электронная
72
печатная A5
367
18+
Осколки

Бесплатный фрагмент - Осколки

Объем:
200 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-1234-6
электронная
от 72
печатная A5
от 367

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть 1
НОСТАЛЬГИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ

БЫЛОЕ

Давным давно

Пятидесятые годы ХХ века. Оазис на Петроградской стороне (угол Геслеровского проспекта и Бармалеевой улицы).

Сейчас от этого оазиса осталось всего лишь несколько деревьев, а тогда это был прекрасный сад с березами, сиренями, каштанами, яблонями, вишнями, кустами малины и крыжовника, цветами. Кроме того, у каждой семьи была небольшая грядка на общем огороде.

В этом саду располагались два дома: деревянный (ЖЭКовский) и каменный (дом кооператива научных работников).

Существовал некоторый антагонизм между этими домами. Бывшие отдельные квартиры деревянного дома были уплотнены случайными жильцами. Например, графиня С. (в то время библиотекарь, кажется, в университетской библиотеке) от своей квартиры в первом этаже имела всего лишь одну или две комнаты, в остальных же размещались все время меняющиеся жильцы, не оставшиеся в памяти.

Каменному дому удалось остаться более аристократическим. Во-первых, большинство квартир были отдельными; во-вторых, для уплотнения хозяева квартир приглашали к себе либо хороших знакомых, либо дальних родственников.

Население этого оазиса было очень пестрым: бывший министр железнодорожного транспорта Временного правительства (в то время завкафедрой Института инженеров железнодорожного транспорта), арестованный 25 октября 1917 и оставивший воспоминания об этом событии, профессор-физик в молодости работавший с И.В.Курчатовым, а затем с А.Иоффе, женщина-профессор-латинист из Первого медицинского института, и преподаватель оттуда же, преподаватели из консерватории, художник, биологи-генетики (в то время отправленные в Петрозаводск на «исправление»), жены репрессированных ученых, чудом оставшиеся в живых. В этот оазис часто приходили и приезжали интересные гости — художники, пианистка М. Юдина, ученый и писатель И. Ефремов и многие другие.

Управхоз

Всеми хозяйственными вопросами кооператива научных работников ведала управхоз, или управдом — не помню, как ее тогда называли. История появления ее в Ленинграде обычная. Ее старшая сестра приехала из деревни в Ленинград в 30-е годы, получила внешний лоск и какое-то образование, стала секретарем-машинисткой. Затем вызвала в Ленинград сестру и выдала ее замуж. Не знаю точно, но, кажется, именно этот муж и был управдомом в этом доме. Но он умер во время блокады, и его место по наследству передалось жене.

Уже на моих глазах в конце сороковых годов вдова вызвала из своей деревни шестнадцатилетнюю девушку, устроила ее к себе домработницей, потом выдала замуж, и еще одной ленинградкой стало больше.

Несмотря на то, что я знал о репрессиях, лагерях и т. п. — в моем окружении редко кто не сидел или не имел репрессированных родственников, настоящего анализа происходящего я делать не мог. У меня были свои детские «очень важные» проблемы. Однако, кое-что меня удивляло.

Мир окружающих меня людей делился на две категории — интересные люди и не интересные люди. Почему-то в круг интересных людей попадала в основном интеллигенция. Под интеллигенцией я, естественно, понимал не людей с высшим образованием, у некоторых было образование всего лишь в рамках гимназии.

Управхоз не принадлежала к разряду интересных людей. Это была простая, малограмотная женщина, которую мы дети очень не любили. Как сейчас я понимаю, она не была совсем неплохой женщиной, но нам всегда именно от нее попадало за разбитое стекло, помятые цветы и другие проделки.

Но вот факт, ради которого я ее вспомнил. Вечером в день ее рождения (а может быть именин) к ней домой направлялась делегация из пяти — шести представителей правления каменного дома во главе с председателем (бывшим министром), у каждого в руках были цветы и подарки. Не помню, происходило ли в квартире у управхоза чаепитие, но потом делегация в таком же составе расходилась по своим квартирам. Я никак не мог понять, почему эти культурные воспитанные люди участвовали в этом позорном действе.

И только одна женщина, у которой мужа расстреляли свои же в первые дни войны по пустяковому поводу (правда у него была немецкая фамилия), никогда не принимала в этом участия.

Много позже я понял, в чем тут было дело. Как и все управхозы, она, конечно, служила в НКВД, и все жильцы этого подозрительного скопища интеллигенции были у нее в руках. Поэтому осуждать их за раболепство трудно, да и не нужно.

Любопытный факт, косвенно подтверждающий службу нашего управхоза в НКВД, я узнал недавно.

В 1951 году у меня появился патефон с набором пластинок классической музыки и неаполитанскими песнями в исполнении Александровича. Точно так же, как сейчас производится обмен дисками, видео- и аудио лентами, тогда мы брали друг у друга «пленки на костях», трофейные и довоенные пластинки. Так вот у нашего управхоза были довоенные пластинки рижской фирмы «Электрокорд» с записями П. Лещенко, К. Сокольского, Печковского. Уже тогда я удивлялся, как они могли попасть к ней, поскольку искусство лежало вне сферы ее интересов.

И вот, когда средства нашей массовой информации обратились к «закрытым» темам, на одной из первых лекций, посвященной П. Лещенко, я узнал, что НКВД в качестве поощрения награждал своих сотрудников этими «запрещенными» пластинками. Это были, в некотором роде, привилегии этой касты.

Бунин

Как и в настоящее время, мои сверстники делились на несколько групп — много читающих, мало читающих и ничего не читающих. Чтение, правда, носило достаточно однобокий характер; читали не Бабаевского, Ажаева, Коптяеву и других много издаваемых писателей, а в основном совсем не издаваемую литературу — Луи Жаколио, Густава Эмара, Луи Буссенара, Александра Дюма, «Трильби» Дюморье, «Рокамболя» Понсон дю Террайля и прочее. Пути доставания этой литературы были неисповедимы. Это и оставшиеся с довоенной поры книги, это и книги, найденные на помойках, у приемщиков макулатуры. Большей частью книги читались на уроках. Борьба учителей с чтением была бесперспективной. На уроках читали, конечно, не все, но многие. Естественно, что в круг чтения включались не только приключенческие книги.

Так на одном из уроков литературы преподавательница, поймала ученика, читающего Ивана Бунина. Это был 1951 год. Разразился страшный скандал, были вызваны родители, на родительском собрании всем родителям были сделаны внушения, чтобы они следили за чтением своих детей. Слава богу, на этом дело было замято, и никаких санкций не последовало.

И вот однажды в 1953 г я прочитал в газетах коротенькую заметку, что в Париже умер русский писатель Иван Бунин. Удивившись, что об этом сообщила наша пресса, я спросил учительницу литературы, наступит ли такое время, когда Бунин будет издан у нас.

— Никогда! — воскликнула она. — Этого мелкого буржуазно-помещичьего писателя у нас не издадут.

Прошло около года и был издан маленький сборник его рассказов. Это открыло дорогу возвращению его к нам.

Первое знакомство с обэриутами

Жизнь сложилась так, что в 1946 г. я вместе со своей мамой жил на метеостанции. Жили мы там анахоретами, кроме нас двоих никого не было. Лишь на расстоянии одного километра в одну сторону располагались моряки, на том же расстоянии в другую сторону — пограничники и небольшая деревня. Мне было тогда 8 лет. Читать я любил, но было у меня всего лишь две книги — дореволюционная хрестоматия с отрывками из произведений русской классики и довоенная книга с детскими стихами А. Введенского. Помню вечерами, поев картошки, поджаренной на «сковородном жиру» (масла у нас не было), мы читали вслух «Старосветских помещиков», либо мама вспоминала жизнь в дореволюционные годы.

Почему-то были у меня «народнические» мысли, я стал ходить в деревню и читать деревенским неграмотным детям книги. И вот помню как-то вьюжным зимним вечером возвращался я на метеостанцию и, дойдя почти до дома, обнаружил пропажу книги А. Введенского. Горе мое было неописуемым. Я повернул назад и стал искать книгу в снегу. Несколько раз проделал я путь туда и обратно, но все напрасно. Стемнело. Пришлось вернуться домой без книги.

Никогда больше эта книга мне не встречалась. Я не помню из нее ни одного стихотворения. Но общее светлое впечатление от нее осталось на всю жизнь.

Несостоявшееся «тайное общество»

Я уже говорил о круге нашего чтения. Мы были заражены романтизмом; именно тем, чего так не хватало в реальной жизни. Мы представляли себя рыцарями, благородными разбойниками, индейцами. По много раз смотрели трофейные фильмы с Эрролом Флинном и Конрадом Вейдтом. Правда, отечественная кинематография и литература наложила и на нас отпечаток; такие фильмы как «Партийный билет», «Ошибка инженера Кочина» внушали нам, что среди нас находятся вредители и шпионы и что все время надо быть начеку. Поэтому, бегая по улицам, мы внимательно всматривались в лица прохожих, а вдруг заметим шпиона и обезвредим его.

Однако ни мне, ни моим соученикам не удалось совершить такого «героического поступка». Видно шпионы и вредители были хорошо законспирированы.

В детстве мир воспринимается иначе, чем в старшем возрасте, свои внутренние проблемы всегда намного важнее политических и бытовых проблем. Поэтому мы не замечали, как мы были одеты, что ели. Большинство из нас не имело отцов, практически все жили в коммунальных квартирах, а некоторые в сырых подвалах, куда никогда не проникало солнце. Мы часто ходили друг к другу в гости, правда старались не приходить к обеду, это было «плохим тоном». Как-то само собой получалось, что именно к тем, кто жил в отдельных квартирах, мы в гости, практически, не ходили. А если и ходили, то только на дни рождения, если было приглашение.

В нашем классе был один соученик, чья не работающая мать всегда состояла в родительском комитете. Так получилось, что в девятом классе я с этим соучеником сблизился и стал бывать у него в доме. Жил в шикарной (даже по теперешним временам) трех­ или четырехкомнатной квартире. Кем и где работал его отец я не знаю, внешне же это был важный большой мрачный молчаливый человек.

И вот однажды мой соученик, когда я был у него дома, предложил мне создать «тайное общество», которое состояло бы из нескольких человек. Нужно было выработать устав, подобрать участников и поклясться кровью в верности. Совершенно не помню, какие цели должны были быть у этого общества. Поскольку это предложение было довольно абстрактным, то больше мы к этому разговору не возвращались.

В то время я слышал, что в Ленинграде, были какие-то молодежные «антиправительственные» организации, но это все было очень далеко от меня. Много позже, вспоминая этот разговор, мне кажется, что это было провокационное предложение для выяснения лояльности школьников. Может быть я и не прав.

Возвращение

В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов стали возвращаться бывшие заключенные. Как ни странно, те, с которыми мне приходилось встречаться, были не раздавленными системой, а уверенными в себе, энергичными людьми, вернувшимися к полнокровной жизни. В те годы я занимался философией для сдачи кандидатского минимума в Академии наук СССР. Нельзя сказать, что философия была моим самым любимым предметом. Выхолощенные институтские курсы, «убогие» преподаватели, конспектирование «Краткого курса» и «Материализма и эмпириокритицизма» отбили к ней всяческий интерес. А необходимость изучения ее для сдачи кандидатского экзамена, было такой же формальностью, как вступление в пионеры или комсомол.

Однако лекции в АН СССР носили совершенно другой характер. Заинтересованные, эрудированные, интеллигентные преподаватели, увлекали своими лекциями. Особенно запомнилась мне Г. Ее лекции было не сухое изложение современных течений в философии, а живой естественный рассказ. Она только что вернулась из лагеря и часто некоторые из нас оставались после лекций слушать ее рассказы.

С большой любовью рассказывала она об основателе школы логического позитивизма Людвиге Витгенштейне, о приезде его в 30-е годы в Ленинград, о том, как он обращал на себя внимание обывателей, т.к. бегал по Ленинграду в шортах и вел себя как мальчишка — очень непосредственно. Именно знакомство с ним и привело Г. в тюрьму.

Много рассказов уже забылось, а один остался в памяти. В какой-то момент времени Г. попала на работу в лагерную больницу. Там умирал юноша — студент-математик. Перед самой смертью он сообщил Г., что решил очень сложную математическую проблему и попросил Г. передать тетрадку с результатами своей работы на волю, чтобы там переслали ее математикам. Поскольку политических часто обыскивали, Г. попросила одну проститутку спрятать бумаги. Но как назло эта проститутка украла ложку или что-то подобное и попалась. Был произведен шмон, и бумаги уничтожили. Это произошло уже после смерти математика. Что было в этих бумагах навсегда осталось тайной.

СЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ

Обращали ли Вы внимание, что кроме людей, с которыми мы обычно общаемся существуют отдельные индивиды, которых сколько-нибудь наблюдательный человек отмечает на своем пути. Я, например, по дороге на работу почти всегда встречал определенных людей, замечал, когда они долго не появлялись. Точно также я одних и тех же людей встречал в театрах, Филармонии и на концертах. Как один из героев А. Доде, я часто придумываю им специальность, характер и т. п. Я никогда не разговаривал с ними и чаще отмечал их появление после долгого отсутствия, нежели их исчезновение. Но с одним человеком я общался несколько дней, затем же наблюдал за ним много лет, уже не разговаривая.

Мой незнакомец

Уже несколько лет я не вижу этого человека. То ли оттого, что редко стал ходить на всякого рода знаменательные премьеры, встречи и концерты, то ли он уже давно исчез из Ленинграда.

Он мне говорил, что его специальность литературоведение советская литература, на одном из концертов я слышал, как одна женщина говорила другой:

— Обратите внимание на этого мужчину. Он очень крупный коллекционер грампластинок.

Да. Он был очень заметный: высокий, белокурый, с неправильной формой головы — по-видимому был ранен. Очень часто я его встречал в Публичной библиотеке, Лавке писателей, Доме книги, да и просто на Невском.

Когда я увидел его впервые?

1963 год. Лето. Мой любимый писатель в то время — К.Г.Паустовский. Поэтому естественное желание — поехать в отпуск в Мещеру.

Собрал команду из четырех человек, но в последний момент моя команда испугалась трудностей (в стране были проблемы с едой). Ну и бог с ними. Беру рюкзак за спину, билет в Рязань. Приехал в Рязань поздним вечером, мест в гостинице, конечно, нет. Уговорил администратора, чтобы мне разрешили переночевать, сидя в вестибюле. И вот на следующее утро я в начальной точке своего пути в Солотче.

Мой план — присоединиться к туристам, путешествующим на лодках, и пройти с ними по реке Пре. Группа туристов должна прийти через несколько дней, поэтому я решаю посетить село Константиново — родину Есенина, куда еще не проложена туристская тропа.

От Солотчи до Константинова километров 20. Выхожу ранним солнечным утром. Дорога ведет через широкие поля, холмы, деревни. Старик-перевозчик переправляет меня через Оку, и вот до Константинова остается несколько километров. Иду по дороге один, люди встречаются только в деревнях.

Очень жарко. Вижу — на горизонте поднялся клубок пыли. Кто-то идет мне навстречу. Мужчина лет сорока. Приблизился. Диалог в духе Счастливцева и Несчастливцева:

— К Есенину?

— Да.

— Откуда?

— Из Ленинграда.

— Я тоже из Ленинграда. В Константинове музея нет. Только уголок в библиотеке.

Разошлись.

Наконец, я в Константинове. Действительно, в доме Есенина библиотека. Я единственный посетитель. Крохотный уголок отведен Есенину — несколько фотографий, книг и все. Посетители бывают редко, поскольку добираться до Константинова нелегко. Переночевал в школе, на полу и на следующее утро пошел обратно в Солотчу, а оттуда на турбазу в Спас-Клепики — городок, где Есенин учился.

Турбаза расположена на живописном берегу Пры. Она перевалочная, т.е. здесь туристы пересаживаются на лодки и спускаются по течению до впадения Пры в Оку.

Первый человек, которого я увидел на турбазе, мой незнакомец, встреченный по дороге в Константиново. Оказывается, он купил здесь на турбазе путевку, чтобы путешествовать вверх по Пре. Как и мне, ему нужно было несколько дней ждать приезда туристской группы.

Итак, нас на турбазе трое: он, я и не совсем нормальный, с моей точки зрения, директор турбазы, который каждую ночь искал меня в пустых палатках, где я нелегально спал на голой кровати, выгонял меня, а затем уходил домой с чувством выполненного долга. Я же возвращался в палатку и спокойно досыпал до утра.

Поскольку на турбазе не было ни магазина, ни столовой, ни общества, мы с моим незнакомцем провели несколько дней вместе, питаясь в столовой Спас-Клепиков (по-видимому бывшем трактире). Примечательно, что в этой столовой, кроме дешевого вина и водки, были только совершенно невообразимые котлеты, хлеб и чай.

Все дни напролет мы говорили о поэзии, о Клюеве, Мандельштаме и других поэтах, которые, казалось, вот-вот должны были быть изданы снова. Однако, как теперь мы знаем, на это потребовалось 10 — 20 лет.

И вот в одно прекрасное утро мой незнакомец сказал мне:

— Давайте, сходим на почту. Мне нужно послать телеграмму во Францию — у моей жены день рождения.

— ???

Представьте удивление на почте, когда простой советский человек посылал телеграмму во Францию из провинциального российского городка. Сейчас бы никто не удивился, а тогда это было что-то сверхординарное даже для меня.

Естественно, я заинтересовался, как он оказался женатым на француженке. Подробности его рассказа уже стерлись из памяти, но основные события я запомнил.

Во время войны подростком его угнали в Германию. Каким-то образом он попал во Францию, был ранен. Француженка выходила его, и он на ней женился. Я не спрашивал его, почему и когда он вернулся в СССР, попал ли после своего возвращения в лагерь.

Теперь живут они каждый в своей стране. Его жена — достаточно обеспеченная женщина — в качестве туриста ездит время от времени в СССР. Регулярно присылает ему монографии по искусству и пластинки, правда через таможню доходит не все.

И вот позже в Ленинграде я стал очень часто встречать его в различных местах, создавалось впечатление, что он интересовался тем же, чем и я. Однако, я к нему не подходил, но всегда наблюдал за ним издали. Последний раз я видел его во время гастролей Московского камерного оперного театра на опере М. Таривердиева «Граф Калиостро» в начале восьмидесятых годов.

Разгадка (добавление от 2 января 1995 г.)

Сегодня я прочел воспоминания Людмилы Эльяшовой «Кабинет начинающего автора» («Нева», N 10, 1995, стр. 219—221). Вот отрывок из них:

«…С Владимиром Смирновым я познакомилась на многолюдном вечере в Доме писателя, где мы обменивались мнениями, явно совпадающими, и где он предложил мне билет на концерт Вертинского…

Слушать пение Вертинского на том концерте мне мешал запах свежего хлеба, никак не сочетающийся с концертом. В антракте, когда мы со Смирновым разгуливали по фойе, я впервые разглядела его голубые глаза, красноватое лицо с белыми бровями и ресницами, его спутанные волосы. Рубашку под пиджаком ему заменяла… волосатая грудь. Он непринужденно переступал бутсами, из-под брючин с бахромой выглядывало нечто похожее на вафельное полотенце темно-серого цвета.

Каюсь, я дрогнула, когда внезапно встретила в фойе своих студентов и невпопад отвечала на их вопросы, видела удивленные взгляды, устремленные на моего спутника, который между тем запускал руку в карман, отламывал хлеб и непрерывно жевал.

Тогда я узнала, что работает Володя Смирнов грузчиком и экстерном кончает десятилетку, что все свои деньги тратит на книги и на билеты в театр. У него тогда были все абонементы в филармонию. И действительно, как я убедилась, на премьерных спектаклях, интересных концертах и лекциях можно было увидеть эту странную личность. Впрочем, облик Володи со временем становился более благообразным.

Впоследствии Владимир Смирнов закончил филфак университета, защитил кандидатскую диссертацию, женился на француженке, приезжавшей к нам по культурному обмену. Он показывал мне фотографию годовалого сына Дмитрия на фоне блестящего автомобиля, не игрушечного, а настоящего — подарок французских родственников. Отец владельца шикарной машины жил в комнатке в коммунальной квартире и никак не мог соединиться с семьей. Во Францию его не отпускали и были неприятности на работе из-за связи с заграницей. Однако он нашел себя в лекциях по современной литературе, которые с большим успехом читал от общества «Знание». Я знала об этом, но, когда собралась послушать его, мне сообщили, что Владимир Смирнов безвременно умер от рака.…»

Прочитав воспоминания Эльяшовой, я попросил своего приятеля (писателя Мих. Чулаки), который очень часто бывал в редакции «Невы», передать мои воспоминания о В. Смирнове редактору, который, в свою очередь, передал бы их Эльяшовой. И вот через несколько дней звонит мне Мих. Чулаки и сообщает, что он находится в редакции «Невы», а напротив него сидит сама Эльяшова. Вот какое совпадение — он зашел к редактору именно в тот момент, когда она была там. Эляшова взяла телефонную трубку, и мы немного с ней поговорили. Я сообщил ей номер своего телефона, мы договорились встретиться, но она так и не позвонила.

Казус

Но особенно памятен мне один концерт, на котором был и мой незнакомец. Конец августа 1968 года. В Ленинграде расклеены афиши — приезжает балет «Прага» из Чехословакии. Совершенно неожиданно для себя решаю пойти на него, оказывается это первое представление. В программе балет на музыку Яначека и «Некоторые попытки коллажа»; так, кажется, назывался второй балет. Труппа выступала в помещении Оперной студии Консерватории, публики было мало, большую часть составляли финские туристы.

Первое отделение — обычный модернистский балет на тему жизни человека от рождения до смерти. После антракта на просцениум вышел вместе с переводчицей представитель труппы и сказал примерно следующее:

— Мы хотим показать Вам экспериментальный балет. Это и шутка, это и серьезно. Мы шутим над тем, что нам дорого (например, над Чайковским), с другой стороны, это антиклерикальный, антифашисткий балет. Так, что не судите нас строго, не обижайтесь.

Открывается занавес. Никаких декораций, задник отсутствует, на сцене разбросан реквизит, артисты кто в чем бродят по сцене. Шумовое оформление — настройка радиоприемника, то речь, то обрывки музыки. Один молодой человек вышел на барьер, отделяющий оркестр от зала, и идет, балансируя из одного конца сцены в другой. Это продолжается довольно долго, зал настраивается благодушно — типичный хеппенинг, для нас это внове.

Вдруг раздаются звуки танца маленьких лебедей. Двое мужчин в пачках вывозят третьего на тачке, затем они начинают танцевать. Это уже смешно, зал смеется.

Музыкальное сопровождение резко меняется, раздаются звуки чешского национального танца, на сцену выбегают танцоры в национальных костюмах и начинается пляска. С этого момента все последующее идет в бешеном темпе.

Раздается автоматная очередь, один танцор падает, к нему бросаются на помощь. Девушка на авансцене льет из кувшина кровь. Музыка и действие на сцене калейдоскопично меняется, так что последовательно пересказать виденное невозможно. Здесь и зеки в полосатой одежде, и военные, и народ.

Все стало ясно — это отзвук на ввод советских войск в Чехословакию. Зал сразу раскололся на группы. Кто-то закричал:

— Безобразие! Прекратить!

Кто-то вышел, резко хлопнув дверью. Финны бешено аплодируют, остальные молча смотрят.

Самое неожиданное произошло в конце. Когда под аплодисменты артисты вышли раскланиваться, капельдинер вынесла корзину цветов. Ведь была-то премьера!!!

Что было непривычно, так это поведение зрителей в гардеробе. Все наши соотечественники молчали, никто не обменивался впечатлениями. Я вспомнил рассказ о премьере «Дракона» у Н.П.Акимова. Люди молча расходились, боясь, как бы их не увидели.

В тот же вечер я позвонил знакомым, чтобы на следующий день они пошли на этот балет. Но власти опомнились, и программа была изменена.

Краткая встреча с Ю. М. Лотманом

Когда-то давно я интересовался структурализмом и поэтому знал тартускую школу структуралистов, руководимую профессором Юрием Михайловичем Лотманом. Тогда они были не в чести у советских органов.

Однажды мой знакомый профессор из ЛИАПа, назову его М.Б., сказал между прочим, что в Ленинград приедет Ю.М.Лотман, и они встретятся.

А поскольку я люблю интересных людей, то попросил пригласить и меня на эту встречу.

Через несколько дней М.Б. позвонил мне и сказал, чтобы я срочно ехал к нему домой, потом мы заедем за Ю. М. Лотманом и поедем к сотруднице М.Б., преподавательнице ЛИАПа, с которой я был немного знаком по работе.

Я сорвался, мы взяли такси и заехали за Ю.М.Лотманом. Нам нужно было ехать через центр Ленинграда. Во время пути Ю.М.Лотман рассказывал о домах, которые мы проезжали, людях, которые там жили в XIX в. и пр. У него была удивительная речь — речь русского интеллигента XIX начала ХХ века. Он рассказывал о давно ушедших людях, как будто только что с ними расстался. Жаль только, что мы ехали не очень долго.

Наконец, мы приехали. Оказалось, что М.Б. поставил нас в очень неудобное положение. В этот день сотрудница М.Б. праздновала свое 50-летие, а мы явились без подарков.

Несмотря на это, все прошло прекрасно. Прошло уже много лет, я не помню, о чем конкретно мы говорили. Помню только, что и у хозяев, и у гостей осталось приятное воспоминание о встрече с таким замечательным человеком.

Полувстреча с К. Г. Паустовским

В 1963 г. мы с женой автостопом и общественным транспортом путешествовали по писательским местам Средней полосы России. Наш маршрут был такой: Ленинград — Орел — Спасское-Лутовиново — Таруса — Ясная Поляна — Мелихово — Москва — Великий Новгород — Ленинград.

Тогда Таруса был совсем захолустный тихий городок. Остановились мы в местной гостинице — маленькое двухэтажное здание с общими номерами человек на 10. Гостиница не была заполнена.

За день до нас сюда приехала из Ленинграда девушка-филолог. Если я не забыл, студентка Университета. Она сразу сообщила, что хочет зайти в гости к К.Г.Паустовскому и оставила ему записку, хотя на калитке у его дома висело объявление с просьбой не тревожить его, поскольку он болен. Тогда ему был 71 год.

В то время К.Г.Паустовский был кумиром вольной интеллигенции. Именно тогда, кажется, был выпущен альманах «Тарусские страницы», который был разруган официальной прессой за свободомыслие и публикацию запрещенных до этого писателей.

Девушка, к моему удивлению, спросила меня, что К.Г.Паустовский написал в последнее время. Вот вам и филолог. Я ее просветил, т.к. читал все, что К.Г.Паустовский публиковал.

В этот момент я перезаряжал свой старенький фотоаппарат «Смена». Вдруг к гостинице подъехала машина, из нее вышла большая грузная женщина. Она поднялась в наш номер и спросила, кто хотел встретиться с К.Г.Паустовским. Это оказалась его жена.

Я вышел на балкон и увидел в приоткрытую дверь машины Константина Георгиевича. К сожалению, я не смог его сфотографировать.

Филолог в этой машине поехала на дачу к К.Г.Паустовскому. Вечером она вернулась, но ничего интересного рассказать не могла. Ей был важен только факт посещения К.Г.Паустовского.

Ну а мы с женой, конечно, постеснялись пойти к К.Г.

Шутка

Конец шестидесятых годов. Я работаю в лаборатории, занимающейся вопросами бионики. Наши подопытные животные — речные раки. Уже ставшая привычной шутка посетителей лаборатории — это употребление объекта эксперимента с пивом. Сотрудники лаборатории уже привыкли к этой шутке. Однако начальника лаборатории, назовем его N, эта шутка коробит.

Однажды N сообщает мне, что должен быть снят научно-популярный фильм о бионике, и к нам в лабораторию приедут режиссер и писатель. На следующий день беседа состоялась. После официальных разговоров я пригласил писателя к себе домой, и мы продолжали беседу уже в непринужденной обстановке. Писателем оказался Игорь Губерман, в то время известный автор научно-популярных произведений, а в дальнейшем автор «Гариков».

Разговор затянулся и перешел в обычную беседу, которую вела интеллигенция в те годы. Кстати именно от него я впервые узнал об Орвеле, а затем вскоре и прочитал его.

Прошел год или полтора. Об Игоре я ничего не слышал и вдруг встречаю его на Невском. Несколько раз прошли мы от Адмиралтейства до Московского вокзала. Естественно, я поинтересовался, как дела с кинофильмом.

— А разве Вы не знаете? — спросил он.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 367