Бесплатный фрагмент - Одиночка

ПРОЛОГ: СТАВКИ НА КРОВЬ

СЦЕНА: Не телестудия, а приватный кинозал в подземном бункере где-то в Швейцарии или на частном острове. Всё в тёмном дереве, коже, приглушённом свете. Вместо ведущего — ХОЛДЕН КРОУ, мужчина лет шестидесяти, в

безупречном смокинге, с лицом аристократа и глазами бухгалтера. Перед ним — амфитеатр из нескольких кресел, в которых полулёжа расположились мужчины и женщины в невероятно дорогой одежде. Это не зрители. Это ЛЮДИ, ДЕЛАЮЩИЕ СТАВКИ.

На гигантском экране позади Холдена — логотип: «ОДИНОЧКА. КВАЛИФИКАЦИОННЫЙ РАУНД. ЗАВОД „ВУЛКАН“».

ХОЛДЕН КРОУ (голос тихий, доверительный, как у управляющего фондом): …и, как вы видите, диверсификация рисков абсолютна. Мы закупили контингент из двадцати переполненных тюрем по всей территории бывшей Великобритании. Отбор строгий: только те, чьё исчезновение не вызовет вопросов даже у родственников. Убийцы, насильники, бесполезные отбросы

общества. Их социальная стоимость — отрицательна. А значит, их ликвидация

— это чистый плюс для бюджетов наших… партнёров в правительстве. (Он делает паузу, нажимает пульт. На экране возникают лица: Лео, Виктор,

«Броня», Финч, Алиса, Майлз … — наши герои, как товар.)

ХОЛДЕН: Но мы превращаем этот пассив в актив. В развлекательный продукт с беспрецедентной окупаемостью. Каждый из ста единиц контингента

тщательно профилирован. Вы получили досье. Обратите внимание на психотипы: импульсивные, расчётливые, трусливые, лидеры. Это позволяет делать не просто ставки «кто выживет», а строить сложные прогнозы: кто умрёт первым, сколько продержится вторая двадцатка, каким будет орудие убийства…

(В зале лёгкий, одобрительный гул. Кто-то поправляет очки, кто-то делает заметки на планшете.)

ХОЛДЕН: Сейчас, в режиме реального времени, начинается Квалификационный

раунд. Четырнадцать часов на заброшенном металлургическом заводе «Вулкан». Правила примитивны и прекрасны в своей жестокости: выживает один. Прямая трансляция для нашего закрытого канала уже идёт. Но истинная игра,

джентльмены и леди, начинается здесь. Ваши ставки принимаются до первого убийства. Коэффициенты обновляются в реальном времени. Помните, вы инвестируете не в человека. Вы инвестируете в чистую, неразбавленную волю к жизни. И, как показали прошлые раунды в других локациях, доходность может

превышать 5000%.

(Он улыбается. Улыбка стоит ему больших денег.)

ХОЛДЕН: Приятного просмотра. И пусть удача будет на стороне… наиболее проницательного.

(Свет в зале гаснет. Экран заполняется изображением с дрона: сто фигурок в робах высыпают из товарного вагона на территорию завода. Инвесторы достают планшеты с интерфейсом для ставок. Слышен шепот: «Я беру №5,

психопата-интеллектуала, на выход в финальную тройку»… «Глупость. №11, главарь банды, он уже контролирует территорию, смотрите, как его люди двигаются»…)

Леди Анабелла Вэнс, не отрывая взгляда от экрана, где фигурки рассыпались по территории, как муравьи, потянулась за бокалом. Её движения были

отточенными, лишёнными суеты — признак привычки покупать и продавать всё, включая человеческие жизни.

— Напоминает тотализатор на скачках в Аскот, — сказала она соседу, лорду Честерфилду. — Только жокеи… несколько экспрессивнее.

Честерфилд, изучавший досье на планшете, хмыкнул:

— В Аскоте лошадь не может внезапно решить перерезать глотку другой лошади из-за глотка воды. Здесь переменных больше. И потому — интереснее. Взгляни на коэффициент на первого убитого. Он падает каждую секунду.

Действительно, на гигантском табло, расположенном под основным экраном, цифры менялись с головокружительной скоростью. Рядом с некоторыми номерами горели специальные маркеры: «Агрессор», «Тактик», «Паникёр» —

классификация, выработанная за предыдущие раунды. Это была не просто бойня. Это был рынок. И товар на нём обладал единственным, но бесценным свойством

— способностью цепляться за существование любой ценой.

В дальнем углу зала, за барной стойкой, Холден Кроу наблюдал не за экраном, а за зрителями. Их лица, освещённые мерцанием мониторов, были для него открытой книгой. Вот молодой наследник крипто-империи, Элиас Троун, слишком часто облизывает губы — нервничает, но боится показать слабость. Вот пожилой

промышленник в очках — его пальцы непроизвольно сжимаются в кулак при виде крови: старик всё ещё получает острые ощущения, значит, будет ставить снова. А вот супружеская пара, знаменитая своим меценатством в области

современного искусства: они шепчутся, их глаза блестят не от ужаса, а от эстетического любопытства. Прекрасно, думал Холден. Они видят в этом перформанс. Авангардную пьесу о сути человеческой природы.

Именно так и нужно продавать продукт. Не как мясорубку, а как высокое искусство. Искусство выживания.

ЧЁРНЫЙ ЭКРАН.

НАДПИСЬ: 17:55. ЗАВОД «ВУЛКАН». ДО СТАРТА — 5 МИНУТ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ПЕРЕПОЛНЕНИЕ

Когда-то, говорят, здесь текли реки капитала. Лондонский Сити был алтарём, где молились богу по имени Фунт Стерлинг. Сюда стекались сливки, пена и самый густой осадок со всего мира: аристократы с вековыми титулами, олигархи с новенькими паспортами, беглые миллиардеры и гении с прорывными стартапами. Британия была величественным, слегка потрёпанным, но незыблемым замком на краю света. Законы, как старые дубы, имели корни. Порядок, как туман, был влажен, постоянен и проникал всюду.

Потом что-то треснуло.

Не сразу, не в один день. Сначала — как щель в дамбе: «временные меры» для ускорения экономического роста. Потом — «либерализация» миграционных потоков. Затем — «оптимизация» социальных служб под аплодисменты с балконов парламента. Законодательство множилось, как грибы после дождя, но уже другое

— колючее, противоречивое, карательное для своих и слепое для чужих.

И потекло. Сначала ручейками, потом потоками. Не капитал. Люди. Отчаянные, бегущие от войн и нищеты, и среди них — те, кто приносил войны и нищету с собой. Система, гордившаяся своей неповоротливой прочностью, захлебнулась. Больницы, школы, полицейские участки — всё трещало по швам. А тюрьмы… тюрьмы стали эпицентром краха.

Их переполненность превратилась из скандала в обыденность, а из обыденности

— в чудовищную норму. Трёхместные камеры втискивали по восемь человек. Сухие закоулки коридоров превращались в спальные районы. Насилие было валютой, а контроль — фикцией. Государство, как плохой хозяин, забивало трещины в стенах живыми телами.

А потом пришло новое правительство. С лозунгами «Порядок!», «Суверенитет!»,

«Очищение!». Они посмотрели на эту гниющую, клокочущую массу за решётками и увидели не людей, а цифры в графе расходов. И проблему. Проблему, которую нужно было решить радикально, дешево и — желательно — с прибылью. Так родился проект «Санация». А для избранной публики — шоу «Одиночка».

18 месяцев до старта на «Вулкане»

Но путь к этому приватному кинозалу и безупречному зрелищу лежал не через выставочные залы. Он начинался в другом месте и в другом времени.

Восемнадцатью месяцами ранее, в кабинетах, где пахло не коньяком и жасмином, а страхом провала, дешёвым кофе и стерильной жестокостью новых законов.

Кабинет был не похож на будущий бункер Холдена Кроу. Здесь царил не полумрак приватности, а холодный, хирургический свет энергосберегающих ламп, отражавшийся от полированного стола из карельской берёзы.

Премьер-министр, сэр Эверард Бронте, сидел во главе стола, его лицо, когда-то украшавшее обложки журналов с подписью «Новое лицо Британии», теперь было похоже на смятую, бледную карту усталости. Перед ним лежал планшет, но он не

смотрел на графики. Он смотрел в окно, где над Лондоном висело привычное грязно-жёлтое небо — смесь тумана и выхлопов.

— Повторите для меня ещё раз, Джеффри. Без ваших терминов. Человеческим языком, — сказал он, не отводя взгляда от окна.

Джеффри Смит (тогда ещё не «мистер Смит», а замминистра внутренних дел по пенитенциарной системе) поправил очки. Его костюм был дешёвой подделкой под дорогой, но сидел безупречно. Он был человеком цифр, а цифрам всё равно на качество одежды.

— Человеческим языком, сэр? Проблема в том, что людей слишком много. Конкретно — в местах лишения свободы. Система рассчитана на восемьдесят тысяч тел. В ней находится сто девяносто три тысячи. Каждое тело — это расход: четыре тысячи фунтов в год на питание, медикаменты, охрану, коммунальные услуги. Это — дыра в бюджете размером с небольшой город. Это — бунты раз в месяц. Это — трупы в камерах, которые не замечают по три дня. Это — иски родственников. Это — заголовки в тех немногих СМИ, которые ещё не куплены нами или нашими друзьями.

Министр внутренних дел, лорд Честервик, отхлебнул воды. Его лицо, напоминающее старого, обрюзгшего бульдога, не выражало ничего, кроме скуки.

— Мы уже упростили процедуру условно-досрочного. Суды штампуют приговоры, как на конвейере. Что ещё? Расстреливать на месте?

— Нет, — голос Смита зазвучал тише, но от этого весомее. — Расстрелы — это расход патронов, трудоёмкость, шум. И… репутационные издержки. Я предлагаю не расстреливать. Я предлагаю… санировать.

Он нажал кнопку на пульте. На стене зажглась диаграмма. Не графики переполнения, а что-то иное.

— Проект «Санация». Суть — в перепрофилировании человеческого пассива в актив. Мы берём наиболее деструктивные, социально бесполезные элементы — рецидивистов, насильников, убийц без влиятельных родственников, нелояльных элементов — и помещаем их в закрытую, контролируемую среду.

— Концлагерь? — скучно спросил Бронте.

— Нет. Арену. Вернее, интерактивную платформу для стресс-тестирования в экстремальных условиях.

Смит переключил слайд. Появилась 3D-модель заброшенного завода.

— Вот локация. Изолированная, легко контролируемая. Участникам сообщаются примитивные правила: выживает один. Остальное — их инициатива. Наша задача

— наблюдать, фиксировать, анализировать.

— Ради Бога, зачем? — Премьер наконец обернулся, и в его глазах мелькнуло что- то, похожее на остатки совести.

— Три цели, сэр. Первая: финансовая. Частные инвесторы, определённый круг лиц с… специфическими вкусами, готовы платить огромные деньги за доступ к прямому эфиру и право делать ставки на исход. Это не просто покроет расходы на программу. Это принесёт в казну сотни миллионов. Мы монетизируем их естественную агрессию.

Он переключил слайд. Появились сухие цифры прогнозируемой доходности.

— Вторая: прагматичная. Через четырнадцать часов девяносто девять проблем решаются сами собой. Навсегда. Освобождаются камеры для новых… клиентов. Снижается нагрузка на систему.

— Третья: научно-управленческая. Мы получим бесценные данные о поведении толпы в условиях коллапса, о формировании иерархий, о пределе человеческой воли. Эти данные можно использовать для прогнозирования беспорядков, подавления протестов, управления массами в будущем. Это — полигон для социальной инженерии.

Воцарившаяся тишина была не раздумьем, а полем боя. Каждый в кабинете уже не слушал аргументы — они просчитывали риски и дивиденды для себя лично.

Первым нарушил молчание сэр Эверард Бронте. Он оторвал взгляд от грязно- жёлтого неба за окном и уставился на Смита, но говорил, обращаясь ко всем.

— Это политическое самоубийство. В чистейшем виде. Достаточно одной утечки, одной фотографии, и нас сожрут живьём. Оппозиция, пресса… — он махнул рукой, будто отмахиваясь от роя ос.

— Сэр, — голос Смита прозвучал тихо, но с новой, стальной нотой. Он больше не был замученным чиновником. Он был игроком, вскрывающим ставки. — Политическое самоубийство — это бездействие. Это — бунт в «Грейнтоне» на следующей неделе, когда в камерах начнут умирать от дизентерии. Это — заголовки «ПРАВИТЕЛЬСТВО БРОСИЛО ЗАКЛЮЧЁННЫХ УМИРАТЬ» в тех немногих СМИ, которые мы ещё не контролируем. А контроль, — он сделал многозначительную паузу, — стоит денег. Больших денег. Которые утекают из бюджета, которым вы пытаетесь управлять.

Лорд Честервик, министр внутренних дел, откашлялся. Его пухлые пальцы барабанили по столу.

— Ты говоришь так, будто у нас нет других вариантов, Смит. Ускоренная депортация. Расширение программы общественных работ…

— Лорд Честервик, — Смит повернулся к нему, и в его взгляде вспыхнуло что-то, напоминающее холодное понимание. — Ваш вариант требует законодательных изменений. На которые уйдут месяцы. И голосование, где вас могут подвести… определённые члены коалиции из северных графств. Члены, чьи интересы в вопросе о сельскохозяйственных субсидиях, как я понимаю, пока не нашли вашей поддержки.

Честервик замер. Его лицо налилось тяжёлым багрянцем. Смит только что намекнул, что знает о его секретных торгах и слабых местах в парламентской фракции.

Смит продолжил, уже обращаясь к другим:

— А проект «Санация»… он работает вне законодательного поля. Он — частная инициатива. С поправкой на государственно-частное партнёрство, разумеется. Доходы от которого, — он ткнул пальцем в график на экране, — можно… направлять. Точечно. Например, в избирательный округ в Корнуолле, где рейтинг одобрения, как мне известно, упал ниже плинтуса из-за закрытия судоверфи.

Новый технопарк, пару сотен рабочих мест… статистика по преступности в стране магическим образом падает на пятнадцать процентов. Избиратели будут благодарны.

Он смотрел прямо на члена кабинета от юго-западного региона, который до сих пор молчал, исподлобья наблюдая за схваткой. Тот нервно поправил галстук, но в его глазах мелькнул быстрый, жадный интерес. Цифры превращались в конкретные взятки: тюремные камеры обменивались на голоса избирателей.

— А «протечки», о которых вы спрашиваете, лорд Честервик, — Смит вернулся к министру, — предотвращаются не только технологиями. Они предотвращаются взаимной заинтересованностью. Той самой, которую создают контракты на

«сопутствующие услуги» — обеспечение безопасности, логистику, IT-поддержку. Контракты, которые могут достаться компаниям, чьи бенефициары… сидят в этом кабинете. Или их близкие друзья. Случайная утечка станет катастрофой для всех. А значит, её не допустит никто.

Он замолчал, позволив тишине сделать свою работу. Он больше не продавал идею. Он распределял доли в преступном предприятии. Он превращал моральную дилемму в вопрос личной выгоды и коллективной ответственности за соучастие.

Именно в эту тишину, густую от понимания, что переступить черту будет проще и выгоднее, чем остаться в стороне, лорд Честервик и бросил своё уже риторическое:

— А если протечки? Пресса? «Правозащитники»?

Вопрос звучал уже не как возражение, а как запрос о гарантиях для вкладчиков.

— Локация изолирована. Все участники — официально умершие от болезней, несчастных случаев или в результате драк в тюрьмах. Бумаги будут в идеальном порядке. Что касается избранных зрителей… их репутация зависит от сохранения тайны не меньше нашей. Это будет самое закрытое, самое эксклюзивное шоу в истории. Для тех, кто действительно управляет миром.

Бронте закрыл глаза. Перед ним проплывали образы: заголовки о бунте в

«Грейнтоне», где сгорели заживо двадцать человек; отчёты о дефиците бюджета; лицо лидера оппозиции, жадно вынюхивающего слабину. Он видел не людей на полигоне. Он видел цифры. Статистику. Проблему, которая наконец-то предлагала саморешить себя и даже принести доход.

— Гарантии полной герметичности? — спросил он, открыв глаза. В них не осталось ничего, кроме усталой решимости.

— Абсолютные, — без тени сомнения ответил Смит.

— Тогда… одобряю пилотный проект. Докладывайте лично мне. И, ради всего святого, чтобы об этом не узнали.

«Пилотный проект»… Слова повисли в стерильном воздухе кабинета. С этого момента сто будущих жизней перестали быть жизнями. Они стали пилотным проектом. Экспериментальной группой. Строчкой в отчёте.

Смит собрал бумаги, и на его губах, никогда не знавших искренней улыбки, дрогнуло нечто вроде удовлетворения. Машина была запущена. Она была безупречна в своей чудовищной логике.

Машина, однако, требовала смазки. И этой смазкой были не только деньги, но и страх. Пока Смит наслаждался своим триумфом в кабинете министра, в подвальном помещении того же здания шла другая, не менее важная работа.

Комната без окон, стены которой были обелены звукопоглощающими панелями. За столом сидели три человека в строгих, но неброских костюмах. Перед ними — папки с фотографиями, биографиями, медицинскими и психологическими картами. Это была «Комиссия по отбору контингента для проекта «Санация-Пилот».

Гражданские лица с чрезвычайными полномочиями.

— Номер 18, Лео Марш, — монотонно бубнил самый молодой из них, зачитывая выдержки из дела. — Инженер-проектировщик. Осуждён за непредумышленное убийство в состоянии аффекта. Ранее судимостей не имел. В тюрьме сохраняет нейтралитет, не вступает в группировки, много читает. Психологический профиль: высокий интеллект, склонность к аналитическому мышлению, подавленная агрессия, глубокий цинизм, утрата веры в социальные институты. Риск попытки организации сопротивления… средний. Риск преждевременной гибели… низкий. Рекомендация: утвердить.

Старший, мужчина с лицом бухгалтера и глазами палача, кивнул, ставя резолюцию.

— Утверждаю. Интересный экземпляр. Контрольная группа «интеллектуалов». Следующий.

Так, без эмоций, они проштамповали девяносто девять смертных приговоров. Сотый, номер 73 — Финч, попал в список по ошибке: его перепутали с другим заключённым из-за идентичных фамилий. Когда ошибку обнаружили, было уже поздно — квоты должны быть выполнены. О нём в протоколе написали:

«Социально бесполезный элемент. Нулевой потенциал к сопротивлению. Утвердить.» Ошибка системы стала смертным приговором. Система же её и проглотила, не подавившись.

В предвкушении старта

За час до старта на заводе «Вулкан», в той же комнате, но при полном свете, Холден Кроу принимал видеозвонок. На экране — лицо операционного директора, человека по имени Райс, сидевшего в похожем бункере, но в Цюрихе. За его спиной мерцала стена из восьмидесяти маленьких экранов.

— Холден, ну как обстоят дела? — голос Райса был спокоен, деловит. — Давай сводку.

Холден, не отрывая глаз от своего планшета, скользнул пальцем по столбцам данных.

— Восемьдесят локаций. Тридцать четыре раунда завершены. Средняя доходность

— четыре тысячи двести процентов. «Карьер» в Уэльсе выдал рекорд — пятерка инвесторов сорвала джекпот, угадав не только победителя, но и точное время последнего убийства с погрешностью в минуту. Выплата — восемь миллионов на человека. Они уже просят доступ к закрытым аукционам на следующей локации. Райс едва заметно кивнул. Цифры были ожидаемы.

— А текущие? «Больница Святой Марии»?

— Финал через два часа. Осталось двое. Ставки лихорадочные, коэффициенты меняются каждые тридцать секунд. Один из участников — бывший хирург, отлично использует знание планировки. Зрители в восторге. Называют его «Доктор Смерть».

— «Шахта» в Йоркшире?

— Там… технические сложности. Группа из семи человек нашла старый динамит и попыталась взорвать стену. Пришлось задействовать группу зачистки раньше времени. Убыток по локации, но общие показатели по проекту он не тянет.

Инцидент оформлен как «несчастный случай при попытке побега». — Холден сделал паузу, его губы тронула тонкая, ледяная улыбка. — Зато добавило… реализма.

— А «Вулкан»? — спросил Райс. На экране за его спиной одна из картинок увеличилась: вид с дрона на огромные, мрачные корпуса завода, окружённые колючкой и прожекторами.

Холден переключил вид на своём планшете. Перед ним были лица участников и сотня досье.

— «Вулкан» — наш флагман. Самая масштабная локация, самый разнообразный контингент. Там есть всё: солдат, интеллектуал, психопат, бандит, хакер… даже врач-идеалист, которого мы подкинули для контраста. Нарративный потенциал — беспрецедентный. Контингент уже собран и в пути. Старт — через пятьдесят семь минут. — Он поднял глаза от планшета и посмотрел прямо в камеру. — Райс, это будет не просто раунд. Это будет симфония. Мы довели модель до совершенства. Контроль — абсолютный. Доходность прогнозируем на уровне шесть тысяч

процентов. Инвесторы в зале уже на взводе. Они чувствуют, что это будет нечто особенное.

На экране лицо Райс оставалось непроницаемым, но в уголках его глаз появились едва заметные морщинки — эквивалент улыбки у такого человека.

— Прекрасно. Пусть начинается симфония. Держи меня в курсе. Особенно если… появятся солисты, способные испортить аранжировку.

— Не беспокойтесь, — голос Холдена стал сладким, как сироп. — У нас есть дирижёр на месте. И целый оркестр резервных скрипачей. Ни одна нота не выбьется из такта.

Связь прервалась. Холден откинулся в кресле, потянулся к хрустальному графину с водой. Он смотрел на пустой теперь экран, где через час загорится логотип

«Вулкана». Восемьдесят арен. Восемьдесят бойнь. Конвейер смерти, работающий без сбоев, приносящий баснословную прибыль и самое главное — данные, бесценные данные о том, на что способен человек, загнанный в угол. «Вулкан» был вершиной этого айсберга. И Холден не сомневался — спектакль будет безупречен. Он сделал глоток воды, поправил манжеты и нажал кнопку на пульте. Свет в зале приглушился до бархатного полумрака. На гигантском экране вспыхнул логотип.

Пришло время начинать.

Лео (№18)

Рассвет не принёс света. Он принёс серый, влажный сумрак, который навис над Британией, словно тяжёлое, пропитанное кислотой одеяло. Говорят, когда-то здесь восходило солнце империи. Теперь восходила дымка от горящих мусорных баков и тления заброшенных фабрик.

Лео проснулся от привычного звука — лязга металлической заслонки на окошке камеры. Ломтик серого света упал на цементный пол. Он не вскочил. Он просто открыл глаза и смотрел в потолок, где трещина в штукатурке за девять лет стала ему знакомее, чем черты собственного лица. Девять лет. Пятнадцать — по приговору. «С учётом условно-досрочного», говорили. Но «условно-досрочное» испарилось вместе с последней порядочной чиновницей из министерства. Теперь тюрьма «Грейнтон» не исправляла. Она просто хранила человеческий мусор, складировала его в прогнившие насквозь корпуса.

Он поднялся, его кости заныли от влажного холода. Руки автоматически потянулись к стопке книг у нар — ветхих, зачитанных до дыр. «Гаргантюа и Пантагрюэль». Абсурд как единственная правда. Пальцы Лео, шершавые от цементной пыли, скользнули по знакомому корешку. Он открыл книгу не на первой попавшейся странице, а на той, где уголок был загнут девять лет назад — в день, когда приговор стал окончательным. Текст плясал перед глазами, слова о гигантских порциях, нелепых сражениях и телесных низостях смешивались с реальностью. Абсурд Патлена, судившегося из-за куска сукна, был не смешнее абсурда его собственного суда. Он видел не строки, а лицо судьи — усталое,

равнодушное, ставящее галочку в графу «закрыто». Лиза тогда сидела в первом ряду. Не плакала. Она смотрела на него так, словно видела его впервые. Её взгляд был не обвиняющим, а… отстранённым. Как будто она изучала странный, неприятный экспонат. И когда приговор был оглашён, она не вскрикнула. Просто медленно поднялась, поправила пальто — тот самый жест, который он так любил, — и пошла к выходу. Её каблуки отстукивали по паркету чёткий, безжалостный ритм: никогда-никогда-никогда. Этот стук заглушил даже слова судьи. Он слышал его до сих пор, в тишине камеры, поверх шепота Рабле. Это был звук его жизни, уходящей в никуда. Он уже открыл страницу, когда дверь камеры с грохотом отъехала.

В проёме стоял не обычный надзиратель, а двое. В полном тактическом снаряжении, с дубинками наготове. Лица под забралами были неразличимы.

— Лео Марш. С вещами. Выходи.

Голос был плоским, как упавший камень. Лео медленно отложил книгу. Сердце не забилось чаще. Не было ни любопытства, ни страха. Была пустота, которую он вырастил в себе за эти годы, чтобы не сойти с ума.

— Перевод?

— Выходи.

Он взял свою тощую котомку — там была смена белья, фотография Лизы (уже пожелтевшая, та самая, где она ещё улыбалась), и книга. Больше ему не принадлежало ничего. Даже его собственная жизнь, как он понимал, была лишь арендована у государства.

Его вывели в коридор. Воздух здесь всегда пах хлоркой, потом и страхом. Сегодня к этому миксту добавился новый оттенок — электрического напряжения. По коридору вели и других. Лео видел знакомые лица из библиотеки, с рабочих команд. Все молчали. В их глазах читалась не покорность, а та же самая вымороженная пустота. Перераспределение, — подумал Лео. Значит, где-то стало ещё теснее.

Его погрузили в «автозак» — старую, раскрошенную фургон-будку с решёткой вместо окон. Мотор зарычал, и они тронулись в путь, увозя его от единственного места, которое он за девять лет мог назвать хоть каким-то подобием дома.

Виктор (№5)

В тюрьме «Блэкторп» дисциплина ещё держалась на страхе перед особыми мерами. Но и здесь трещины были видны невооружённым глазом. Виктор не спал. Он сидел на краю своей койки в камере-одиночке, спиной к стене, и наблюдал за лучом пыли, танцующим в свете одинокой лампочки. Он размышлял о природе института заключения как о гипертрофированной форме социального лицемерия. Государство, само будучи монополистом на насилие, карает отдельных субъектов

за его применение. Ирония была восхитительной.

Дверь открылась. Вошёл начальник смены, за ним — два крупных надзирателя.

— Собирайся, Грей. На выход.

Виктор медленно повернул голову. Его глаза, светло-голубые и прозрачные, как лёд, безмятежно встретились с глазами начальника.

— Куда путь держим, хранитель мой? На прогулку в более живописные места?

— Молчать. Встать.

Виктор поднялся. Его движения были плавными, почти изящными, не свойственными обитателю камеры. Он взял с тумбочки единственную ценную вещь — кожаный блокнот, испещрённый ровными строчками. Больше ничего.

— Интересно, — сказал он, следуя за конвоем по коридору, — кульминация системного коллапса часто принимает форму принудительной миграции маргинальных элементов. Куда выселяют ненужное, начальник?

Надзиратель молча ткнул его дубинкой в спину. Виктор лишь улыбнулся. Новый этап эксперимента начинался. Он чувствовал это в воздухе. Воздухе общего распада.

Финч (№73)

Тюрьма «Гринхейвен» была адом для таких, как он. Здесь выживали не умом и не силой, а умением стать ничто. Финч был мастером в этом. Он съёжился под нарами в своей общей камере, зарывшись лицом в вонючий матрас, когда дверь распахнулась.

— Семьдесят третий! Выходи!

Он затрясся. Нет. Не сейчас. Не его. Может, пронесёт. Он притворился спящим. Его выдрали из-под нар, волоком потащили по бетонному полу. Он захныкал, завопил, цепляясь за дверной косяк.

— Нет! Пожалуйста! Я ничего! Я болен! У меня… права!

Надзиратель, мужик с лицом, на котором вечность отработала смену, просто плюнул.

— Твои права кончились, мразь. Тебе выпал шанс. Счастливый билет.

Финча, всхлипывающего, выволокли в коридор. Он видел, как ведут и других. Не слабаков, как он. Здоровенных, злых, с глазами волков. Страх сдавил ему горло ледяным комом. Их ведут на убой. И его — тоже. Единственная мысль, пронзившая панику, была ясной и острой: Спрятаться. Надо спрятаться.

Майлз (№42)

Тюрьма «Донкастер» была местом, где ломали. Майлза сломать не смогли, но согнули под прямым углом. Он работал во дворе, в так называемой «мастерской»

— собирал разные поделки из древесины, которые никто никогда не купит. Работа была монотонной, почти медитативной. Она позволяла не думать.

Когда к нему подошли, он даже не вздрогнул. Просто опустил отвертку и посмотрел вопросительно.

— С вещами, Майлз. Вызов.

Он кивнул, вытер руки о робу. Его «вещами» были пара носков да фотография роты, где он ещё был капралом, а не предателем в глазах системы. Он видел, как забирают других. Группами. Не для карцера. Для чего-то большего. Он оценил охрану — усиленную, в шлемах, с нестандартным оружием. Это была не ротация. Это была спецоперация по эвакуации.

В грузовике он сидел напротив трясущегося, воющего человечка (Финча) и смотрел на высокого мужчину с уставшими, но живыми глазами (Лео). Тот смотрел в окно, но не тупо, а изучающе. Майлз отметил про себя: «Наблюдатель. Не паникёр. Возможный актив». Он начал подсчёт ресурсов в новой, неизвестной операции. Люди — главный ресурс.

Алиса Солсбери (№3)

Её тюрьма называлась «Мортон-Холлоу для лиц повышенного социального риска». Красивое название для электронной клетки. Её камера была чуть лучше других — не из милосердия, а из-за боязни, что она взломает что-нибудь ещё прямо из-за решётки. Она почти собрала радиоприёмник из подручных предметов и проводов от наушников, когда дверь открылась без стука.

Вошли две надзирательницы. В их глазах читалась не злоба, а странная, липкая жалость, словно они смотрят на лабораторное животное перед опытом.

— Собирайся, Солсбери. Переводим.

Алиса похолодела. Они использовали её настоящую фамилию. Её не называли так с момента осуждения.

— Куда? По какому приказу? Я — статья 14, политическая, я должна быть в другом…

— Приказ есть приказ. Быстро.

Они не дали ей ничего взять. Вывели в коридор, где уже стояли другие женщины

— не политические. Уголовницы. Они смотрели на хрупкую фигурку в очках с плохо скрытым презрением. Алиса почувствовала, как мир, и без того шаткий, рухнул окончательно. В системе произошёл фатальный сбой. Её вычеркнули из одного списка и вписали в другой. И это было страшнее любого приговора.

Крейг Доннован, («БРОНЯ» №11)

Его не просто вызвали. За ним пришли в камеру лично начальник тюрьмы и незнакомец в дорогом, но неброском костюме. Сам факт такого визита говорил о многом.

— Донован. Поговорить.

«Броня» молча проследовал за ними в кабинет, минуя изумлённые взгляды надзирателей. В кабинете пахло дорогим кофе и властью.

Незнакомец, представившийся мистером Смитом, говорил мало и по делу.

— Новое место. Сто человек. Правила… особые. Нужен человек, который может обеспечить порядок, контроль. И зрелище. Ты знаешь, что такое зрелище.

«Броня» молча слушал, его каменное лицо ничего не выражало.

— Что я получу?

— Шанс. Больше, чем у других. И возможность взять двух своих. Для… поддержания порядка.

«Броня» понял. Его нанимали как быка-погонщика для стада, которое ведут на бойню. Но быку тоже могут перерезать глотку.

— Гарантии?

— Никаких гарантий, Донован. Только знание. Знание того, что ты не слепой, как они. Что у тебя будет команда. И что мы будем… наблюдать с интересом.

Проявишь себя — выйдешь сухим из воды.

Это была не сделка. Это был намёк. «Броня» кивнул. Он всегда понимал язык силы и выгоды. Он выбрал двоих — Паука и Болта. Верных, тупых и жестоких. Им он сказал только: «Держитесь меня. Выживем». Они, конечно, поверили. Они всегда верили в его силу.

Поезд

Всех их — сто отобранных душ — свели в одно место: на заросшую бурьяном, полуразрушенную товарную станцию. И показали их транспорт.

Товарный поезд. Не пассажирский. Вагоны-теплушки с едва приваренными решётками на крошечных окошках. Дым из трубы локомотива стелился по земле, смешиваясь с утренним туманом. Картина была вырвана из архивных кадров самой мрачной истории.

Их погнали внутрь. Толкали, кричали. Лео, втиснутый в толпу, мельком увидел, как Майлз кивает ему почти незаметно: «Видишь?» Он видел. Видел, как Виктор садится в центре вагона с видом учёного, попавшего в интереснейшую среду.

Видел, как «Броня» обосновывается со своими людьми, как хищник, занимающий лучшую часть логова. Видел Алису, съёжившуюся в углу. Видел Финча, который уже рыдал, уткнувшись лицом в колени.

Когда двери с оглушительным лязгом захлопнулись, тьма стала почти физической субстанцией. Лишь тонкие лучики света из-под потолка прорезали её, выхватывая из мрака отдельные лица: застывшую маску ужаса, сжатые в молитве губы, безумно бегающие глаза. Кто-то сразу начал метаться, натыкаясь на других, вызывая сдавленные ругательства и толчки. «Сиди, чёрт!», «Куда прешь!» — шипели в темноте.

Путешествие длилось вечность, измеряемую не часами, а нарастающей паникой. Без воды, в духоте, люди начали сдавать. Сначала тихо: кто-то плакал, кто-то бормотал молитвы. Потом громче. В соседнем углу вспыхнула драка — двое боролись за место у щели в стене, через которую тянуло свежим воздухом. Это была первая, жалкая битва за ресурс. Она закончилась так же быстро, как и началась: более крупный мужчина просто ударил соперника головой о стену. Тот осел без звука. Больше никто не претендовал на ту щель.

Вагон был рассчитан на перевозку скота, и обращались с ними соответственно. Воздух внутри уже был спёртым и густым, пахнущим потом, мочой и страхом предыдущих «партий». Металлические стены, испещрённые царапинами и ржавыми подтёками, местами блестели — их пытались отполировать до зеркального блеска отчаянные пальцы тех, кто ехал здесь до них. Лео заметил несколько выцарапанных надписей: «Клара», «помни», «ад». Последняя была процарапана так глубоко, что сквозь краску проступил металл.

Лео нашёл место у стенки, прижался спиной к холодному металлу. Это давало хоть какую-то иллюзию контроля — никто не мог подкрасться сзади. Рядом, тяжело дыша, опустился на корточки Майлз.

Лео сидел с закрытыми глазами, но не спал. Он мысленно проигрывал возможные сценарии. Около сотни человек. Закрытая территория. Цель? Его инженерный ум выстраивал модель, но в этом сдавленном месте не приходило ничего в голову.

Рядом Майлз дремал урывками, солдатским сном — тело расслаблено, сознание начеку. Каждый резкий звук заставлял его глаза мгновенно открываться, взгляд становился острым, сканирующим.

Алиса, в своём углу, совершала свою тихую работу. В кармане робы, куда не долезли при обыске, у неё был спрятан крошечный кусок медной проволоки, вытащенный из тюремной розетки месяцы назад и обломок пластика от расчёски. Слепые, дрожащие пальцы в темноте соединяли их, нащупывая форму, создавая в уме схему. Она не знала, что может выйти из этой импровизированной отмычки, но сам процесс конструирования, созидания чего-то — пусть и безумного — был якорем в нарастающем хаосе. Она собирала мысленный список: камеры, датчики, система связи. Враг был цифровым. А значит, у него были уязвимости.

А где-то в другом конце вагона, под лавкой, притворившись мусором, лежал Финч. Он не думал о схемах или стратегиях. Его сознание сузилось до одной, животной мантры: «Не заметить. Не шевелиться. Стать пустым местом». Он слышал все звуки, каждый стон, каждый удар. И с каждым из них его собственная решимость стать

невидимым крепла, кристаллизовалась в чистый, первобытный страх, который был единственным его союзником.

— Видишь охрану на вышках? — тихо, почти беззвучно спросил солдат. Его губы едва шевелились.

— Да, — так же тихо ответил Лео. — Снайперские винтовки. Прожектора полного охвата.

— Значит, побег — не вариант. По крайней мере, не сразу. — Майлз говорил отрывисто, как докладывал.

Лео прильнул к щели. На горизонте, в багровом свете умирающего дня, вырастали чудовищные очертания заброшенного металлургического гиганта — завода

«Вулкан». Он слышал, как рядом тяжко дышит Майлз.

— Инженер?

Голос был тихим, но твёрдым. Лео повернулся.

— Да. Лео.

— Майлз. Думаешь, они построили нам новую тюрьму?

Лео покачал головой, не отрывая взгляда от приближающихся индустриальных руин.

— Нет. Они построили нам могилу. Или… арену.

— А чем они отличаются? — хрипло спросил Майлз.

— В могиле лежат все, — тихо ответил Лео. — На арене кого-то заставляют сражаться для потехи других.

Он не знал, насколько точен будет его прогноз. Но холодный расчет в его голове уже начал работу. Сто человек. Закрытое пространство. Ограниченные ресурсы. Цель организаторов?

А Виктор в полумраке открыл свой блокнот и мысленно вывел: «Начало. Естественный отбор в искусственно созданных условиях социального коллапса. Испытуемые помещены в герметичную среду под давлением. Любопытно, какие формы примет их борьба за существование».

Снаружи, на вышке у ворот завода, охранник щёлкнул тумблером. По всему периметру «Вулкана» с низким гудом включились прожекторы, прорезая сгущающиеся сумерки. Арена была освещена.

Голос в рации у начальника караула произнёс чётко и бесстрастно:

— Пакет доставлен. Стартовое время — 18:00. До начала Бойни — сорок семь минут. Включайте трансляцию.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ВУЛКАН

Путешествие в душном чреве товарного вагона, длившееся вечность, измеряемую нарастающим смрадом, паникой и уже пролитой кровью, наконец закончилось.

Поезд, словно уставший зверь, вполз на территорию завода, как старая, больная змея в свою нору. Рельсы, ржавые и поросшие бурьяном, вели через арку в кирпичной стене, которую когда-то красили в зелёный, а теперь покрывали слои граффити и копоти. Лео, не отрываясь от окошка, видел, как мимо проплывали не просто разрушенные цеха, а слои истории, намертво сросшиеся с ржавчиной. Вот участок стены, где граффити анархистов (ещё читалось «СОЛИДАРНОСТЬ») было перечёркнуто свастикой, нанесённой, судя по выцветанию краски, уже давно. А поверх неё — яркие пузыри лондонского стрит-арта нулевых: улыбающиеся смайлы и похабные надписи, которые теперь тоже блекли. Место было многослойным трупом, и их привезли, чтобы добавить новый, кровавый слой.

Торможение было настолько резким, что несколько человек, не удержавшись, рухнули вперёд. Раздался лязг тел, сдавленные крики, чья-то приглушённая ругань. Потом — тишина, густая и липкая, нарушаемая только прерывистым дыханием сотни грудей. Они не ели и не пили с самого утра — это было частью плана. Голод и жажда — первые дрессировщики, снимающие с души тонкий лак цивилизации. Когда двери вагона с оглушительным грохотом отъехали, ворвавшийся свет прожекторов был не просто ослепительным. Он был хирургическим. Он резал глаза, выжигал остатки зрения, оставляя на сетчатке только зелёные и красные пятна. Лео зажмурился, и в этой мгновенной слепоте его другие чувства обострились до боли. Он услышал масштаб: эхо шагов по бетону, лязг оружия, тихий гул генераторов где-то в глубине. Он ощутил холодный, влажный воздух, пахнущий озоном, металлом и… антисептиком? Странно. Он понял: это не перевод в новую тюрьму.

Когда зрение вернулось, картина оказалась страшнее, чем он ожидал. Это был не просто строй автоматчиков. Это был спектакль, тщательно отрепетированный.

Солдаты стояли не просто с оружием наизготовку. Они стояли в идеально ровном строю, в полной тактической экипировке, лица скрыты масками, прицелы красными точками лазеров уже метили в толпу. Их абсолютная неподвижность была страшнее любой угрозы. Они были частью механизма, бездушными шестернями. И их было слишком много для простого конвоя.

— Все наружу! Построиться в одну шеренгу! Немедленно!

Голос, который раздался не от людей, а из чёрных репродукторов, укреплённых на столбах, был безупречно чистым, бархатным и абсолютно лишённым души. Голос телеведущего, объявляющего о розыгрыше лотереи.

Сопротивляться было немыслимо. Заключённые, ослеплённые, оглушённые, поползли, как стадо, наружу, спотыкаясь на высоком пороге. Лео выбрался, втянув в лёгкие ледяной воздух, и тут же ощутил всю полноту.

Они стояли в огромном, как собор, цеху. Высота потолков терялась в темноте, где поблёскивали лишь ржавые фермы мостовых кранов. По стенам, на высоте пятнадцати метров, шла галерея с перилами. И там, в тени, стояли люди. Не солдаты. Люди в гражданском, с планшетами, с биноклями. Наблюдатели. Зрители. Их выстроили в неровную шеренгу лицом к стене, на которой висел огромный, забранный в решётку экран. Он был чёрным.

— Добро пожаловать на завод «Вулкан», — зазвучал тот же бархатный голос. — Ваш новый, временный дом. Надеюсь, вам понравится наше… гостеприимство.

В голосе слышалась лёгкая, ядовитая усмешка.

— Для удобства управления и для вашей же безопасности, каждому из вас будет выдан индивидуальный датчик жизнедеятельности. Он вживляется подкожно.

Попытка извлечь его приведёт к разрыву капсулы с быстродействующим цианистым составом. Не пытайтесь быть умнее системы. И номер на вашей одежде.

Из-за строя солдат вышли люди в белых халатах, больше похожие на лаборантов, чем на медиков. В руках у них были странные устройства, похожие на большие степлеры с длинными иглами, и коробки с чем-то чёрным и пластиковым.

— Пожалуйста, не двигайтесь. Это не больно.

Это была ложь. И она была настолько циничной, что даже у самых отупевших от страха вызвала новый виток паники. «Не больно» — это было сказано тем же тоном, каким говорят ребёнку перед прививкой. Но здесь не было детей. Здесь были взрослые мужчины и женщины, для которых боль была давно привычным спутником. И всё же…

Процедура была быстрой, отлаженной и унизительной. Лаборанты в белых халатах (их лица были скрыты хирургическими масками и щитками, глаза пустые) работали как на конвейере. Одного из заключённых, крупного мужчину с татуировками, который попытался вырваться, просто оглушили ударом электрошокера в спину, и вживили датчик в его обмякшее тело.

Лео почувствовал, как грубая рука дёргает его робу на спине, обнажая кожу у основания черепа. Металл устройства был ледяным. Игла вошла не как медицинский инструмент, а как штамп на бойне. Боль была не острой, а глубокой, тупой, сверлящей, словно ему вонзили под кожу раскалённый гвоздь. На секунду всё тело пронзила электрическая судорога, отчего свело челюсть. Он услышал, как кто-то рядом застонал, а кто-то сдавленно выругался. Это было не клеймение скота. Скоту не вживляют чипы с цианидом. Это было присвоение серийного номера расходному материалу, которое ещё предстоит утилизировать. Инородное тело под кожей пульсировало, напоминая: твой отсчёт теперь ведут извне. Он чувствовал её под кожей — маленький, твёрдый осколок чужой воли. И крошечную красную точку, которая зажглась на его шее, прямо под затылком. Он не видел её, но знал, что она там есть. Все видели. Это был аналог цифры на груди.

Теперь он всегда будет светиться, пока жив. А когда погаснет…

Рядом с ним стояла Алиса. Когда игла вонзилась в неё, она не издала ни звука. Лишь её пальцы судорожно сжались в кулаки, а по щеке скатилась единственная слеза — не от боли, а от ярости и унижения. Её ум, её навыки — всё было бесполезно против этого примитивного акта физического контроля. Они вживили в неё жучка. В прямом смысле.

Майлз воспринял процедуру как солдат — стиснув зубы, вглядываясь в лица охранников, запоминая детали их экипировки, ища слабые места даже в этом безнадёжном положении.

А Финч… когда подошла его очередь, он просто обмяк, позволив сделать с собой всё что угодно. Его страх был настолько всепоглощающим, что заглушил даже боль. Он уже чувствовал себя мёртвым. Датчик был лишь формальностью.

— Прекрасно, — сказал голос. — Теперь мы всегда будем знать, где вы. И живы ли вы. Красная точка — вы с нами. Нет точки — мы выражаем вам наши соболезнования. Время, данное вам на осмотр территории и поиск укрытия — четырнадцать минут. После чего, ровно в восемнадцать ноль-ноль, начнётся основная программа. Она называется «Одиночка».

На экране зажглось слово: ОДИНОЧКА. Кроваво-красными буквами. Под ним запустился таймер: 00:13:59… 58… 57…

— Цель программы — остаться последним выжившим. Время, отведённое на выполнение этой задачи — четырнадцать часов. Ровно в 08:00 завтрашнего дня программа завершится. Если к этому моменту в живых останется более одного участника… — голос сделал театральную паузу, — …мы оставим за собой право ликвидировать всех. Выбор за вами.

Тишина в цеху стала гробовой. Кто-то в конце шеренги громко, сдавленно зарыдал. Этот плач, одинокий и отчаянный, стал спусковым крючком. Тишина лопнула. Но не сразу превратилась в крик. Сначала она стала шепотом. Шёпот расползался по шеренге, как трещина по льду.

…один… только один…

…четырнадцать часов…

…они не шутят…

Мозг отказывался принимать правила игры. Вся человеческая этика, мораль, социальные договоры — всё это было сметено одним предложением. Теперь закон был один: убей или умри. Или умри, потому что не смог убить.

Лео смотрел на таймер. Цифры менялись с невозмутимым, машинным равнодушием. 00:13:21… 20… 19… Каждая секунда была песчинкой, утекающей в бездну. Его разум, парализованный на мгновение, заработал с бешеной скоростью. Сто человек. Четырнадцать часов. Завод. Цель — один выживший. Значит, средняя скорость «убыли»… почти семь человек в час. Но так не будет. Вначале — паника, хаотичные стычки. Потом затишье, когда выживут самые осторожные или сильные. Потом — охота. И в конце… финальная мясорубка между последним десятком.

Нужно продержаться до последней фазы. Но для этого нужно пережить первую.

Его взгляд встретился с взглядом Майлза. Солдат едва заметно кивнул. Он пришёл к тем же выводам. И его глаза говорили: «Двигайся. Сейчас».

В этот момент голос из динамиков добавил, как будто вспомнив о забытой детали:

— Ах, да. Ещё один стимул для самых гуманных среди вас. Каждые два часа, начиная с 20:00, система будет случайным образом выбирать и… деактивировать датчик одного из участников. Независимо от того, где он находится. Своеобразная лотерея. Удачи.

Этой фразой они убили последние ростки солидарности. Теперь даже попытка отсидеться в укрытии не гарантировала безопасности. Смерть могла прийти с неба, по воле случайного числа. Это заставляло двигаться. Искать. Рисковать. И встречать смерть в лице другого.

— Территория завода разделена на четыре уровня. Всё это пространство — ваше игровое поле. Покидать его нельзя. Попытка побега карается мгновенным устранением с вышек охраны по периметру. Не сомневайтесь — их прицелы настроены идеально.

На экране возникла схема завода — лабиринт коридоров, цехов, лестниц, тоннелей.

— Тут так же разбросаны запасы воды и стандартных тюремных пайков. Ищите. Дерётесь за них. Или делитесь — решайте сами. Оружие… оружие — это всё, что вы сможете найти. Завод полон сюрпризов. Надеемся, проявите изобретательность.

Голос вдруг стал сладким, почти дружеским.

— И помните: только один из вас получит то, о чём все вы мечтаете. Полное, безоговорочное помилование. Свободу. Стоит ли она девяносто девяти жизней? Решайте сами. Ваше время начинается… сейчас.

Голос умолк. Прожекторы погасли, оставив только аварийное освещение, бросающее длинные, искажённые тени. Надзиратели в белых халатах и солдаты начали отходить, их шаги эхом отдавались в гигантском пространстве. Они уходили. Оставляли их. Одних.

На таймере горело: 00:12:00.

Первый крик разорвал тишину, как стекло.

— ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ МЫ УБИВАЛИ ДРУГ ДРУГА!

Крик был подобен сигнальной ракете. И всё сорвалось с катушек. Но не в организованное насилие — ещё нет. Это был чистый, животный импульс «беги». Толпа дрогнула, а потом рванула с места, как одно растерянное, многоголовое существо. Люди бежали, не видя цели, натыкаясь друг на друга, падая, поднимаясь и снова бежали. Кто-то побежал к тёмным проходам цеха, надеясь спрятаться в темноте. Кто-то, наоборот, метнулся к свету прожекторов у входа — инстинкт тянул к открытому пространству, пусть и смертельно опасному.

Лео и Майлз двинулись против потока. Их цель была ясна: периметр и стены были смертью. Нужно было вверх, в лабиринт этажей, где больше путей для манёвра, где можно занять позицию.

В этой мешанине тел Лео увидел первые проблески будущих драм. Двое мужчин, бывших, видимо, знакомыми по тюрьме, схватили друг друга за руки, пытаясь держаться вместе, но более крупный третий, спасаясь бегством, сбил их с ног, не оглядываясь. Их союз длился три секунды. Молодая женщина (номер 97, как позже выяснится) замерла на месте, уставившись в одну точку, её сознание просто отключилось от перегрузки. Её снёс бегущий мимо здоровяк, и она упала, не пытаясь встать.

А где-то в центре этого хаоса стоял Виктор. Он не бежал. Он медленно, целенаправленно шёл к одному из выходов, как пешеход, знающий маршрут. Его глаза скользили по стенам, потолку, фиксируя камеры, расположение лестниц, кучки мусора, которые могли стать укрытием или оружием. Он был картографом, составляющим карту ада в его первый момент творения.

«Броня» же действовал иначе. Он не пошёл против толпы и не замер. Он возглавил её часть. Сгруппировав вокруг себя Паука, Болта и ещё нескольких растерянных, но физически крепких заключённых, он двинулся в сторону, где виднелся массивный, похожий на бункер, корпус котельной. Его стратегия была простой и древней: захватить крепость и удерживать её. Он уже мыслил категориями территории и ресурсов. Игра для него началась не в 18:00. Она началась в тот момент, когда Смит предложил ему сделку. И «Броня» намерен был её выиграть, даже не до конца понимая её условий.

Бункер

Воздух в приватном кинозале был густым от аромата выдержанного коньяка, дорогого табака и едва уловимого запаха жасмина из аромадиффузоров. Свет от гигантского экрана, разделённого теперь на двадцать кадров, отбрасывал мерцающие тени на лица, лишённые всякой тревоги, кроме азартной.

Лорд Честерфилд, чья семья владела полем для гольфа размером с княжество, небрежно ткнул пальцем в планшет.

— Пятьдесят тысяч на номер пять, «Интеллектуала». Выйдет в тройку. Коэффициент

3.2 — смешно. Смотрите, как он двигается. Не бежит. Изучает.

— Глупость, Честерфилд, — фыркнула леди Анабелла Вэнс, чей капитал рос на военных контрактах. Её маникюр, стоивший как месячное содержание семьи Лео, бесшумно скользнул по сенсорному экрану. — Интеллект в этой мясорубке — помеха. Я бы взяла одиннадцатого, «Броню». Он уже контролирует территорию. Видите, как его люди метят зоны? Это инстинкт хищника. Примитивно, но эффективно. Не могу найти его в списке.

— А я — на неожиданность, — лениво протянул молодой наследник крипто- империи, Элиас Троун. Он, полулёжа, поправлял шелковый шарф. — На того, кто

первым попытается вытащить свой датчик. Шансы один к пятидесяти, но выплата… фантастическая. Двадцать тысяч на сбой системы.

Холден Кроу, отойдя от барной стойки с бокалом минеральной воды, мягко вклинился в разговор.

— Элиас, проницательно как всегда. Но позвольте дать совет изнутри. Ставка на сбой — это ставка против дома. А дом, — он сделал паузу, позволив улыбке коснуться лишь уголков губ, — всегда в выигрыше. Обратите внимание на номер восемнадцать. Инженер. Он не паникует. Он… вычисляет. Тёмная лошадка.

Коэффициент пока щедрый.

Тем временем на главном экране в секторе 4-Б два красных значка на карте сошлись. Камера крупного плана показала, как двое мужчин, сцепившись, катались по полу, вырывая друг у друга пластиковую бутылку. Это не было убийство. Это была жалкая, гротескная борьба за глоток мутной жидкости.

— Боже, как вульгарно, — скривилась Анабелла, отхлебнув шампанского. — Неужели нельзя было выдать им приличные ножи? Хоть какое-то изящество.

— Суть не в оружии, дорогая, — сказал Честерфилд, не отрывая глаз от экрана, где один из дерущихся наконец оглушил другого ударом бутылки по виску и, хрипя, прижался к ней губами. — Суть в обнажении сути. Видите? Это и есть та самая

«неразбавленная воля к жизни». Грязная, животная, прекрасная в своей простоте.

На табло с коэффициентами цифры поползли. Ставка на первого убитого была закрыта. Небольшой, одобрительный гулок пронёсся по залу. Прогремел первый выстрел кассы. Холден Кроу, поймав взгляд помощника, едва заметно кивнул. Шоу начиналось. Инвестиции начали приносить дивиденды.

Первые шаги

Лео почувствовал, как сильная рука хватает его за плечо. Он дёрнулся, но это был Майлз.

— Двигайся! Стоять здесь — стать мишенью!

— Куда? — выдохнул Лео, его разум, отключившийся на секунду от шока, заработал с бешеной скоростью.

— Вверх! — коротко бросил Майлз. — Под землёй загонишь себя в ловушку. На верхних уровнях больше путей для отступления. Дымоходы, вентиляция. Идём!

Лео кивнул. Солдатская логика была безупречна. Они бросились бежать, не вместе с толпой, а против неё, к дальнему краю цеха, где маячила громада чугунной лестницы, ведущей наверх.

Бегущая толпа была страшна. В глазах людей не было ещё ненависти — был чистый, неразбавленный страх. Лео увидел, как один, более крупный, с разбегу

толкает другого, чтобы проложить себе путь. Тот падает, встаёт, орёт что-то невнятное, но не бьёт в ответ — он слишком оглушён. Они ещё не верят, — пронеслось в голове Лео. — Они думают, это чудовищная шутка. Проверка. Они не верят, что их всерьёз заставят убивать.

Они достигли лестницы. Майлз пустил Лео вперёд.

— Вверх! Я сзади!

Лео взбежал по скользким, изъеденным ржавчиной ступеням. Снизу доносились крики, звуки борьбы за первенство у узких проходов. Где-то далеко, в другом конце цеха, раздался душераздирающий вопль, но не боли — чистой, животной паники.

Они выскочили на галерею первого этажа. Отсюда открывался вид на весь зарождающийся хаос. Внизу, в полумраке, метались тени. Майлз не стал смотреть.

— Не смотреть. Ищем путь дальше. На второй уровень. Или на крышу.

Они побежали по галерее. Лео заметил дверь с полуоторванной табличкой «Вент. камера №3. Доступ запрещён». Дверь была сорвана с петель. Он рванул её на себя.

— Сюда!

Внутри было тесно, пахло пылью и статичным, спёртым воздухом. И стоял гул — гул огромных, давно отключённых вентиляторов. Были видны решётчатые люки в стенах и потолке.

— Идеально, — прошептал Майлз. — Тупиковый? Лео, прислушиваясь к гулу, покачал головой.

— Нет. Воздух идёт. Значит, есть выход. И эти шахты… могут вести куда угодно. Они замерли, прислушиваясь. Крики снизу были приглушены. На стене, прямо напротив входа, в раме из пыльного стекла висел небольшой экран. На нём горел тот же обратный отсчёт, что и в главном цеху.

00:01:43… 42… 41… 40…

Майлз посмотрел на цифры, потом на Лео. Его лицо в зелёном свете аварийной лампочки было резким, как у орла.

— Сейчас всё и начнётся.

В диспетчерской. Уровень -2.

Помещение было залито холодным светом мониторов. Пять операторов сидели в удобных креслах. На центральном экране — карта завода с сотней медленно двигающихся красных точек. На соседних — живые картинки с камер: люди метались по коридорам, кто-то пытался спрятаться за станками, кто-то искал что-то в старых шкафах. В углу комнаты, на посту, сидели четверо охранников в лёгкой

экипировке, с рациями на груди. Автоматы висели на плечах, пистолеты — в кобурах.

Оператор по имени Карсон зевнул и потянулся. На его мониторе уже горела карта завода с сотней зелёных значков.

— Ну что, пацаны, — лениво бросил он коллеге, молодому технарю Стиву, — делаем тотализатор? На первого убитого?

— Уже всё поставлено, — Стив показал на свой планшет, где в отдельном окне цвели букетами цифры и графики. — Фаворит — №38. Коэффициент 1.5. Народ верит в примитивную силу. А вот на тёмных лошадок — того же восемнадцатого, инженера — дают 15 к одному. Интересно, почему?

Карсон хмыкнул, разливая в пластиковые стаканчики густой, как мазут, кофе из термоса.

— Потому что умники дохнут первыми, Стив. В этой мясорубке выживает не тот, кто думает, а тот, кто дерётся. Запомни. А народ… народ просто любит длинные ставки. Проиграют — ну и хрен с ними. У них денег девать некуда.

Он ткнул пальцем в один из зелёных значков, который почти не двигался — номер

73. Финч.

— Вот, смотри. Этот уже готов. Трусливая мразь. На таких даже ставить стыдно. Хотя… — он многозначительно подмигнул, — если повезёт, просидит в щели до самого конца, пока все друг друга перережут. Бывало. В «Больнице» одна такая крыса отсиделась в морозильной камере. Вышла, когда осталось двое, и добила раненого. Инвесторы в ярости были — все ставки коту под хвост. Но боссам понравилось. Непредсказуемость.

Стив смотрел на карту, на сотню зелёных огоньков, каждый из которых был человеком. Он работал здесь три месяца, но до сих пор по ночам просыпался в холодном поту. Потом привык. Кофе помогал. И цифры на банковском счету.

Особенно цифры.

На центральном экране таймер отсчитал последние секунды. 00:00:03… 2… 1…

По всему заводу, оглушительно, разорвав тишину, взвыла сирена. Длинный, пронзительный вой, от которого содрогнулись стены. И тут же, как по мановению волшебной палочки, характер движения красных точек на карте изменился.

Хаотичное мельтешение сменилось резкими, целенаправленными рывками. Несколько точек вдруг рванулись на сближение.

— Опа! — Карсон придвинулся к монитору. — Понеслась. Ставки закрыты. Первая драка в секторе 4-Б. Две точки сближаются… сейчас будет контакт.

На соседнем мониторе, показывавшем полуразрушенный склад, две фигуры в робах столкнулись. Не для того чтобы убить. Один, более крупный, пытался

вырвать у другого найденную на полу грязную пластиковую бутылку — в ней плескалась мутная жидкость. Они боролись, катались по полу, рвали друг другу робы. Это была не дуэль. Это была первая, жалкая борьба за ресурс в мире, где все правила были отменены.

В вентиляционной камере Лео и Майлз услышали этот вой сирены. Он проник сквозь металл и бетон, заполнив собой всё пространство. Это был звук начала конца. На экране перед ними таймер сменился на новый: 13:59:59… Четырнадцать часов до финала.

Майлз тяжко выдохнул.

— Ну что, инженер. Поехали. Выживать.

А внизу, в литейном цехе, Финч, забившись в самую дальнюю, заросшую паутиной нишу за развалившейся формовочной машиной, услышал сирену и закрыл глаза. Он не видел экрана. Но он знал. Игра началась. Его игра в прятки со смертью. Он вжался в стену, стараясь дышать так тихо, как только мог, и начал свой долгий, четырнадцатичасовой марафон невидимости.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ПЕРВАЯ КРОВЬ

Убежище

Вентиляционная камера оказалась не тупиком, а входом в целую систему служебных тоннелей, застывших в вековой тишине. Воздух здесь стоял неподвижный, густой от пыли и пахнущий озоном от старой изоляции. Лео и Майлз двигались наощупь, в кромешной тьме, прерываемой лишь редкими аварийными лампочками, дававшими жутковатый зелёный свет. Гул вентиляторов затих, сменившись тихим свистом в трубах, будто завод где-то глубоко вздыхал во сне.

Лео шёл первым, его инженерный взгляд автоматически считывал детали, которые рассказывали историю места. Воздуховоды были не просто ржавыми. На некоторых участках металл был оплавлен, как будто здесь бушевал пожар невероятной температуры. На стенах виднелись странные, ритмичные царапины — не от инструментов, а от когтей или… чего-то ещё. И самое странное — слои пыли. В обычном заброшенном здании пыль ложится равномерно. Здесь же она лежала полосами, как геологические пласты: слой обычной серой пыли, потом слой чёрной сажи, потом снова серый, а под ним — едва заметный розоватый налёт, напоминающий высохшую глину.

— Стоп, — прошептал Лео, останавливаясь у развилки. Он стёр пальцем пыль с металлической таблички, прикрученной к стене. Под вековой грязью проступили слова, выбитые штампом:

*СЕКТОР 4-G. ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА 1-Й КАТЕГОРИИ. ПРОТОКОЛ

«ТИШИНА». 1943.*

— Немецкий, — тихо сказал Майлз, заглядывая через плечо. — Это ещё что за хрень? Завод же британский.

— «Вулкан» был построен в конце 30-х, — так же тихо ответил Лео, вспоминая смутные знания из истории инженерии. — Но во время войны его могли захватить или… арендовать. Для секретных проектов. — Он посмотрел на царапины на стенах и оплавленный металл. — Мне не нравится, что это может значить.

— Тихо, — прошептал Майлз, прижав ладонь к груди Лео. — Слушай.

Они замерли. Издалека, через металл воздуховодов, доносились приглушённые звуки нового мира: крик (короткий, обрывистый), грохот падающего железа, безумный смех, тут же сменившийся рёвом. Это был звуковой ландшафт их нового мира. Но здесь, в этой каменной утробе, было относительно тихо.

— Здесь можно продержаться, — тихо сказал Лео, его инженерный мозг уже анализировал пространство. — Воздух есть. Выходы, судя по чертежам на стене у входа, ведут в четыре разных цеха. Но главное — эти решётки. — Он ткнул пальцем в вентиляционную решётку в стене. — Можно наблюдать, оставаясь невидимым.

Майлз кивнул, изучая одну из таких решёток. За ней открывался вид на часть огромного сборочного цеха. Сейчас там было пусто, лишь лунный свет, падающий из разбитых крышных фонарей, освещал конвейеры, застывшие навеки с недоукомплектованными скелетами машин. Его глаза, привыкшие оценивать местность, заметили следы на пыльном полу — недавно здесь пробежали несколько человек.

— Нам нужна вода, — констатировал он, и его голос прозвучал сухо, как скрип ржавой петли. — И, если повезёт, еда. Без этого до утра мы превратимся в овощей. Если встретим кого — силы для борьбы понадобятся. Сейчас мы — призраки. Но голодный призрак — это просто тень. Её легко развеять.

Лео молча кивнул. Его собственный желудок уже напоминал о себе тупой, сводящей спазмом пустотой. Он посмотрел на экран с таймером, висящий в углу их цеха. Больше часа ада.

— И информация, — добавил он. — О мониторах. Если они видят наши сигналы, значит, мы можем предсказать, кто идёт. Нужно понять логику их отображения. Есть ли задержка? Показывают ли уровень?

— Для этого нужно спуститься на минус второй, — мрачно усмехнулся Майлз, потирая ладонью лицо.

— Или найти того, кто уже был там. Или… — Лео задумался, его взгляд упал на сплетение толстых кабелей, идущих по стене вверх, в темноту. — …перехватить сигнал. Видел, у охранников, когда вживляли датчики, в руках были планшеты. На них карта. Если бы у нас был такой… мы бы видели всё.

Майлз скептически хмыкнул, но в его взгляде мелькнула искра интереса.

— Мечтать не вредно. Пока что наш план — выжить до утра. И найти хоть каплю воды.

Внезапно из темноты тоннеля донёсся шорох. Лёгкий, как падение пылинки, но в абсолютной тишине — громкий, как выстрел.

Майлз в одно мгновение пригнулся, подняв с пола ржавую металлическую пластину, валявшуюся под ногами. Лео замер, сердце колотилось где-то в горле. Из-за поворота, освещённого от зелёного света лампочки, показалась фигура.

Невысокая, худая. Не угрожающая. И знакомые очки, отблескивающие в полутьме. Алиса.

Она шла, прижимая к груди свёрток из грязной робы, её дыхание было частым, испуганным. Увидев их, она вздрогнула и замерла, готовая броситься бежать.

— Стой! — тихо, но властно сказал Майлз. — Ты одна?

Алиса кивнула, не в силах вымолвить слово. Она смотрела на них, оценивая. В самом начале, когда началась паника, она заметила этих двоих — они не метались, а целенаправленно двинулись наверх. Она почувствовала, что неподалёку от них будет меньше немедленной опасности. И шла на эту смутную надежду.

— Почему здесь? — спросил Лео, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

— Я… я искала серверную. Или любой кабельный канал, — её голос дрожал, но в нём слышалась упрямая, острая нота. — Они сказали про комнату наблюдения на минус втором. Значит, есть сеть. Локальная. Если я найду точку доступа… может, смогу что-то сделать. Запутать их. Узнать, что они знают. А от сюда искать легче и безопасней, чем по коридорам.

Лео и Майлз переглянулись. Хакер. Посреди этой бойни — хакер.

— Что в свёртке? — спросил Майлз, кивая на тряпьё в её руках.

Алиса развернула его. Там лежал треснутый, грязный планшет, когда-то вмонтированный в пульт какого-то станка, который она схватила, когда все начали метаться по цеху. Экран был в паутине трещин, но цел. Рядом — клубок проводов в разной изоляции, несколько катушек изоленты и… полулитровая пластиковая бутылка с мутной, но желанной водой.

— Вода, — сказала она. — Нашла в бытовке. И это… — она ткнула пальцем в планшет, — …попытка. Если найду источник питания и он хоть как-то запустится… может, смогу подключиться к их сети. Но питание будет только когда он подключён к проводам напрямую.

Майлз опустил пластину. Его взгляд скользнул по бутылке, и Лео увидел, как у того сжались челюсти. Жажда была сильнее недоверия.

— Иди с нами. Одна тебя сожрут за час, — сказал Майлз не как приглашение, а как констатация факта.

Алиса смотрела на них, оценивая. — Вы не… не как они.

— Пока нет, — честно сказал Лео. — Но правила игры меняют людей. Быстро.

— Я знаю, — она прошептала и сделала шаг вперёд.

Так родился их хрупкий, немыслимый альянс: солдат, инженер и хакер. Три ума против стаи зверей. Майлз взял бутылку, открутил крышку, сделал один маленький, сдержанный глоток и передал Лео. Тот повторил ритуал. Вода была тёплой, с привкусом пластика, но казалась нектаром богов. Они отдали бутылку Алисе. Она выпила и спрятала её обратно в свёрток, как величайшее сокровище.

Охотники и Картограф

Тем временем на первом уровне, в бывшем конструкторском бюро, Виктор заканчивал свой первоначальный обзор. В первые минуты после объявления правил, пока другие метались, он двигался медленно, изучая. Его глаза выхватывали детали: вдоль сломанных чертёжных станков валялись листы пожелтевшей кальки и миллиметровки. Пригодятся, — подумал он. Искал, пока не нашёл в груде мусора обломок графитового стержня от огромного карандаша.

Теперь у него был инструмент.

Он стоял у окна с выбитым стеклом, наблюдая за территорией двора между цехами. На листе бумаги, прижатом к стене, уже возникала примитивная, но детальная карта. Карандашом он отмечал не просто помещения, а характер движения: стрелками показывал, куда бежали группы, галочками — возможные укрытия, крестиками — места, где уже слышалась борьба.

Он видел, как группа «Брони» (он уже вычислил этого субъекта по манере двигаться) захватила котельную. Удачная позиция. «Броня» действовал примитивно, но эффективно. Сила через подавление и контроль территории. Виктор видел и других. Небольшие группки по три-четыре человека, сбившиеся из страха. Они были лёгкой добычей. И он видел одиночек — тех, кто, как он, предпочитал полагаться на собственный ум. Одного такого, быстрого и юркого, он уже отметил — тот лазил по крышам, как кот. Потенциальный скаут. Или конкурент.

Дверь кабинета скрипнула. Вошли двое. Не те, кого он ждал, но те, кого он предвидел. Здоровенные, с пустыми глазами, в робах, уже забрызганных чужой кровью от какой-то потасовки. У одного в руке была заточка из сломанной пилы.

— Ну что, умник, — хрипло сказал тот, что с заточкой. — Сидишь тут, карты рисуешь? Поделишься? А то мы, понимаешь, команду собираемся. Сильные нужны. Или… не очень.

Это была проверка. Грубая, глупая, но эффективная. Виктор медленно повернулся к ним. На его лице не было ни страха, ни злости. Только холодный интерес, будто он рассматривал два новых, неожиданных экспоната.

— Команда? — переспросил он. — Интересно. На каких принципах? На силе? Сила

— величина переменная. Сейчас вы сильнее меня. Через час вас может перерезать более сплочённая группа. Или вы можете умереть от заражения после царапины от этой… ржавой железяки.

Он кивнул на заточку. Глаза бандитов сузились. Они ожидали страха, лести или агрессии. Рационального расчёта — нет.

— Ты умный, да? Умных тут не любят.

— Ошибаетесь, — мягко сказал Виктор. — Умных боятся. А то, чего боятся, стараются либо уничтожить, либо использовать. Уничтожить меня вы можете. Но что это даст вам? Минуту ощущения превосходства? А использовать…

Он сделал паузу, давая словам просочиться в их примитивное сознание.

— …я могу рассказать вам, где прячутся слабые. Где можно найти воду. И как избежать встречи с такими, как вы, но более многочисленными. Я — ваш тактический актив.

Бандиты переглянулись. Логика была чужда их мышлению, но прагматизм — нет. Выгода была очевидна.

— А если ты нас надуешь?

— Тогда вы убьёте меня, — пожал плечами Виктор, как будто речь шла о погоде. — Но сначала проверьте. В соседнем цеху, в сушилке для форм, прячется трое. Они нашли ящик с пайками. И у них нет оружия.

Искатели командования замерли. Еда. Это был аргумент сильнее любых слов.

— Как узнал?

— Наблюдал, — просто сказал Виктор. — Я много наблюдаю. И буду наблюдать дальше. Для вас.

С минуту они стояли, колеблясь. Потом тот, что с заточкой, кивнул.

— Ладно. Попробуем. Но если враки…

— Обещаю, вы будете первыми, кому я скажу об этом, — сказал Виктор с ледяной учтивостью.

Они ушли. Виктор вернулся к своему окну. Он не солгал. Трое в сушилке действительно были. И бандиты действительно их перережут. Это очистит поле. А он получит двух тупых, но управляемых «охранников» и доступ к их физической силе. Первый шаг к созданию иерархии был сделан. Не через грубую силу, а через

манипуляцию и обещание ресурсов. Он сделал ещё несколько отметок на своей карте. Теперь у него была не только карта территории, но и первая, зыбкая карта власти.

Записи наблюдения. Субъект №5 (Виктор Грей)

Записи ведутся мысленно, с периодическим занесением ключевых тезисов в блокнот при возможности. Стиль — максимально объективный, без эмоциональной окраски. Исследовательская задача: документирование социально- биологической динамики в условиях искусственно созданного коллапса с нулевой внешней регуляцией.

Протокол №1. Стартовые условия.

Время: 18:15.

Контингент: 100 единиц (Homo sapiens, подвид «социально девиантный»). Условия: ограниченное пространство, минимум ресурсов, единственное правило — принцип «выживает один». Отмена всех предыдущих социальных контрактов.

Начальная реакция: Преобладает реакция «бей или беги». Преимущественно

«беги». Наблюдается стадное поведение, паническое рассеивание. Интересный парадокс: отмена правил не привела к немедленной всеобщей агрессии, а вызвала когнитивный диссонанс и ступор у 70% особей. Они бегут, но не ищут цели — лишь дистанцию от точки старта. Вывод: инстинкт самосохранения первичен, но социализация настолько глубока, что даже её снятие не сразу запускает хищнические программы. Требуется триггер.

Протокол №2. Триггер.

Время: 18:47.

Триггером стало не правило, а ресурс. Дефицитный ресурс (вода в пластиковой бутылке 0.5л). Наблюдал стычку №41 и №89. Борьба была неэффективной, похожей на драку приматов — больше толчков и криков, чем прицельных ударов. Победитель (№41) не добивал проигравшего. Забрал ресурс и скрылся.

Проигравший остался жив, получив лишь ушибы.

Анализ: Первый акт насилия был инструментальным, а не хаосным. Цель — ресурс, а не уничтожение соперника как такового. Это важный показатель: первичная мотивация — утилитарная. Чистая агрессия, видимо, проявится позже, когда инструментальное насилие станет привычным, а границы дозволенного размыты окончательно. Отметить №41 как потенциально прагматичного, но не стратегически мыслящего.

Личная заметка: Интересный парадокс. Система, сломавшая их, оказалась прочнее, чем я предполагал. Внутренний надзиратель — страх осуждения, стыд, мифическая

«совесть» — пережил тюрьму и оказался здесь. Это не сила духа. Это глубокая социальная инвалидность. Они не могут стать волками, потому что годами их дрессировали быть пугливыми собаками. Для чистоты эксперимента требуется не просто голод. Требуется абсолютная, тотальная потеря надежды на возвращение в

стаю. Тогда проявится истинная природа. Наблюдать за этим падением будет… поучительно.

Протокол №3. Формирование иерархий. Тип «Альфа-самец».

Субъект №11 («Броня»).

Классическая модель. Демонстрация физической силы, захват и удержание стратегической территории, вербовка ближайших особей через демонстрацию силы и обещание безопасности. Примитивно, но эффективно в краткосрочной перспективе. Его группа держится на страхе перед ним и перед внешней угрозой. Слабость: иерархия жёсткая, вертикальная. Устранение альфы (№11) приведёт к распаду группы и хаосу, что может быть использовано. Сам №11 — тактик, но не стратег. Мыслит категориями территории и грубой силы. Прогноз: Высокие шансы на выход в финальную десятку, но низкие — на итоговую победу. Слишком заметная мишень.

Протокол №4. Формирование иерархий. Тип «Манипулятор/Паразит».

Автор протокола (то есть я).

Модель, выбранная для текущего этапа. Вместо траты энергии на прямой конфликт

— использование существующих агрессивных особей в качестве инструмента. Наблюдение, сбор информации, предложение её в обмен на временную лояльность и физическую защиту. Подопытные №34 («Гризли») и №58 («Клык») идеально подходят: высокий агрессивный потенциал, низкий когнитивный уровень. Они воспринимают информацию как магический ритуал, повышающий их статус.

Риск: Инструменты могут осознать свою инструментальность и попытаться уничтожить манипулятора. Контрмеры: поддержание информационного дефицита у инструментов, искусственное создание для них внешних угроз (например, наведение на конфликт с группой №11), чтобы их внимание было вовне.

Экспериментальная задача: Проверить, как долго возможно управление без прямого применения силы.

Протокол №5. Феномен «Невидимок».

Обнаружена аномалия. Несколько заключённых, как групп, так и одиночек, в течение длительного периода демонстрируют нетипичное поведение. Они не метутся, не ищут открытых конфликтов, не присоединяются к стаям. Их перемещения целенаправленны, часто — в технические, нежилые зоны (вентиляция, тоннели). Они исчезают с радаров прямого наблюдения (камер), но их биодатчики активны.

Вывод: Это — главная переменная в уравнении. Они пытаются взломать не других участников, а саму систему игры. Это беспрецедентно. Если «Броня» — сила внутри правил, то такие группы — потенциальный сбой в программе. Наблюдать пристально. Взаимодействие с ними невозможно предсказать по текущим моделям. Они — чёрный лебедь.

Протокол №6. Личное состояние исследователя.

Физиологические показатели: усталость, лёгкое обезвоживание, голод. Психологическое состояние: оптимальное возбуждение. Страх, как тривиальная эмоция, подавлен и преобразован в любопытство. Чувство превосходства сохраняется, но требует осторожности. Особи №34 и №58 начинают проявлять признаки самостоятельного мышления (задавали вопросы о моих источниках информации). Принято решение: В ближайшие 2—4 часа провести эксперимент по их стравливанию с другой группой (возможно, с бандой №11) или с

«невидимками». Цель — очистить поле от ставших менее управляемыми инструментов и получить данные о силе противоборствующих сторон. Личная безопасность — приоритет. В случае необходимости, инструменты будут ликвидированы.

Красная точка гаснет

Лео, Майлз и Алиса нашли небольшое ответвление вентиляционной системы — бывшую кладовку для инвентаря. Там было тесно, но безопасно. Алиса, при свете крошечного LED-фонарика, вытащенного ею из кармана (спрятанного при обыске

— её единственная победа), копошилась с треснутым планшетом. Она примотала изолентой оголённые концы проводов к клеммам аккумулятора, найденного в соседнем щитке.

— Есть ли реакция? — тихо спросил Лео.

— Экран моргнул, — прошептала Алиса. — Но системы нет. Только заставка какого-то старого ПО управления прессом. Нужно найти сетевой порт или… — её взгляд упал на толстый кабель, входящий в стену. — …врезаться в магистраль. Но для этого нужно знать, где силовой, а где информационный.

Майлз стоял у решётки, наблюдая за цехом внизу. Внезапно он жестом подозвал Лео.

В цех внизу вбежал человек. Один. Он бежал, оглядываясь через плечо, споткнулся о рельс, упал, поднялся и снова побежал, держась за бок. Даже в полутьме было видно тёмное пятно, расплывающееся по его робе. За ним, не спеша, вошли трое. Они шли не торопясь, как охотники, загнавшие зверя. Лео узнал в одном из них того, кто толкал людей в первый час. У него в руке теперь была короткая железная труба.

Жертва металась, ища выход. Их было трое. Они его окружили.

— Пожалуйста… — донёсся снизу сдавленный, полный слёз голос. — Я… я ничего… Отстаньте! Я отдам всё! Воду! У меня есть!

Один из охотников засмеялся. Звук был сухим, как треск костей.

— Ты нам нужен, дружок. Для счёта.

И они пошли на него.

Лео отвернулся. Он не хотел смотреть, но не мог заглушить звуков. Тупые удары.

Хруст. Сначала крик, потом стон, потом тихий, булькающий звук. Потом тишина. Охотники покопались в карманах мёртвого, забрали найденную им, видимо, бутылку воды, и ушли, переговариваясь.

Майлз стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. — Десятый, что ли? Или одиннадцатый. Счёт пошёл.

Алиса перестала возиться с проводами. Она сидела, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку, в темноту.

— Это будет продолжаться, — тихо сказал Лео, больше чтобы разбить эту тишину.

— Пока не останется один.

— Придумать можно только одно, — хрипло сказал Майлз. — Стать опаснее их. Не для того, чтобы убивать первым. А для того, чтобы нас боялись тронуть.

Внезапно на противоположной стороне цеха, у высокой, заржавевшей двери грузового лифта, они увидели движение. Дверь приоткрылась, и в проём метнулась тень. Быстрая, юркая. Она скользнула вдоль стены и исчезла в другом проёме. Это был не охотник. Это был кто-то, кто, как и они, старался быть тенью.

— Кто это? — прошептала Алиса, оторвавшись от своих мыслей.

— Не знаю, — сказал Лео. — Но он знает про лифт. И, возможно, про то, как спуститься вниз, не попадаясь на глаза.

Майлз взглянул на свои часы. Было 19:30. На таймере внизу горело: 12:29:03. Больше часа с начала бойни. На мониторах у операторов, должно быть, погас уже с десяток красных точек.

— Нужно разведать лифт, — решил Майлз. — Если он работает, это быстрый путь между уровнями. Или ловушка. Если знать, как он работает…

— Подожди, — перебила Алиса. Она снова наклонилась над своим самодельным терминалом. — Дай мне время. Если я смогу подать напряжение на этот провод… и если в этом планшете есть хоть какая-то сетевая карта… может, смогу найти кабель связи. И узнать, что они там видят. Мне нужно проверить, работает ли этот планшет от станка. Если да… то я смогу подключиться к ним. Но питание будет только когда он подсоединён к проводам.

Лео кивнул. План формировался. Выжить — не просто спрятаться. Выжить — значит знать больше других. Контролировать информацию.

— Я схожу к лифту, — сказал он. — Один. Я тише. Инженер, помнишь? Я пойму, работает ли он, или это ловушка.

Майлз хотел возразить, но потом кивнул. Солдат понимал ценность разведки.

— Тридцать минут. Если не вернёшься — я пойду искать. Или решу, что ты мёртв.

Лео глубоко вдохнул и, пригнувшись, выскользнул из их укрытия в тёмный тоннель. Он шёл на ощупь, сердце колотилось, но разум был холоден. Он считал шаги, запоминал повороты. Он был не просто беглецом. Он был картографом в аду.

А внизу, под грудой уже холодных тел в углу литейного цеха, Финч приоткрыл один глаз. Его убежище было идеальным с точки зрения выживания и унизительным с точки зрения всего остального. Он зарылся под груду тел в самом тёмном углу литейного цеха, где даже аварийный свет едва пробивался. Тела были ещё тёплыми, некоторые — нет. Он лежал, прижавшись щекой к чьей-то холодной, липкой руке, и дышал ртом, чтобы не чувствовать запах смерти, который уже пропитывал всё вокруг.

Его тактика была простой: стать частью пейзажа. Он не просто прятался — он имитировал труп. Когда рядом пробегали шаги, он замирал, переставал дышать до боли в лёгких, смотрел в одну точку стеклянным взглядом. Его единственным движением были редкие, едва заметные подёргивания, чтобы кровь не застаивалась.

Но ад был не только снаружи. Он был внутри. Голод скручивал его желудок в тугой, болезненный узел. Жажда превратила язык в кусок наждачной бумаги. Но хуже всего был страх. Он жил у него под кожей, холодными мурашками бегал по спине, сжимал горло в тисках каждый раз, когда рядом раздавался звук. Он боялся не только убийц. Он боялся темноты. Боялся тишины. Боялся сойти с ума от одиночества и осознания того, где он находится и что ему, возможно, придётся делать, чтобы выжить.

Именно этот страх и заставил его пошевелиться, когда рядом долгое время была тишина. Его рука, дрожа как в лихорадке, медленно поползла к карману робы ближайшего тела. Он не смотрел. Он чувствовал. Грубая ткань, что-то твёрдое и угловатое… Консервная банка? Нет, слишком лёгкая. Его пальцы нащупали прямоугольный предмет, обёрнутый в вощёную бумагу. Пайка. Не тронутая.

В этот момент тело под ним дёрнулось. Финч застыл, обливаясь ледяным потом. Это был рефлекс, посмертный спазм? Или… человек был ещё жив? Он лежал, не дыша, слушая. Тишина. Только далёкий гул и стук его собственного сердца в ушах. Медленно, сантиметр за сантиметром, он вытащил пайку и сунул её за пазуху. Его охватила волна тошноты и стыда. Он украл у мёртвого. Или у умирающего. Он пересёк черту. Но в следующий миг тошноту сменила волна дикого, животного ликования. Еда! Ещё несколько часов жизни!

Он снова замер, превратившись в камень. Его красная точка на шее, прижатая к холодному бетону, исправно излучала сигнал. Точку, которую операторы в диспетчерской уже перестали замечать среди более активных метаний. Финч стал невидимкой. Но какой ценой?

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ: ТЕНЬ И СЕТЬ

Шахта лифта

Лео двигался как тень, прижимаясь к холодным металлическим стенам вентиляционных тоннелей. Воздух здесь был другим — тяжёлым, влажным, с привкусом старой меди и разложения. Он миновал развилку, откуда доносились звуки: невнятные крики, лязг металла, хриплые угрозы. Он замирал у каждой решётки, заглядывая в цеха, превращённые в арены.

В одном, залитом мерцающим светом разбитых люминесцентных ламп, трое загнали одного в угол у гигантского гидравлического пресса. Жертва, подросток с перекошенным от ужаса лицом, что-то лепетал, протягивая пустые руки. Ему не поверили. Один из троих, мужчина с обритой головой и татуировкой змеи на шее, молча взмахнул обрезком трубы. Удар пришёлся по колену. Хруст был отвратительно громким. Подросток рухнул с воплем, который тут же перешёл в стон. Двое других присоединились, методично избивая лежачего. Лео сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он отвернулся. Не можешь помочь. Не сейчас. Не так. Он был инженером, а не героем. Его задача — понять систему, а не ломать её голыми руками. Сжав зубы, он пополз дальше, оставив за спиной приглушённые удары и хлюпающие звуки.

В другом цеху, через разбитое окно в стене тоннеля, он увидел сцену тихого, стремительного убийства. Двое выследили одного, того, кто, видимо, нашёл банку с какой-то жидкостью. Они напали сзади, без слов. Один схватил, другой провёл по городу острым осколком стекла. Всё заняло секунды. Они забрали банку и растворились в тени, как падальщики. Лео почувствовал тошноту. Это уже не была паника. Это становилось ремеслом.

Он двигался дальше, и его инженерный мозг, несмотря на отвращение, продолжал работать. Он считал шаги, запоминал повороты, отмечал в уме особенности конструкции: здесь труба теплотрассы могла служить мостом через провал, здесь решётка вентиляции была прикручена на болты, а не приварена — потенциальный инструмент. Он составлял карту не только пространства, но и возможностей.

Шахта лифта оказалась тем, что он и предполагал: мёртвой. Но его внимание привлекло не это. На полу перед дверью, в слое пыли, он увидел не только свежие следы. Он увидел каплю. Тёмную, почти чёрную, уже подсохшую, но всё ещё влажную в центре. Кровь. Но не алая, как из свежей раны. Тёмная, густая. Значит, рана была серьёзной, и прошло некоторое время. И следы вели не от лифта, а к нему, в шахту. Кто-то раненый спустился сюда. Или его принесли.

Осторожно спустившись по лестнице, он обнаружил пролом. И вокруг него — не просто обломки кирпича. Были следы борьбы: содранная штукатурка, длинная царапина на металлической балке, как будто от лезвия, и ещё несколько таких же тёмных капель, ведущих в технический тоннель.

Лео замер, прислушиваясь. Из тоннеля доносился не только гул и голоса операторов. Оттуда шёл ещё один звук. Прерывистый, хриплый. Почти как… храп? Но слишком неровный, с бульканьем. Звук тяжело раненного, спящего или теряющего сознания человека.

Это меняло всё. Здесь был не просто путь к диспетчерской. Здесь была ловушка. Или возможность. Раненый участник мог быть союзником. Или приманкой. Или тем, кого уже списали, но кто мог что-то знать. Лео должен был решить: исследовать дальше и рискнуть, или вернуться с ценной информацией о пути, но без ответов на новые вопросы. Солдатская логика Майлза сказала бы «отступить». Любопытство учёного и инстинкт картографа тянули вперёд. Он сделал шаг в пролом.

Ступив на первую ступеньку, она жалобно скрипнула, эхо разнеслось по шахте. Он замер, но звук не привлёк внимания. Спуск был медленным, мучительным. Каждый шаг отдавался в висках ударами сердца.

Спустившись на полтора пролёта, он увидел то, что искал: на уровне между первым и цокольным этажами в стене шахты зиял пролом. Кто-то или что-то выбило кирпичи, создав лаз в какой-то технический тоннель. Вокруг валялись свежие обломки, пыль на них ещё не усела. Здесь прошли недавно.

Лео протиснулся в пролом. Тоннель был низким, ему пришлось согнуться в три погибели. Вёл он, судя по тянущимся вдоль стен толстым кабелям в свинцовой и резиновой оплётке, к силовым подстанциям или к тому самому минус второму уровню — диспетчерской. Воздух здесь гудел от невидимой мощи тока.

Он прошёл метров двадцать, как тоннель упёрся в развилку. Прямо — кабели уходили в темноту, гул нарастал. Налево — слышался далёкий, ровный гул генераторов. И… голоса. Приглушённые, искажённые эхом, но человеческие. Не панические крики заключённых, а спокойная, деловая речь, прерываемая редкими смешками. Охрана. Или операторы.

Лео приник к стене. Он не мог разобрать слов, но уловил интонацию — скучающую, будничную. «…движется к сектору G… смотрим? А, чёрт с ним, пусть сами разбираются…»

Они наблюдали. Сейчас. Значит, где-то здесь должны быть камеры. Он медленно поднял голову. И увидел её. В углу, у потолка, маленький чёрный купол с крошечным красным светодиодом, горящим, как капелька крови. Камера. Она была направлена не прямо на него, но если он сделает ещё шаг…

Он отпрянул назад, в тень, за выступ кабельной шахты. Сердце бешено колотилось. Он был на правильном пути. Этот тоннель — артерия. По ней текли не только электричество и данные, но и сама власть наблюдателей.

Сзади, из шахты лифта, донёсся звук. Не осторожный, а громкий. Удар о металл. Потом сдавленное ругательство. Кто-то спускался по лестнице. И не один.

Лео метнул взгляд по сторонам. Уйти назад — напролом к тому, кто шёл. Остаться

— рисковать быть замеченным камерой. Он рванул вправо, в узкую щель между кабельной шахтой и стеной, за грудой старых, пыльных распределительных щитов, от которых пахло озоном и пылью. И замер, вжимаясь в холодный бетон.

В пролом влезали двое. Он увидел их силуэты, освещённые бледным светом из

шахты. Не те, кого он видел с «Бронёй». Другие. Здоровенные, с тяжёлой походкой. У одного в руке была самодельная дубинка, скрученная из тряпок и арматуры.

— Говорил же, тут лаз, — хрипло сказал первый. — Чёрт знает куда ведёт.

— А вдремь к ихней будке? К мониторам? — оживился второй. — Можем подглядеть, где остальные шастают.

— Или самим стать мишенью. Лучше, давай проверим, нет ли тут спрятанной жратвы, и назад. Искать нужно, а не в дыры лазить.

Они прошли мимо щели, где прятался Лео, так близко, что он чувствовал исходящий от них запах пота, немытого тела и агрессии. Они направились к развилке, туда, где были слышны голоса.

— Слышишь? — один из них притормозил.

— Охрана. Отстой. Пойдём в другую сторону.

Они выбрали путь к гулу генераторов. Их шаги затихли в глубине тоннеля. Лео выждал ещё целую вечность, отсчитывая секунды, потом, не дыша, выбрался из укрытия и побежал обратно, к лестнице. Он не мог рисковать, ведя их к своему убежищу. Он взбежал по лестнице быстрее, чем спускался, выскочил в цех и, не оглядываясь, помчался по знакомому маршруту обратно к вентиляционной камере, каждый нерв звенел тревогой.

ЧИСТАЯ СТАТИСТИКА

Цепь событий была запущена. И следующий её элемент сработал ровно по расписанию, безжалостно и бесстрастно.

Ровно в двадцать ноль-ноль по всему заводу «Вулкан» раздался не тревожный вой, а чистый, высокий, почти мелодичный гудок — звук, абсолютно чужой этому месту крови и ржавчины. Он напоминал сигнал к началу рабочего совещания в стерильном офисе.

Затем — тот самый бархатный, бездушный голос из динамиков, прозвучавший теперь с оттенком церемонной торжественности:

«Внимание, участники. Время: двадцать ноль-ноль. Активирован протокол

«Лотерея выживания». Производится случайная селекция. Деактивация датчика жизнедеятельности… участника номер один. Соболезнуем оставшимся. Следующий отбор состоится ровно через шестьдесят минут. Продолжайте игру».

Слова повисли в спёртом воздухе тоннелей и цехов, а их смысл, холодный и окончательный, ударил по сознанию выживших. Это была не угроза — это был приговор, вынесенный случайным числом. Абсолютная, чистая случайность.

Невозможность спрятаться, договориться, пересилить. Просто цифра.

Где-то на втором уровне, в заброшенном кабинете отдела снабжения.