоги.
И.. — тишина… в осатанелости истошной.
Обломок бюстика из гипса в уголке,
Глазами будто бы похожий на Деметру…
В другом — цветок, что в ботанической тоске
Почти засох, не дотянувшийся до метра.
Был попугай ещё, что в клетке порицал
Запретной лексикой субъекта Каллистрата.
В конечном счёте, Каллистрата он достал
И был немедленно отчислен магистратом.
Оставив пёрышко, примёрзшее к сучку,
Экзот исчез… по январю, в снега вмерзая…
А что владеющему птицей дурачку?..
Он был в подпитии — поэтому не знает.
Не будем умничать, оставив тихий вздор
На суд молчания и медленных раздумий…
Закроем дверь и… удалимся в коридор
Сквозь дух курильщиков, товарищей и мумий.
НА СТОЛЕ СТОЯЛА ВАЗА…
На столе стояла ваза с белыми медведями,
Что по талии стеклянной гарцевали медленно.
А в стеклянной вазе звонкой с золотистым ободом,
Как рога, торчали ветки розы не без повода.
Ты пришёл ко мне, дружище, навестить, развеяться…
А тебе не дал я шанса на сто грамм надеяться;
Выдал глупость я, не скрою, отвязаться вздумавши —
Перевешивали страсти делового юноши.
Дескать, ровно через двадцать — рандеву намечено…
Ты в ответ тогда с прищуром: «Что же, опрометчиво…»
И ушёл в далёкий космос, без словца, без новости…
И сидел я перед вазой в неживой суровости.
Открестилися стратеги неба белокрылые —
Сбили карты, спутав масти, оплошав квартирами;
Подвели меня, беднягу, отказав в обещанном, —
В другу сторону направив мою сладку женщину.
На столе пустая ваза с белыми медведями.
Где ж вы, розы, точно бы́ли принесёны ведьмами?
ОГНИ АТЦ
Гремящий, рокочущий, многоколёсный,
С запалом романтики послевоенной,
Почти неулыбчивый, грозно-серьёзный,
Как дороги мне твои первые смены!..
Все эти плакатные, красные фразы,
Технический запах на тыщи оттенков,
Мордатые КРАЗы, нелепые МАЗы,
Ледок верстаков и толстенные стенки;
Весь этот металл, что рудою когда-то
Копился веками в таинственных недрах…
Играю ключами — снимаю «раздатку»,
Работая метко кувалдою медной.
Упругость пружин, передачи, зажимы,
Подшипника блеск, утонувшего в масле…
В брелочной плетёнке часов и режимов
Я сам, как рычаг, инструменту подвластен.
Обилие света. Не спрячешься в угол
От псевдоплакатного главного взгляда.
И, встретившись с ним, ты не то чтоб напуган,
А просто стараешься делать как надо.
Но дерзкая власть однобока по-хамски:
Студентческий эпос читать не желая,
К тебе обращаясь открыто, без маски,
За всякую мелкую хрень — посылает…
Вот так и мотаешься год по этапу:
С капсборки — в моторку, затем в — агрегатку,
Потом — на талоны, на радость всем бабам,
И сразу же в яму прорывом внештатным.
Но, честно сказать, не беря во вниманье
Все эти могилы под днищем вонючим,
Я всю эту сволочь вполне понимаю,
Ведь нет в этой жизни учителя лучше.
А там и путёвых немало. Монтажкой
Клянусь, без которой — не тронешься с горки.
И с ю́мором все, до последней затяжки
Душистой, как хлебная корка, махорки.
Нет, всё-таки, други, наука трудиться
(да хоть бы и гайки крутить с аппетитом) —
Огромное дело. Авось пригодится,
Когда будешь сдавлен тисками кредитов.
А впрочем, и так, без особой причины,
К машинам душой прикипев капитально,
По цеху шагать не юнцом, а мужчиной,
Владеющим азбукой ржавых деталей.
Пусть в пафосных строках не будет гипербол,
А только масштаб кузовов многотонных.
Как это прекрасно однажды быть первым,
От счастья мозоли набив на ладонях!
КАЧЕЛИ
А проблема в том, что в этой сказке,
С облучка спихнув в сугроб возницу,
Дав по спинам плетью для острастки,
Под уздцы взяла нас заграница.
Сколь всего мы прожили в потёмках,
Всяку хрень глотая вместо водки!..
Ну а рвётся где?.. Да там, где тонко.
Прощевай, боярская бородка…
Кто ж пустил их, пастырей болезных?..
Кто ж сию ошибку-то содеял?..
Где ж мы были, чёртовы мы бесы,
Что такую новость проглядели?..
И теперь качают нас качели
От беды к беде неумолимо…
Превратили в хрупкое печенье
Люд славянский ставленники Рима.
Сундуки культуры нашей русской —
Со скалы да в море… Эка важность.
Как вспылишь на то, так сразу — грустно,
Аж в дружину княжью тянет даже.
Эх, мы — челядь, вечные плебеи!..
Иль своих мозгов у нас с картошку?
Но зато какое, ***, терпенье,
Рядовая, мелкая мы сошка…
Со стола смахнул — и снова чисто, —
Ни бунтовщиков тебе, ни бури…
Предвещают рыцарей горнисты,
Исправляют сиринов на фурий.
И до сей поры всё та же песня,
Полюса лишившая покоя.
Сами же в оглоблю эту влезли,
Тащим, нас измучившее, горе.
Дотащили вроде бы… Могила.
Ни идей, ни вздохов, ни упрёков…
На пожухлых листьях тают гимны,
Унося с собою подоплёку.
ВОЛШЕБНОЕ СРЕДСТВО
Над головой гудели революции,
Волненья ветер в косы заплетал,
А тётя Циля думала о Турции,
Куда вчера дружок её летал.
Пусть нищета, безвластье и купончики,
Все эти сдвиги бешеной Москвы…
«А мы пикник устроим на обочине!..
И пусть грызут нас питерские львы!..» —
Гудела Циля голосом сопранистым,
Мечтала Циля выпушиться в мех…
И вдруг пришёл пройдоха к ней осанистый
И притушил антропогенный смех.
«Смеяться надо тихо, с осторожностью,
Чтоб не сойти с ума от новизны…» —
Сказал пройдоха, сунув ей мороженое
В открытый рот под розовый язык.
Но тётя Циля, жадная до отдыхов,
Песочных пляжей, ласковой волны,
В ответ как гаркнет всей холёной мордою:
«А шли б вы на!.. с умом от новизны…
Мне до бедра все ваши революции
И скоморошьи веры в нищету!..
Махну крылом — и завтра буду в Турции…
Я дочь банкира. Так что got it, dude?..*»
Got it, dude?..* — Понял, чувак?.. (англ)
СТАРИКИ ГУЛЯЮТ ПО БУЛЬВАРУ
Оторвавшись от пустой квартиры,
Пусть на час, зато без портсигара,
Каждый день, латая жизни дыры,
Старики гуляют по бульвару.
Кто стихи под нос себе бормочет,
Кто кряхтит, едва держась за клюшку…
Ну и что, что ногу он волочит:
Волочиться — счастье… за старушкой.
Узнают они меня, гуляку,
Бодрым шагом прущего по кругу.
«Кто такой?.. Не знаю я, однако…»
«Где живёт? Напротив, правый угол…»
Я т ведь тоже скоро пять десятков
В автомате жизни разменяю…
Но поколе сил ещё в достатке,
Старость я нещадно обгоняю.
На пути — вороны с голубями
Дать спешат по-тренерски советы…
Только, может, шаг слегка убавить,
Чтоб не отдалиться от планеты?..
Чтоб хоть краем уха мог услышать
Ход сердец отпущенного века…
Не шуршите куртками, потише —
Человек проходит человека!
То ли чью-то прихоть исполняя,
То ли так, по магии сансары,
Ежедневно курса не меняя,
Старики гуляют по бульвару.
ВАРИАНТ НАБРОСКА
Гудит эфир, как дохлая рапана.
В закрытых душах булькают ключи.
За полчаса стопили баню парно
Некозырного плана палачи.
Им, как всегда, без игр — тоска и леность.
Сто тысяч душ… И вновь сто тысяч душ…
А всяк душа — почти равна Вселенной.
Не многоват ли жертвенности куш
За сон вождя, за чистые тарелки,
Что на скатёрке алой из парчи?..
Рокочут танки?.. Сущая безделка.
Не дрейфь, старик — заштопают врачи.
Бросать на смерть?.. Но кто же дал им право
Решать за тех, кто жизнью явлен жить,
Кто не приемлет правильной отравы
И не спешит лукавому служить?
Гудит эфир, как дохлая рапана.
Проснулись сфинксы. Сдвинулись века.
И, бог ты мой, почти столкнулись лбами
Материки, изрытые… слегка…
Уж больше нет иных идеологий —
Один повтор… Не стоит отрицать.
Сравнять с землёй — на ум придёт немногим,
Без объяснений, махом огольца.
Ай, хватит лгать!.. Недорог им, недорог
Славянский люд в границах прежних сил.
— А кто заказчик?
— Этот, ну, который…
— И где ж Господь?..
— Еси на небеси.
КЛУМБА НА БОЛОТЕ
Связав в один язык колокола,
Расположив свой зад грушеподобный
На связке той, вершит свои дела
Назло низам известная особа.
«Восшед на трон — не пасть к ногам рабов!..» —
Велит ей зов предшествующей знати.
А вдоль дорог — пунцовый цвет гробов —
Сплошной строкой… И это ли не знать ей.
Не жди наград, холопий белый край,
Лобзай перста помазанницы божьей
И люту смерть за радость принимай
Своей рукастой ки́рзовою кожей.
Видать, иная выбрана стезя
Твоим родам Воителем небесным,
Чтоб точно в срок любезные князья
Платили дань ганзейским жадным бесам.
Нет, не твоя теперь она, земля,
Русоволосый честный простофиля…
На весь простор — всего одна семья
В чреде гербов ненашенских фамилий.
Трещит корсет, вздымая бабью грудь.
Бьют каблуки по глянцевому полу.
— Провис живот… Ещё́ подзатянуть.
А кто увидит бабу?.. Ведь не голой
Ступать на трон к павлиньим веерам…
В таких нарядах — формы не помеха:
Ажурный шёлк любой прикроет срам,
Томящийся за лентами и мехом.
Вот только щёки…, будто у бобра…
И подбородок, как у пеликана…
Картавый голос… Господи, дыра!..
— Да где ж дыра?!..
— На заднице, смутьяны!..
Барочный воздух блещет по стенам.
Лучатся в солнце камни, паутины…
И, наблюдая действо, сатана
Сдувает мух с ресниц Екатерины.
СУНДУЧОК
(эскизы)
Оригинальный гипермаркет,
Урбанистический модерн,
Лабораторный и немаркий,
Универмагу не в пример,
Осовременивая старость
Среди неробкой бедноты,
Хрустальной брошкою усталой
Он вшит в структуру темноты.
Всегда там людно и обманно —
Зазывно действо барахла.
И кошельково, и карманно…
И страсть, и вострая игла…
И нереальность манекенов
С часами, близкими к нулю…
И слоган фирмы непременный,
Как аппетитный блинный плюх.
Там кофе пьют особым ладом
(экран мобильника вспотел)…
Там, развлекаясь шоколадом,
Бегут пустых проблемных дел…
Оригинальный гипермаркет.
В нём так приятно осязать
Ансамбли глупостей, подарки,
Что взять бы да упаковать
В один пакет… И с тем пакетом
Казаться полным везуном.
А денег — только три монеты.
На что потратить? На вино.
Гуди, небыстрый эскалатор,
И доставляй, и представляй…
Стекает с карточки зарплата,
Шиши рисуют вензеля…
И, плюнув в пасть ловушки этой,
Что хлеще той ещё дыры,
Иду домой составить смету,
Тесня фонарные миры.
С ПРИВЕТОМ ИЗ БУДКИ
С улыбкой грустной клоунессы,
С обвислой мордой, на ремце,
Грустит бульдог, красавец местный,
Песочной улицы в конце.
Внушая всем видон брутальный —
Он лучший сторож и боец.
Недаром грудь блестит медалью
И хвост торчит, как огурец.
Недаром злая кошка Марта,
В момент забравшись на сосну,
В порыве страха и азарта
Струю бросает бегуну.
Но равнодушный до кошачьих,
Бульдог вершит свои дела.
Не бьёт он, знаете, лежачих,
В тупик загнав их без труда.
Он гложет кость вторые сутки, —
Живот под рёбра подвело…
Хозяин — в рейсе, миска — в будке,
А харч — закончился назло.
Ну ничего: приятель Миша,
Живущий в доме номер семь,
Несёт ему пакет костишек…
Слабо иметь таких друзей?..
И пусть мальцу четвёртый годик
И ростом он чуть выше пса…
Но это разве вам не подвиг?..
И пёс ворчит: «Погрыз бы сам…»
А вот и вечер… шапкой снежной
Накрыл заштатный городок…
В холодной будке… безмятежно…
Храпит и… ёжится бульдог.
К НАТАЛИ
(элегия №13)
А ты трясёшься в поезде ленивом…
Унылый ряд за окнами бежит…
Десяток дней с неясной перспективой…
Что — твой отъезд?.. Ужель он всё решит?..
Лишь за порог — и ковриком по новой,
Хоть расставляй гвардейцев у дверей.
Где дела нет — там строит планы слово,
Пуржит февраль и звонко лжёт апрель.
А впрочем, жизнь не вторит пожеланьям.
И чай остыл, и станция на час…
Как ни рисуй с усердным прилежаньем,
А выйдет круг, чтоб заново начать.
Играй, пурга, триолями снежинок!..
Плутай, зима, пугая на пути!..
Но, Бог ты мой, утешь, пока мы живы,
И без нужды к рассвету не буди.
Итак, не зная формулы исхода,
Всех нужных цифр и требуемых дел,
Ты вновь одна, истории поодаль,
В ночном вагоне вышедших людей.
В НЕДАЛЁКОМ ДАЛЕКЕ
Говорят, у Чёрной речки,
Меж лесочка, на опушке,
Равнодушный и беспечный
Угодил под пулю Пушкин.
То ли вынудили парня
Отомстить врагу Дантесу,
То ль от слуха люд избавить
Метким выстрелом протеста.
И не то, чтоб Гончарова…
(что само собой резонно),
Но, бывает, жалит слово
В сто раз пуще скорпиона.
Было ль место там любови,
Или выдули легенду…
Но, скорей, поэт напомнить
О себе решил клиенту.
Говорят, что этот Пушкин
Был агентом Николая;
Прыгал душкой в завитушках,
Мысли царски увлекая.
И что, дескать, он работал
В тайном пятом отделенье.
И Дантес тот, чёртов бо́тан,
Стал его всегдашней тенью.
И, конечно же, в итоге
Всё закончилось дуэлью.
Каково же, взяв под локоть
Певуна, пугать моделью
Политических волнений,
Вербовать, долги прощая,
Пеной залитые деньги
Царским словом возмещая.
Говорят, что Пушкин, всё же,
Произвёл прицельный выстрел.
«Волевой мужик!.. И что же?..
Устоял-таки, форсистый?..»
Устоял… Бронежелетик
Был поддет им под мундирчик.
А вот Пушкин смертным следом
Так и помер. Будто спичкой
Прогорел. А где сокрыли
Прах его — никто не знает.
Говорят, что в этой были
Содержалась доля злая.
И про то ещё судачат,
Что зима была шальная, —
Повсемест метельным плачем
Расходилась, завывая.
МИФОЛОГИЯ ЛИЧНОСТИ
Мы устроены все одинаково
В арсенале похожих вещей:
То и можем, что только поддакивать
Или гнать неугодных взашей.
Как ни пыжимся быть непохожими,
Увлекаясь дутьём пузырей,
Но какою-то силой подкожною
Единит нас неведомый клей.
Отчего же боимся признаться мы
В этом свойстве открытых завес,
Иль зовёт из толпы выделяться нас
Волевой многотрудный процесс?
Но и в этом своём эготворчестве,
Что отмечен гирляндой венков,
Мы похожи, копируя в точности
Всевозможных друзей и врагов.
Если б только на миг осознали мы
Наш единый живой организм,
Неужели бы якать не стали мы
И не жгли на костре кипарис?
Да и в этой своей чертовщинии,
Что волной от войны до войны,
Мы, как правило, ходим с хлыщинами
И не ведаем чувства вины.
В общем, если объять необъятное,
Приводя его к целому, то
Выявляется нечто занятное,
Где и личность и гений — ничто.
АКРОБАТИКА СТРАСТИ
Солнце сыплется золотом с крыши хрустящим.
Дышат лужи ночного дождя, оживают.
Кот, проснувшийся рано, глазёнки таращит,
Мир по-своему, видимо, воспринимая.
Цирк от зависти б замер, об этом проведав
И сложился б, узрев, как ступает он краем,
Лапу левой ноги занося для разведки
И, не мешкая, вслед остальные пуская.
Кто, казалось бы, мог восхищаться движеньем,
Обнаружив кота, что бредёт по дорожке?..
Только трудно такое понять, совершенно —
Двадцать первый этаж, голубое окошко…
Хром карниза покат, представляет угрозу…
Но артист совершенно спокоен. Ещё бы!..
Ведь в соседнем подъезде — сиамская Роза:
Двадцать первый этаж, угловое… Дотопать
Как-то надо коту… Разрывают карнизы
Капитальные стены метровых пролётов.
Лучше нет акробата во всём Кутаиси,
Чем влюблённый герой — покоритель высоток.
И, почти что срываясь в прыжках сумасшедших,
Он доходит, урча, до окошка любимой…
Но, увы, надо знать переменчивость женщин —
Шторы сомкнуты наглухо. Вот оно!.. Мимо!
И трюкач, водосточной трубе доверяя,
Лезет вниз, громыхая прогнившим железом.
Сколько ж нервов на женщин впустую теряя,
Мы стираемся в пыль на пути интереса.
В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ АПРЕЛЯ
1.
Мокнет двор ветшалой тряпкой.
Измождённый вид сараек.
Высоки, почти как трапы,
Три крыльца. Вороньим граем
Объявляет время полдень;
Пятна туч палит, как вату,
Прогоняя. Пустоболтом
Тарахтит бачок помятый.
У помойки — тень сорочья
Прикрывает точки зёрен,
Будто все уже досрочно
Ликвидированы взором
Шустрой птицы. Но опасен,
Голубей гоняя днями,
С этим я́вно не согласен
Местный котик Мяумяйнен.
Арматурные антенны
(хитро загнутые руны)
Неспроста висят на стенах,
Замещая блеск латунный
Золотым в лучах апреля…
Но, не веря в юность мира,
Залежалой грязью прелой
Возражает дух пробирный.
2.
Там, в сумятице всегдашней,
В продуктовом магазине,
Подкумаренный папаша
Дохлый звон несёт в корзине.
Несмотря на первый тёплый
День весны, он снова мучим
Размышленьями за стопкой…
А гонца пасёт попутчик:
На крыльце стоит родимый,
Наблюдая за сорокой.
«Полтишок — необходимо…
Лучше сто… И без зарока», —
Убеждает он кого-то…
А на небе, слой за слоем,
Набралось уже по локоть
Дождевого непокоя.
3.
Только радиомеханик,
С мягким прозвищем — Тефтеля,
Ловит «Голос Ватикана»…
Всякий раз, еженедельно.
И, включая «голос» этот
По трансляции, на сдачу
Добивается конкретных
Тумаков. То дерзкий мальчик
Обзовёт его прилюдно
Грязной крысою церковной,
То примчит невесть откуда
Мастер спорта безусловный
И начнёт на той Тефтеле
Отрабатывать удары.
А Тефтеля — снова в теле.
Как же так? Элементарно.
Даже хабчик папиросный
Пролететь не может мимо,
Чтоб не сесть в его волосья,
Провоняв их едким дымом.
В общем, двор как двор, — веками
Кирпичом врастает в землю…
Погоди с половиками,
Выбиватель новосельный.
В МИРЕ УСЛОВНЫХ СИМВОЛОВ
Хватит болтать о вечности,
Чувствам искать заглавия,
Скуку тянуть до вечера,
Выдумку взяв за правило.
Ветер в итоге выдует
С полок труды бумажные.
Как это можно — выдумать,
Не замечая важного?
Кони стучат копытами…
Даже по подоконнику.
Движутся следопытами
Те, кто уже покойники.
Нет ни полей, ни времени,
Ни полюсов, ни образов…
В плотном, активном тренинге
Кажутся кони кобрами.
Не нарисуешь — выбросишь
Краски, холсты и кисточки.
Всеми своими фибрами
Прытко из клетки выскочишь
И размозжишься заново
О проявле́нный вымысел,
Путаясь в написании
Тех, кто за рамки вынесен.
Хватит болтать о вечности,
Лике и многоликости!
Лучше поймать по печени
От амазонской дикости.
Лучше любить не брезгуя
Степенью сумасбродства и,
Пользуясь саморезами,
Спать в гамаке под солнцами.
И поступать, не думая,
Не оступаясь в сказанном,
Чтоб не греметь ходулями
Да прицепными разными.
В мире условных символов
Выхода ищут парии.
Армиям обессиленных
Пламенно лгут викарии.
В ЛИРИЧЕСКОМ МАРШЕ НА ПЯТЬ ЧЕТВЕРТЕЙ
Обшиваю деревом квартиру,
Всё, что недоделанным осталось…
Вот ещё б не умничал ботинок,
Под ногой скрипящий про усталость.
«Не скрипи, ботинок мой рабочий…
Знаю сам, что мастер я не очень».
А по окнам — радуются птицы,
Облака крылами задевают!..
Не пора ль с природой объясниться,
К злату-солнцу руки простирая?..
Но как только выбегу из дома —
Сразу гул литаврового грома.
И, сосредоточившись на главном,
Несмотря на манкие соблазны,
Воспалять невыгодно мне гланды
Крайне уязвимой протоплазмы.
И по шляпке бью калёный гвоздь я
С молоточной точностью, без злости…
Но костюм телесный мой непрочный —
Подустал, вымаливая койку.
Впрочем, перспектива — долгосрочна.
Значит, по плечу — любая стройка.
Значит, не прощаюсь, инструменты?..
Будут нам ещё аплодисменты!
Подутих ботинок, улыбаясь
Складочкой задиристого носа,
Что скрипел гвоздочными зубами,
Будто дверцей горна паровозной.
Отгорело топливо?.. Так точно.
У стремянки
дремлет
полуночник.
ПЛОТНИКИ ДВУХ КАТЕГОРИЙ
1.
Завален я работой плотно.
А тут в газете — телефон:
Квалифицированный плотник…
Куда ни глянь — со всех сторон.
Недолго думая, решил я
Звонить и вызвать знатока.
А на душе цветком — паршивость, —
Сродни гримасе простака.
И вот певец саморекламный,
Пришед ко мне, как льстивый враг,
Стал излагать такие планы —
Что окартинился бардак.
Но, затаив дыханье, слушал
Саморекламщика не я,
А некто третий, свесив уши
От бутафорского вранья.
И этот некто, кем я всё же
Тогда предстал — совсем размяк.
Обман?.. Мурашками по коже…
И шепоток: «Очнись, дурак…»
А визитёр — о трудном детстве,
Прививке к раннему труду,
Руках, мозгах и… короедстве…
Ну всё, кранты, идём ко дну…
Мол, даже лестницы не надо,
И молотка, и ремесла…
Чтоб наземь с лестницы не падать —
Трудись внизу и все дела.
И тут я, было, согласился,
Цифирь роняя с языка…
Но — стоп! Ко времени родился
Вопрос: «А как без молотка
Вдолдонить гвоздь? А как без лестниц
Залезть на кровлю? Нет, позволь —
Берут сомненья, хоть ты тресни.
Иду в отказ. Уволь-уволь».
И до сих пор мне эта сценка
Никак покоя не даёт.
Где много слов — одна оценка.
А с делом, видимо — пролёт.
2.
Плотник Саша — довольно обычная личность:
Скромноват, угловат, что-то вроде дьячка…
Да и стиль мастерства у него нестоличный,
Выдающий по навыкам не новичка.
Пусть неброского вида, как рыжая слива,
Что забыли сорвать с ледяного сучка…
Пусть он будет дотошным и неторопливым,
Но зато в результате затмит по очкам
Многих выскочек, жадных до выручки скорой,
У которых в руках не живёт инструмент.
Ну а тут всяка хитрость таланту покорна,
Что в два счёта готов сколотить постамент.
Плотник Саша не станет вымучивать силы,
Бесполезно играя зубастой пилой:
Если дело нейдёт и тошнит от опилок —
Значит, нужен антракт. То есть — план запасной.
И тогда в безыскусности лёгких историй,
Попивая чаёк под лимончик и мёд,
В сложном замысле линий родится простое
И своё воплощенье назавтра найдёт.
Долго путаясь в цифрах, стесняясь озвучить,
Пожимает плечами, вздыхает… И вот…
— На бензинчик подкиньте, что было бы лучше…
Ну и так, за работу — двенадцать пятьсот…
— За террасу с мансардой, беседку и баню
Просишь ты, словно милость, четырнадцать штук?
Извини, но штук три́ста готов я прибавить.
Нет, пожалуй — пятьсо́т… И до скорого, друг.
ДЫШИТ НОВОЙ ПРЕМЬЕРОЙ ВЕСНА
За какие, простите, заслуги,
За какую недобрую явь
Донесли на актрису подруги,
В непроглядицу кинувшись вплавь?
И доплыли, треклятые сучки,
С позолотою стёртых зубов,
Где, собравшись могучею кучкой,
Просочились меж стройных рядов.
Умоляли пустить их… Пустили.
Лобызая казённый костюм,
Победили они, убедили,
Что актрису слыхать за версту
В нетерпенье к Кащееву трону,
В неприятии грязных погон…
И, вернувшись домой, примадонну —
Допекли-таки, выкинув вон.
И театр потух в одночасье
В обессмысленных вычурах сцен.
Рад и весел лукавец причастный
С переглядом зрачков на лице.
Только радости нет в стылом доме,
Где, скучая по прожитым дням,
Каждый вечер в слезах своих тонет
На девятом десятке она.
Но позвольте: зовётся народной —
Значит, есть и народ госпожи…
Что готов на гранит на холодный
По приказу цветы положить
И ни в чём не перечить трибунам:
Ни указам, ни жертвам, ни снам…
Лишь безжалостным вихрем табунным
Проноситься, любви не признав.
А в ночи, при февральском исходе,
В узнаваемом свете окна,
Независимо от непогоды
Дышит новой премьерой весна.
БЛАГОРОДСТВО С КРИМИНАЛЬНЫМ ОТТЕНКОМ
(фантазия по произведению Эмиля Брагинского и Эльдара Рязанова)
1.
Он угонял авто у фармазонов
И продавал таким же ездокам.
Как объяснить сию метаморфозу,
В кой так легко сойти за дурака?
Он продавал, водя бесстрастным взором
По водным знакам красненьких купюр,
И… отправлял их детям беспризорным
В учрежденье хлорки и микстур.
А почему творил он это действо —
Никто не ведал. Бог ему судья.
Так может, там провёл он своё де́тство?..
Семья — она у каждого своя…
Участник самодеятельной труппы —
Он был актёр, каких наперечёт.
А рядом с ним играл другой, неглупый…
Но режиссёр не брал ему в зачёт.
Театр алел гуашевым плакатом
По трём афишам в центре городка,
Стараясь быть предельным дубликатом
Однополярно свёрстанных ДК.
Прошло пять лет. Угонщик — на свободе.
В УГРО — звонки… с утра до темноты.
«Поймали, нет?.. Ну где ж он, сволочь, бродит…», —
Скреблись клыками сонные суды.
А в детдомах, что выросли дворцами,
Директоров вопросом изводя,
Халатный хор халатиковых няней
Кормил икрой капризного дитя.
Машины крались с бешеным успехом
И перепродавались с молотка.
Однажды чуть не помер он от смеха,
Узнав в дружке по сцене — следака.
А тот как раз и вёл дела угонов,
Прочёсывая тёмные дворы:
Сукно пальто на золоте погонов,
В дубовой трубке — крошево махры.
Под ворот спрятав маску детектива,
Он был понижен в званье на звезду.
Кому сказать!.. Улики, плюс мотивы!..
А дело, как ни пыжься — не в дугу.
Мир подождёт. Не стоит обольщаться, —
Играть Шекспира, шахматный турнир,
Когда детишки к совести стучатся
И дразнит блеском пёстрый автомир.
Не суетясь о том, что будет пойман,
Бросая пыль в глаза, как боже мой,
Ему давалось быть всегда в обойме, —
И у себя — в конторе страховой.
Ведь даже босс, отравленный обманом,
Как психиатр, угонщику внимал
И, притушив чиновничью жеманность,
Без лишних слов со службы отпускал.
Копились дни, а с ними отработки…
Но что за дрязги, если ты талант?..
А пострадавший требовал находки.
Вернуть пропажу сыщик обещал.
Прошло лет семь, и к кражам все привыкли.
Да и герой заметно поумнел
И, через «ключ», комбинато́рным кликом,
С любым проектом делал что хотел.
Да был бы город, типа Амстердама,
Иль, на крайняк, Сан Ремо… А то что?..
Какое-то неведомо-незнамо,
Как есть — бесперспективное гнездо.
УГРО закрыли. Дети повзрослели.
И, не спеша, свалили за кордон.
А в труппе той, любительской, доселе
Догнать Мегре кипит один патрон.
Подходит старость, топчется за дверью…
Но что с того!.. Профессионализм!..
Крадёт авто маэстро машинерий,
А воспитатель — денежный надгрыз.
И снова тень скользит в фонарном свете
Меж тёмных стен, забрызганных дождём…
О, если б знать, что помощь эта детям,
То и грустить не стоило б о том.
И, отупев в сухой своей истоме,
Конфедератки выкинув в окно,
В палатах мантий, плюнув на искомых,
Пьют ром пять сов, уволенных давно.
(традиционный вариант окончания)
2.
…за кружкой пива пылким адвокатом
Предстал следак и… плюнул на вердикт:
«А что им будет, выродкам проклятым?..
День худобы?.. Минутный нервный тик?..
Раз не призвать притворщика к порядку,
То и закон не грех переступить…
Ну, нет твоей вины здесь, друг мой ратный.
Решайся, Гамлет — быть или не быть…
Подумать только — всё, и до копейки…
Детишкам, значит… Господи, прости…
Проклятый ордер!.. Жлобино — не Бейкер…
Не наказать, а именно — спасти…».
Но страсть кипит, угонщика лишая
Остаться честным. Прямо перед ним —
Знакомый номер. С индексом сверяя,
Воздатель зрит шестёрки сатаны.
Звонок в УГРО. И вот, у телефона —
Знакомый сыщик (лоб — в тугую сеть)…
«А знаешь, друг, являйся-ка по форме!..
Да так, чтоб мне тебя не проглядеть.
С каких эт пор ты вздумал, интересно,
Производить угон чужих машин
Не у ворюг, а лиц простых и честных?!..
И никаких театров! Я — решил!»
Был снежный день. Отыгрывал гирляндой
Дворец культуры, дюже типовой…
В гримёрке тесной мучились над бантом
Шофёр и сыщик. Нервною рукой
Приколот был он шпилькой к полуслову…
Спектакль окончен. Зал горланил «бис»…
О, как же в этом мире всё условно!..
И приговор, что в воздухе завис…
В трагикомичных сценочках судебных
Гуляли чувства, сыпалась судьба…
Нужна ль она защита (скорый слепок)
В альпиниаде кукольного лба?
В ПОЛУТЁМНОЙ КВАРТИРЕ…
В полутёмной квартире
С запылё́нною лампой несмелою
Мы с бабулей моей
Исподволь говорим о стихах.
А за окнами — вьюги
Слеповатой игрой неумелою
Накидали снегов
И пошли по дворам отдыхать.
Мне — с десяток годков.
Я исполнен проворства и бравости.
И бабуле своей
В утвердительной форме пою,
Что частушечный слог —
Это точно не повод для зависти,
И что я при желании
Хоть сто шту́к на лету сотворю.
И, накушавшись всласть
Эскапады бравурного внучека,
Мне приносит бабуля
Зелёный пенал для очков.
В нём, как помню, был крестик,
Хранящийся там для везунчика,
С красной пастою ручка
И пара вязальных крючков.
Говорит мне бабуля:
«Вот ручка тебе и тетрадочка.
Сочини-ка, давай,
Мне стишок… А потом принесёшь.
И как начал я строчки
Хватать, что есть сил, лихорадочно,
Что на Пушкина даже
Стал где-то невольно похож.
Убежал в дальню комнату.
Комната с видом на озеро,
Где полярная мгла
Коронована долгой зимой
И при свете настольной
Утонул в совершенно непознанном
И не верил глазам,
Что стихи были созданы мной.
Мне казалось я — гений.
Ну, если не гений, то — около…
Я бежал с этой радостью
В фликере медленных звёзд
Через космос голодный
С закрытыми наглухо окнами
К той родной и понятной,
Чей облик и добр и прост.
«Что ж… — сказала бабуля,
Едва прочитав «гениальное»
(удивившись стараньям,
вернула мне в руки тетрадь)
И добавила. — Знаешь,
Пиши к ты выдумщик далее…
И на всякие глупости
Попусту время не трать».
С той поры пять десятков
Отсыпалось скореньких годиков.
А стихи так и льнут
К золотому перу тишины.
И всё кажется мне,
Что в соседней особенной комнате
Ждёт меня старый друг
С доброй лирой открытой души.
ЛИСТОК
(вальс)
А на бульваре, снегом припорошенный,
В двухрядку сложенный рукой старательной,
Дышал листок холодным зимним воздухом,
Ничьё внимание не привлекал…
Пока не встретил он меня, прохожего,
Предположительно предугадателя
И, убоявшись мною быть опознанным,
Расправил крылышки и вмиг — пропал.
Сказать по правде, я прошёл бы мимо, но
По любопытству ли, предощущению,
Хотел поймать его подхватным способом
И в незатейливости развернуть;
И по изломанным курсивом линиям
Понять сокрытое, принять священное,
Добавить ясности и жить без просыпа…
Но суть упущена — не повернуть.
Признанье скорое с вульгарной фразочкой,
Предел банальности до телефончика…
А может, выписка из поликлиники
С таким диагнозом, что будь здоров?..
Ведь где-то ж носится, летает ласточкой,
Шуршит фиатным он не колокольчиком,
В ветрах стирая завитки и линии
До белизны нетающих снегов.
В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ
Гости — кипенье радости, —
Будто сошлись галактики…
Новости, факты, фактики,
Чай, непременно сладости…
Формулы настроения,
Несовпаденья видений,
Общий баланс, смешение…
Не отвлекает видео.
Стол сервирован скоренько:
Словом — не по-купечески;
Скоренько — значит, скромно так…
А водочка?.. — для беспечности.
Мясо, картошка, прочее…
Специи на любителя…
Кто ещё будет потчевать
Так, как твои родители?..
Гости, хмельные, сытые,
Песни выводят дружные.
Дети, обычно — зрители,
Страсть до запретов ушлые:
Губки помочат в водочке,
Влезут под стол с иголкою,
Иль отыскав находочку —
Спрячут плотней, зато́лкают.
Выпятив грудку гордую,
Тихой ладьёй покажется
Мненье зело упёртое…
В общем — конфликт завяжется.
Будут стучать копытами,
Бегать из ванной в комнату,
Что-то творить с напитками,
Вострой иглой уколоты…
Кто-то сидит за струнами,
Кто-то, давясь от хохота,
Взялся язвить-подтрунивать,
Злость вымещая походя.
Всё. Уморились. Выцвели.
Стали слабее слабого.
Стелят постели рыцарям,
Что недовольны бабами.
Кем же диван с кроватями,
Средь на полу распластанных,
Будет захвачен? Братьями,
Баловничать гораздыми.
Это ль картинка пляжная?..
Всюду матрасы с босыми…
Как тут пройти, не скажете,
Ночью в туалет по по́зыву?..
А поутру похмельные,
Мылом душистым сглажены,
Гости, мрачны и медленны,
Бриться идут для важности.
И, похмелившись запросто,
Счастье запив рассольчиком,
Режут сальцо для закуси
Маленькими кусочками.
К вечеру — все разъехались.
Что-то случилось с чувствами.
Скука гремит орехами.
Спит паучок над люстрою.
И тишина звенящая
Не объясняет — мучает…
Надо б ещё бодрящего
Ради такого случая.
ИЗ ТОЧКИ, С ДВУМЯ РАСХОДЯЩИМИСЯ…
Ночной экспресс
1.
Поезд — быстрее ночи.
Глянцем — металлопластик.
Мир состоит из точек.
Корни легли под пластырь.
Воздух с добавкой розы.
Дозы и киберпозы.
Капсульный мир вагонов.
Всё для существ лобастых.
Что-то мелькнуло, скрылось
В джунглях колонн и арок.
Руки сменив на крылья,
В небе танцуют пары…
Ночь холодна, как вишня,
Что, превратясь в ледышку,
Скачет по склону Фудзи
В лес черепков и палок.
Токио — блёсткой ниткой.
Бусины — те же звёзды.
Бронзовою улиткой,
Будто бы под наркозом,
Дохнет луна над шпилем
Мёртвого изобилья —
Цеха густых сигналов
Техноунылой прозы.
Сжёг целлофан хрустящий
Все вкусовые свойства.
Жадно глотает ящик
Йены, с особой злостью
Брызжет каким-то ядом,
Ярче любых томатов,
В тару, что тоньше плёнки…
Циферка — «девяносто».
Ровно гудят вагоны.
Мёртвые спинки кресел.
В мире комфортагоний
Всюду живёт агрессор.
В тающем восхищенье
Хочется замещенья:
Жить муравьём в бонсае,
И упиваться пресным.
Угомонись, дизайнер…
Не удаляйся, слышишь,
В область пустых метаний,
Крышу пронзая крышей;
Космос пластичной массой
По городам размазав
Для виртуальной лепки —
Скорой и неподвижной.
В ярком ночном вагоне,
В теле округлых линий,
Жарко горят ладони
От непослушной глины
Новых макетов счастья, —
Правильных, но злосчастных.
Время — строкой бегущей.
Кресла сутулят спины.
Стать уязвимой клеткой
Собственных заблуждений…
Спать под замком запретным, —
Так, чтоб без пробуждений…
Прибывший мягким лётом,
Трёхчасовым оплётан,
Ты ли ночною тенью
Движешься в отдаленье?..
На фоне северного лета
2.
Там, в Заполярье, где сны наяву,
В долгом июне, цветном и фольклорном,
Я никого на мечты не зову,
Чтобы мечтам моим было просторно.
Вот и тогда, в те далёкие дни,
Дни, где я ждал спорадической встряски,
Мне возымелось, тоску упразднив,
Взять и пойти побродить враспояску.
И, не дождавшись утра (отчего
мне унывать этим летом полярным?..),
Вышел я в солнце и в солнце пошёл
В дальний посёлок прототалитарный.
Тихо, безлюдно и синь — голуба…
Чистое небо, пригретое ради
Первого месяца. Что, шантрапа,
Сам себе кажешься духом отрадным?..
Всё в этот миг происходит не зря…
Всё для тебя в этот миг происходит:
Светится даль, расцветает заря,
Горы, что глаз с вояжёра не сводят.
Северный лес — безусловный старик
С нервным письмом узловатых кореньев,
Хватко впиваясь в граниты горы,
Был ненавязчив в своих повтореньях.
Или шагал я к священным местам?..
Ёрзали камни, гремя под подошвой…
И, восходя, я горой вырастал
Вместе с горою и это — возможно.
Нет, сей объект — не похож на дацан,
Расположившийся ниже по склону…
Трубы заводов. Обитель отца.
Скалы, бестравье, Стругацкие, зона…
Но лепестки многоярусных крыш
Всё же мерцали светящейся строчкой
В дымных клубах… Отчего не Париж
С нравом порочным и камнем барочным?..
Слева к вершине ползли деревца
Редким разбегом, цепляясь за камни…
Так не спеша и добрёл до крыльца
Старого дома с кривыми ногами —
Мракоподвалами. Сбросила пар
Пасть кочегарки с чернящимся зёвом.
Блоки коровников… Редкий комар,
Ярость усиливший крови по зову.
Что ж, загляну-ка я к дядьке на час:
Первый этаж при незапертой двери…
— Здравствуй, дядь Сень!.. Это я… Не скучай!..
— Оппа, племяш!.. А чего на неделе?..
— В отпуске…
— Ясно…
И вскоре пошли
Мы за сарайки отметить по сотке
Чистое небо — открытость души.
Летний денёк. Не из шёлка ли соткан
Был этот день?.. И таким же путём
Я через часик убрёл восвояси.
Ноги вот только гудели потом —
Двадцать кэмэ.
— Ничего се!..
— Согласен.
СВЕТ, НАПРАВЛЕННЫЙ ВО ТЬМУ
1.
Исходят на пар, тяжелы и усталы
От нервного строя послушных составов,
Стоят, отдыхают, распахнуты дверцы,
Друзья-паровозы — типичные немцы.
Гудки краткозвучного сленга пуская,
Глотают машины молчанье кусками.
И вторят гудкам непонятные стуки.
Ну чем не заморский театр Кабуки?..
Промаслены на́сквозь, нежней ароматов,
Несут они звёзды, что ярче томатов…
Вернее — несли, а сейчас — поскромнели,
Гулять выбегая разочек в неделю.
Стоят-наблюдают, темны и черны,
За медленным ходом холодной луны…
Поспите, поспите, друзья-паровозы,
В фольге сновидений сведите неврозы
До танца ирисов, пушка полустанков,
Забыв о колёсах, кулисах и штангах;
Чтоб все наносны́е плакатные перлы
Исчезли в дымах, исцарапались перья, —
Сточились о грубый заклёпанный корпус…
Легко ли тащить их на спинах двугорбых?
В просторных депо, в солнце жёлтого света
Вы ждёте свой час, громовые кометы
Железных путей и ладоневых линий,
Чтоб вечно ржаветь на просторах былинных.
2.
В железные мускулы точных деталей
Протиснутся руки деревьев брутальных;
Скуют, обессилят, раздавят, как банку
Из-под пепси-колы, закрутят в баранку…
Свершится возмездье за чад паровозный,
За скрежет и грохот, за весь этот грозный
Притёршийся, слаженный ход механизмов…
Так станут деревья уверенней, вызнав,
Что все эти монстры — безжизненный способ
Служить человеку, нести на колёсах
Прогорклую смерть, вытесняя живое
Под медный напор ошалелого воя.
И вот, распадаясь, стоит, неподвижен,
Скелет паровозный, что некогда пышным
Клубастым цветком проходил эту стволь.
«Ты требуешь правды? Ну что же, изволь…
Как слаб против духа чугунный твой остов,
Магистр дымов, тягачок многоосный!..
Где сила твоя пред сопливым грибком,
Что в угольной топке ютится тайком?..»
Сюда, в ходе станций, открытий и фаз,
Когда-нибудь в будущем, но не сейчас,
Притащит учёный свой технопрогресс…
И лес не спеша превратит его в лес.
ТРУСЛИВАЯ ХРАБРОСТЬ СБЕЖАВШИХ
Не все вы, любезные — правды гаранты,
Свалившие резво политэмигранты
За линию фронта, — туда, где покой,
Где фразы слагаются сами собой.
Себя причисляя к великим и первым,
Вы тут же влезаете в образ химерный,
Как только садится на хвост вам тиран…
И… — ходу!.. В какой-нибудь штат Мичиган.
А там, в Мичигане, в полнейшем тумане,
Копить в униженьях карманные мани
Так сладко, что вонь — аккурат, как елей…
Страну, приютившую прытких гостей,
Нельзя подвергать оскорбленьям с разбегу…
Иначе — в секунду лишишься аспектов.
И кто ты, и что ты… Какая-то тля,
Что в бабочки метила роскоши для.
Себя называете вы светом наций,
При этом — позором являясь, признаться.
Ведь если вы солнце, то что тогда тьма?..
Ну, правда, считать себя светом — весьма!..
Возможно ль, чтоб кто-то, без зауми лишней,
Отвёл для страны колумбарную нишу
И выключил свет, опустив рычажок?..
Всё верно — не может стать Богом божок.
Всё верно — не может свет подлинных наций
За тридцать серебряников отказаться
От чувств, от заслуг, от глубоких корней…
Ему ли бежать в Тель-Авив и Сидней,
Вещать сиплым голосом бешеной псины
О брошенной родине, то есть — России…
С КАРТИНЫ НЕИЗВЕСТНОГО ФЛАМАНДЦА
Во время ярких снов, поставленных эфиром,
Бесчисленных идей, свершений и затрат,
Какой-то квёлый граф, тоскуя о графине,
Грызёт который день засохший шоколад.
Не стоит пылких форм его срединный возраст.
И длинный мадригал под рыжий клавикорд
Отстал на тыщу лет: он будто не опознан,
Лежит на сургуче таинственных природ.
«Что делаете вы?.. — взывает он к графине. —
Зачем в такой дали расположились вы?.. —
И медленно кладёт засахаренный финик
В немужественный рот, что ниже головы».
И вязнет острый клык в фруктовом липком теле…
Из глаз струит слеза, а шляпу — мочит кот…
«Как за́мок ваш высок, чтоб влез в него бездельник
И преподнёс в цветах бургундское и лёд…
А может, вы — не вы, а некая персона,
Что только подразнить взялась за просто так?..
А я — всего лишь пёс, худой и беспризорный,
Среди таких же злых по худобе собак…»
По окнам свет луны, дымящиеся свечи…
Простуженная мышь у пряжки башмака…
А посребрённый ум рисует стан и плечи,
Пшеничный блеск волос и синие шелка.
ЧУВСТВОВАТЬ И СЛЫШАТЬ
Вас нет уж больше года, но вы живы.
Ушли не вы, а то, что вам мешало.
Ещё дрожат разжатые пружины.
Ещё блестят под венчиком медали.
Ещё звучит ваш голос каждой нотой,
И голос этот — не устаревает.
Опять Андрей берёт свои высоты.
Мария людям солнце открывает.
А время, беспощадное к молчанью,
К словам, что цепко вписаны в базальты,
Уже накрыло холмики печалью —
Золою отцветающего «завтра».
Оно не внемлет долгим уговорам
Прервать свой бег, вернувшись в невозвратность…
Исполнен дух гитарным перебором.
Букетом алых роз пылает радость.
А может, был я новостью — обманут,
Что до сих пор плутаю в объясненьях?..
Имея гиперсвязь с паранормальным,
Берусь решить любое уравненье;
Берусь уйти от принятых условий
И заявить сквозь гиблые бураны,
Что дух — бессмертен, — нет ему заслонов
На переходах вечности спонтанных.
Вас нет уж больше года, но вы живы.
Бегут стихи пульсирующей веной…
Полны забот привычные режимы,
Что делят жизнь на клетки и мгновенья…
И, ход переосмысливая скорый,
Я чувствую, как близки наши души…
Так стань, Андрей, мне ангелом опоры…
Мария, будь мне музой недосужей.
С таким дуэтом Бог придаст мне силы
Верстать стихи в особенные книги.
Спасибо вам, друзья мои, спасибо,
Что были вы даны мне светлым мигом.
ТЕМА С ВАРИАЦИЯМИ
(от первых чисел января)
Томиться в этом замкнутом мирке
Без маячков спасения — погибель.
Плясать под дудку с биркой на ноге —
Преступно, мерзко и хаванагильно.
Могли бы плюнуть, дерзости полны,
И смыть волной всеобщего восстанья…
Но мы пьяны обманом сатаны.
И крутит ус лукавый вождь хрустальный.
Детальный взгляд подчёркивает смысл
Всего абсурда нынешних историй.
И даже тот, кто был когда-то лыс,
Стал волосат, как персонаж из Торы.
Так, может, он и есть тот Моисей,
Удачно инкарнировавший снова?.. —
Ведёт народ во всей своей красе
Всё по пескам фасованного слова.
Томиться в этом замкнутом мирке
Без маячков — всё то же, что быть мёртвым.
Ведь жизнь — не лакированный паркет,
Не рыбный стол из устриц и осётров;
Катком пройдёт, угладит под асфальт
Те самые свободы-сокровенья,
Что мял в своих мечтах сеньор Осва́льд
При оптике отчерченных мгновений.
Одно никак понять я не могу —
Чего ж мы так слабы числом великим,
Чтоб дать наотмашь по носу врагу
За все его дисфункции религий?..
И этот враг — совсем не человек.
В нём нет любви — одна сплошная глина.
На десять тысяч клиник и аптек —
Один громоздкий корпус цеппелина.
Томиться в этом замкнутом мирке
Без маячков — пустейшее занятье.
Не в чине дело, дядя камергер…
Возможно ль душу выменять на платье?..
Не оттого ль так муторно подчас,
Что в толщах мрака искры гаснут скоро?..
Пока писал, и сам уже погас.
А был ведь частью целого…
Осколок…
ЛОНДОН МИМОХОДОМ
Где-то в далёком Лондоне,
Да в королевстве сказочном —
Ростбифы зреют в противнях,
Гнутся нарциссы в вазочках,
Замки в туманах прячутся,
Стены гремят доспехами,
По полю скачут мячики,
Взятые в плен морпехами.
А на картине — Тауэр, —
В неосвещённой комнате…
Что-то совсем гитарное
Из Джулиани… Помните?..
Или слегка скрипичное,
Можно сказать — из Генделя…
Кукольный мир типичности.
Луны по окнам — медленны…
Жмутся друг к дружке дворики —
Скользкие и простудные…
Из-за плохой моторики
Леннон забил на студию…
«Аpple» сегодня — в ауте:
Пол начисляет пятую,
Ринго подсел на «Баунти»,
Джорж, как всегда, на стадии.
Дождик, углом под семьдесят,
Сеет, никак не кончится…
Мчится за негром Эндрюсом
Псина, по виду — гончая.
Негр — берегами Темзы и… —
В лодку (моторчик красненький)…
Майкл шипит протестное:
Роллинги вновь в опасности.
Жители — обезличены:
Все под одну гребёночку.
В девичьи ноги тычется
Старый барбос беспомощный.
Ветер летит газетами.
Пальцы хватают рубрики.
Взят Скотленд-Ярд жилетами
Цвета зелёной умбры и…
Апартаменты строгие
Не вызывают няшности:
В психике — патология,
Сомкнуты рты для важности.
И, удирая мысленно
Кинонемым мошенником,
Сразу же — в руки истины
Мистера сыска — Шерлока.
На Трафальгарской площади
Тучи поют фонтанами.
Выпить чего попроще бы,
Да за страну Британию,
Чтоб из ларца с игрушками
Не управляла космосом…
Снится Биг-Бен с ракушками,
Хиппи с седыми космами…
И катерок сиреневый
С белою ватерлинией…
Это и есть — спасение…
С музыкою Беллини ли,
Или, что лучше, Моцарта
С «Сороковой симфонией»
Вносят и ставят порцию
В чаше такой, фарфоровой…
Ну а под крышкой чаши той,
Нет, не Йоркширский пудинг, а
Что-то лентопротяжное
С парой хитов от студии.
ЗАКОЛЬЦОВКА
С двумя пакетами в руках
Да рюкзаком заплечным
По два-три раза каждый день
Курсирует субъект;
Одним и тем же всё путём,
Похоже — бесконечным,
На восприимчивых людей
Производя эффект.
А может, это Робинзон?..
Такой же волосатый…
Такой же тёмный на лицо
И жаркий, как огонь…
Вот подсмотреть б за ним в глазок,
Где он устроил хату
И где, разгладив бельецо,
Святит своих богов…
На днях случилось мне прознать
Печальнейшую новость —
Товарищ вышел за флажки
С привычной колеи.
Бывает, ходит допоздна…
И по ночам другой раз…
При этом будто бы спешит
Отняться от Земли…
О чём он думает, о чём?..
Каким воспринимает
Он неустойчивый наш мир
Потенциальных лиц?..
Что за магнит его влечёт?..
Куда он так шагает?..
На пульте кнопочку нажми
И… смерть произойдёт.
А если взять да разбудить,
Спросить куда стремится,
Всегда нагруженный, всегда
На скором на ходу?..
По леву руку — «финлепсин»,
По правую — больница…
И тут беда, и там беда…
А ноги всё идут.
Пересыпается песок,
Течёт туда-обратно…
И вариантов — просто нет.
По телу — холодок.
О, как же долог этот сон, —
Пустой и невозвратный…
Подумать только — сорок лет!..
А срок уже истёк.
ПЯТИЛЕТНЕМУ МАРКУ ОТ ДЕДА
Человеку пять лет. Человек улыбается.
Он настроен на чудо. Да где ж его взять?
Столько в жизни печалей (попробуй избавиться),
Чтоб на краешке сна это чудо сыграть.
Человек, не вдающийся в напластования
Взрослой жизни несчастной — поёт о своём…
Вдалеке от тревог он вершит мироздание
Из простых пирамид, деревянных при том.
Человеку пять лет. И в игрушечном ящике
Места нет для наук, объясняющих смысл…
Лучше верить в своих силиконовых я́щеров
И в стеклянных солдат — завитушкой усы.
В этом мире игрушечном бед не случается.
И упавший солдат через время встаёт.
Жаль, что вся эта сказка однажды кончается.
А, закончившись — мрак слепоты настаёт.
Человеку пять лет. Человек избирателен.
Тянет за руку деда в свой сказочный мир.
Но всё хуже горят на пути указатели…
Был крикун-скоморох, а теперь это — мим.
А теперь это — дым, что назавтра развеется,
Не оставив ни чувств, ни уютных пространств…
Разве бы́ли мы ими?.. Простите — не верится.
Фантастический сон. Пятилетний фантаст.
Так уж пусть лучше о́н будет сказки рассказывать
Позабывшим себя и летящим во тьму,
Чем герой-скудоумец, колдун одноразовый,
Умоляющий в хрип подчиниться ему.
Человеку пять лет. Беззаботное времечко.
Не пытайся, не мучайся — не оценить.
Ты настроен на чудо… А чудо — не семечко,
Что нельзя без тепла и дождей проростить.
ВО ВРЕМЯ ВРЕМЕНИ ГЕРОЕВ
Мне было годика четыре,
Когда Гагарина не стало,
Когда теснились пьедесталы
Под солнцеликостью постылой.
Стеклянным спутником на ёлке
Блистала тайна — недопрыгнуть…
А высоко на книжной полке —
Скучали две полярных книги:
Одна — о космосе, другая —
Именовалась «Словом Божьим».
Одна — истёртая, худая…
Другая — как поповья рожа.
Цвели портретной галереей
Календари, обложки будней…
И всюду — наш лобастый гений,
Товарищ встречный и попутный.
Значки (не хуже бижутерий) —
В тряпицах бархата, на стенах…
А там, в эмалевых артериях —
Опять всё тот же неврастеник.
И в толстых кляссерах спонтанных,
Без хронологий и решений,
За блоком блок — «лениниана»…
Филателия — совершенна!..
А вот и ящики сервантов
С отменным качеством предметов:
Пятиалтынные монеты,
Платочки, бабочки и банты.
Карандаши, а к ним — альбомы…
Залезть под стол, огородиться,
И там создать, подобно Богу,
Мультиконтрастную страницу.
А в третьем ящике, что снизу —
Деталь от фотоаппарата,
Забавный узел… Перепрятать…
Куда-то, в качестве сюрприза…
А может, стоит переделать
В инопланетную машину?..
И с нею ползать всю неделю,
Жужжа шмелём неудержимо.
Встречал народ своих героев.
Курили грозные заводы.
В шторма врезались теплоходы.
Взахлёб разучивались роли.
И декламаторами чувства
Вещали новые поэты…
Необязательно о грустном.
Хотя немного и об этом.
А во дворце пятиэтажном,
Вполне кирпичном и надёжном,
Рождался маленький художник,
Да что таить — полярник даже.
А может, он — первопроходец?..
Не исключаю, если завтра
Он не найдёт на небосводе
Себя в костюме космонавта.
ЧТО ТАКОЕ СНЕГ
«Объясни мне — что такое снег?..» —
Обратилась как-то по весне
Дочушка к отцу-миллиардеру.
У отца недолог был расчёт,
И, купив изящный самолёт,
Он доставил дочь на крайний север.
Девочка барахталась в снегах,
Кубарем летела в облаках,
Прельщена пушистым снегопадом…
Но под силу ль было ей понять,
Ну, хотя бы просто угадать —
Что такое снег. И та лопата,
Что вчера гребла его весь день —
Не ответит. Новая метель
Заметёт откопанное ею…
А в субботу, рейсом на Бали,
Поднялся крылатый исполин
И ушёл, пыля над полем белым.
А потом средь пены шумных вод,
Там, где греет солнце круглый год,
Прозвучал вопрос: «Так что ж такое —
Этот снег?..» И девочка тогда,
Помолчав, ответила: «Еда…»
«Кто ж тебе сказал?..»
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.