Бесплатный фрагмент - Ошибка

Ошибка

Глава 1. Запах пачули

Тот вечер начался как обычный четверг, если вообще такое понятие, как «обычный», существует в природе брака, длящегося десятилетие. Обычным было все: скрип половицы у окна, куда я вставала, чтобы проверить, не пошел ли дождь сильнее; привычное ворчание Ласло, нашего старенького лабрадора, который ворчал даже во сне, переживая, видимо, какие-то собачьи драмы; и даже узор, который капли оставляли на стекле, — казалось, я могла предсказать их причудливый танец. Десять лет приучают не только к человеку, но и к самой фактуре совместной жизни, к ее звукам, запахам, ритмам. И я, Елена, знала эти ритмы наизусть, как знала линии на своих ладонях.

Я разогревала ужин — курицу в сливочном соусе с розмарином, его любимое блюдо, — слушая, как за окном сентябрьский дождь стучит по крышам нашего тихого пригорода. Звук был успокаивающим, монотонным, словно сама природа пыталась убаюкать мир. На кухне пахло чесноком, тимьяном и теплым хлебом, только что вынутым из хлебопечки. Это был мой мир. Наш мир. Или так мне все еще хотелось думать.

Ласло, растянувшись на своем лежаке у камина, который пока не топили, дремал, изредка подергивая темной лапой во сне. Он был нашим первым «ребенком», купленным в первую годовщину свадьбы. Сейчас ему было девять, и в его глазах поселилась та мудрая, слегка отстраненная грусть, которая бывает у старых животных, слишком много видевших. Я поймала себя на мысли, что смотрю на пса с завистью. Ему не нужно было разгадывать загадки, задаваться вопросами, анализировать интонации. Ему было достаточно теплого места и миски с едой. Простота.

На столе в столовой, уже накрытом мной за час до его прихода, стояли две тарелки в сине-белую полоску — подарок моей мамы на новоселье, — две вилки, два ножа, два бокала для воды. Ничего лишнего. Ритуал. Ритуал десятилетнего брака, отточенный до автоматизма. Я знала, что он сядет слева от меня, положит салфетку на колени, первым делом попробует соль и скажет: «Идеально, как всегда». И я улыбнусь, сказав: «Перестань, я просто разогрела». Этот диалог повторялся почти каждый вечер. Когда-то он вызывал у меня раздражение своей предсказуемостью, теперь же в нем была какая-то успокаивающая сила. Постоянство. Оно было доказательством, что все в порядке. Что мы все еще здесь. Что мы — «мы».

Через приоткрытую дверь в гостиную доносились звуки детской передачи. Анна, наша восьмилетняя дочь, должна была уже готовиться ко сну, но я дала ей поблажку, разрешив досмотреть мультфильм. Ее смех, чистый и звонкий, как колокольчик, был лучшей музыкой в этом доме. Он заполнял все пустоты, которых я старалась не замечать. Я прислушалась, и сердце на мгновение сжалось от любви, острой и безоговорочной. Она была моим якорем. Моим несомненным благом в этом мире все чаще сомнительных вещей.

Ровно в семь, как всегда, раздался звук ключа в замке. Точно, минута в минуту. Марк был человеком привычек. Это тоже было частью нашего ритуала. Шум зонта, раскрывающегося в прихожей, чтобы стряхнуть капли, затем его складывания. Стук каблуков о дубовый паркет — неспешный, уверенный. Я вытерла руки о льняное полотенце, висевшее на ручке духовки, и сделала шаг навстречу, но остановилась. Давно уже я не бросалась ему на шею в прихожей. Давно уже наша встреча сводилась к нескольким словам, брошенным из комнаты в комнату.

— Я дома! — голос Марка прозвучал из прихожей привычно, бархатисто, с той легкой хрипотцой, которая появлялась к концу рабочего дня. Но в нем была и какая-то новонайденная, едва уловимая легкость, почти игривость. Я заметила ее несколько недель назад и списала на успехи в работе. Он говорил о каком-то крупном проекте, о возможном повышении, о новом клиенте, который сулил большие перспективы. «Я словно заново открываю для себя свою профессию, Лен», — сказал он тогда, и глаза его блестели тем огнем, который я не видела в них, наверное, года два. Я обрадовалась тогда. Обрадовалась, что он снова увлечен, что усталость и цинизм, подтачивавшие его последние годы, отступили. Теперь, слушая эту легкую, почти летящую интонацию, я почувствовала не радость, а крошечный, холодный укол где-то под ребрами.

— Ужин почти готов, — отозвалась я из кухни, вернувшись к плите, чтобы помешать соус. Мой голос прозвучал ровно, хозяйственно. Голос женщины, которая держит все под контролем.

Он вошел на кухню, и первое, что я ощутила, — не его присутствие, а запах. Он поцеловал меня в щеку — сухое, быстрое прикосновение губами, которое когда-то, в первые годы, было страстным, требовательным поцелуем в губы, затягивавшимся на долгие минуты. Я автоматически повернулась к нему щекой, как всегда. Но его пальцы, коснувшиеся моего плеча, пахли. Пахли чужими духами.

Это был не его аромат — не свежий, древесно-цитрусовый одеколон, который он покупал годами, не запах мыла или лосьона после бритья. Это был сладковатый, тяжелый, чувственный аромат с явными нотами пачули, сандала и чего-то еще цветочного, удушающе-сладкого, чего я не могла определить. Женский аромат. Дорогой, навязчивый, чужой. Он въелся в кожу его пальцев, впитался в ткань рубашки на запястьях.

Весь мир на кухне сузился до этого запаха. Звук дождя отступил. Смех Анны из гостиной превратился в далекое, не имеющее ко мне отношения эхо. Даже пар, поднимавшийся над кастрюлей, казалось, замер, завис в воздухе. Все мое существо, каждая клетка, сконцентрировались на этом сладком, предательском шлейфе.

— Пахнешь чем-то новым, — сказала я, поворачиваясь к нему спиной, якобы чтобы проверить хлеб. Я старалась, чтобы голос звучал нейтрально, даже слегка заинтересованно, как если бы речь шла о новой галстуке. Внутри все дрожало.

Он мгновение замер. В тишине кухни я буквально физически ощутила эту долю секунды напряженного молчания. Потом услышала его короткий, легкий смешок и обернулась. Он улыбался той улыбкой, которая не доставала до глаз, которая оставалась только на губах, не согревая лица.

— А, это… На совещании коллега рядом сидела, — сказал он, уже отворачиваясь и направляясь к столу в столовой, чтобы снять часы. — Наверное, надушилась слишком усердно. Весь кабинет провонял. Пришлось даже окно открывать.

Его голос был естественным, слегка раздраженным, как у человека, рассказывающего о мелкой бытовой неприятности. Он говорил, не глядя на меня, его внимание уже было приковано к телефону, который он вынул из кармана и теперь листал, проверяя почту или сообщения. Этот жест — уход в экран, отгораживание маленьким прямоугольником света от всего остального, — тоже стал частью нашего ритуала. Раньше он меня бесил. Сейчас я была ему почти благодарна. Он не видел моего лица.

Я стояла у плиты и смотрела на его согнутую спину в темно-синей рубашке, на знакомый затылок с уже пробивающейся сединой у висков, на уверенные, быстрые движения пальцев, листающих экран. И что-то внутри, какое-то древнее, животное, не поддающееся логике знание, тихо, но отчетливо сказало: «Ложь».

Слово возникло в сознании само, цельное, законченное, как гранитная глыба. Ложь.

Но я немедленно, почти панически, отогнала эту мысль. Нет. Не может быть. Не Марк. Не мой Марк, с которым мы прожили бок о бок десять лет. Который видел меня в родах, красную, кричащую, некрасивую, и плакал, целуя мои мокрые от пота волосы. Который знал каждую мою родинку, каждую шраминку от детских падений. Который держал на руках нашу синеющую от первого крика дочь с таким благоговением, будто это было самое драгоценное существо во вселенной. Который ночами сидел со мной, когда умирала моя мама, и молча держал мою руку, не пытаясь говорить пустые утешительные слова. Этот человек не мог лгать мне. Не мог принести в наш дом, в нашу кухню, пахнущую розмарином и чесноком, этот сладкий, ядовитый запах чужой женщины.

«Коллега надушилась», — повторила я про себя его объяснение. Оно было таким бытовым, таким правдоподобным. Разве не случалось такое? В душном переговорном помещении, где сидят несколько человек, ароматы действительно смешиваются, въедаются в одежду. У меня самой бывало, что я возвращалась с какой-нибудь презентации или встречи и чувствовала на себе шлейф незнакомого табака или парфюма. Да. Бывало. Это было возможно.

Я глубоко вдохнула, заставила свои руки не дрожать, когда брала полотенце, чтобы снять кастрюлю с огня. «Успокойся, Елена, — сказала я себе строго. — Ты строишь трагедию из ничего. Из-за усталости. Из-за этой вечной осенней хандры».

— Анна! Ужин! — позвала я, и голос мой прозвучал почти нормально, лишь слегка выше обычного.

— Иду, мам! — донеслось из гостиной, и через секунду в дверь кухни влетело наше солнышко — в пижаме с единорогами, с мокрыми от недавнего душа волосами и сияющими глазами.

— Папа пришел! — радостно воскликнула она, бросаясь к Марку.

Он наконец оторвался от телефона, подхватил ее на руки, покружил, и она визжала от восторга. Я наблюдала за этой сценой, и на мгновение сердце оттаяло. Вот он, мой муж. Отец моей дочери. Настоящий, живой, любящий. Свежий румянец на ее щеке, когда он поцеловал ее, был лучше любых доказательств. Человек, способный на измену, не мог так искренне, так светло смеяться с ребенком. Не мог.

Ужин прошел в обычных, привычных разговорах. Я расспрашивала Анну о школе, о том, что было на рисовании, слушала ее сбивчивый, эмоциональный рассказ о ссоре с лучшей подругой Машей и последующем примирении. Марк рассказывал о своем дне — о совещании, о каких-то графиках и дедлайнах, шутил, вспомнил анекдот, который услышал в офисе, и мы все трое рассмеялись. Он ел с аппетитом, хвалил соус, попросил добавки. Все было как всегда.

И все это время, пока я кивала, улыбалась, подливая ему воды, я смотрела на него и видела одновременно двух людей. Одного — того, кого знала десять лет. Моего мужа. Человека с небольшой родинкой над левой бровью, который морщил нос, когда смеялся, и подергивал левым плечом, когда нервничал. Человека, который ненавидел кино со счастливым концом, обожал старые детективы Агаты Кристи и панически боялся высоты.

И второго — незнакомца. Человека с чужим запахом на пальцах. Человека, который несколько секунд назад на кухне замер и солгал мне. Легко, без запинки, с полуулыбкой. Человека, в глазах которого в последние недели горел какой-то новый, незнакомый мне огонь. Куда он его черпал? Откуда бралась эта энергия, эта легкость, которых не было еще полгода назад?

Они сидели за одним столом, эти два человека, накладывались друг на друга, создавая мучительную, раздваивающуюся картинку. И я не знала, кому верить — глазам, которые видели привычного Марка, или носу, который уловил запах лжи, или тому древнему, глубинному инстинкту, который кричал внутри тихо, но неумолимо.

После ужина Марк, как обычно, помог Анне с уроками — объяснил задачку по математике, которая никак не давалась, — а я мыла посуду. Теплая вода, пена, привычные движения — все это действовало успокаивающе. Я почти убедила себя, что все в порядке. Что я сама все придумала, накрутила, как это часто бывает у женщин после десяти лет брака, когда кажется, что страсть ушла, а на ее месте осталась лишь удобная, просторная привычка. Наверное, мне просто не хватало его внимания. Наверное, нужно было что-то менять. Записаться вместе в спортзал. Поехать на выходные без Анны. Вспомнить, кем мы были друг для друга до того, как стали папой и мамой.

Когда я вытерла последнюю тарелку и вышла в гостиную, Марк уже читал Анне сказку. Он сидел на краю ее кровати, и свет ночника мягко освещал его профиль, ее руку, доверчиво лежавшую на его рукаве. Сердце снова сжалось от любви и той щемящей нежности, которую вызывает только вид самого дорогого. «Нет, — подумала я решительно. — Он не мог».

Позже, когда дом затих и мы легли в нашу большую кровать, я не спала. Лежала на спине, глядя в потолок, где узоры света от уличного фонаря рисовали знакомые абстракции, и слушала его ровное, спокойное дыхание. Он заснул почти мгновенно, как всегда, когда не было особых стрессов. Значит, совесть его не мучила? Или мучила, но не настолько, чтобы лишить сна?

Луна, выглянув из-за туч, заглянула в окно, отбрасывая длинные, причудливые тени по комнате. Они ползали по стенам, по дверце шкафа, по его лицу. Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, повернулась на бок, чтобы смотреть на него. На его профиль, знакомый до боли, до каждой морщинки у глаз, до каждой ресницы. Я знала это лицо лучше, чем свое собственное. Видела его уставшим, больным, радостным, злым, растерянным. Видела его молодым, гладким, полным надежд. И теперь, в лунном свете, оно казалось одновременно и родным, и чужим.

И тогда, вопреки всем усилиям, мой мозг, предательский, неконтролируемый, выдал образ. Я не хотела этого. Я боролась. Но картинка возникла сама, яркая, подробная, мучительно четкая.

Его губы. Те самые, что целовали меня сегодня в щеку сухим, быстрым касанием. Они прикасаются к другим губам. Нежным, накрашенным, возможно, чуть приоткрытым в полуулыбке. Я увидела его руки — те самые, что сегодня лежали на столе, с пальцами, пахнущими пачулью, — как они скользят по чужой коже, по незнакомой спине, впиваются в чужые волосы. Услышала его смех — тот самый, что звучал за ужином, — но обращенный к кому-то другому. Низкий, доверительный, интимный.

Боль пришла не сразу. Сначала было онемение. Такое чувство, будто кто-то выключил все эмоции, все ощущения где-то внутри, и я стала куклой, лежащей на кровати и смотрящей в потолок. Потом по телу пополз холод. Он начался где-то в центре груди, в самой глубине, и стал медленно, неумолимо расползаться к конечностям, к пальцам рук и ног, замораживая их. Я почувствовала, как леденеют кончики пальцев, как холодная волна накрывает живот, бедра, доходит до горла.

А потом пришла сама боль. Не эмоциональная, а самая что ни на есть физическая. Острая, режущая, сдавливающая. Как будто в грудной клетке раскрылся стальной капкан и медленно, с хрустом, стал сжимать ребра, легкие, сердце. Я не могла вдохнуть. Воздух не поступал. Я сжалась в комок, подтянув колени к животу, и закусила губу до крови, чтобы не застонать, чтобы не разрыдаться, чтобы не разбудить его. Слезы хлынули сами, горячие, беззвучные, заливая лицо, подушку. Я дрожала, как в лихорадке, стараясь издавать как можно меньше звуков, превратившись в комок безмолвного страдания посреди нашей большой брачной кровати.

Он спал рядом. Дышал ровно. И мир, который еще несколько часов назад казался таким прочным, таким понятным, медленно, со скрежетом, раскалывался на тысячи острых, режущих осколков. И я уже знала, что даже если я попытаюсь собрать их обратно, швы будут видны. Всегда. Я буду знать о них каждый раз, глядя на получившуюся картину. И она уже никогда не будет цельной.

Так прошел тот вечер, начавшийся как обычный четверг. А утром он ушел на работу, как всегда, поцеловав меня в лоб. Его губы были сухими и теплыми. Я стояла у окна кухни, держа в руках остывшую чашку с недопитым кофе, и смотрела, как его серая машина плавно выезжает из нашего двора, поворачивает за угол и скрывается из виду. За окном моросило. Ласло поскуливал во сне у своих мисок. В доме было тихо, пусто и очень, очень холодно, хотя отопление уже включили.

И я чувствовала, как что-то непоправимое произошло. Даже если я ошибалась насчет запаха. Даже если он говорил правду. Сам факт того, что я могла ему не верить, что мое доверие, эта хрустальная, незыблемая основа нашего десятилетия, дала трещину, — уже меняло все. Я больше не была той Еленой, которая просыпалась утром с уверенностью, что ее мир прочен и понятен. Теперь в этом мире поселился призрак. Призрак с запахом пачули. И я не знала, как с ним жить дальше.

Последующие дни стали для меня испытанием на прочность, тихим и невидимым для посторонних глаз. Я продолжала делать все, что делала всегда: будила Анну, готовила завтрак, собирала ее в школу, целовала в макушку, когда она, взъерошенная и сонная, выбегала к остановке школьного автобуса. Потом шла в свою маленькую домашнюю студию — бывшую спальню на втором этаже, которую мы переоборудовали, когда я решила вернуться к работе freelance-дизайнера после рождения дочери. Открывала ноутбук, отвечала на письма, работала над макетами сайтов, логотипами, полиграфией. В полдень выгуливала Ласло, заходила в магазин за продуктами. Встречала Анну, делала с ней уроки, готовила ужин.

Внешне — обычная жизнь жены, матери, работающей из дома. Та самая жизнь, которой многие могли бы позавидовать: уютный дом в хорошем районе, любимая работа с гибким графиком, здоровый ребенок, успешный муж. Картинка из глянцевого журнала.

Внутри же я жила в другом измерении. В постоянном, непрекращающемся фоне тихой, ноющей боли. Она была похожа на низкочастотный гул, который слышишь не ушами, а всем телом. Он не заглушал другие звуки — смех Анны, лай Ласло, звонок телефона, — но сопровождал их, был их мрачным, неизменным саундтреком.

Я стала внимательнее. Гипервнимательнее. Каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд подвергались немедленному, болезненному анализу.

Он задержался на работе на час. Раньше я бы, возможно, даже не заметила или пожала плечами: «Работа есть работа». Теперь же в моей голове немедленно запускался механизм подозрений. «Где он? С кем? Почему не позвонил?» Я брала телефон, чтобы написать ему, и останавливала себя, чувствуя, как унизительна эта потребность — проверять, контролировать. Я не хотела быть такой женой. Не хотела превращаться в подозрительную, невротичную женщину, вынюхивающую измену в каждом косом взгляде. Но не писать было еще мучительнее. Тишина между нами, обычно комфортная, теперь заполнялась догадками, одна страшнее другой.

Он купил новую рубашку. Темно-бордовую, из тонкой шерсти. Очень красивую. Не в его обычном стиле. «Где купил?» — спросила я как бы невзначай, когда он надевал ее утром. «А, это… Заскочил в тот бутик в центре в обеденный перерыв. Старые уже поизносились», — ответил он, глядя в зеркало и поправляя воротник. В его голосе не было ни напряжения, ни уклончивости. Но я заметила, как его взгляд скользнул в сторону. Всего на долю секунды. И снова этот крошечный, холодный укол под ребра.

Он стал чаще брать телефон с собой, даже в ванную. Раньше он оставлял его на тумбочке или на кухонном столе. Теперь же устройство стало продолжением его руки. И всегда — всегда! — экраном вниз. Как будто он боялся, что я увижу что-то на нем. Уведомление. Имя. Фотографию.

Однажды вечером, когда он принимал душ, его телефон, оставленный на комоде в спальне, завибрировал. Я сидела на кровати, читала книгу, которую уже двадцать минут не могла понять, потому что мысли были далеко. Вибрация прозвучала как выстрел в тишине. Я замерла. Потом медленно, будто в замедленной съемке, подняла голову и посмотрела на черный прямоугольник. Он завибрировал снова. Коротко, настойчиво. Сообщение.

Я не двинулась с места. Просто смотрела. Мое сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало шум воды из ванной. «Встань, возьми, посмотри, — шептал какой-то внутренний голос, полный горечи и любопытства. — Ты имеешь право знать. Ты должна знать». Но другой голос, тихий и усталый, отвечал: «Не опускайся до этого. Если ты начнешь проверять его телефон, это будет конец. Конец тебе самой. Ты перейдешь черту, после которой возврата к доверию не будет никогда».

Я сидела, сжав кулаки, ногти впивались в ладони, и смотрела на этот черный ящик, хранивший все его секреты. И ненавидела его. Ненавидела этот телефон, ненавидела ту, чье имя, возможно, светилось сейчас на его экране, ненавидела его за то, что заставил меня оказаться здесь, в этой точке, где я вынуждена выбирать между унижением подозрений и агонией неведения.

Шум воды прекратился. Через мгновение он вышел из ванной, обернутый полотенцем, с каплями воды на плечах. Его взгляд сразу нашел телефон. Он спокойно подошел, взял его, взглянул на экран, и что-то — какая-то тень, быстрое движение бровей — промелькнуло на его лице. Потом он отложил телефон, как будто это была самая незначительная вещь на свете.

— Кто звонил? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.

— С работы, — ответил он, не глядя на меня, растирая волосы другим полотенцем. — По поводу завтрашней презентации. Ничего срочного.

Он солгал. Я поняла это с абсолютной, леденящей душу ясностью. Не потому что поймала его на слове или увидела неопровержимые доказательства. Просто знала. Так же, как знала, что небо — голубое, а вода — мокрая. Это было интуитивное, животное знание, которое не нуждалось в логических подтверждениях.

И в тот момент я поняла еще одну страшную вещь: я больше не верила ему. Тот фундамент, на котором стояли наши десять лет, рассыпался в пыль. И не потому что он обязательно изменил мне физически. А потому что он лгал. Систематически, легко, без зазрения совести. И эта ложь была хуже любой измены. Она отравляла воздух, которым мы дышали. Она превращала каждое наше взаимодействие в фарс, в игру, где я пыталась разглядеть правду сквозь слои обмана, а он старательно эти слои накладывал.

Ночью я снова не спала. Лежала и думала о том, как это случилось. Как мы дошли до этой жизни, где я, Елена, лежу рядом с мужем и чувствую себя одинокой, как в ледяной пустыне. Когда все пошло не так?

В памяти всплывали обрывки. Последний год. Нет, пожалуй, два. Он стал более замкнутым. Меньше рассказывал о работе, о коллегах. Чаще отмалчивался за ужином, уткнувшись в телефон или планшет. Наши разговоры свелись к обсуждению быта: счетов, ремонта в ванной, оценок Анны. Мы перестали мечтать вслух. Перестали планировать совместное будущее дальше, чем на месяц. Даже секс стал редким, механическим актом, больше похожим на выполнение супружеского долга, чем на проявление страсти.

Я списывала все на стресс, на усталость, на кризис среднего возраста. Говорила себе, что так бывает в длительных отношениях. Что страсть неизбежно превращается в нежность, пылкость — в спокойную уверенность. Что это естественный процесс. Что мы просто вошли в другую фазу.

А теперь этот «естественный процесс» обернулся кошмаром. Его отдаленность, его погруженность в себя, его новые рубашки и частая смена пароля на телефоне — все это сложилось в единую, ужасающую мозаику. И в центре ее был тот самый сладкий, тяжелый запах пачули, с которого все началось.

Я смотрела на его спящее лицо и думала: «Кто ты? Что у тебя на уме? О ком ты думаешь, когда засыпаешь?» И самый страшный вопрос, который не давал покоя: «Когда ты перестал любить меня? Или ты все еще любишь? И если любишь, то как можешь так поступать?»

Ответов не было. Была только тишина спальни, его ровное дыхание и все тот же низкочастотный гул боли внутри, который становился все громче и неумолимее.

Наступило утро. Суббота. Он проснулся поздно, потянулся, улыбнулся мне.

— Выспался отлично. А что планы на день?

Я стояла у окна, уже одетая, и смотрела, как Ласло копает ямку под старой яблоней в саду.

— Никаких. Анну в две забирает подруга, будут у них играть до вечера. Я думала, может, сходим куда-нибудь? В кино? Или просто погуляем?

Он поморщился, сел на кровати.

— Ох, знаешь, я сегодня хотел поработать немного. Проект этот чертов… дедлайн горит. И машину надо в сервис отогнать, сигнализация глючит.

Я кивнула, повернулась к нему. Солнце освещало его лицо, и я увидела то, чего раньше не замечала, или не хотела замечать: легкую уловимую напряженность вокруг глаз, чуть поджатые губы. Он чувствовал себя неловко. Он не хотел проводить со мной день.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Не проблема. Я тогда сама куда-нибудь схожу.

— Отлично! — он явно обрадовался, и это радость, это облегчение, которое он даже не попытался скрыть, ранили меня сильнее любого ножа. — Может, с подругами встретишься? Тебе полезно будет развеяться.

«Да, — подумала я с горечью. — Развеяться. Пока ты, возможно, встречаешься с той, чьим духами пахли твои пальцы в тот четверг».

— Возможно, — сказала я вслух и вышла из спальни.

Спускаясь по лестнице, я уже знала, что не пойду ни к каким подругам. У меня не было сил притворяться, что все в порядке, вести светские беседы, смеяться над шутками. Я была ранена, и мне нужно было время, чтобы осмотреться, оценить масштабы повреждений. И принять решение. Самое тяжелое решение в моей жизни.

Но для начала нужно было найти доказательства. Окончательные, неопровержимые. Чтобы убить последние остатки надежды. Чтобы та маленькая, глупая часть меня, которая все еще цеплялась за образ любящего мужа, наконец отпустила его. Чтобы я могла смотреть правде в глаза, какой бы уродливой она ни была.

Я ждала, пока он уедет в сервис. Услышав, как заводится машина и звук мотора удаляется, я поднялась в кабинет. Не его рабочий кабинет в городе, а маленький домашний, где стоял наш общий стационарный компьютер. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Я чувствовала себя вором, подлецом, но это чувство тонуло в волне отчаянной решимости.

Я включила компьютер. Пароль мы знали друг у друга — «Anna2014», год рождения дочери. Рабочий стол был заставлен папками: «Работа», «Фото», «Документы». Я открыла браузер. История… Он мог ее почистить. Но, возможно, не всю.

И я нашла. Не сразу. Сначала были только рабочие сайты, спортивные новости, форумы по автомобилям. Но потом, прокрутив недели на две назад, я увидела.

Ссылка на сайт дорогого бутика женской одежды. Не того, где он якобы купил себе рубашку. Другого. Того, что в престижном торговом центре на другом конце города. Просмотр длился сорок семь минут. В следующий раз — просмотр ювелирного онлайн-магазина. Коллекция подвесок.

Мои руки похолодели. Я продолжала искать. Социальные сети… Он редко пользовался ими, у него был аккаунт в соцсетях, который он почти не обновлял. Я зашла под его логином. Сообщения… Большинство — от коллег, от старого университетского друга, от меня. Но была одна переписка. С женщиной. Имя — Виктория.

Окно чата было почти пустым. Только несколько формальных сообщений, датированных полугодовой давностью. «Привет, Виктория, это Марк, мы встречались на конференции. Высылаю вам материалы, о которых говорили». «Спасибо, Марк, получила. Очень полезно».

Все. Больше ничего. Слишком чисто. Слишком стерильно. Как будто кто-то тщательно все подчистил. Но зачем чистить такую невинную переписку? Разве что для того, чтобы скрыть то, что было после.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Виктория. Незнакомое имя, которое теперь будет преследовать меня. Коллега? Клиент? Случайное знакомство?

Мне нужны были не эти крупицы. Мне нужно было что-то вещественное. Письмо. Фотографию. Что-то, что не оставляло бы места сомнениям.

И тогда я вспомнила про его планшет. Старый iPad, который он почти не использовал, предпочитая телефон и ноутбук. Он обычно валялся где-то в ящике стола. Возможно, там…

Я обыскала кабинет. В нижнем ящике, под стопкой старых журналов, я нашла его. Серый чехол, слегка пыльный. Я взяла его дрожащими руками, включила. Заряда почти не было, но достаточно, чтобы поработать несколько минут.

Пароль… Попробовала тот же, что и на компьютере. Не подошел. Попробовала дату нашей свадьбы. Не подошел. Дату рождения Анны в другом формате. Не подошел. Отчаяние начало подступать. И вдруг мои пальцы сами набрали комбинацию — «Victoria1».

И планшет разблокировался.

Мир перевернулся. Просто, тихо, окончательно. Я сидела в кресле, держа в руках это устройство, и понимала, что только что перешла Рубикон. Пароль «Victoria1» был доказательством более убедительным, чем любые письма или фотографии. Он хранил ее имя в самом святом месте — в коде доступа к своему личному пространству. Это был акт предательства, зафиксированный в цифровом виде.

Я открыла почтовый клиент. Аккаунт был настроен. Его рабочий. Письма… Десятки писем. Цепочки переписки. С ней.

Я начала читать. Сначала бегло, выхватывая фразы. Потом медленно, вчитываясь в каждое слово, каждую запятую. И с каждым прочитанным предложением внутри что-то умирало. Тихо, безвозвратно.

«Вика, сегодня был прекрасный день. Спасибо, что была рядом».

«Марк, я не могу перестать думать о вчерашнем вечере. Твои руки…»

«Моя жена сегодня спросила, почему я так часто задерживаюсь. Пришлось соврать про аврал на работе. Чувствую себя последним подлецом, но когда думаю о тебе…»

«Не называй себя подлецом. То, что между нами, слишком важно, чтобы чувствовать вину. Мы не планировали этого. Это просто случилось».

«Ты права. Это случилось. И это самое прекрасное, что случалось со мной за последние годы».

«Когда увидимся снова? Я уже скучаю».

«Завтра. В обычном месте. Я уже не могу ждать».

Письма. Сообщения в мессенджере. Фотографии. Не откровенные, нет. Но были селфи — она, улыбающаяся, с чашкой кофе в кафе. Он, на фоне какого-то отеля. И одна общая — они сидят за столиком в ресторане, он смотрит на нее, а она смеется, прикрыв рот рукой. На его лице — выражение, которого я не видела, наверное, никогда. Обожание. Влюбленность. Счастье.

Я читала и смотрела, пока глаза не начали болеть от напряжения, пока буквы не поплыли передо мной. Потом осторожно, как будто планшет был заряженной бомбой, положила его на стол. Встала. Пошла в ванную. Умылась ледяной водой. Подняла глаза к зеркалу.

Женщина в отражении была бледной, с огромными темными глазами, в которых стояла пустота. Ни слез, ни истерики. Только пустота и холод. Я смотрела на нее и не узнавала. Это была не я. Это была какая-то другая Елена, в жизнь которой ворвалось чудовище и съело все изнутри.

Я вернулась в кабинет, села за компьютер. Вышла из всех аккаунтов, стерла историю браузера. Положила планшет обратно в ящик, точно так, как он лежал. Поднялась, прошла на кухню. Села за стол и сложила руки перед собой. Ждала.

Во мне не было ярости. Не было желания крушить все вокруг, кричать, рвать на себе волосы. Была только холодная, всепоглощающая тишина. И понимание. Теперь я знала. Окончательно и бесповоротно.

Ключевой момент наступил, когда я услышала, как его машина подъезжает к дому. Звук двигателя, скрип тормозов, хлопок дверцы. Обычные звуки, которые раньше означали: «Мой человек вернулся домой». Теперь они означали что-то совершенно иное.

Он вошел в дом, весело позвал:

— Я дома! Все сделал, машина как новенькая!

Я сидела за кухонным столом и смотрела на него, когда он появился в дверном проеме. Он был в хорошем настроении, щеки раскраснелись от свежего воздуха, в руках держал пакет из кондитерской — мои любимые эклеры.

— Завез, думал, к чаю… — он замолчал, увидев мое лицо. Его улыбка медленно сошла с губ. — Лена? Что случилось? Анна где?

— У подруги, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, безжизненно, как голос робота. — Сядь, Марк. Нам нужно поговорить.

Он медленно поставил пакет на стол, опустился на стул напротив меня. Его лицо стало настороженным.

— О чем?

— О Виктории, — сказала я.

И увидела, как все краски сходят с его лица. Как глаза расширяются от шока, затем сужаются от страха. Как его руки сжимаются в кулаки на столе. Это длилось всего секунду, но этой секунды было достаточно, чтобы все подтвердить. Окончательно.

— О… о какой Виктории? — спросил он, и его голос дрогнул. Он пытался взять себя в руки, сделать вид, что не понимает.

— Не надо, Марк, — сказала я все тем же мертвым голосом. — Не надо лгать. Не надо оправдываться. Я все знаю. Я читала переписку. На планшете. Пароль «Victoria1». Очень оригинально.

Он сидел, как громом пораженный. Его рот был приоткрыт, дыхание стало частым, поверхностным. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькали паника, стыд, отчаяние.

— Лена… — начал он, и голос его сорвался. — Лена, я могу объяснить…

— Объяснить что? — перебила я. Во мне что-то дрогнуло, и первая волна горя, настоящего, дикого горя, подкатила к горлу. Я сглотнула, заставила себя говорить дальше. — Что ты три месяца изменял мне? Что ты врал каждый день, глядя мне в глаза? Что ты хранил пароль с именем своей любовницы на своем устройстве? Что ты, что ты… — голос мой наконец сломался, и слезы, горячие, соленые, хлынули из глаз. — Как ты мог? Марк, как ты мог?!

Он вскочил, сделал шаг ко мне, но я отпрянула, как от прокаженного.

— Не подходи! Не трогай меня! Никогда больше не трогай меня!

— Лена, пожалуйста, — он стоял посреди кухни, и по его лицу текли слезы. Настоящие слезы. — Это была ошибка. Глупость. Она ничего не значит!

— Значит! — закричала я, и мой крик прозвучал дико, непривычно в этой уютной кухне. — Значит! Если бы она ничего не значила, ты бы не лгал! Ты бы не хранил ее фотографии! Ты бы не смотрел на нее так… так, как никогда не смотрел на меня!

— Я люблю тебя! — выкрикнул он отчаянно. — Я люблю тебя и Анну! Это просто… просто закружилась голова. Это не настоящее!

— А что настоящее? — спросила я, вытирая лицо ладонью. — Наша жизнь? Наш брак? Или те моменты, которые ты проводил с ней? Где ты был настоящим, Марк? Здесь, с нами? Или там, с ней?

Он не ответил. Просто стоял, опустив голову, и плакал. Плакал, как ребенок. И вид его страдания не вызывал во мне ничего, кроме глухой пустоты. Даже жалости не было. Ее съела боль.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — сказала я тихо. — Сейчас. Возьми вещи и уходи. Я не могу смотреть на тебя. Я не могу дышать с тобой в одном доме.

— Куда я пойду? — пробормотал он.

— Мне все равно. В отель. К ней. На мост. Мне все равно. Просто уйди. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая мука, что на мгновение что-то дрогнуло где-то глубоко внутри. Но тут же окаменело.

— Хорошо, — прошептал он. — Я уйду. Но, Лена… мы должны поговорить. Мы должны как-то…

— Сейчас не надо, — перебила я. — Просто уйди. Давай хотя бы это ты сделаешь для меня. Просто уйди.

Он медленно кивнул, развернулся и вышел из кухни. Я слышала, как он поднимается по лестнице, как открывает дверь спальни, как начинает собирать вещи. Звуки были приглушенными, будто доносились из другого измерения.

Я сидела за кухонным столом, положив голову на сложенные руки, и плакала. Плакала тихо, беззвучно, пока все внутри не превратилось в сплошную, пульсирующую боль. Плакала по нашему браку, по нашей любви, по той жизни, которая только что закончилась. Плакала по себе — той наивной, доверчивой женщине, которая умерла сегодня, узнав правду.

Он спустился через двадцать минут, с небольшой дорожной сумкой в руке. Остановился в дверях.

— Я… я позвоню. Чтобы узнать про Анну.

Я не ответила. Не подняла головы.

— Лена… прости.

И он ушел. Я услышала, как закрывается входная дверь, как заводится машина, как звук мотора удаляется и растворяется в звуках вечернего города.

Тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина воцарилась в доме. Ее нарушал только тихий вой Ласло, который, чувствуя беду, пришел и положил свою тяжелую голову мне на колени. Я обняла его, прижалась к его теплой шерсти, и мы сидели так — двое преданных существ в опустевшем доме, пока за окном не стемнело окончательно, и не пришло время ехать забирать нашу дочь. Забирать ее в новый мир, где у нее больше не будет папы, живущего с нами. Где у меня больше не будет мужа. Где наша семья перестала существовать.

Так закончился тот день, который начался с поиска доказательств. А закончился похоронами. Похоронами доверия. Похоронами любви. Похоронами всего, во что я верила.

И я еще не знала, что это только начало. Начало долгого, мучительного пути через боль, через гнев, через отчаяние. Пути, на котором мне предстояло заново научиться дышать, ходить, жить. Заново собрать себя из осколков. И найти в себе силы не просто выжить, но и, возможно, когда-нибудь, снова почувствовать себя живой.

Глава 2. Тишина после взрыва

Первая ночь после его ухода была непохожа ни на одну другую ночь в моей жизни. Я не могла оставаться в нашей спальне. Сама мысль лечь в ту кровать, где еще сохранилось вмятина от его тела, где на подушке остался след от его головы, вызывала во мне приступ физической тошноты. Я взяла свое одеяло и подушку и спустилась в гостиную, на широкий диван, где мы когда-то смотрели фильмы по субботам, закутавшись в один плед.

Ласло последовал за мной. Он улегся на ковер рядом, тяжело вздохнул и уставился на меня своими умными, печальными глазами, будто спрашивая: «Что случилось с нашим миром?» Я протянула руку, потрепала его за ухом, и это простое прикосновение к теплой, живой шерсти стало первым якорем в море полного хаоса.

Тишина в доме была гулкой, неестественной. Она давила на барабанные перепонки, наполнялась призрачными звуками: скрипом дерева, шорохом труб, отдаленным гулом машин на шоссе. Я привыкла засыпать под звук его дыхания. К его храпу, который начинался через полчаса после засыпания. К тому, как он ворочался, находя удобное положение. Теперь этой звуковой канвы не было. И ее отсутствие кричало громче любого шума.

Я лежала, уставившись в потолок, и мысли, от которых я пыталась спастись действиями — его изгнанием, — теперь набросились на меня с удвоенной силой. Они не были линейными. Это был хаотичный вихрь обрывков, воспоминаний, догадок, проклятий.

«Три месяца. Он говорил с ней „завтра“ три месяца назад. Значит, все началось летом. В июне? В июле?» Я лихорадочно перебирала в памяти прошлое лето. Поездка на море в июле. Он тогда был каким-то отстраненным, часто проверял телефон. Говорил, что беспокоится за сделку. Я поверила. Боже, я была такой слепой.

«Виктория. Кто она? Как выглядит? Молодая? Красивая? Умная? Чем она лучше меня?» Мое воображение, подпитываемое обрывками из писем, рисовало образ. Темные волосы до плеч. Уверенная в себе. Успешная, наверное. Работает в той же сфере. Они могли много обсуждать. У них были общие темы. А у нас с ним что осталось? Школа Анны, счета, планирование ремонта. Мы стали скучными. Стали… удобными друг для друга.

«Анна. Боже мой, Анна.» Этот кусок мысли был самым болезненным. Как сказать ей? Что сказать? Как объяснить восьмилетнему ребенку, что папа сделал что-то очень плохое и теперь не может жить с нами? Как защитить ее от этой боли, которую не должен причинять ни один родитель? Слезы снова потекли по моим вискам, впитываясь в ткань подушки. Я чувствовала себя ужасной матерью. Потому что допустила это. Потому что не уберегла наш дом, нашу крепость.

Я ворочалась, куталась в одеяло, но холод исходил изнутри. Казалось, лед заполнил все мои внутренности, сковал легкие, сердце. Иногда волна паники накатывала так сильно, что я садилась, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. «Я не справлюсь. Я не переживу этого. Это слишком.»

Но рядом поскуливал Ласло, и я снова ложилась, гладила его, и этот ритмичный жест немного успокаивал. Нужно было пережить эту ночь. Просто пережить. Один час. Потом следующий. Рассвет придет, и нужно будет вставать, делать вид для Анны, что мир еще держится. Хотя бы его видимость.

Я задремала лишь под утро, тяжелым, беспокойным сном, в котором мелькали обрывки кошмаров: он уходил, не оглядываясь; я искала Анну в огромном пустом доме и не могла найти; его телефон звонил и звонил, а на экране горело имя «Виктория».

Меня разбудил влажный нос Ласло, тыкавшийся в мою щеку. Шесть утра. Он хотел на прогулку. Механически, на автопилоте, я встала, накинула халат, нацепила на пса поводок. Утро было серым, туманным, точно природа соответствовала состоянию моей души. Воздух пах сырой землей и опавшими листьями. Я шла по знакомым улицам, и все вокруг казалось чужим, выцветшим, как декорации после окончания спектакля. Женщины в соседних домах зажигали свет на кухнях, готовя завтраки своим семьям. За одним из окон я увидела, как мужчина обнимает сзади женщину, стоящую у плиты, и она смеется, откидывая голову ему на плечо. Раньше это вызвало бы у меня улыбку. Теперь — острую, режущую боль. Мой мир таких сцен больше не содержал. Мой мир теперь был пустым диваном в гостиной и запахом чужих духов в памяти.

Вернувшись, я начала готовить завтрак. Действовала как робот: поставила чайник, достала хлопья, йогурт, нарезала сыр. Руки сами помнили последовательность движений. Голова была пуста, и я была благодарна этой пустоте.

В восемь прозвенел будильник на моем телефоне. Обычный, будничный звук. Но сегодня он звучал как насмешка. Как звоночек, возвещающий начало жизни в новом, страшном измерении. Я глубоко вздохнула, поднялась наверх.

Анна сидела на кровати, протирая глаза. Увидев меня, улыбнулась.

— Мам, а где папа? Он уже ушел?

Сердце упало куда-то в пятки. Я села на край ее кровати, взяла ее теплую ручку в свои холодные ладони.

— Солнышко, папа… папа уехал в командировку. Срочная. Ночью. Он не хотел тебя будить.

Ложь вышла легко, слишком легко. И от этого стало еще горше. Я начинала путь по его стопам? Лгать собственному ребенку, чтобы защитить ее? Или чтобы защитить себя от необходимости говорить правду?

Лицо Анны омрачилось.

— Опять? Он же обещал, что в субботу мы пойдем в зоопарк…

— Знаю, детка. Он очень расстроился. Говорил, что обязательно наверстает, как вернется. — Я гладила ее волосы, избегая смотреть в глаза. Мне было стыдно. Столько стыда, что, казалось, он вот-вот меня задавит.

— Когда он вернется?

— Не знаю точно. Через несколько дней.

Она вздохнула, но дети удивительно адаптивны. Ее разочарование быстро сменилось практическим вопросом.

— А кто будет меня забирать сегодня с танцев?

— Я, конечно. Все как всегда.

«Все как всегда» — эта фраза стала моим щитом, моим заклинанием. Пока я могу делать вид, что все как всегда, мир не рухнет окончательно. Анна не заплачет. Я не развалюсь на куски.

За завтраком она болтала о предстоящем школьном концерте, о костюме бабочки, который мы вместе шили. Я кивала, поддакивала, вставляла реплики. Со стороны это, наверное, выглядело нормально. Любящая мать, внимательно слушающая дочь. Внутри же я была где-то далеко, в ледяной пустыне, где ветер выл одним и тем же словом: «Измена. Измена. Измена».

Когда школьный автобус увез ее, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол в прихожей. Тишина дома обрушилась на меня с новой силой. Теперь она была абсолютной. И в этой тишине не было спасения. Была только боль, острая, неуемная, требующая выхода.

Я не могла позволить себе истерику. Не сейчас. Но нужно было что-то делать. Какое-то действие, чтобы не сойти с ума. Я поднялась, прошла на кухню и начала мыть посуду. Горячая вода, пена. Потом вытерла все поверхности, уже чистые. Потом прошлась пылесосом по коврам, хотя Ласло почти не линял. Механическая работа успокаивала, занимала руки, не давала мозгу полностью погрузиться в пучину.

Но мысль, навязчивая и жестокая, все равно пробивалась: «А что он сейчас делает? Проснулся в отеле? У нее? Они вместе завтракают? Обсуждают, какая я истеричка? Строят планы?»

Мой телефон лежал на столе. Молчал. Я взяла его, проверила. Ни звонков, ни сообщений. Ничего. Эта тишина с его стороны была, пожалуй, хуже любых оправданий. Он не пытался позвонить, не писал, не спрашивал, как мы. Он давал мне «пространство»? Или он был так поглощен ею, что мы с Анной просто выпали из его реальности?

Внезапная ярость, горячая и слепая, вспыхнула во мне. Я швырнула губку для посуды в раковину. Она звонко шлепнулась о металл. Ласло вздрогнул. Ярость быстро сменилась беспомощностью, и я снова заплакала. Не рыдая, а тихо, безнадежно, опустив голову на сложенные на столе руки.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось. Он? Он вернулся? Что я скажу? Что сделаю?

Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Не он. Моя соседка и подруга, Катя. На ее лице было написано беспокойство. Видимо, она заметила, что что-то не так. Или просто зашла за солью, как часто бывало.

Я глубоко вдохнула, потянулась к лицу, пытаясь стереть следы слез, и открыла дверь, стараясь изобразить подобие улыбки.

— Привет, Кать.

— Лен, все в порядке? — Она сразу вошла, изучающе глядя на меня. Катя была психологом, и от ее взгляда трудно было что-то скрыть. К тому же мы дружили больше семи лет. — Ты выглядишь ужасно. Что случилось?

Это простое «что случилось» сломало последние защитные барьеры. Губы задрожали, глаза снова наполнились слезами. Я попыталась сказать «ничего», но вместо этого выдохнула: «Марк ушел».

Катя мгновенно все поняла. Ее лицо стало серьезным, сочувствующим. Она обняла меня, не спрашивая больше ничего, и повела на кухню, усадила за стол.

— Рассказывай. Если можешь.

И я рассказала. Сначала сбивчиво, потом поток слов уже нельзя было остановить. Про запах пачули. Про телефон. Про планшет. Про письма. Про его уход прошлым вечером. Я выкладывала перед ней осколки своего разрушенного мира, и Катя молча слушала, лишь иногда кивая или сжимая мою руку.

Когда я закончила, наступила тяжелая пауза.

— Дрянь, — тихо выдохнула Катя. — Полная дрянь. Я всегда думала, он такой правильный, надежный… Видимо, зря.

— Что мне делать, Кать? — спросила я, и в голосе моем слышалась детская беспомощность. — Как жить дальше? Как Анне сказать?

— Сейчас ничего не делай, — сказала она твердо. — Никаких решений. Ты в шоке, в состоянии острой травмы. Сейчас твоя задача — просто дышать. Кормить ребенка. Выгуливать собаку. Мыть посуду. Все остальное подождет.

— Но я не могу просто ждать! Мне нужно что-то делать! Мне нужно… не знаю, собрать его вещи и выбросить на помойку! Нанять адвоката! Сжечь все его фотографии!

— И ты имеешь на это полное право, — согласилась Катя. — Но не сегодня. Сегодня ты позволишь себе просто быть. Быть в боли. Быть в ярости. Быть в отчаянии. Это нормально. Это часть процесса.

Она помолчала, потом спросила осторожно:

— А он пытался связаться?

— Нет. Ни звонка, ни сообщения.

— Хорошо. Пусть помолчит. Ему нужно время осознать, что он натворил. А тебе — чтобы первая волна прошла.

— А если он… если он к ней ушел? Насовсем?

— Тогда это ответ на все твои вопросы, — сказала Катя жестко. — И это сделает твой выбор проще. Хотя и не менее болезненным.

Мы сидели молча, пили остывший чай, который Катя налила мне.

— Ты не останешься одна, — сказала она наконец. — Я рядом. Звони в любое время, день или ночь. Если нужно, я заберу Анну к себе на выходные. Или приеду ночевать. И, Лена… — она посмотрела мне прямо в глаза, — ты сильнее, чем думаешь. Ты переживешь это. Я обещаю.

После ее ухода стало немного легче. Не то чтобы боль ушла. Но появилось ощущение, что я не одна на тонущем корабле. Есть кто-то на берегу, кто видит меня и готов бросить спасательный круг.

Днем пришло первое сообщение от Марка. Не звонок. Именно сообщение. Короткое, деловое.

«Лена, я в отеле „Рэдиссон“ на Ленинском. Номер 514. Давай поговорим, когда будешь готова. Прошу. М.»

Я смотрела на эти строки, и чувства во мне боролись. Часть меня — та, что десять лет любила этого человека, — рвалась ответить, кричать, требовать объяснений, изливать всю свою боль. Другая часть — новая, ожесточенная, выжженная — хотела проигнорировать. Игнорировать его существование. Стереть его из своей жизни, как он стер наше доверие.

Я не ответила. Положила телефон. Но не удалила сообщение. Оно лежало там, как доказательство. Доказательство того, что он где-то есть. Что наша катастрофа реальна.

Вторая ночь была немного легче. Физическое истошение взяло свое, я провалилась в тяжелый, без сновидений сон. Проснулась от того, что Анна трясла меня за плечо.

— Мам, ты почему спишь тут? И где папа? Он уже три дня в командировке?

Я открыла глаза, увидела ее испуганное лицо. Дети чувствуют ложь. Они считывают напряжение, даже если не понимают его причин.

— Да, детка, — села я, пытаясь прийти в себя. — Проект важный. Сегодня воскресенье, хочешь, сходим в кино? Или испечем печенье?

Отвлечь. Заменить одну реальность другой. Это было все, что я могла придумать.

Мы пекли печенье. Мука, сахар, масло, яйца. Анна раскатывала тесто, вырезала формочками звездочки и сердечки. Кухня наполнилась теплым, сладким запахом. Она смеялась, перепачкалась в муке. И на мгновение, всего на мгновение, я почувствовала что-то похожее на покой. Это был маленький островок нормальности в океане хаоса. Я смотрела на ее сосредоточенное лицо, на ее маленькие, старательные руки, и любовь к ней наполнила меня такой силой, какой я в себе не подозревала. Ради нее я должна была выстоять. Ради нее я должна была собраться.

Вечером, укладывая ее спать, она снова спросила:

— Папа позвонит?

— Наверное, — сказала я, уже ненавидя себя за эту непрекращающуюся ложь. — Но он очень занят. Не обижайся, если забудет.

— Я не обижаюсь, — сказала она серьезно. — Он же работает для нас.

Эти слова стали последней каплей. Я вышла из ее комнаты, закрыла дверь и, прижавшись лбом к косяку, зарыдала, закусывая кулак, чтобы не разбудить ее. «Для нас». Да, конечно. Для нас он завел роман на стороне. Для нас он разрушил нашу семью.

В понедельник утром, отправив Анну в школу, я поняла, что больше не могу просто существовать в этом доме, ходить по кругу. Мне нужно было какое-то движение. Внешнее. Я оделась, взяла Ласло и поехала в парк на другом конце города, где нас никто не знал. Долго ходила по аллеям, почти пустым в будний день. Дышала холодным осенним воздухом. Смотрела на уток на пруду, на голые ветки деревьев, на серое небо. И постепенно, очень медленно, сквозь онемение и боль начало пробиваться осознание.

Я думала не о нем. Не о Виктории. Я думала о себе. Кто я теперь? Не жена Марка. По крайней мере, не жена в том смысле, в котором была раньше. Не половина целого. Я была целым, которое только что оторвали от другой половины, оставив рваную, кровоточащую рану. Но целым. Отдельным.

Это было страшно. Невыносимо страшно. Я прожила всю взрослую жизнь в паре. Сначала мы были «Марк и Лена», потом «родители Анны». Сама по себе, отдельно, я почти не существовала. У меня были свои интересы, работа, подруги, но сердцевина моей идентичности была связана с ним, с нашей семьей.

А теперь эта сердцевина была отравлена. Вырезана. И что оставалось?

Я остановилась у пруда, смотря на свое отражение в темной воде. Бледное лицо, темные круги под глазами, собранные в небрежный хвост волосы. Женщина, которой за тридцать, с лицом, изможденным горем.

«Кто ты?» — спросила я свое отражение.

И тихий, едва слышный голос из глубин ответил: «Я — Елена. Я — мать Анны. Я — дизайнер. Я — та, кто любит осень, старые книги и запах дождя. Я — та, кто только что пережила предательство. И я — та, кто будет жить дальше.»

Это не было прозрением или приливом сил. Это было просто констатацией факта. Факта моей отдельности. И в этой констатации была горькая, но необходимая правда.

Вернувшись домой, я увидела еще одно сообщение от Марка.

«Лена, пожалуйста. Давай встретимся. Хотя бы пять минут. Я должен тебе все объяснить. М.»

Объяснить. Это слово снова задело какую-то струну внутри. Объяснить что? Как он разлюбил меня? Как нашел кого-то лучше? Как решил, что наша десятилетняя жизнь стоит того, чтобы ее выбросить на помойку ради нового увлечения?

Ярость снова вспыхнула, но на этот раз холодная, собранная. Я набрала его номер. Он ответил на первом же гудке.

— Лена? — его голос звучал напряженно, устало.

— Объяснять ничего не нужно, — сказала я ровным, безжизненным голосом, который, казалось, принадлежал не мне. — Факты я знаю. Ты изменял мне три месяца с женщиной по имени Виктория. Ты лгал. Ты предал меня и Анну. Какие еще могут быть объяснения?

— Лена, это не так просто… — он начал, но я перебила.

— Для меня — именно так просто. Есть факты. Остальное — шум. Мне не интересно, как ты себя при этом чувствовал, что она для тебя значила или не значила. Меня интересует только одно: что теперь?

Он помолчал.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Я запутался. Я не хочу терять тебя. И Анну.

— Ты уже потерял, — холодно ответила я. — Ты сделал этот выбор, когда впервые ответил ей на сообщение. Когда впервые поцеловал ее. Когда впервые солгал мне. Ты терял нас каждый день эти три месяца. Просто мы, я, об этом не знала.

— Я прекратил все. С ней. Вчера. Я сказал, что между нами все кончено.

Это сообщение ударило по мне с неожиданной стороны. Почему-то я думала, что он с ней, что они строят планы на будущее. А он… прекратил.

— Почему? — спросила я, и голос мой наконец дрогнул.

— Потому что я понял, что разрушаю все, что у меня есть по-настоящему. Потому что я увидел твое лицо в тот вечер… и понял, что совершил непоправимое. Она… она была бегством. От рутины, от себя, от ощущения, что жизнь проходит. Но это был тупик.

Я слушала и чувствовала, как что-то вроде надежды, крошечной, ядовитой, пытается пробиться сквозь лед. Я тут же подавила ее.

— Так что теперь? Ты думаешь, что, порвав с любовницей, ты можешь просто вернуться, и все будет как прежде?

— Нет, — быстро сказал он. — Я не думаю, что все будет как прежде. Никогда уже не будет как прежде. Но… может быть, мы сможем построить что-то новое? Если ты дашь мне шанс… если ты сможешь когда-нибудь простить…

— Я не думаю о прощении, — резко оборвала я его. — И не даю никаких шансов. Я не знаю, что я буду делать. Я не знаю, захочу ли я вообще когда-нибудь с тобой разговаривать. Сейчас мне нужно время. Чтобы понять, кто я без тебя. Чтобы решить, хочу ли я вообще пытаться что-то склеить из этих осколков.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — Я буду ждать. Сколько потребуется.

— Не жди, — сказала я. — Живи своей жизнью. Как и я буду жить своей. Когда я буду готова поговорить — я позвоню. А пока… не пиши. Не звони. Дай мне дышать.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки дрожали. Весь разговор выбил из меня последние силы. Но я сделала первый шаг. Я установила границу. Не «приходи», не «уберем все под ковер», а «стой там, не приближайся, пока я не решу, хочу ли я тебя видеть».

Это был маленький акт самоуважения. И он дал мне крошечную, но ощутимую силу.

Вечером я позвонила Кате, рассказала о разговоре.

— Молодец, — сказала она. — Ты взяла контроль в свои руки. Это важно. Теперь ты решаешь, что будет дальше, а не он.

— А что будет дальше? — спросила я снова, выказывая уже меньше беспомощности в голосе.

— Сначала — терапия. Тебе нужна помощь, чтобы пройти через это. Не пытайся делать это в одиночку. Я дам тебе контакты хорошего специалиста, который работает с травмой измены.

— А потом?

— Потом решим. Шаг за шагом. Сначала — стабилизировать себя. Потом — решить, что делать с браком. И только потом — как говорить с Анной. Никаких прыжков вперед.

Я согласилась. Это был план. Путь, состоящий из маленьких, конкретных шагов. Не «вернуть счастье», а «пойти к психологу в среду». Это было посильно.

Перед сном я зашла в нашу спальню. Впервые с той пятницы. Я включила свет. Все было на своих местах. Его щетка на туалетном столике. Книга на тумбочке с его стороны. Фотография нас с Анной в рамке. Я подошла к шкафу, открыла его. Его одежда видела рядами. Костюмы, рубашки, джинсы. Я взяла одну из его рубашек — ту самую, бордовую, — прижала к лицу. Она пахла им. Только им. Домашним, родным запахом, без следа чужой пачули.

И тут меня накрыло. Не ярость. Не ненависть. Горе. Чистое, беспримесное горе по тому человеку, которого я любила. По тем десяти годам, которые были настоящими. По той семье, которой мы были. Я опустилась на пол у шкафа, прижала его рубашку к груди и зарыдала. Рыдала по всему, что умерло. По доверию. По невинности. По той Елене, которая верила в «долго и счастливо».

Ласло снова пришел, лег рядом, положил голову мне на колени. И я плакала, пока не осталось слез, пока горло не свело от сухих всхлипываний.

Когда я поднялась, глаза были опухшими, на душе — выжженное поле. Но что-то изменилось. Я выплакала не только боль, но и часть иллюзий. Я смотрела на его вещи и понимала: он может вернуться, может попытаться все исправить, но та жизнь, что была раньше, закончилась. Окончательно. Мы никогда не будем прежними.

Я закрыла дверь шкафа. Вышла из спальни. Не стала запирать. Просто закрыла.

Спускаясь вниз, я почувствовала не силу, а тихую, горькую решимость. Решимость жить. День за днем. Час за часом. Решимость пройти через этот ад, сколько бы времени не потребовалось.

И поняла, что новая глава моей жизни, жизни после взрыва, только началась. И первая страница в ней — это не примирение и не месть. Это просто утро. Завтрашнее утро. Когда нужно будет снова встать, приготовить завтрак, улыбнуться дочери и сделать следующий шаг. В неизвестность. В боль. Но и в свое собственное, отдельное будущее.

Какой бы страшной ни была эта мысль, в ней уже не было паники. Было принятие. Принятие того, что путь предстоит долгий. Что он будет состоять из слез, ярости, пустоты и миллионов вопросов без ответов. Но это будет мой путь. И я начну его завтра. С самого простого: с чашки кофе и прогулки с собакой. А там — посмотрим.

Глава 3. Шаг в пустоту

Терапевта звали Татьяна Сергеевна. Катя предупредила, что она «не из тех, кто будет гладить по головке», но именно такая мне и была нужна. Ее кабинет находился в старом центре города, на третьем этаже здания с лепниной на фасаде. Поднимаясь по скрипучей лестнице, я чувствовала себя школьницей, вызванной к директору. Сердце колотилось, ладони потели. Что я скажу? С чего начну? «Здравствуйте, мой муж изменил мне, и теперь мой мир рухнул»? Звучало как клише из плохой мелодрамы.

Она открыла дверь сама — женщина лет пятидесяти, с короткими седыми волосами, в просторном свитере и очках в тонкой оправе. Лицо у нее было спокойным, внимательным, без намека на слащавое сочувствие.

— Проходите, Елена. Садитесь, где вам удобно.

В кабинете пахло кофе, старыми книгами и чем-то травяным. Я выбрала кресло у окна, выходящего во внутренний дворик с голыми ветками акации. Сели. Молчание было неловким. Она дала мне время осмотреться, успокоиться.

— Катя сказала мне в общих чертах о вашей ситуации, — начала Татьяна Сергеевна. Голос у нее был низкий, размеренный. — Но я хочу услышать это от вас. Что привело вас сюда?

И я начала говорить. Сначала сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про запах духов. Про планшет. Про ночь, когда мир раскололся. Про пустоту в доме. Про ложь Анне. Слезы наворачивались несколько раз, но я глотала их, стискивая зубы. Я не хотела плакать здесь. Не сразу.

Она слушала, не перебивая, лишь иногда кивая. Когда я закончила, замолчав и уставившись на свои руки, она спросила:

— Что вы чувствуете сейчас, в этот момент, рассказывая это?

Вопрос застал врасплох.

— Я… не знаю. Пустоту. И боль. Будто кто-то выжег внутри все дотла.

— Где именно в теле вы чувствуете эту боль?

Я прислушалась к себе.

— В груди. Тяжесть. И в горле — ком.

— Положите руку на то место, где тяжесть.

Я медленно подняла руку, прижала ладонь к центру груди.

— Дышите. Просто наблюдайте за ощущением. Не пытайтесь его прогнать. Просто признайте: «Да, здесь есть боль».

Я сделала несколько глубоких вдохов. Странно, но от того, что я просто признала существование боли, не боролась с ней, она стала чуть менее удушающей.

— Первое, что важно понять, — сказала Татьяна Сергеевна, — вы переживаете психологическую травму. Измена — это не просто неприятное событие. Это насилие над вашим чувством безопасности, над вашей картиной мира. Ваш мозг сейчас работает в режиме выживания. Все эти навязчивые мысли, картины, бессонница — это нормальная реакция в ненормальной ситуации. Вы не сходите с ума. Вы ранены.

Эти слова стали первым лучом света в темном туннеле. Я не сошла с ума. Я была ранена. Была разница.

— Что мне делать? — спросила я, и в голосе впервые зазвучала не беспомощность, а просьба о направлении.

— Сейчас ваша главная задача — стабилизация. Вернуть себе хотя бы минимальное чувство контроля и безопасности. Мы будем двигаться маленькими шагами.

Она предложила простую технику на первые дни.

— Когда накатывает волна паники или навязчивых мыслей, найдите вокруг пять вещей, которые вы можете видеть, четыре — которые можете потрогать, три — которые слышите, две — которые чувствуете по запаху, одну — которую ощущаете на вкус. Это возвращает в настоящее, в тело, отрывает от порочного круга мыслей.

Потом она сказала то, чего я совсем не ожидала услышать.

— И разрешите себе ненавидеть его. Позвольте себе ярость. В безопасном пространстве. Можете писать письма, которые никогда не отправите. Кричать в подушку. Бить боксерскую грушу. Но не держите это в себе. Гнев — это здоровая реакция на нарушение ваших границ.

— Но я же не хочу ненавидеть его, — слабо возразила я. — Я хочу, чтобы боль прекратилась.

— Ненависть и боль идут рука об руку. Пытаясь подавить одну, вы блокируете и другую. Пропустите их через себя. Как бурную реку. Не сопротивляйтесь потоку.

В конце сессии она дала домашнее задание.

— До нашей следующей встречи я хочу, чтобы вы сделали две вещи. Первое: найдите один маленький ритуал только для себя. Чашка чая в тишине утром. Десять минут с книгой перед сном. Что-то, что будет принадлежать только вам. Второе: начните вести дневник. Пишите все, что приходит в голову. Без цензуры. Это ваш контейнер для боли.

Когда я вышла из кабинета, было ощущение, будто я несла на плечах мешок с камнями, а кто-то вытащил из мешка пару увесистых камней. Мне не стало легче, но я поняла, куда идти. Была карта. Пусть очень схематичная, но карта.

Первый ритуал я придумала еще по дороге домой. Утром, после того как Анна уедет в школу, я буду пить кофе не на кухне, а в гостиной, у камина (пусть даже он не топится), и просто сидеть десять минут в тишине. Ни телефона, ни мыслей о работе. Просто быть.

Дневник… я купила в ближайшем канцелярском магазине толстую тетрадь в темно-синей обложке. Он лежал на прикроватной тумбочке в гостиной, где я теперь спала, и словно ждал.

Но прежде чем начать писать, меня ждало другое испытание. Марк написал, что хочет увидеться с Анной. «Я не могу не видеть ее так долго. Пожалуйста. Хотя бы на час. Я приеду в парк, куда вы обычно ходите. Буду ждать завтра в два».

Я прочла это сообщение и почувствовала, как вся хрупкая стабильность, построенная за день, затрещала по швам. Я не хотела его видеть. Боялась, что при одном взгляде на него рухнет вся моя решимость, и я либо расплачусь, либо наброшусь с кулаками. Но Анна… она уже спрашивала. Ложь о командировке долго не продержится.

«Хорошо, — ответила я. — В парке у озера. Ровно в два. На один час. Я буду рядом».

Не «мы встретимся». А «я буду рядом». Чтобы он понял: это не встреча семьи. Это контролируемый доступ отца к ребенку под наблюдением матери. Жестко. Но других вариантов у меня не было.

Вечером, укладывая Анну, я сказала правду. Вернее, часть правды.

— Завтра днем мы встретимся с папой. В парке.

Ее лицо озарилось.

— Он вернулся!

— Нет, детка. Он все еще в командировке, но ненадолго приехал в город. Может провести с тобой немного времени.

Она помрачнела.

— А почему он не ночует дома?

— Потому что… ему нужно быть ближе к работе. Гостиница рядом с офисом. — Ложь давалась все труднее. Каждое слово обжигало горло. — Ты хочешь его увидеть?

— Конечно! — ее энтузиазм был искренним и разбивал мне сердце.

Ночь перед встречей была беспокойной. Я прокручивала в голове сценарии. Что скажу? Как буду себя вести? Держать дистанцию. Быть вежливой и холодной. Главное — не показывать ему свою боль. Не давать ему этой власти.

Мы пришли в парк за пять минут до двух. Было холодно, дул пронизывающий ветер, гнавший по дорожкам клубы опавших листьев. Анна, закутанная в ярко-розовый пуховик, прыгала на месте от нетерпения. Я стояла, засунув руки в карманы пальто, и смотрела на аллею, на которой он должен был появиться.

Он пришел ровно в два. Увидев его, что-то внутри сжалось в тугой, болезненный узел. Он выглядел… постаревшим. За несколько дней. Плечи были ссутулены, под глазами — темные тени. На нем было пальто, которое я выбирала ему два года назад. Он увидел нас, замедлил шаг, потом решительно направился к нам.

— Папа! — Анна сорвалась с места и помчалась к нему.

Он подхватил ее на руки, закружил, прижал к себе. Я видела, как он закрывает глаза, вдыхая запах ее волос. На его лице было выражение такой муки и любви, что я отвела взгляд. Мне не хотелось видеть его страдание. Оно казалось мне неправомочным. У кого есть право страдать — у предателя или у преданной?

— Привет, зайка, — сказал он, опуская ее на землю. — Как ты выросла за эти дни!

— Я не росла, папа, всего неделя прошла! — засмеялась она.

— Для меня — целая вечность.

Потом он поднял на меня глаза. Взгляд был осторожным, испытующим.

— Лена. Спасибо, что пришли.

Я кивнула, не произнося ни слова.

— Пойдемте на площадку? — предложил он Анне. — Покатай меня на карусели?

— Да! — она схватила его за руку и потащила за собой.

Я последовала на почтительной дистанции. Села на лавочку напротив площадки, откуда было хорошо видно. Вынула книгу — не для того, чтобы читать, а чтобы иметь повод не смотреть на них. Но украдкой наблюдала.

Он был с ней нежен, внимателен. Казалось, впитывал каждое ее движение, каждое слово. Катался с ней на карусели, качал на качелях, смеялся над ее историями. Играл роль идеального отца. И от этой картины было одновременно и больно, и горько. Почему он мог быть таким с ней и таким — другим — со мной? Почему семейное счастье не было для него достаточным?

Через час я подошла.

— Анна, пора. У папы дела.

— Уже? — ее лицо вытянулось.

— Я скоро снова приеду, обещаю, — поспешно сказал Марк, опускаясь перед ней на корточки. — И мы сходим в зоопарк, договорились?

— Договорились! — она обняла его за шею. — Только не уезжай снова надолго, ладно?

Он не ответил, только крепче прижал ее.

Потом она побежала к фонтанчику попить, и мы остались одни. Несколько секунд тягостного молчания.

— Как ты? — тихо спросил он.

— Жива, — коротко ответила я.

— Я… я снял квартиру. Съемную. На месяц пока. На другом конце города. Чтобы быть ближе… ну, чтобы не жить в отеле.

Я кивнула. Мне было все равно.

— Лена, я каждый день думаю о том, что натворил. Я…

— Не надо, — резко перебила я. — Не надо сейчас. Это не время и не место. Ты увидел дочь. Все.

Он сжал губы, кивнул.

— Хорошо. Когда… когда можно будет снова?

— Я напишу. Не звони. Я сама свяжусь.

Я позвала Анну, взяла ее за руку. Мы пошли к выходу из парка. Я не оборачивалась, но чувствовала его взгляд на спине. Тяжелый, полный вины и надежды. Надежды, которую я пока была не готова дать.

Дома, после ужина и когда Анна заснула, я наконец открыла синюю тетрадь. Взяла ручку. И просто начала писать. Не думая о стиле, о грамотности, о смысле. Выливала на бумагу все, что кипело внутри.

«Сегодня видела его. Он выглядел потерянным. Мне хотелось и ударить его, и обнять. Ненавижу эту двойственность. Ненавижу себя за то, что мне до сих пор не все равно. Он предатель. Он сломал нам жизнь. Почему я должна жалеть его? Почему его страдальческое лицо заставляет что-то сжиматься внутри? Он заслужил каждую секунду этой боли. И все же… Боже, как же больно. Каждый раз, когда Анна зовет „папа“, в груди будто ножом режут. Какой я буду матерью, если разрушу ее образ отца? Но какой я буду матерью, если научу ее молча терпеть предательство? Я в ловушке. В аду собственного сострадания и собственной ярости. Они разрывают меня на части. Сегодня в парке я смотрела на них и думала: вот идеальная картинка. Отец и дочь. А где же я? Я осталась за кадром. Я — тот, кто держит фотоаппарат, кто наблюдает за чужой жизнью. У меня больше нет своей. Она была с ним. А теперь ее нет».

Я писала, пока пальцы не свело от усталости, пока страницы полностью не покрылись неровными, исступленными строчками. И когда я закрыла тетрадь, было ощущение, будто я скинула с плеч еще пару камней. Они не исчезли, но теперь лежали не во мне, а на бумаге. Я могла теперь закрывать ее. Откладывать до завтра.

На следующее утро мой ритуал с кофе у камина был нарушен звонком от мамы. Я не говорила с ней с той пятницы. Избегала. Знала, что будет.

— Леночка, почему ты не берешь трубку? Что-то случилось? — ее голос звучал встревоженно.

— Все нормально, мам. Просто много работы.

— Не ври мне. Я твоя мать. Чувствую. Марк что, опять задержался в командировке? Анну одна тянешь?

Я замолчала. Молчание было красноречивее любых слов.

— Лена. Говори.

И я не выдержала. Не стала вдаваться в подробности, просто сказала: «Мама, он мне изменил. Мы расстались. Пока. Он живет отдельно».

На другом конце провода воцарилась тишина, а потом раздался глубокий, тяжелый вздох.

— Я так боялась этого. Чувствовала, что между вами давно что-то не так. Дурак. Безумный дурак. Как он мог, имея такую жену и такого ребенка… Детка, как ты?

— Плохо, мам. Очень плохо.

— Я приеду. Сегодня же.

— Нет, — быстро сказала я. — Не надо. Мне нужно… мне нужно самой через это пройти. Я хожу к психологу. У меня есть план. Если ты приедешь, я развалюсь. А мне нельзя разваливаться. Ради Анны.

Мама помолчала.

— Ты сильная. Сильнее, чем я думала. Но помни: ты не одна. Всегда можешь приехать домой. Или я могу приехать и просто молча быть рядом. Без разговоров. Как скажешь.

— Спасибо, мам. Позже. Сейчас… сейчас я не готова.

Мы поговорили еще несколько минут о пустяках, и, положив трубку, я почувствовала еще одну опору. Шаткую, но опору. Мама не стала осуждать, не стала давать советы. Она просто предложила присутствие. И это было именно то, что нужно.

Днем, когда Анна была в школе, а я пыталась работать над логотипом для нового клиента, меня накрыла волна такой всепоглощающей тоски, что я перестала что-либо видеть на экране. Просто сидела и смотрела в окно на серое небо. Пустота внутри была настолько глубокой, что казалось, в нее можно провалиться и исчезнуть.

И тогда я вспомнила про технику Татьяны Сергеевны. Пять вещей, которые вижу.

1. Монитор с незаконченным эскизом.

2. Чашка с остывшим чаем.

3. Фотография Анны в рамке.

4. Желтый лист за окном, прилипший к стеклу.

5. Тень от вазона на полу.

Четыре вещи, которые могу потрогать.

1. Текстуру дерева стола.

2. Прохладную гладкость керамической чашки.

3. Колючую ткань свитера на локте.

4. Собственное дыхание, теплый воздух у рта.

Три вещи, которые слышу.

1. Тиканье настенных часов в коридоре.

2. Отдаленный гул самолета.

3. Собственное сердцебиение.

Две вещи, которые чувствую по запаху.

1. Запах чая с бергамотом.

2. Пыль от работающего ноутбука.

Одна вещь на вкус.

1. Привкус утреннего кофе на языке.

И… стало легче. Совсем чуть-чуть. Мысли отступили, вернувшись из прошлого в настоящее. Я была здесь. В своей студии. Живая. Дышащая. Это был маленький островок контроля в океане хаоса.

Вечером я позвонила Кате, поблагодарила за контакт терапевта.

— Как ощущения после сессии? — спросила она.

— Странные. Будто мне дали карту местности, где я заблудилась. Я все еще в лесу, но хотя бы понимаю, в какую сторону идти.

— Это много. Поверь. Первый шаг — самый трудный. Ты его сделала.

Перед сном я снова открыла дневник. На этот раз писала не только о боли.

«Сегодня утром выпила кофе у камина. Было тихо. Ласло лежал у ног. На десять минут мир перестал быть врагом. Я просто существовала. Это было не счастье, но и не боль. Просто бытие. Может, с этого и начинается исцеление? С умения просто быть, не убегая в прошлое и не пугаясь будущего? Анна сегодня нарисовала в школе нашу семью. Трех человек. Но папа на рисунке был меньше нас с ней и стоял чуть в стороне. Она чувствует. Дети всегда чувствуют. Скоро придется говорить правду. Но не сегодня. Сегодня я просто посмотрела на ее рисунок и похвалила. За то, что небо она нарисовала не голубым, а фиолетовым. „Потому что осенью небо другое, мама“, — сказала она. Мудрая девочка. Осенью все действительно становится другим».

Я положила ручку и поняла, что сегодня, впервые за эти дни, я написала не только о нем. О себе. О маленьком моменте покоя. О мудрости своей дочери. Это был микроскопический сдвиг. Но сдвиг.

Лежа в темноте, я прислушивалась к звукам дома. Скрип половиц. Шум воды в трубах у соседей. Ровное дыхание Ласло. И свой собственный вдох и выдох.

Я все еще была в аду. Но, кажется, начинала изучать его топографию. Узнавать, где здесь самые горячие точки, а где — участки с чуть более прохладным пеплом, где можно передохнуть. Я не простила. Не забыла. Не решила, что буду делать дальше. Но я сделала несколько мелких, практических шагов: сходила к терапевту, установила границы для встречи, завела дневник, придумала утренний ритуал.

Это было ничтожно мало в масштабе катастрофы. Но пока это было все, на что я была способна, и это оказалось достаточным. Потому что завтра был новый день. И в нем снова нужно было просто встать, приготовить завтрак, и сделать следующий маленький шаг. В неизвестность. В боль.

Но уже не в полной темноте.

Глава 4. Слои лжи

Осознание пришло медленным, мучительным просачиванием — как вода, проникающая сквозь трещины в бетоне. После первой встречи с Татьяной Сергеевной и того странного, двусмысленного свидания в парке, где я наблюдала, как мой муж играет с нашей дочерью, я вошла в фазу, которую позже назвала бы «исследовательской». Это не было здоровым любопытством. Это была навязчивая, почти клиническая потребность копать, докопаться до дна, до последней неприглядной подробности. Как будто только собрав все фрагменты картины предательства, я могла наконец увидеть ее целиком и решить, что с ней делать.

Или это было просто саморазрушение под маской поиска правды? Этого вопроса я тогда себе не задавала.

Наша третья сессия с Татьяной Сергеевной началась необычно. Она молча смотрела на меня через свои очки в тонкой оправе, а я вертела в пальцах бумажную салфетку, разрывая ее на мелкие, идеальные квадратики.

— На прошлой сессии мы говорили о границах, — наконец сказала она. — Вы установили их для встреч с мужем. А какие границы вы установили для своего внутреннего пространства?

Я подняла на нее глаза.

— Не понимаю.

— Вы позволили ему — его образу, его поступкам, даже его отсутствию — занимать сколько мысленного пространства? Девяносто процентов? Девяносто пять?

Я задумалась. Правда была неприглядной.

— Почти все. Когда я не занята Анной или работой, я… думаю о нем. О ней. О том, что было. Что могло бы быть. Что будет.

— То есть, он все еще диктует условия вашей внутренней жизни. Пусть даже физически отсутствуя.

— Но как не думать? — голос мой прозвучал срывающимся, почти детским. — Как выкинуть это из головы?

— Не выкидывать. Переместить. Мы говорили о технике контейнера. Но есть и другой аспект. — Она откинулась в кресле. — Елена, как вы думаете, что питает эту навязчивую потребность копаться в деталях? Что вы надеетесь найти?

Я молчала, разрывая очередную салфетку.

— Правду? — наконец сказала я. — Чтобы понять, с чем я имею дело.

— Или чтобы наказать себя? Чтобы подтвердить свою худшую самооценку? «Вот видишь, ты действительно недостаточно хороша, раз он пошел к другой».

Ее слова попали в цель с такой точностью, что я вздрогнула.

— Иногда, — прошептала я, — я ловлю себя на мысли: «Наверное, она лучше в постели. Моложе. Интереснее. Не обременена бытом и ребенком».

— И что вы чувствуете, когда думаете так?

— Боль. Унижение. Гнев. На себя в первую очередь.

— Почему на себя?

— Потому что… если бы я была лучше, этого бы не случилось.

Татьяна Сергеевна тяжело вздохнула.

— Вот мы и подошли к ключевому моменту. Вы берете на себя ответственность за его выбор. За его предательство. Вы превращаете его грех в свою вину. Это классическая позиция созависимости.

Слово «созависимость» повисло в воздухе. Я слышала его раньше, в контексте алкоголизма, наркомании. Но здесь?

— Что вы имеете в виду?

— Созависимость — это не про вещества. Это про отношения, в которых один человек позволяет поведению другого влиять на него, и становится одержимым контролем над этим человеком. Вы сейчас одержимы контролем над информацией. Над прошлым, которое уже не изменить. Вы пытаетесь контролировать боль, собирая все детали, как будто их полный набор даст вам какую-то власть. Но это иллюзия. Единственное, что вы контролируете — это степень собственных страданий.

Я чувствовала, как ее слова, холодные и точные, как скальпель, режут что-то внутри. Было больно, но в этой боли была странная ясность.

— Что же мне делать? Перестать искать правду?

— Не перестать. Перестать искать в этом смысл своего существования. Проведите эксперимент. Выделите себе один час в день — строго ограниченный — на эти мысли, на эти «раскопки». Установите таймер. Когда час истечет — закрывайте тему. Переключайтесь на что-то другое. На книгу. На прогулку. На работу. Учите свой мозг, что есть время для боли, и есть время для жизни.

Это было невозможно. Как поставить таймер на страдание? Но я кивнула. Потому что альтернатива — тонуть в этом без конца — становилась все страшнее.

— И еще одно, — добавила она, когда сессия уже подходила к концу. — Попробуйте задать себе другой вопрос. Не «что во мне не так?», а «что в этих отношениях не работало для меня? Чего мне не хватало?». Сместите фокус с его выбора на ваши потребности.

Я вышла от нее с головой, полной противоречий. С одной стороны — облегчение от того, что есть план, структура. С другой — сопротивление. Мне хотелось копаться. Мне хотелось страдать. Это казалось единственно честной реакцией на предательство. Перестать страдать — значило как-то с ним смириться. А я не была готова к смирению.

Дома, пока Анна делала уроки, а я якобы работала над макетом, мой мозг, не спрашивая разрешения, начал просеивать память. Не час спустя, а сразу. Я нарушила правило еще до того, как попыталась его установить.

Лето. Прошлое лето. Мы ездили на море, в Крым. Казалось, хорошая поездка. Анна счастлива, солнце, море. Но он… он был отстраненным. Часто уходил «погулять один», брал с собой телефон, возвращался задумчивым. Однажды ночью я проснулась, а его нет рядом. Он сказал, что не мог уснуть, сидел на балконе и смотрел на море. Я поверила. Романтично же.

Теперь эти воспоминания обрели новое, зловещее значение. Он переписывался с ней? Звонил? Думал о ней, глядя на лунную дорожку?

Меня тошнило. Я встала, прошлась по комнате, пытаясь отвлечься. Взгляд упал на комод, где мы хранили разные мелочи: старые открытки, билеты, памятные безделушки. Я никогда не была сентиментальной хранительницей, но кое-что оставалось.

Почти механически я подошла, открыла верхний ящик. Папка с документами на машину, страховки, гарантийные талоны. Ниже — коробка из-под обуви. Я вынула ее, села на пол, поставила перед собой. Ласло подошел, обнюхал, улегся рядом, положив голову мне на колени.

В коробке был хаос. Билеты в кино, театры, музеи. Открытки, которые мы отправляли друг другу в первые годы, когда я иногда уезжала в командировки. Смешные записки, которые оставляли на холодильнике. Фотографии, распечатанные еще до эпохи смартфонов.

Я начала перебирать, не зная, что ищу. Может, утешения? Подтверждения, что не все было ложью? Что те десять лет не были сплошным спектаклем?

И нашла.

Не сразу. Сначала попадались милые вещи: билеты на наш первый совместный концерт, смятый фантик от его любимых конфет, которые он всегда покупал мне в аэропорту. Каждая вещь — крошечный удар по незажившей ране.

А потом — гладкий, плотный бумажный прямоугольник. Билет в кино. «Форум-Синема». Два места. На фильм, который я хотела посмотреть, а он сказал, что занят, дедлайн. Дата — 15 июля. Разгар того самого лета.

Я сидела на полу, держала этот билет и не понимала сначала, что не так. Потом посмотрела внимательнее. Два билета, скрепленные вместе. Значит, кто-то ходил. Не он один. Он и…

Я перевернула билет. На обратной стороне, его почерком, мелко: «18:00. Встреча у фонтана. Не опаздывай :)»

Сердце остановилось. Потом забилось с такой силой, что я услышала стук в ушах. В глазах потемнело. Я дышала, как рыба, выброшенная на берег.

Он не просто переписывался. Не просто встречался с ней на бизнес-ланчи. Он водил ее в кино. На фильм, который я хотела посмотреть. Он писал ей «не опаздывай» со смайликом. Рукой, которая вечером того же дня, наверное, обнимала меня. Голосом, который говорил мне: «Прости, завал на работе».

Это была уже не абстрактная «измена». Это была конкретная, осязаемая пощечина. В деталях. Он выделил время. Купил билеты. Ждал у фонтана. Смотрел фильм, делился впечатлениями, может, держал за руку. А я в это время… что я делала? Сидела дома с Анной? Готовила ужин? Ждала его?

Я не заметила, как начала плакать. Тихими, беззвучными рыданиями, которые сотрясали все тело. Слезы капали на билет, размывая чернила смайлика. Ласло беспокойно тыкался носом в мою щеку, скулил.

Я сидела так, не знаю сколько. Пока слезы не иссякли, оставив после себя пустую, холодную ярость. Это была уже не боль. Это было чистое, беспримесное возмущение. Его наглостью и цинизмом.

Я аккуратно, почти с благоговением, положила билет обратно в коробку. Встала. Пошла в кабинет. Включила компьютер. Во мне не было сомнений, колебаний. Была стальная решимость.

Я начала с банковских выписок. У нас был общий счет, на который он переводил деньги на бытовые расходы, и свои личные. Доступ к онлайн-банку у нас был обоюдный, пароли знали. Раньше я почти не заглядывала в его транзакции. Не было нужды. Теперь была.

Я открыла историю операций за последний год. Прокрутила до июля. И нашла.

Не какие-то огромные суммы, нет. Он был не дурак. Но регулярные, средние платежи. Рестораны, в которых мы не были. Бутик в торговом центре — тот, что светился в истории браузера. Цветочный магазин премиум-класса. Даже ювелирный — скромный платеж, вероятно, за сережки, что я потом нашла в его планшете на фото.

Каждая строчка была ударом. Но я воспринимала их теперь спокойно, почти клинически. Я собирала доказательства. Документировала преступление. Я выписала даты, суммы, места на отдельный лист. Получилась хронология предательства, отмеченная чеками.

Потом взяла телефон. Вспомнила имя коллеги, с которой он якобы часто работал в последнее время — Ирина. Нашла ее номер в своих контактах. Замешкалась. Это было уже пересечение границы. Вторжение. Но билет в кино горел у меня в сознании.

Я набрала номер. Сердце колотилось, но руки не дрожали.

— Алло? — ответил женский голос.

— Ирина, добрый день, это Лена, жена Марка. Извините, что беспокою.

— Лена, привет! — в ее голосе прозвучала искренняя, непритворная радость. — Давно не слышались! Как дела?

— Спасибо, нормально. Слушай, я тут роюсь в старых делах, хочу сделать Марку сюрприз на годовщину, вспомнить, как все начиналось. И не могу найти кое-какие документы по тому проекту «Нева», над которым вы летом работали. Он случайно не у тебя?

На другом конце провода повисла короткая, но красноречивая пауза.

— «Нева»? Лена, мы над «Невой» год назад работали. Летом у Марка был совсем другой проект, с клиентом из Питера. Он же почти все время один его вел, я лишь пару раз подключилась.

— А, точно, я все перепутала! — сказала я, и голос мой звучал удивительно естественно. — Спасибо, разберусь тогда!

— Не за что! Передавай привет Марку! И заходите как-нибудь в гости!

Я положила трубку. Сидела и смотрела на экран телефона, который медленно гас. Ложь. Еще одна ложь. Не работа. Не дедлайны. Он был с ней.

Теперь у меня было все. Билет. Выписки. Подтверждение. Трехмерная, объемная картина обмана. И она была ужаснее, чем я могла предположить. Это не был мимолетный роман. Это была параллельная жизнь, со свиданиями, подарками, своими ритуалами. Он инвестировал в нее время, деньги, эмоции. Пока я, дура, верила в «завалы на работе».

Ярость, которую я сдерживала все эти дни, вырвалась наружу. Не истерикой, а холодным, методичным бешенством. Я встала, прошла в спальню. К его шкафу. Стала вытаскивать вещи. Не все. Только те, что были куплены в последний год. Модные рубашки, дорогие джинсы, новый пояс. Складывала в черный мусорный пакет. Потом пошла в ванную, собрала его дорогие средства для ухода, новую электробритву. Все в пакет.

Затем — подарки. Те, что он дарил мне в последний год. Красивая шкатулка, которая теперь казалась насмешкой. Дорогой шарф. Книга с дарственной надписью «Моя умница». Я смотрела на эту надпись и чувствовала, как меня рвет на части. Он писал это, уже изменяя мне. Целовал меня, уже мечтая о другой.

Я отнесла пакет в гараж. Не выбросила. Поставила в угол. Потом вернулась в дом, взяла коробку с памятными вещами, вынула тот самый билет. И пошла к камину. Мы редко его топили, но дрова были. Я разожгла огонь. Небольшой, аккуратный. И стала, один за одним, бросать в пламя. Сначала билет. Он вспыхнул ярко, свернулся черным пеплом. Потом — распечатанные выписки со счета. Потом — распечатки его писем с планшета, которые я сделала когда-то на всякий случай.

Я смотрела, как горит бумага, и чувствовала, как что-то горит и во мне. Не боль, а иллюзии. Надежда, что все это недоразумение. Вера в него. Вера в нас.

Когда огонь погас, я сидела на полу перед камином, покрытая слоем пепла и опустошения. Ярость прошла, оставив после себя огромную, зияющую пустоту. И стыд. Стыд за свою ярость. За то, что опустилась до этого. За то, что уничтожила вещи, которые, по сути, были просто вещами. Они не виноваты.

Ласло снова пришел, прижался. Я обняла его, уткнулась лицом в его шерсть.

— Что же я наделала, — прошептала я. — Что же я за человек.

В этот момент зазвонил телефон. Марк. Как будто почувствовал. Я посмотрела на экран. И впервые за все время не испытала ни страха, ни ненависти, ни тоски. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.

Я взяла трубку.

— Да.

— Лена. Ты… как ты?

— Узнал, что я звонила Ирине? — спросила я ровным, безжизненным голосом.

Он замер.

— Как ты… Да. Она написала. Спросила, не поссорились ли мы.

— И что ты ответил?

— Что все в порядке, просто небольшое недопонимание. Лена, зачем ты это сделала?

— А зачем ты купил два билета в кино на «Довод» 15 июля? — спросила я. — И сходил с ней? И написал ей «не опаздывай»?

Молчание на другом конце было таким густым, что его можно было резать.

— Откуда ты… — он начал и запнулся.

— Я нашла билет. В нашей коробке с памятными вещами. Иронично, да? Памятная вещь от твоего романа на стороне хранится вместе с воспоминаниями о нашей любви.

— Лена… это… это было один раз.

— Не ври, — сказала я тихо. — Не ври уже, ради Бога. У меня перед глазами выписка со счета. Ресторан «Мануфактура» 3 июля. Бутик «Violet» 10 июля. Цветы «Флоримель» 22 июля. Это только июль. Хочешь, продолжу? Хочешь, расскажу, какие сережки ты ей купил в августе?

Он не отвечал. Я слышала его прерывистое дыхание.

— Ты следила за мной? — наконец выдавил он, и в его голосе прозвучало не раскаяние, а… обида? Испуг?

— Я узнала правду. Ты же не собирался мне ее рассказывать, да? Ты бы и дальше кормил меня сказками про работу и стресс.

— Я не знал, как сказать! Я боялся тебя потерять!

— А сейчас не боишься? Ты уже потерял. Ты потерял меня в тот момент, когда купил первый подарок не мне. Когда назначил первое свидание не жене. Ты не потерял меня сейчас. Ты просто наконец-то это заметил.

Я говорила спокойно, без истерики. И от этого, наверное, мои слова звучали страшнее.

— Что ты хочешь? — спросил он, и голос его сломался. — Что я должен сделать?

— Ничего. Абсолютно ничего. Я не хочу твоих извинений. Не хочу твоих обещаний. Не хочу, чтобы ты «исправлялся». Я хочу, чтобы ты исчез. Чтобы твое присутствие — даже по телефону — не напоминало мне каждый раз о том, какой идиоткой я была, веря тебе.

— А Анна? — его вопрос прозвучал как последний аргумент, последняя попытка зацепиться.

— Анна будет видеться с тобой. По графику. Как мы договаривались. Но наши с тобой личные отношения… их нет. Их больше не существует. Ты убил их. Прими это.

Я положила трубку. Выключила телефон. Подошла к окну. На улице уже стемнело. В соседних домах зажигались огни. Жизнь шла своим чередом. А я стояла посреди своего дома, в котором теперь жили призраки, и чувствовала, как опускаюсь на самое дно. Туда, где не больно, не страшно, не обидно. Туда, где просто… ничего.

На следующий день я должна была вести Анну к детскому психологу. Не потому что с ней что-то не так, а потому что я, наконец, последовала совету Кати и Татьяны Сергеевны: нельзя врать ребенку бесконечно. Нужна помощь специалиста, чтобы сказать правду так, чтобы это не сломало ее.

Пока мы ехали в машине, Анна болтала о школе, о предстоящей экскурсии. Я кивала, улыбалась. А внутри была пустота. Та самая, послевкусие вчерашней ярости.

Психолог, молодая женщина по имени Светлана, приняла нас в кабинете, полном игрушек и ярких ковров. Сначала поговорила с Анной одной, пока я сидела в приемной, кусая губы до крови. Потом позвала меня.

— Анна чудесная, умная девочка, — сказала Светлана, когда мы остались вдвоем. — Но она чувствует огромное напряжение. Спрашивает, не заболели ли вы, не разлюбил ли ее папа. Дети всегда чувствуют ложь. Даже самую искусную.

— Как мне сказать ей? — спросила я, и голос предательски задрожал. — Как объяснить, что ее папа… что он…

— Не нужно объяснять про измену, — мягко сказала Светлана. — В ее возрасте это не нужно и может навредить. Нужно говорить на ее языке. «Папа и мама очень сильно поссорились. Иногда взрослые ссорятся так сильно, что им нужно пожить отдельно, чтобы не делать друг другу еще больнее. Это не твоя вина. Они оба любят тебя больше всего на свете. Папа останется твоим папой навсегда, он будет тебя видеть, гулять с тобой, просто жить он будет в другом доме». Этого достаточно.

— А если она спросит, из-за чего ссора?

— Скажите правду, но общую: «Мы перестали понимать друг друга. Нам стало очень грустно вместе». Детям не нужны подробности. Им нужна уверенность в любви и безопасности.

Вечером, укладывая Анну, я села на край ее кровати, погладила волосы.

— Солнышко, ты чувствуешь, что в последнее время мама и папа часто грустные?

Она кивнула, ее большие глаза стали серьезными.

— Мы с папой… мы очень сильно поссорились. Так сильно, что нам нужно пожить немного отдельно, чтобы не обижать друг друга.

— Вы разводитесь? — спросила она прямо, и у меня сжалось сердце.

— Мы не знаем, что будет дальше. Но что бы ни случилось, мы оба любим тебя. Сильнее всего на свете. И папа всегда будет твоим папой. Он будет приходить к тебе, гулять, играть. Просто… жить он будет не здесь, а в другом месте.

Она молчала, переваривая. Потом спросила:

— Это навсегда?

— Не знаю, зайка. Честно. Но я знаю точно, что наша любовь к тебе — навсегда. И мы всегда будем твоей семьей. Просто… семья бывает разной.

Она обняла меня, прижалась.

— Я не хочу, чтобы вы ссорились.

— Я знаю, милая. Я тоже не хочу. Но иногда так случается.

Уложив ее, я вышла из комнаты и снова почувствовала пустоту. Но теперь в ней было что-то еще. Не гордость, нет. Но крошечное, слабое чувство, что я сделала что-то правильно. Не для себя. Для нее. Я начала защищать ее от лжи.