электронная
180
печатная A5
392
16+
Одиннадцатый

Бесплатный фрагмент - Одиннадцатый

Исторический роман-версия

Объем:
216 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-0512-0
электронная
от 180
печатная A5
от 392

ПРЕДИСЛОВИЕ

Данное художественное произведение — позвольте мне так самонадеянно его называть — является плодом фантазии автора, вплетённым в реальную историческую канву, этакой импровизацией на заданную тему. Окончательной и единой версии описанных событий не существует, история эта тёмная и полная всяких подозрительных совпадений и не очень убедительных объяснений, что и даёт возможность высказывать любые мысли и изобретать сюжеты, хотя бы и самые невероятные. Пусть читатель отнесётся к этому роману как к лёгкой прогулке по тропинкам реальной истории. Тем более, что персонажи сего повествования вымышлены лишь отчасти, и реально существовавшие некогда Владимир Гаврилович Филиппов или Дмитрий Григорьевич Богров вступают в отношения с Александром Павловичем Свиридовым или Евгением Никитичем Померанцевым, кои являются совершенной выдумкой автора (но, несомненно, могли и жить на самом деле). Да и кто может с полной уверенностью ныне утверждать, какими они были в действительности, все эти спиридовичи, кулябки и прочие фон коттены?

Так что не судите уж слишком пристрастно, не ищите отгадок и откровений, простите за вольности в обращении с фактами и примите описанное и вымышленное как то, что могло быть. А может, так оно всё и было?

ИНТРО

ВЕНА. Отмечается целый ряд признаков перемены погоды, в том числе некоторое, хотя и незначительное, понижение температуры, понижение барометрического давления и др. Но в виду сильных воздушных течений с Азорских островов нельзя рассчитывать все-таки на сильное уменьшение жары.

По всей Европе установилась жаркая погода, за исключением Норвегии, где, как сообщают, идут дожди.

Из Парижа сообщают, что за последние 154 года ни разу не было такой жары в середине Августа, как теперь — 37,07 в тени; такая температура является как бы рекордом жары за полтора столетия. Центральное метеорологическое бюро сообщает о понижении барометрического давления и можно ожидать бурю с дождем.

Газета «Московская жизнь», август 1911 года.

***

Жара в августе стояла просто невыносимая, невероятно дикая для Петербурга. Казалось, что даже воздух стал каким-то вязким, липким и тягучим. В нём застревали редкие прохожие, жавшиеся к домам в поисках тени, и даже полуденный выстрел крепостной пушки с трудом перелетал Неву. Прошедший ночью сильный ливень не остудил раскалённую столицу, а лишь превратил канавы и ямы в маслянистые лужи.

Улицы были почти пусты, и тем удивительнее был одинокий молодой человек, бредущий по солнечной стороне Невского в сторону Екатерининского сада. Во-первых, странной выглядела его торопливость и даже какая-то взвинченность, выделявшая его среди немногочисленных и вялых послеобеденных прогуливающихся. Во-вторых, явно бросался в лицо беспорядок в одежде и отсутствие какого бы то ни было головного убора, странного если уж не из соображений приличий, то хотя бы из-за сошедшего с ума солнца.

Необычный прохожий поравнялся с воротами сквера, невидящим взглядом уставился на памятник великой Императрице и, будто пробудившись, почти бегом кинулся в сторону Аничкова моста. А дальше случилась уж вовсе дичайшая история: сравнявшись с ползущим вверх по Невскому трамваем, молодой человек в совершенном молчании (что только усиливало ощущение жуткости и нереальности происходящего) бросился на рельсы, прямо под колёса вагону с ошеломлёнными пассажирами.

ГЛАВА 1

Кр. П. П. Евдокимову показалось, что его жена кокетничала в гостях с мужчинами. Возвращаясь домой, Евдокимов на Шлюзовой набережной вспомнил об этом и стал упрекать жену. Та стала плакать и отрицать. Евдокимов не поверил и в порыве ревности нанес ей несколько ран ножом. Собравшимся на крик он сказал: «Вяжите меня. Хотел убить жену потому, что очень ее люблю и не могу допустить, чтобы она смеялась с другими». Евдокимову со слабыми признаками жизни отправили в больницу.

Газета «Копейка», август 1911 года.

***

— Александр Павлович, голубчик, давайте уж пешком прогуляемся перед обедом. Хоть и жарит как в адовом котле, но какое-никакое разнообразие. Заодно и в «Астории» посвободнее будет. — начальник сыскной полиции Петербурга Владимир Гаврилович Филиппов умоляюще посмотрел на своего помощника. Тот молча кивнул, и они не спеша двинулись в сторону Собора, стараясь держаться в тени зданий.

А день у Владимира Гавриловича не заладился с самого утра. Сначала супруга его, Вера Константиновна, женщина весьма воспитанная и нрава довольно кроткого, обругала прислугу за остывший кофе. Само по себе это было событие незаурядное, а уж то, что она и наедине от объяснений отказалась, вовсе было чем-то невообразимым. В состоянии довольно сильного раздражения Владимир Гаврилович забыл о яме перед самым крыльцом и плюхнул в неё уверенно правой ногой, угодив прямиком в набравшуюся после ночного дождя лужу. В результате в ботинке противно хлюпало, но возвращаться домой дабы переобуться, рискуя столкнуться с супругой, решительно не хотелось. Поэтому, проведя в дискомфорте всю дорогу от дома до Екатерининского канала, в здание Казанской части Филиппов прибыл в мрачном расположении духа, не ожидая от предстоящего дня ничего хорошего.

Выслушав доклад дежурного (за ночь три грабежа и одно убийство не опознанной пока девицы, убийца задержан тут же, так как спал пьяным на месте преступления), Владимир Гаврилович загрустил ещё больше. Вроде бы и повода не было — в городе всё благополучно, есть чем гордится, но очень уж скучала неспокойная деятельная натура полицейского начальника. После ареста полоумного Радкевича никаких интересных уголовных событий в столице не приключалось, сплошь пьяные мастеровые да студенты-нигилисты, а с той поры ведь уже почти два года минуло. Было, конечно, дело о возможном казнокрадстве генерал-майора Ухач-Огоровича, громкое, но скучное. Всё было ясно почти с самого начала, а то, что двигалось оно медленно, так тому не способствовали ни давность событий, ни удалённость места преступления, ни, мягко говоря, противодействие неких особ. Так что хандрил Владимир Гаврилович отчаянно.

Вот и сейчас, ведя вежливую застольную беседу с помощником, его взгляд время от времени терял остроту, словно обращаясь к мыслям, с разговором совсем несвязанным.

А разговор меж тем вёлся весьма интересный, ибо речь в нём шла ни много ни мало — о судьбах и самом существовании Империи.

— Ведь согласитесь, Владимир Гаврилович, тонет Россия. Пробили ей борт ниже ватерлинии в девятьсот пятом, и латаем мы пробоину сеном с навозом, простите за грубость.

Отец Александра Павловича Свиридова, помощника начальника столичного сыска, служил по морскому ведомству, и, хоть сын и выбрал иную стезю, нет-нет да проскальзывала в его речи флотская терминология.

— Вот что мы сейчас делаем? Людей думающих, болеющих душой за Россию, преследуем, а тёмное крестьянство насильно пытаемся осчастливить. Ведь надобно-то их сначала к свету вывести, а уж после… А мы на сохе в двадцатый век въехать хотим.

— Голубчик мой, вот что я вам скажу. Вы перво-наперво пообещайте мне ни с кем другим подобных разговоров даже не заводить, люди сейчас — сами знаете. А во-вторых, позвольте с вами не согласиться. У нас девять десятых населения — те самые тёмные крестьяне, так с кого же начинать, как не с них? И их для начала накормить следует, а уж потом образовывать. А вы, вашими же словами изъясняясь, соху впереди кобылы запрягаете. Ведь ежели вы сейчас этого бородача пострижёте-побреете, в платье городское обрядите да наукам и этикету обучите, он же к сохе-то не вернётся. Он заявится к вам в вашу прекрасную квартиру на Мойке и попросит вас вон во имя ваших Liberte, Egalite, Fraternite. А вы, пожалуй, что и воспротивитесь. Он за топор-вилы, вы за револьвер — и вот вам новый пожар. Нет уж, молодой человек, вы ему сначала дайте заработать на хлеб да кашу, да чтоб говядинка в щах, да так, чтоб вдоволь, а уж после, после букварь подсовывайте. Так что Пётр Аркадьевич всё верно делает, ещё бы не мешали ему говоруны думские, да государь почаще прислушивался бы. Но — про государя это я так, по-дружески и только между нами. И не спорьте, слушать не стану. Мы здесь, господин капитан!

Последняя реплика была обращена к полицейскому офицеру, застывшему на пороге ресторана и искательно обводящего залу глазами.

— Вот и кончился наш обед и моя скука, — пробурчал Филиппов, поспешно вытирая салфеткой губы. — Не иначе как что-то стряслось.

Капитан споро подошёл к столику, вскинул руку к козырьку и тут же что-то зашептал на ухо начальнику. Послушав буквально секунд пятнадцать, тот прервал жестом докладчика, выложил на стол деньги за обед, поднялся и направился к выходу. Оба офицера проследовали за ним.

На улице Владимир Гаврилович обернулся к капитану:

— Господин Ермолин, начните сначала, пусть Александр Павлович тоже будет в курсе. Только по порядку, не перескакивайте.

— Слушаюсь. Около часу назад прямо у Александровского театра трамваем был раздавлен человек. По показаниям очевидцев — самоубийство. Личность пока не установлена, молодой мужчина лет тридцати. При нём обнаружен «браунинг» и бумажник. В нём список странный: имена, фамилии и адреса. Среди поименованных значится Владимир Владимирович Филиппов. И адрес ваш, Владимир Гаврилович…

— Кто первый прибыл на место?

— Городовой Старостин, ваше высокородие.

Филиппов раздражённо поморщился на «высокородие».

— Да, «знамодело», помню, старательный. Где он сейчас?

— Я его с улицы сменил, сидит в части, караулит ночного задержанного.

— Хорошо. Пострадавшего он обыскивал?

— Так точно. Уверяет, что бумажник сразу мне передал, внутрь не заглядывал. Да так и по инструкции положено.

— А труп?

— В покойницкой, где ж ему быть? А вещи я вам на стол положил и кабинет запер.

— Вы вот что, господин капитан. Вернитесь-ка в «Асторию», протелефонируйте оттуда мне на квартиру. Справьтесь у Веры Константиновны, дома ли Владимир, и, если он там, немедля звоните в часть, пусть отправят за ним мотор и везут его к нам. И вы тоже после бегом на службу.

— Вот и накаркал веселье, да, Александр Павлович? — повернулся он к Свиридову. — Ну, пойдёмте знакомиться с грешником, не убоявшимся геенны. Чует моё сердце, не от любови несчастной он на рельсы бросился. И что это за список такой, в котором мой сын числится?

***

Вид самоубийца, мягко говоря, имел малопривлекательный. Лицо каким-то чудом уцелело и было даже благообразным и безмятежным, но вот под простынёй, коей было укрыто всё ниже подбородка, угадывались весьма неприятные анатомические изменения. На соседнем столе грязным ворохом была свалена окровавленная одежда. Ещё один стол был занят другим, уже полностью накрытым телом. Рядом с трупом самоубийцы вытирал только что вымытые руки Павел Евгеньевич Кушнир, полицейский доктор, мужчина лет пятидесяти в круглых очках и чеховской бородке.

— Сами видите, господа, шансов выжить у… гм… пациента не было совсем. Грудная клетка раздавлена, ноги практически отделены от тела. Вскрытие покажет более точно, но думаю, что смерть наступила даже не от полученных травм, а от болевого шока. Хотя понятно, что повреждения носят летальный характер, да-с. Предварительно могу сказать следующее: мужчине не более тридцати лет, внешних признаков каких-либо кожных заболеваний нет, насекомых ни в волосах, ни в бороде не обнаружено, телосложение нормальное, ногти и на руках, и на ногах чистые, недавно пострижены. Судя по одежде, человек из приличного общества, но о достатке судить трудно, костюм сильно пострадал, и не вполне понятно, в каком состоянии он был до происшествия. Сейчас проведу вскрытие, посмотрим на состояние внутренних органов, на содержимое желудка. Вечером смогу предоставить более полный отчёт, да-с.

— Спасибо, Павел Евгеньевич. Вы ведь не возражаете, если мы пока здесь побудем, повозимся с его вещами?

— Вы здесь начальник, Владимир Гаврилович.

Филиппов сам аккуратно разделил груду одежды на отдельные предметы, внимательно осмотрел метки на белье, показал Свиридову, тот сделал пометку в маленькой тёмно-зелёной книжечке. Затем приподнял за шнурки штиблеты, пристально изучил подошву и, ничего не сказав, перешёл к брюкам. Те были разорваны чуть выше колен почти пополам и сильно испачканы в том же районе кровью. Затем он подошёл к покойнику, приподнял нижнюю часть простыни, покачал головой и вернулся к столу с одеждой. В пиджаке неизвестного предмет гардероба и вовсе угадывался с трудом, тем не менее сыщик разложил его на столе, постаравшись максимально придать ему заложенную портным форму. Прощупал карманы, скорее для порядка, нежели в надежде отыскать там что-то, упущенное при обыске, распахнул полы и удивлённо присвистнул.

— Александр Павлович, взгляните-ка. Похоже, ларец-то с секретом!

На внутренней стороне пиджака в образовавшуюся от колес трамвая прореху выглядывала испачканная кровью бумага.

— Доктор, будьте любезны, одолжите мне скальпель ненадолго. Ага, вот так вот его, осторожненько…

Он поддел острым инструментом проходящий поперек спины внутренний шов, вскрыл подкладку и извлек тонкую стопку изорванных и залитых кровью бумаг, исписанных мелким почерком.

— Ну что ж, господин Свиридов, мою руки, и идёмте в мой кабинет. Приобщим к загадочному списку сей манускрипт, а заодно пообщаемся с нашим очевидцем. Он, поди, истомился пьяные песни-то в арестантской слушать.

***

Отдав вполголоса какие-то распоряжения врачу, Филиппов догнал на лестнице Свиридова. Оказавшись в кабинете, оба товарища закурили и с азартом почуявших зверя гончих приступили к изучению изъятых вещей: коричневого потёртого кожаного бумажника, небольшого пистолета и сложенного вчетверо листка желтоватой бумаги. Стопку из пиджака пока отложили — почерк с наскока не поддался.

Пистолет оказался самым заурядным «браунингом» 1906 года, с наполовину пустой обоймой, и, судя по состоянию ствола, стреляли из него в последний раз не так давно. В бумажнике помимо нескольких банкнот была фотографическая карточка молодой девушки, довольно милой, в тёмном платье и с надписью на обороте: «Камень, лежащий на дороге, может иметь самые лучшие намерения, но всё-таки его надо убрать… Ваша N.»

— Странное послание на память… — пробормотал Филиппов.

— Это из «Овода», Владимир Гаврилович. Возможно, дама не свободна, и камень — это супруг, для которого и предназначалось содержимое обоймы этой мортиры. Так что вы, видимо, ошиблись насчёт мотивов покойного — всему виной эта la femme fatale.

— Посмотрим, посмотрим… Войдите! — ответил он на робкий стук в дверь. — Проходите, Старостин, мы тут как раз ваши находки изучаем.

Порог перешагнул средних лет человек в белой летней форме городового и почтительно замер посреди комнаты, напротив стола. Александр Павлович с папиросой отошёл к окну, показывая, что он здесь только зритель, а заодно и занимая место, дающее возможность наблюдать за обоими собеседниками разом.

— Ну что ж, голубчик, не тушуйтесь и самым подробным образом расскажите-ка нам с Александром Павловичем, как всё это вам представилось там, на Невском.

Старостин смущенно прокашлялся в кулак, вытянул руки по швам и забасил:

— Вашбродь, час, должно быть, от полудня прошёл, не более того, как прибегает ко мне мальчонка — он у Елисеевых на посылках, давно его знаю. Кричит прям как блажной «убився, убився» и слёзы кулаком по роже, звиняйте, по лицу размазывает. Ну я его, знамо дело, за шкирку слегка потряс, не сильно, но в чувство возвернул. Кто, грю, где «увибся», ты толком доложи. Ну он и обсказал, что какой-то господин, малахольный с виду, аккурат супротив входу в гастроном под транвай угодил. Я, знамо дело, его за руку и скорым шагом туда. Там народу уж уйма, барышни рыдают, а которые и без чувств лежат, кавалеры их платками обмахивают, а на путях — страх господен — человек распластанный лежит, знамо дело, мёртвый уже. Ну я первым образом в свисток дунул, мальца в часть направил с запиской — да ему не в новь, вашбродь, проверенный малой, иначе б я не доверил — тут и сосед подбежал, городовой Миронов. Пока он зевак отводил и заграждение делал, я, знамо дело, карманы проверил, вон всё на столе у вас. В кошелёк даже не заглядывал, нам чужого добра не надо. А потом уж и труповозка приехала, тут и я, знамо дело, в ограждение ушёл. Вот и весь сказ, вашбродь.

— А что ж, очевидцев-то вы опросили?

— А то как же. Да только никто особливо ничего не видал: прохожих в такую жару почитай не было, а кто в вагоне был, те только и углядели, как кто-то шарахнулся поперёк путя. Но рядом не было никого, сам он сиганул-то, это и вожатый, и те, кто спереди ехал, показали. Я их адреса и фамилии записал, всё как полагается, знамо дело.

— Молодец. А скажите-ка мне, Старостин, крови-то, — подался вперёд Филиппов, — крови много было?

— Знамо дело, а как же, чай живого человека колесами железными раздавило, крови довольно. Прямо скажем, лужа натекла.

— А не заметили ли вы, он весь в луже лежал? От головы до ног?

— Да ну как, вашбродь? Он же аккурат поперёк рельсов распластался, вот кровь-то вниз по ним да промеж их и стекала, должно, до самого моста. А голова и ноги снаружи оказались, туда почитай ничего не попало, даже лицо почти чистое было.

— А обувь его на ногах осталась? Не соскочили штиблеты?

— Никак нет, вашбродь, чинно в башмаках лежал.

— Спасибо, голубчик, ступайте.

Когда городовой, козырнув, вышел, он обернулся к Свиридову.

— Что скажете, Александр Павлович? Не странно ли?

— Обувь? — выдохнул тот с папиросным дымом.

— Именно, голубчик. Вы ведь тоже заметили? На подошвах у нашего самоубийцы и на левом носке ботинка тёмные пятна, очень уж кровь напоминающие. И кровь эта вряд ли его. Я готов допустить, что брызги могли попасть ему на носок, но на подошвы?.. Он должен был лежать в луже крови с ногами, ну или ботинки должны были в ней находиться. А Старостин утверждает, что покойный обуви не терял, да и лужи возле его ног тоже не было. Да я ещё при осмотре обратил внимание: ни брюки, ни ноги ниже колен не запачканы. Вот увидите, вечером в отчете господина доктора мы с вами прочтём о том, что наш незнакомец незадолго до своей кончины потоптался в месте, которое должно будет заинтересовать сыскную полицию.

В дверь снова постучали. На этот раз в кабинет вошёл тот самый капитан Ермолин, а за ним молодой худощавый юноша лет двадцати в студенческом сюртуке.

— Владимир Гаврилович, — доложил капитан, — вот, Владимира Владимировича доставили, как Вы просили.

— Спасибо, господин капитан. Ступайте, но, если придётся отлучиться, предупредите меня, в вас ещё может возникнуть нужда. Здравствуй, Володя, садись.

Молодой человек коротко кивнул Свиридову и сел напротив отца. Беглого взгляда на двух Владимиров Филипповых было довольно, чтоб понять, что перед вами отец и сын, единственно старший в силу возраста и степенного положения был более грузен, усат, а в чёрной шевелюре уверенно поселилась седина.

Надо отметить, что в последнее время между отцом и сыном наметилась некая холодность, инициированная в первую очередь последним. Филиппов-старший списывал это на изменение окружения сына — тот начал учёбу в Университете, и, само собой, новая бытность частично вытеснила семейные отношения. Владимира Гавриловича, конечно, несколько печалило такое положение дел, но он мудро — как ему казалось — решил не выяснять отношений и обождать, пока новые впечатления утратят свою свежесть. Тем более, что в Университете Владимира-младшего хвалили (грешен отец, не сдержался, заехал в альма-матер, переговорил с некоторыми старыми знакомцами), и поводов для серьезного беспокойства вроде бы не наблюдалось. В общем, действовал Филиппов по всегдашней мужской привычке — мол, само собой всё образуется. Потому и сейчас, глядя в настороженно-колючие, готовые к дерзости глаза сына, невольно медлил.

— Владимир… Нам с Александром Павловичем нужна твоя помощь… Видишь ли… Нам кажется, что с одним из твоих знакомых произошло несчастье…

Молодой человек продолжал настороженно смотреть на отца, лишь, казалось, плечи чуть поникли, и поза стала немного свободнее.

— Я хочу попросить тебя о не очень приятном одолжении. Нам важно выяснить личность трагически погибшего сегодня утром человека, и мне кажется, что ты можешь нам помочь…

— Я? Почему я?

— Среди его вещей был найден листок с именами. В том числе и с твоим.

***

Между тем, ближе к вечеру в полицейской части стало гораздо многолюднее, поэтому в покойницкую приходилось уже чуть ли не плечами прокладывать себе дорогу. В коридорах сидели заявители, сновали курьерские, деловито передвигались приставы. На первом этаже, почти на самой лестнице в подвал, делегация чуть было не столкнулась с караульным, сопровождавшим молодого человека в приличной одежде, но слегка помятого вида, как если б он спал не раздеваясь, и с сильным запахом вчерашнего веселья. Филиппов-младший задержал взгляд на конвоируемом, но тот молча прошествовал мимо, не поднимая глаз.

Картина, представшая перед ними в морге, мало чем отличалась от послеобеденной: доктор так же мыл руки, видимо, закончив свою работу, и только самоубийца был накрыт простынёй полностью, с головой.

— Володя… Я ещё раз извиняюсь за то, что вынуждаю тебя участвовать в этой неприятной процедуре, но ты можешь существенно облегчить нам труд. — Владимир Гаврилович откинул с лица покойного покрывало.

— Это он его, да? — взгляд юноши застыл на бледном, почти белом лице.

— Кто?

— Мазуров. Мы встретили его на лестнице.

***

Рассказ про Мазурова занял у Владимира всего несколько минут, но имел весьма значительные последствия.

— Они с Сергеем очень дружны были. Ну, так говорили. Этот человек на столе — Сергей Зимин. Он несколько лет назад окончил Университет и остался преподавать. А Мазуров был его студентом. По слухам, они состояли в каком-то политическом кружке. Я не знаю подробностей.

— Владимир Владимирович, почему вы решили, что этот Мазуров убил Зимина? Они враждовали? — Свиридов внимательно смотрел на юношу, но тот по-прежнему не отрывал взгляда от лица лежащего на столе человека.

— Не совсем. Они дружили, я же говорил. Мы не были коротко знакомы, но часто виделись в Университете, пересекались на учебных судах. И между тем, я пару раз становился свидетелем их ссор. И мне кажется, что ссорились они из-за женщины.

— Любовный треугольник?

— Не то что вы думаете. У Мазурова есть сестра. Я видел их несколько раз вместе, он нас представил друг другу, но я не уверен, что правильно запомнил имя. По-моему, Надежда… И несколько дней назад я стал невольным свидетелем их ссоры. Они ругались в коридоре. Мазуров требовал, чтобы Зимин отстал от его сестры, что она слишком молода и не осознает всей серьёзности… чего-то, какого-то дела. А Сергей что-то говорил про единство помыслов и родственность душ. Я думаю, речь шла как раз о какой-то политической… активности. Мазуров схватил Сергея за пиджак и крикнул, что он не позволит вовлечь в дело сестру, и пусть Зимин не надеется, он готов помешать ему любыми средствами. Я не стал слушать дальше, вернулся в аудиторию. Ведь они могли решить, что я шпионю за ними.

Филиппов качнулся на носках, в задумчивости подошёл к соседнему столу и, откинув простыню со второго тела — доставленной ночью убитой — подозвал сперва Свиридова. Тот взглянул в лицо, и брови его в удивлении поползли вверх.

— Володя… Эта не та самая девушка?

Всё, произошедшее после этого вопроса, можно описать одним словом — медленно. Медленно повернулась голова Владимира, медленно кивнула сверху вниз и медленно сам юноша опустился на пол. Сознания он не потерял, но взгляд его стал абсолютно пустым.

ГЛАВА 2

ПЕТЕРБУРГ. По отчету главного управления по казенной продаже питей, общее потребление в минувшем году составило 89 542 447 ведер, стоимостью в 759 675 278 рублей, превысив потребление в 1909 году на 6,19 процента. Среднее душевное потребление составило в отчетном году 12 бутылок, понизившись на 0,02 ведра против предшествующего года; максимальным душевным потреблением отмечены столичные губернии, Петербургская и Московская, где оно превысило 30 бутылок.

Газета «Дневныя извѣстiя», август 1911 года.

***

— Занятная история просматривается, Владимир Гаврилович. Надо бы поговорить с этим Мазуровым. Ну неужто он убил сестру, чтоб спасти её от нигилистов? — Свиридов раздраженно размял в пепельнице папиросу.

Филиппов молча посмотрел на раздавленный окурок.

— Да уж… Спасением это трудно назвать… Но ведь и предположить, что — простите за мрачный каламбур — самоубийца был убийцей, да ещё и той, чью карточку бережно хранил в своём бумажнике, так же сложно. Хотя… Это объясняло бы его дальнейшее поведение. Давайте-ка прежде протокол почитаем, и допросные листы тоже. Скучное бытовое убийство перестаёт таковым казаться.

Дежурный принёс бумаги, и Филиппов начал читать вслух:

— «Протокол осмотра места преступления, составил околоточный надзиратель Пикин 1911 года, августа 10 дня» — ну формальности опустим, вот: «Прибыв по вызову дворника Коновалова по адресу: С.-Петербург, Литейный пр., 24, доходный дом генерала Рейна, обнаружили труп молодой женщины, предположительно 20—22 лет, русоголовой, прилично одетой, с огнестрельным ранением практически по центру грудной клетки. В комнате опрокинуты пара стульев, сорвана со стола скатерть, осколки стекла. Рядом на полу спал молодой мужчина, лет 25—27. Разбудить его не представилось возможным ввиду сильнейшего опьянения. Доставлен в участок в спящем состоянии. При осмотре места убийства оружия не обнаружено. Так же не было оно найдено и при обыске задержанного. Протокол опроса дворника прилагаю. Пикин И. С.» Так… Ну дворник понятно, услышал среди ночи выстрел, свистнул городового. Читаем дальше. Что за чёрт?! Простите, Александр Павлович. Но тут только листок с допросом того самого дворника. Где ж показания Мазурова?

— Может, с ним ещё беседуют? Дежурный!!

В дверь просунулась голова в фуражке.

— Где сейчас задержанный Мазуров?

— У пристава Корнеева.

— Идёмте, Александр Павлович, — поднялся Филиппов.

В кабинете им предстала весьма колоритная картина. Пожилой пристав, раскрыв от изумления рот, молча смотрел на бьющегося перед ним в истерике арестанта, а тот, разодрав ворот рубахи, рвал на себе волосы и истошным хриплым шёпотом повторял: «Надя!.. Надя!..» Филиппов быстро подошёл к молодому человеку и отвесил тому звонкую оплеуху, а Свиридов протянул ему стакан воды, только что налитой из стоящего на казённом столе графина. Мазуров, держась за ушибленную щёку, молча взял стакан, осушил его большими глотками и изумлённо уставился на вошедших.

— Господин Мазуров. Мы глубоко и искренне разделяем ваше горе. Но давайте вы сделаете над собой усилие и поможете нам прояснить это загадочное дело, — медленно, монотонно и почти по слогам произнёс Владимир Гаврилович, глядя прямо в глаза молодому человеку и усаживая его за плечи на стул.

— Я — начальник столичной сыскной полиции, Филиппов Владимир Гаврилович. А это — мой помощник, Александр Павлович Свиридов. А вы у нас?..

— М-мазуров… Алексей Дмитриевич… Студент… Как? Как это случилось?! Этот господин говорит, что Надю убили, и что это сделал я!.. Убили… Н-Надю… — снова начал всхлипывать Мазуров. Свиридов подал ему ещё воды, тот снова выпил, стуча зубами по стеклу.

— Я так понимаю, пристав Корнеев только начал обрисовывать вам суть произошедшего. Позвольте продолжу я. — Филиппов посмотрел в сторону стола, пристав согласно кивнул в ответ. — Итак. Вчера в доме 24 на Литейном около 4 часов ночи — ну или утра, если будет угодно — прозвучал выстрел. Дворник, обеспокоившись, вызвал полицию. В 17-й квартире была найдена девушка, увы, мёртвая, и вы, вполне себе живой, но в состоянии, абсолютно не пригодном для ведения беседы. Вас доставили в участок, где мы с вами сейчас и разговариваем. У нас есть свидетель, который опознал и вас, и вашу сестру. И нам очень интересно услышать от вас, как развивались события, приведшие в конце концов к столь печальному итогу.

— На Литейном? Это же… Господи, я ничего не помню!.. Надя! Она правда мертва? Я хочу её видеть!

— Обязательно. Но чуть позже. Скажите, у вас есть оружие?

— Оружие? Какое оружие?

— Огнестрельное. Револьвер, допустим. Или пистолет? Браунинг, к примеру…

— Браунинг? Почему именно браунинг?

— Ну… Популярные пистолеты, у многих есть…

— Нет, нету у меня ничего. Ружьё тульское у отца есть, но я не охотник. Господи, родители не перенесут…

— Простите, Алексей Дмитриевич, сколько вам лет?

— Двадцать четыре.

— И вы всё ещё учитесь?

— Я на выпускном курсе. Мы небогаты, потому мне пришлось дважды брать отпуск.

— Вы спросили про Литейный так, будто вам знаком этот адрес? Кто живёт в этой квартире? — спросил Свиридов.

— Понятия не имею. Дайте ещё воды.

Александр Павлович не стал дожидаться, пока опрашиваемый допьёт до конца, и выпалил скороговоркой:

— Там ведь живёт ваш приятель, Сергей Зимин?

Брызги разлетелись во все стороны.

— Откуда?.. Где он? Это он её, да? Да нет, он не мог! Он хоть и негодяй, но он не подлец. Он же любил её. Но у него есть пистолет! Вы его схватили? Что он говорит?

— Увы, Алексей Дмитриевич, хоть господин Зимин и у нас, но он ничего не говорит, и уже точно ничего не расскажет. — Филиппов поднял откатившийся к столу стакан.

— П-почему? Дайте мне с ним… Я такого про него расскажу!..

— И повторюсь — увы. Сергей — как его по батюшке?

— Сергеевич…

— Так вот, Сергей Сергеевич Зимин крайне неразговорчив по причине того, что он мёртв.

***

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 392