электронная
100
18+
Осень несбывшихся надежд

Бесплатный фрагмент - Осень несбывшихся надежд

Повесть

Объем:
182 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-7220-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ОСЕНЬ НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД

Эту рукопись передала мне одна хорошая знакомая, Анна Вагнер, попросила отредактировать текст и переслать его в какой-нибудь литературный журнал. Она уверяла, что описала в ней всю свою жизнь, которая должна заинтересовать читателей. Я с интересом прочитал рукопись, кое-что исправил, добавил мелких деталей в описаниях природы и решил предложить её на суд своим читателям. Что из этого получилось судить не мне.

I

Сейчас про нас говорят, что мы давно собирались уехать в Германию. Но это неправда. Моя мать ни слова не знает по-немецки, отец с трудом строит самые простые предложения на своем родном языке, но так сложились обстоятельства, что нам, вероятно, придется уехать. Здесь, на вятской земле, у нас останутся дедушка Фридрих и бабушка Марта. Если ничего дурного не случится, если не сменится власть и неожиданно не закроются границы, мы обязательно будем навещать их. Могилы бабушки и деда недалеко от Красновятска на маленьком ухоженном кладбище, которое густо заросло березами и тополями. Когда в Петров день мы приходили туда по-праздничному одетые, с цветами в руках — у меня на сердце всегда было грустно и светло. Могла ли я предположить, что уже совсем скоро там появится ещё одна могила.

Полгода назад у меня не стало брата. Его убили. И до сих пор никто не знает, как это произошло. Нашли его за городом в каком-то чахлом перелеске со связанными руками и небольшой синеватой ранкой на спине чуть ниже левой лопатки. При нем остались его документы и деньги. Исчезли только ключи от машины и ещё какие-то бумаги, которыми он постоянно возил с собой, и которые чем-то отдаленно напоминали пожелтевшие от времени царские облигации с узорными гербами и печатями. Я видела их только однажды, но до конца так и не смогла понять, что это такое? Помню только, что все они были подписаны очень крупным росчерком пера, где четко читалось имя и фамилия «К. Венгеров».

Это случилось неожиданно, как раз в тот самый момент, когда я уже начала готовиться к свадьбе, а мой жених приходил к нам каждый день счастливый и взволнованный, как бы уже примеряющий на себя роль заботливого супруга. Помню, в первый момент после получения страшных известий, мы все растерялись. Мама громко заплакала, я со слезами на глазах стала её успокаивать, а отец с бледным измученным лицом неподвижно сидел на диване, молчал, но при этом острый подбородок у него как-то неестественно мелко подергивался. Он стал вдруг какой-то совершенно потерянный, сгорбленный и немой. И так продолжалось довольно долго.

В тот вечер отец впервые вспомнил про дядю Рудольфа. Дядя Рудольф уехал их России в 1986 году и обосновался в Ольденбурге. Потом отец заговорил про свою сестру, которая потерялась во время войны на лесоповале где-то в Чернореченске. Ушла к реке и не вернулась, а её муж каким-то образом после войны оказался в Южной Саксонии, честно и много работал, потом купил там небольшое имение, и через несколько лет стал довольно состоятельным человеком.

Дядя Рудольф впервые написал нам в девяносто первом году. Я читала его письмо и видела, как мама плачет от счастья. Вероятно, она была довольна тем, что сейчас мы в этом мире не одни. Где-то очень далеко у нас есть близкие люди, которые думают о нас.

Потом мы с папой весь вечер писали ответ на это письмо. Не знаю уж, как это у меня получилось: в институте я изучала английский, а немецким занималась самостоятельно на факультативе, но дядя Рудольф вскоре написал нам ещё раз. В этом втором письме он уже пригласил нас всех в гости, обещал показать родину предков, что называется, во всем блеске от Одера до Дуная. Папа сразу же уцепился за это предложение и при любой размолвке с мамой стал повторять, что если она не перестанет его пилить — он завтра же соберет вещи и уедет в Германию или еще куда-нибудь к черту на кулички. Но всерьёз о возвращении на «Родину» он заговорил только после гибели Александра, и когда он впервые обронил это слово Родина, глаза у него били очень грустные, и растерянные, как будто он боялся чего-то. Мы ведь прекрасно понимали, что в далекой Германии нас ждет совершенно другая жизнь. Совсем не такая, к которой мы привыкли. Дядя Рудольф работал там обыкновенным ремонтником в каких-то заштатных железнодорожных мастерских, к тому же у него было четверо детей. Так что мы могли рассчитывать только на собственные силы, которых у отца и матери было, понятное дело, уже немного. Правда бабушка Марта, когда была жива, вспоминала иногда, что в земле Баден — Вюртемберг есть прекрасное местечко возле Дуная, где в небольшой деревушке жили её богатые предки, у которых был большой каменный дом и много земли. Но мы о них ничего не знали. Живы ли они ещё или умерли? Ведь так много времени прошло.

В общем, чем ближе подходило время отъезда — тем всё чаще я думала о брате. Мне очень не хватало его именно сейчас. Я много раз пробовала представить, что же произошло с ним в тот роковой вечер, и не смогла выстроить до конца ни одной сколько-нибудь завершенной картины. Мне и сейчас вспоминаются только отдельные эпизоды из его короткой, стремительной, ускользающей жизни, — какие-то неожиданные реплики, жесты, лица его друзей. Но все это никак не складывается в целостную картину. Я понимаю, что всё это не то — неглавное, несущественное. Ведь до сих пор никто не знает, кому понадобилась его смерть? Кто спланировал и осуществил всё это? Поэтому лучше я начну издалека. С той минуты или с того дня, когда все мы вдруг почувствовали, что живем в другой стране, когда все мы оказались на распутье, перед выбором, скорее обремененные, а не обрадованные свалившейся с неба свободой. Это произошло зимой девяносто третьего… Я хорошо запомнила этот вечер. Особенно тот момент, когда брат сказал, весело блестя глазами:

— Да поймите вы, настало наше время! Кто не сколотит приличное состояния сейчас — тот не станет состоятельным человеком в будущем. Никогда.

— А мы никогда и не ставила перед собой такой цели, — с усмешкой призналась я, а мой отец недоуменно переспросил:

— О чем это ты?

Как будто это всё было не наше дело. В представлении отца сколотить капитал можно было только упорным трудом нескольких поколений за много лет. Так поступали все наши предки. Но брат между тем продолжил:

— Неужели вам неизвестно, что самые крупные барыши можно сорвать только при бешеной инфляции. Инфляция давно началась, сейчас важно не упустить время. Умные люди всегда делали деньги на развале государства, на вынужденной остановке производства, даже на войне. А сейчас как раз такое время. Значит, надо спешить.

Тогда я не придала его словам большого значения. Мне казалось, что брат, только что закончивший ветеринарный институт, займется настоящей работой. Все мужчины в нашем роду, так или иначе, были связаны с землей, с производством, с техникой, а женщины занимались домашним хозяйством и рукоделием, но при этом отличались исключительным трудолюбием и целеустремленностью. Но брат поступил иначе. Он взял в коммерческом банке «Белка» кредит на несколько миллионов рублей и уехал в Москву за товаром.

Не было его дня три, в течение которых мы все украдкой вздыхали и поглядывали в окно на пустынную улицу занесенную снегом, а когда он приехал и выложил перед нами все свои новости вместе с покупками — мать только всплеснула руками.

— Да кто же это будет брать в стране, где девять месяцев холод?

В куче привезенного товара действительно не было ничего добротного и существенного. Только просвечивающие насквозь китайские блузки, несерьёзный искусственный трикотаж и спортивные брюки.

Но брат убежденно ответил:

— Женщины. Это всё будут брать женщины.

— Ты считаешь их такими глупыми? — не поняла и обиделась за русских женщин мать.

— Нет, просто их прельщает всё дешевое и яркое, всё легкое и просвечивающее. Ведь все они мечтают быть изящными — вот и соблазняться.

Мать сокрушенно покачала головой и уверенно произнесла: «Глупости всё это. Надо делом заниматься».

Но, как это ни странно, мой брат оказался прав. Уже через несколько дней от цветных залежей его товара не осталось и следа. Основную часть этих непритязательных вещей Саша продал в окрестных селах, разъезжая по ним на старом отцовском «москвиче» с проржавевшим кузовом, кое-что сдал оптом в городские магазины, большая часть которых не так давно стала частными, кое-что сам продал на местном рынке. Вырученных денег ему хватило на два месяца. В торговом деле он быстро освоился и примерно через полгода имел в обороте уже миллионов десять или пятнадцать быстро дешевеющих рублей. После этого о ветеринарии он уже не вспоминал, и вовсе не думал останавливаться на достигнутом. Неожиданно для всех стал совладельцем довольно приличного магазина в центре Красновятска, а ещё через какое-то время приобрел небольшую квартиру на окраине городка, где запущенные сады развалившегося дачного товарищества превратились в некое подобие городского парка. Вот тогда-то я и потеряла его из вида. Я редко бывала у него в гостях: всё почему-то не хватало времени. Зато в эти редкие встречи он рассказывал мне обо всем. Из его рассказов я поняла, что его давний роман с Соней Венгеровой продолжается, и в этом романе за последнее время не появилось ни одной интересной детали. Соня всё так же страдает от малокровия, у неё часто кружится голова, она всё так же бледна, апатична и красива какой-то лунной красотой, только не пишет уже грустных стихов про одиночество. Если честно сказать, я никогда не считала её ни очень умной, ни симпатичной, ни сколько-нибудь талантливой. Для меня необычная бледность её лица не представляла никакой тайны и не несла никаких скрытых чар. Она с детства казалась мне хилой и неуверенной в себе. Какой-то немного испуганной, что ли. Её дистрофично-острые плечи всегда вызывали у меня раздражение, а тихий грудной голос возбуждал инстинктивный протест. Так и хотелось сказать ей какую-нибудь грубость, чтобы поскорее оборвать её меланхоличный поток жалоб и сетований.

Со школьных лет она льнула к моему брату — живому, сильному, краснощекому — полной для неё противоположности, а он никак не мог от неё отделаться, во всем ей уступал, прослушивался к ее советам, смотрел на неё обожающими глазами. Она же всегда держала его у невидимой черты, как бы на неком расстоянии от себя.

Однажды, случайно, а может быть, и нет, я увидела их вдвоем в школьном парке. Они стояли за кустами сирени (он сгорбленно, она прямо) и было слышно, как что-то смачно посвистывает в узком пространстве между ними, где таинственно падает и поднимается её тонкая рука. Потом я пригляделась и увидела его красные руки, покорно подставленные под удары, а в её кулачке тоненький прутик. Она била его за что-то. Он терпеливо сносил удары.

Неожиданно полет её руки прекратился. Она посмотрела ему в глаза и почти ласково сказала:

— А сейчас ты можешь обнять меня. Ты заслужил. И поцеловать можешь, только один раз.

— Чему только один? — спросил брат.

— Большего ты не заслуживаешь, — со странной улыбкой ответила она.

В тот вечер я долго не могла успокоиться, мне хотелось выложить Саше всё, что я думаю о нем и о Соне. И когда он со мной вдруг попробовал заговорить, усевшись рядом на диване и положив свою теплую руку мне на плече, — я зло отбросила её, разгневанно встала и назвала его идиотом. Он покраснел и недоуменно насупился. Я же энергично ушла к себе, ничего ему не объяснив.

А ещё немного погодя, я решила, что брат ни в чем не виноват, просто у мужчин такая природа. Если они долго томятся в любовной скованности, принимая за счастье случайные поцелуи, то им необходимо разрядиться. А это каждый делает по-своему. Кому-то помогает вино, кому-то тяжелая работа или спорт, а Саша не нашел ничего лучше, как сносить унижения.

Правда с Соней после этого случая я вообще перестала разговаривать. Я старалась не замечать её плоскую грудь, ее худую как палка фигуру с длинной и тонкой шеей, с волосами цвета ржаной соломы, которые никогда не веют даже на ветру, а лежат неподвижно, хотя кажутся легкими. Я старалась не смотреть в её глаза без искорки, но и без глубокой печали. На её выпуклый бледный лоб. И вообще, какая нормальная девушка в шестнадцать лет может написать вот такие стихи.

Не королева, просто женщина,

Брожу по городу одна,

Особой тайною увенчана,

В особый мир погружена.


И все, что лишь меня касается

Я никому не передам.

Я чувствую себя красавицей,

Которую любил Адам.


Я чувствую себя сообщницей

Всех погруженных в полутьму.

Моя душа — её высочество,

Подвластна Богу одному.

У меня появилась мечта, познакомить брата с обыкновенной сентиментальной и доверчивой девчонкой, одной из тех, которые могут одарить поцелуем или пощечиной, но от чистого сердца. Одной из тех, которые не то чтобы уж очень некрасивы, но и красивыми не назовешь. И девчонка такая нашлась. Это была Маша Самарцева. Полногрудая, веселая, краснощекая пышка. Только брат ни за что не хотел обращать на неё внимание. Наоборот, он стал уходить на свидание с Соней часов в шесть вечера, а возвращался только после полуночи. Чем они занимались длинными зимними вечерами, я, конечно, не знаю, зато могу представить, сколько ещё унижений пришлось ему перенести. В общем, когда я вернулась после учебы домой и узнала, что он всё ещё не порвал с этой недотрогой, мне сделалось дурно. На мой взгляд, с годами Соня становилась всё более блеклой. Она как бы выцветала что ли, с красивыми русскими женщинами это бывает, вначале они как теплое парное молоко, а потом в лучшем случае — простокваша.

Саша был в это время на практике где-то в Вологодской области, обещался скоро приехать, но не приезжал, и я решила действовать. Я просто пришла к Соне в гости. Пусть попробует не примет сестру своего самого близкого человека. Кажется, так называют возлюбленных в любовных романах.

Соня оказалась дома, на кухне. Помню, меня удивило то, что Соня сама что-то готовит. Но она, действительно, готовила, и то, что она готовила, довольно привлекательно пахло. Она стояла возле плиты, на которой что-то жарилось, шипело и потрескивало. И ещё в тот раз меня поразила её мать — моложавая блондинка с пышными волосами, которая неожиданно выглянула из боковой двери, поздоровалась, посоветовала дочери долить куда-то масла и снова исчезла. Тогда я ещё не знала, что с этой женщиной свяжется так много странных обстоятельств жизни всего семейства Вагнеров, даже не успела её как следует рассмотреть. Мне только показалось, что она, пожалуй, слишком молода, чтобы быть для Сони матерью. Вот и всё.

Потом мы с Соней беседовали обо всем на свете. Я попробовала сыграть для неё роль подруги, что, по правде сказать, давалась мне с трудом. В какой-то момент Соня доверилась мне, принесла и показала свой новый костюм из мокрого шелка, модную заколку бабочкой с золоченым брюшком, маленькие часики на серебряной цепочке, которые подарил ей мой брат. Она весело щебетала возле меня, суетилась, старалась понравиться, а я всё никак не могла дождаться подходящего момента, чтобы спросить о главном. О том, есть ли у них какие-то планы на будущее? Что об этом говорит Саша? Что думает она? И когда, наконец, улучила такой момент — спросила, то услышала довольно странный ответ. Соня сказала:

— Я не принесу Саше счастья, мы слишком разные.

После этого она посмотрела на меня скорбными, одухотворенными глазами и продолжила:

— Он всё время куда-то спешит, чего-то добивается, видит цель. А я как будто не поспеваю за ним. Такое у меня ощущение. Он видит свет, а я плыву в тумане и ничего вокруг не замечаю.

— Вот именно, — холодно подтвердила я её догадки, и это, видимо, задело Соню за живое. Губы у неё вытянулись, лицо побледнело, и она с гордым упрямством повторила:

— Но я люблю его, я его люблю. Но… сама решу, как мне быть.

— Вам лучше расстаться, — посоветовала я, — вы ведь разные люди. Вряд ли вы будете счастливы вместе.

— А это… я сама решу, — повторила она ещё раз тем же тоном и посмотрела на меня исподлобья, как обиженный ребенок. — Он мне писал, что скоро приедет.

— Дай — то Бог. Мне кажется, вам пора поговорить серьёзно.

— А мы не ссорились, — смущенно ответила Соня. — Нам хорошо вдвоем.

В это время на кухню снова заглянула Сонина мать. Она была в очень длинном темно-синем халате с поясом, стройная и строгая, похожая на провинциальную актрису, к которой, наконец, пришла долгожданная слава. Она уперла руки в бока, выставила одну ногу вперед, так что батистовые складки халата эффектно прошлись от колена к стопе, и заговорила уверенным, можно сказать, властным тоном:

— А это, милочка, не ваше дело — советы Соне давать. У неё своя голова на плечах. Пусть решает.

— Я ничего не имею против, — растерянно ответила я, поняв, что она слышала весь наш разговор. Потом Сонина мама слегка наклонила голову вперед, глядя мне прямо в глаза, и спросила:

— Вы ему, извиняюсь, кто будете?

— Это Сашина сестра, мама, это его, — испуганно залепетала Соня.

— Сестра. Ну, так вот, пусть и ведет себя как сестра, уважающая брата. А не как, знаете ли…

— Мама! — попробовала остановить её Соня.

— Что мама! Разлучать влюбленных грешно. В таких делах только один советчик — сердце. Неужели непонятно…

В тот вечер я вернулась от Венгеровых расстроенная, взяла с полки свой любимый роман «Унесенные ветром» и, не отрываясь, читала его до полуночи, в который уже раз. И во время чтения вдруг поймала себя на мысли, что Соня очень похожа на Мелани, только я явно не Скарлетт, и нет у меня, никогда не было, настоящего Эшли.

На этот раз, когда домой приехал брат, мне нечего было ему сказать. Скорее всего, за меня ему обо всем доложила Соня, или её мать. Хотя, если разобраться, я ему хотела добра, только добра. И у меня были все основания волноваться за него… Так было на четвертом курсе и на пятом, до самого окончания института. Они, кажется, жить друг без друга не могли. А я все переживала за них, хотя порой отчетливо понимала, что это не мое дело.

Как раз в это время местная газета опубликовала одно из её стихотворений, Начиналось оно так:


Зря надеяться не смею,

Обольщать тебя не в праве.

Это всё, что я имею —

Образ в розовой оправе.


У любви не ясны чувства,

Запах, голос, тень улыбки.

Это сложное искусство —

Понимать свои ошибки.


Принимать свои просчеты,

Что могли не совершиться,

Черных ласточек полеты

В даль, которая струится,


Над поляной мхом заросшей,

В день, который не продлится,

Просто станет нашим прошлым,

Улетающею птицей.


Я прочитала его с интересом, но толком не поняла. О чем оно? Для чего? Мне подумалось, что Соня проще этих стихов. Да в ней есть какая-то странная отстраненность от всего житейского, какое-то сокровенное одиночество души, но этого мало для настоящей поэзии. В настоящей поэзии сквозит драма.

Я в это время не страдала от одиночества. У меня было всё по-другому. Моя первая любовь, Вадим, был обыкновенным молодым человеком из хорошей семьи. Ничем особенным он не выделялся. Гуляя с Вадимом по вечерам, я часто видела брата. Иногда, влекомая любопытством, я старалась идти за Соней и Сашей, не выпускать их из вида. И Вадим никогда не противился этому. Соня и Саша часто прогуливались по Набережной или стояли на деревянном мосту через небольшую речку, которая делит наш городок на две части. В теплые летние вечера Соня надевала светлые платья, безукоризненно сшитые и хорошо проглаженные. Свою тонкую талию она перетягивала коричневым ремешком из искусственной кожи, а в волосах, на самой макушке, пристраивала тёмный бант с блестками, как новогодние конфетти. Русые волосы, тёмный бант и маленькая серебряная серьга в ухе, делали её профиль романтичным. Другое дело, какая это была романтичность, о чем она говорила: обдавала она холодом или бросала в жар. Иногда мне кажется, что если бы Соня так умело не подкрашивала губы перед свиданием, если бы она не умела как следует взбить воздушные пряди волос, если бы она не была каждый раз так изящно и по-новому одета, то она никому не смогла бы понравиться. Тем более моему брату. Сейчас я понимаю, что вот это отчетливое сочетание в ней холодного и яркого, бледного и блестящего, белого и тёмного — оно и погубило брата. Ибо умение обольщать у русских женщин какое-то особенное, вовсе не связанное ни с физическим, ни с душевным здоровьем. Оно как бы не в силу, а вопреки. Наперекор всему.

II

После Сашиной смерти в ходе томительно длинного следствия по его делу, которое вел капитан Басов, я часто вспоминала тех людей, с которыми он близко сошелся в последнее время, и ловила себя на мысли, что каждого из них, в той или иной степени, начинаю подозревать. Нет, я не обладаю какими-то исключительными психологическими способностями, не ощущаю в себе ни провидческого, ни пророческого дара, просто я люблю вязать, у меня хорошая зрительная память. А жизненный узор мне всегда казался самым интересным. Я всегда старалась понять и распутать его.

Естественно, в первую очередь я вспомнила о супругах Барсовых. Однажды я видела, как муж этой начинающей бизнес-леди, тяжеловесный верзила с волосатыми ручищами, держал моего брата за грудки и что-то громко ему объяснял со свирепым видом. Потом отшвырнул от машины, возле которой произошла ссора, сел в неё и уехал. А брат ещё долго стоял возле своего магазина с огромной красочной вывеской по засаду «Белояр», и в его фигуре было что-то жалкое. О чем они тогда говорили, для меня навсегда осталось тайной.

Барсовы в прошлом были ничем не примечательные люди. Он инженер, она бухгалтер. И вдруг, неожиданно для всех, года три назад на местном аукционе, устроенном как всегда в здании городской администрации, они приобрели за 30 миллионов рублей здание нового «Дома быта». У многих в городе тут же возник вопрос, откуда у Барсовых такие огромные деньги? Ни он, ни она коммерцией до этого не занимались, не увлекались разведением пчел, не имели даже приличной машины.

Вскоре Барсовы наладили деловые контакты с какой-то южно-корейской фирмой, набрали крупных кредитов в местном коммерческом банке и стали шить капроновые куртки «на рыбьем меху». Открыли свой магазин, который, по правде говоря, не выделялся обилием товаров, зато располагался близко к центру города и имел по фасаду узорную кладку из красного кирпича в виде елочек. Усилиями оборотистых супругов дом бытовых услуг был переоборудован под швейные цеха, в нем появился шикарный кабинет директора, отделанный изнутри красным деревом и украшений многочисленными зеркалами. Барсовы наняли два десятка рабочих, инженера, бухгалтера, закройщика. И работа, что называется, закипела. Вот только за эту работу первое время они расплачивались в основном авансами, не забывая при этом напомнить, что предприятие у них частное и потому основной расчет будет в конце года, когда станет ясно, какую прибыль они получили… Но в конце года неожиданно супруги Барсовы производство закрыли, отправили рабочих в бессрочные отпуска, а сами укатили в Москву искать управу на местную власть, которая будто бы душит их непосильными налогами.

Потом в районной газете появилась небольшая статья, подписанная Марией Барсовой, где она объясняла причину временного закрытия своего предприятия тем, что с рубля, вложенного в производство, ей пока что, приходится платить полтора рубля налоговых отчислений. Так что заниматься производством в данный момент попросту нерентабельно, неразорительно.

По городу пополз слух, что супруги Барсовы задолжали местному банку два миллиарда рублей, что теперь они безвыездно находятся в Москве, а их финансовые дела в Красновятске ведут два московских адвоката, которые уже подали на здешнюю администрацию в суд за чрезмерное завышение ставки налогов и неправильную оценку стоимости основных фондов.

Их магазин на улице Герцена вскоре закрылся, а бывшие рабочие превратились в безработных. Потом в здании бывшего «Дома быта» произошло два подозрительных загорания. В первом случае выгорела часть проводки, а во втором склад готовой продукции превратился в золу, но при этом кирпичное здание сильно не пострадало, хотя и потеряло прежний вид. После этих странных пожаров мой брат каждый раз удрученно качал головой и повторял:

— Это всё очень скверно! Перспективы развития производства в современной России ужасны. Если так и дальше пойдет, то будет катастрофа.

Я старалась уточнить, что он имеет в виду. Но Саша мне ничего не объяснял, говорил, что я сама должна во всем разобраться. Это же так просто — проанализировать затраты и прибыль. Только однажды, когда он получил очередное письмо из Москвы и снова заговорил о Марии Барсовой, я не выдержала и спросила:

— Что тебя с ними связывает?

— Да ничего, — неуверенно ответил он, — сейчас совсем ничего не связывает.

— А раньше?

— Были общие проблемы.

— Какие? — полушуливым тоном поинтересовалась я.

— Ну, ты, надеюсь, понимаешь, — начал он, — что Барсовы — это подставные фигуры. С самого начала они ничем здесь не владели, они выполняли чужую волю.

— Я предполагала.

— Ну вот. У них в Москве есть какой-то влиятельный человек. Их дальний родственник, что ли. Все идет через него: и деньги, и товары.

— Ну и что?

— Так вот этот родственник в Москве, скорее всего, на чем-то прокололся. Ему срочно потребовались деньги.

— И поэтому у Барсовых остановилось производство? — догадалась я.

— Конечно. И налоги здесь ни при чем. Это всё ясно, как божий день.

— Ты узнал об этом и рассказал кому-то? Поэтому Барсов взяли тебя в оборот?

— Нет, — уклончиво начал он, отводя глаза в сторону. — Мы живем в маленьком городке. Здесь каждый бизнесмен связан с другим. Без этого развиваться невозможно. Производство зависит от сбыта, сбыт — от наличия денег у населения. А деньги надо где-то заработать.

— Ну и…

— Как-нибудь в следующий раз, — замялся Саша. — Это неинтересно. Повторять аксиомы, о которых писал ещё Карл Маркс.

Может быть, он не хотел рассказывать о том случае, где явно был неправ. В детстве с ним часто бывало такое. Он скрывал свои ошибки, не умел и не желал чувствовать себя виноватым. Ему обязательно нужно было оправдаться перед старшими или загладить вину, высказать свое возмущение или расплакаться от обиды, ища сочувствия. Единственное, чего в нем не было никогда, так это немого затворничества, которое так свойственно мне в минуты отчаянья. А таких минут сейчас у меня хоть отбавляй, особенно по вечерам, когда я пытаюсь ответить на множество вопросов, которые поставила передо мной современная жизнь.

Второй человек, которого я стала подозревать в причастности к Сашиной смерти — это Мирон Зорин. В последние дни перед гибелью брата, Мирон часто заезжал за Сашей на своей машине. Несколько раз по утрам я видела перед Сашиным домом его «Волгу». И, когда брат с помятым лицом появлялся возле этой машины, то Мирон почему-то не выходил из неё, чтобы поздороваться, как это делал раньше, а только слегка приподнимал руку изображая приветствие. Вообще, он вел себя как-то странно, как будто мой брат сейчас от него зависит.

С Мироном Зориным брат дружил давно. С тех самых пор, как Мирон устроил в Красновятске первый митинг в поддержку будущего президента Ельцина, как раз накануне выборов в девяносто шестом. Тогда они вместе развешивали плакаты на улицах города, выступали в местном Доме культуры с призывными речами, агитировали на площадях. Предвыборная программа Бориса Ельцина казалась моему брату самой простой и самой содержательной одновременно, а сам кандидат представлялся человеком целеустремленным, неуступчивым и решительным. Собрания демократов — реформаторов благодаря усилиям Мирона сделались людными, на них стала появляться молодежь, откуда-то приезжали певцы и музыканты. После каждого такого собрания стали устраиваться богатые фуршеты и танцы. Это понравилось незамужним женщинам. В скором времени ветреных женщин на пропагандистских сборищах социал-демократов стало большинство. Нарядная толпа женщин послужила приманкой для мужчин. В общем, через какое-то время мне показалось, что я должна туда заглянуть хотя бы однажды. Меня заинтересовал Мирон Зорин.

Он был человек, который постоянно о чем-то говорит, что-то кому-то доказывает, объясняет. Он не знает, что такое минута задумчивости. Когда его слушаешь — может показаться, что он прекрасно разбирается в людях, интуитивно чувствует правду, легко находит в шелухе случайностей рациональное зерно. Пожалуй, я бы слукавила, если бы сказала, что этому человеку я полностью доверяю.

Признаюсь честно, форма ведения собраний у социал-демократов мне понравилась. Вернее она не утомляла. На этих собраниях никто не призывал разношерстную публику вести себя потише, никто не требовал внимания к себе, не взывал к совести, не обещал невозможного. Просто каждый выступающий говорил то, что думал, и это было важнее всего. А, самое главное, это было интересно.

Как я уже говорила, после каждого такого собрания активистами социал-демократического движения устраивался небольшой банкет. Всем присутствующим раздавались пластмассовые стаканчика с сухим вином и крохотные бутерброды. С опустошенным на половину стаканом, приятно было постоять среди своих друзей, ведя разговор на какую-нибудь отвлеченную тему, а при желании наполнить его вновь, только уже за свой счет. Многие именно так и делали, причем довольно часто, но пьяных почему-то не было видно. Бросалось в глаза, что обыкновенные люди в культурном обществе старались и вести себя соответственно. Никто не прибегал к русскому «эсперанто», никто не говорил пошлостей, все старались быть учтивыми и предупредительными, что для людей в глубокой провинции весьма нехарактерно.

Много раз в течение вечера ко мне подходил брат и с улыбкой на лице спрашивал: «Ну, как тебе тут? Нравится»? «Нравится», — честно отвечала я.

На одном из таких собраний я познакомилась со своим будущим женихом Генрихом Гуревичем. Чем он меня покорил, сейчас я сказать не могу, но я сразу отметила в нем особого рода достоинство, то достоинство, которого не было у Вадима. К тому же он был прекрасно одет, чисто выбрит, надушен каким-то незнакомым мне, но приятным одеколоном. На нем был светло-серый костюм, отливающий на сгибах синевой, белая рубашка, напоминающая новогодний снег и широкий галстук с расплывчато-зелеными полосками наискосок. Он просто и раскованно держался среди женщин, заинтересованно разговаривал с мужчинами, проявляя свое расположение не улыбкой, а только характерными (после тридцати) морщинками возле глаз, которые эту улыбку как бы подразумевали. Со стороны могло показаться, что он всё время улыбается. На самом же деле он просто чувствовал свободно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.