Бесплатный фрагмент - Одиночество Афродиты

Прорисовывая прошлое

Однажды, я тогда училась в восьмом классе, учительница литературы, Любовь Михайловна, сказала мне:

— Тебе не хватает конкретики. Ты говоришь и пишешь очень расплывчато. Много воды, мало сути.

Меня больно кольнуло. Ведь мои сочинения считались лучшими в классе. Фраза «не хватает конкретики» засела во мне и стала моим внутренним критиком. Спустя десятилетия, я начала более глубоко понимать, что имела в виду Любовь Михайловна. Вязкость мысли, привычка прятать правду за тоннами словесного тумана — не просто «мой стиль», а моя привычка маскировать реальность. Это отражается не только в моём письме и общении с людьми, но и в способе вспоминать и осмыслять прошлое. Моя память так работает: стирает контуры. Прошлое видится мне как сквозь мутное стекло: размытая картина импрессиониста, ни одного чёткого силуэта.

И вот, я решила написать эту маленькую книжицу, чтобы войти в контакт с самой собой в прошлом. Чтобы стать яснее для самой себя и найти конкретные слова для моей истории.

Я беру тонкое чёрное перо. И начинаю прорисовывать силуэты поверх размытой живописи.

Я хочу, чтобы моя память из художника-импрессиониста превратилась в фотографа, не упускающего деталей.

Ласточки над пропастью

В моём дошкольном детстве мы жили в тени электростанции, где работал мой отец. Сейчас бы я сказала, что эта обстановка напоминала декорации из «Зоны» Тарковского. Бежевая пыль дорог, сетчатые заборы, штабеля бетонных плит. Повсюду валялись ржавые трубы — такие огромные, что мы забирались внутрь и могли стоять там почти в полный рост. Вдалеке маячила шея подъёмного крана. Но главными героями ландшафта были две гигантские полосатые башни, уходящие в небо. Из них валил пар: то белый, то чёрный. Башни издавали страшный гудящий звук, от которого становилось жутко, особенно, когда они гудели ночью.

Гулять мы ходили на песчаный карьер. Мы замирали на краю глинистого обрыва и смотрели вниз. Пропасть казалась оглушительно глубокой. Отвесные стены карьера были продырявлены сотнями круглых гнёзд-тоннелей: там жили ласточки. Они носились над обрывом, беззаботно и звонко, жизнь в этом мире бетона и ржавчины.

А ещё у нас было тёплое озеро — технический водоём для охлаждения турбин ТЭЦ. Туда бурным потоком лилась горячая вода с производства. Но для нас это было чудом: огромная ванна, которая никогда не остывала. Мы влетали в него с разбегу. Не нужно было привыкать, ёжиться, заходить по миллиметру. Мы просто плюхались в воду. Это был наш спа-бассейн. Я любила «идти» руками по дну, болтая ногами на поверхности. Ладони проваливались в мягкий, кисельный ил. Пальцы искали что-то в темноте и вдруг нащупывали твёрдое, гладкое. Серо-зелёная ракушка с запертым внутри моллюском! Продолговатый кусок жизни на дне промышленной ванны.

Одиночество Афродиты

Лето, солнечный вечер, безоблачное небо. Я сижу на большой водопроводной трубе, обмотанной серебристым материалом, похожим на фольгу. Поверхность трубы гладкая и тёплая, сидеть приятно. Мои голые икры касаются трубы — становится горячо. Обхватываю колени руками и смотрю вдаль. Впереди широкая пыльная дорога, ни единой травинки. Дорога поворачивает вправо и прячется вдали за деревьями. А за моей спиной — наш дом.