электронная
108
печатная A5
311
18+
Обострение памяти

Бесплатный фрагмент - Обострение памяти

Рассказы

Объем:
96 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-9889-4
электронная
от 108
печатная A5
от 311

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Алхимики

— Ничего там хитрого нет. Я этот патефон разглядел внимательно, когда к Яшке ходил, понял, как он работает. Мы и сами сможем такой смастерить, — говорил Генка своему закадычому дружку Кольке.


Мальчишкам было по двенадцать лет. Жили они по соседству и дружили с малолетства, сколько себя помнили. И хотя Колька Домрачёв был чуточку постарше и почти на полголовы выше приятеля, заводилой в их компании был Генка Ефимов, шустрый пацан с непокорным ёжиком густых тёмно-русых волос над упрямым лбом, глядящий на мир широко распахнутыми серыми глазами. Именно он был неистощимым источником всяких затей и проказ.

Колька, худой нескладный подросток, острыми локтями и коленками напоминающий кузнечика, всякий раз воспринимал новую идею друга недовольно, доказывая, что ничего хорошего из неё не выйдет, но постепенно, в споре, затея захватывала и его, он включался в процесс с присущим ему упорством, не давая Генке отвлечься на новые затеи. Отцы у обоих работали в паровозном депо, матери, обременённые большими семьями, день-деньской хлопотали по хозяйству, а мальчишки в летнее время пользовались почти полной свободой. В хорошую погоду купались, ловили рыбу на Белой, в ненастную мастерили в сарае очередную Генкину придумку.


Ребята шагали по обочине дороги, разгоняя босыми ногами тополиный пух вместе с дорожной пылью. Миновали Покровскую церковь, и переулками Пугачёвской слободы стали спускаться к Белой. В руках несли самодельные удочки и ведро, в котором болталась завязанная тряпочкой банка с червяками. Сатиновые рубашки-косоворотки, подхваченные ремешками, оттопыривались на животах от запаса провизии — краюхи хлеба и нескольких яблок из своего сада.

— Ну и из чего мы будем делать этот твой патефон? — скептически поджав губы, продолжил Колька разговор.

— Сам ящик сколотим из фанеры. Главное, чтобы внутри гладко всё было. Возьмем у отца лак, он не заругает. Рупор из картона склеим, он там внутри, в ящике.

— А диск, на котором пластинка, где возьмём? Он же круглый и ровный должен быть.

— Ну… возьмём у матери из кадушки с капустой, она его под гнёт подкладывает. А что? Отмоем, дырку в центре просверлим, бархатным лоскутом оклеим, чем не патефонный диск?

— А как он будет вертеться? Там же механизм какой-то должен быть, ручка сбоку торчит…

— Да… там пружина должна быть… а мы знаешь что? Катушку с ниткой туда поставим и диск к ней приклеим. За нитку тянешь, катушка диск вертит.

— А вот эта головка с иголкой, которая по пластинке едет и играет? Её из чего смастерим?

— Да… это не смастеришь… патефонные иглы, мембрану, пластинку, это всё придётся купить.

— Купить, купить… а деньги где возьмём?

— У отца опять придётся попросить, дал же он нам денег на фотографические пластины для нашего фотоаппарата.


Недавно друзья сами смастерили настоящий фотоаппарат. Рядом с Верхне-торговой площадью открылась «фотография Ершова», в витрине которой красовалась большая фотокамера в обрамлении изображений всяких дамочек. Ребята подолгу крутились возле этой витрины, осмелев, заходили внутрь, наблюдая за действом фотографа. Тот сначала гонял настырных мальчишек, потом стал пускать, давать мелкие поручения, вроде сбегать за газетой, или протереть с улицы витрину. Узнав, что их интересует устройство фотокамеры, объяснил и показал, как это работает. Ребята тут же принялись мастерить свою камеру-обскуру. Сколотили ящик, выкрасили его изнутри и снаружи чёрной краской. Объектив смастерили из картона, вклеив внутрь линзу из отцовской лупы (он потом ещё долго эту лупу искал). В ход пошли зеркальце сестры и чёрный клеенчатый фартук отца. Треногу соорудили из заострённых жердей, скрепленных обрезками кожаного ремня. Ох, и влетело им потом за этот ремень от старшего брата! Оставалось дело за малым — за фотографическими пластинками.

Субботним вечером Генкин отец Илья Лаврентьевич после семейного ужина, к которому жена по семейной традиции подала графинчик домашней наливочки, вышел на крыльцо, свернул самокрутку со своим табачком-самосадом, с чувством затянулся и присел на ступеньку, наслаждаясь тёплым майским вечером и предстоящим выходным. Тут-то и подсел к нему хитрый Генка, рассказал о фотоаппарате, притащил из сарая и саму камеру. Илья Лаврентьевич подивился, погладил по головке смышленого отпрыска и дал денег на фотографические пластинки.

И фотографии у пацанов получились! Обе семьи и Ефимовых, и Домрачёвых охотно позировали, а потом дивились на снимки, споря, где кто стоит. Снимки не отличались четкостью, но, если присмотреться, можно было себя узнать. Вскоре, однако, долгий процесс фотосъёмки всем надоел, кроме Генки. Он хвостом ходил за мамой, сёстрами, братом и ныл:

— Мам, ну подожди минутку, давай я тебя сфотографирую.

— Погоди, сыночек, у меня пирог в печке, недосуг мне.

— Тося, давай я тебя сниму под яблонькой, знаешь, как красиво получится!

— Отвяжись, Генка, у меня завтра экзамен по бухучёту.

— Нюсенька, у тебя платье такое красивое! Давай я тебя сфотографирую в нём на память.

Сестра, собравшаяся на гулянье в городской сад, отмахнулась:

— Ну тебя, Генка, на твоей фотографии всё равно не разберёшь, где я, а где дерево.

— Нюсь, я же его усовершенствовал, теперь фотография хорошая получится, вот увидишь! Я тебе и рамочку для неё сделаю, на стенку повесишь! Ты такая красивая сегодня!

Сестра клюнула на лесть.

— Ладно, давай, снимай, только быстрее, меня ждут.

Генка засуетился вокруг фотокамеры.

— Ты вот туда встань, чтобы солнышко на тебя падало. Да столбом то не стой, позу прими, чтоб как на открытке.

Нюся перекинула косу вперёд, повернула плечико, отставила ножку.

— Снимай скорее, а то вон уже духовой оркестр заиграл в парке. Ох, связалась я с тобой!

Фото действительно получилось на редкость удачным, и долго потом в резной рамочке украшало уголок сестры.

Но больше денег на фотопластинки мальчишкам никто не давал, и камера пылилась без дела в сарае.


А теперь новая затея заняла их умы. Сидя с удочками на берегу, ребята обсуждали, как же смастерить этот самый патефон.

Колька пошёл по бережку, собирать ветки для костерка.

— Эй, Генка, смотри, что я нашёл, — воскликнул он, ковыряя ногой глину.

Ребята склонились над ямкой, из которой торчала грязная цепочка. Откопали всю цепь, она оказалась длиной с ладонь.

— Кажись, медная. От ходиков, наверное.

— Не… от часов, что на пузе носят. А вдруг золотая?! А вдруг тут клад зарыт!

Но сколько не рылись ребята на берегу, больше ничего не нашли.

На следующий день, робея, и подталкивая друг друга, друзья зашли в ювелирную лавку. Дверь на всякий случай оставили открытой. За окошком с надписью «Скупка золота» сидел старый еврей с лупой на резинке на лбу. Ожидая, что сейчас их выгонят взашей, ребята протянули ему отмытый и начищенный обрывок цепочки. Скупщик повертел его в руках, привычным движением опустил лупу на глаз, макнул кисточку в какой-то раствор и провёл ею по цепочке. Мельком глянул на мальчишек.

— Продаете? Сто двадцать рублей, больше не дам.

Ребята переглянулись, дружно закивали. Скупщик небрежно бросил цепочку в ящик стола, отсчитал деньги. Генка с Колькой вышли из лавки ошеломлённые.

— Вот это да! Такие деньжищи! Можно целый месяц каждый день вдвоём в кино ходить!

— А цепка то и впрямь золотая оказалась!

Ребята отправились на барахолку, купили целиком патефонную головку с мембраной, накупили патефонных игл. И пластинку купили, «Танго Магнолия» называлась. А на оставшиеся деньги набрали в Торгсине конфет и целый кулёк колбасных обрезков. В те годы остатки батонов дорогих колбас продавали на развес по цене немногим дороже дешёвой колбасы, так можно было попробовать самые разные сорта даже очень дорогих колбас. Пир устроили на берегу реки, чтобы не объяснять домашним, откуда у них деньги. Излишества вышли им боком, у обоих прихватило животы.

Через пару дней оклемавшийся после «пира» Генка зашёл навестить друга. Дома кроме Кольки не было никого, отец на работе, мать ушла на рынок. Мальчишки обсуждали своё приключение.

— Вот бы ещё такую цепку найти, — мечтательно сказал Колька. А Генка присматривался к цепочке настенных часов-ходиков, на которой висела гирька.

— Слушай, Колька, а ведь у ходиков цепочка точь-в-точь как та.

— Но она же не золотая, а медная.

— А я читал, что в древности были такие ученые, которые верили, что из любого металла можно сделать золото, нужно только найти, чем на него подействовать. Алхимики назывались.

— Ну и как, нашли?

— Неа, не нашли…. А я вот думаю, может мы с тобой нашли? Может, в том месте, на берегу, глина какая-то особая, и, если медная цепочка в ней полежит, она становится золотой? А что, если та цепочка первоначально тоже была медной, от часов-ходиков. Кто-то там её потерял, а она полежала — полежала в этой глине, да и стала золотой?

Ребята смотрели друг на друга, на цепочку.

— Давай отрежем кусочек и закопаем в том же месте на несколько дней.

— Не… от мамки влетит, — с сомнением покачал головой Колька.

— Так мы маленький кусочек отрежем, она и не заметит. А представляешь, если всё получится? Мы потом всю цепь там закопаем и золотой сделаем. Представляешь, сколько деньжищ за неё получим?! Мы же все деньги потом им принесём… ну, маленько только себе оставим. Вот они обрадуются!

Мальчишки замолчали. В их воображении рисовались самые невероятные картины будущего богатства.

— Чем резать-то будем? — подал голос Колька.

Спустя час друзья уже закапывали хороший кусок медной цепочки в заветном месте.


Через несколько дней мальчишки торжественно внесли в горницу собственноручно изготовленный патефон и водрузили его на стол.

— Это что ещё такое? — Илья Лаврентьевич опустил газету и глянул на громоздкое сооружение поверх очков.

Генка бережно положил на диск пластинку, опустил головку звукоснимателя и плавно потянул за нитку. Пластинка зашипела и по дому поплыл завораживающий голос Вертинского:

В бананово-лимонном Сингапуре,

Когда поет и плачет океан…

На звуки сбежались все домашние и с удивлением воззрились на необычное сооружение и сияющих от гордости пацанов.

Танго прослушали раз двадцать. Мальчишки купались в похвалах. Генка демонстрировал, что если тянуть за нитку сильнее, то мелодия становится быстрее, а голос певца высоким, словно поет ребёнок, а если тянуть слабее, то мелодия становится вязкой, а певец поёт басом.

Первой не выдержала Тося.

— Ну всё, хватит! Прекратите этот кошачий концерт, мне заниматься надо.

— И правда, ребята, послушали, и хватит на сегодня, поддержала дочку Прасковья Степановна. Идите лучше погуляйте.

Ребята забрали своё творение и направились к Колькиным родителям. Там всё повторилось. Поначалу все восхищались и хвалили пацанов, но после двух десятков прослушиваний предложили немедленно отправиться погулять и унести из дома «эту штуку».

На следующий день мальчишек ни в один дом с патефоном не впустили. Они завели свою шарманку во дворе, наивно полагая, что сейчас все соседи сбегутся, будут их нахваливать и танцевать танго. Соседи действительно сбежались, чтобы потребовать «немедленно прекратить это безобразие». Пришлось обиженным друзьям слушать про загадочную плачущую Иветту в подполе. Однако, вскоре им самим это наскучило, и патефон отправился на полку к фотокамере.

На следующий день, решая, чем бы сегодня заняться, ребята вспомнили про свой «научный эксперимент».

— Пора выкапывать цепочку, — сказал Генка, — уже больше недели лежит в глине, должно быть, уже стала золотой.

Они выкопали свой клад, долго отмывали и начищали цепочку, подержали для верности в ядрёном рассоле от квашеной капусты. Цепочка засияла ярче предыдущей. Ничуть не сомневаясь, что у них всё получилось, ребята смело отправились в ту же ювелирную лавку, обсуждая дорогой, чего они накупят в этот раз.

Старик-ювелир, едва взяв в руки обрывок цепочки, тут же бросил её обратно на прилавок:

— А ну забирайте и брысь отсюда, бездельники!

— Дяденька, да она точно золотая! Вы помажьте её своей кисточкой, сами увидите!

— Я щас вам задницы помажу! Нашли кого обманывать! Брысь, сказал, а то милиционера позову!

Друзья удручено топали домой по улице Пархоменко, рассуждая, что «вот ведь какой вредный старикашка, лень ему было помазать цепку кисточкой, а если бы помазал, то сам бы убедился, что она стала золотой»!

А дома их ждал скандал. Колькина мама заметила, что ходики почему-то чаще приходится заводить. Пожаловалась мужу, тот обратил внимание, что цепочка стала значительно короче. Кольке с порога учинили допрос. Он во всём сознался и вернул родителям сияющий обрывок злополучной цепочки. Узнав, кто зачинщик, рассерженная мать побежала к соседям. Вскоре Генка, как и его друг, стоял в углу и удручённо колупал стенку.

А в доме Домрачёвых мать выговаривала сыну:

— Чтобы ноги этого выдумщика больше в нашем доме не было! Играйте во дворе, а ещё лучше на улице!

Колька слушал и думал, что видимо, алхимикам не только в стародавние времена приходилось туго.

Бандит

Илья Лаврентьевич, находясь после сытного ужина в самом благодушном состоянии духа, вышел на крылечко своего дома. Нежный майский вечер принял его в свои объятия. Яблоневый сад за домом радовал взор. Был тот короткий, но прекрасный период, когда каждая яблонька, посаженная его руками, стояла в белом кружевном уборе, словно невеста перед алтарём. Илья Лаврентьевич присел на ступеньку, свернул самокрутку, сквозь толстые стёкла очков, скреплённых сзади для надёжности резинкой, оглядел двор.

Во дворе было весело. Сынок Генка, примостившись на чурбачке, перебирал струны гитары. Дружок его, Колька, что-то рассказывал смешливой девушке с ямочками на щёчках. Соседка Лиля, яркая блондинка, пританцовывала, похваляясь новым цветастым платьем. Ещё две девушки примостились на брёвнышке, как воробьи на ветке и лузгали семечки. Илья Лаврентьевич любил эти вечерние посиделки, среди молодёжи он и сам словно молодел душой. Счастье-то какое — сынок младшенький после такой войны из армии вернулся живой — невредимый! Дружку Кольке меньше повезло, комиссовали после ранения, но тоже живой, руки-ноги на месте, это ли не счастье? А что шрамы на лице и на теле, так разве сейчас девушки на это смотрят? Женихов после войны раз-два и обчёлся. Жаль, Пелагея Степановна не дожила до этих денёчков, не встретила сына. А так ждала! Он в армии уцелел, а она здесь, в тылу, не пережила холодной и голодной зимы сорок третьего.

Вспомнив о жене, Илья Лаврентьевич загрустил. Большой чёрный пёс, словно поняв печаль хозяина, подошёл и ткнулся холодным мокрым носом в его ладонь, шумно вздохнув, улёгся возле его ног.

— Что, Бандит, плохо нам с тобой без нашей хозяйки? Ничего, дружок, скоро, глядишь, сынок новую хозяюшку в дом приведёт, ещё заживём.

— Илья Лаврентьевич, вы с собакой, ровно с человеком разговариваете, — блеснула белозубой улыбкой Лиля, — неужто он вас понимает?

— Ещё как понимает! Лучше иного человека. Он у нас умный пёс, тока что не говорит.

— Скажете тоже! — Лиля присела рядом на ступеньку.

— А вот смотри на него!

И Илья Лаврентьевич начал ровным голосом:

— Бандит у нас хороший пёс, умный, сторож отменный, и сад, и дом от лихих людей охраняет. Он теперь мои глаза, я без него никуда. И ответственность свою понимает, не шалит, когда меня ведёт.

Пёс завилял хвостом. Поводя ушами, положил довольную морду на лапы. Илья Лаврентьевич продолжал, не меняя интонации:

— Правда, в остальное время пошалить любит. Все соседи на его проказы жалуются.

Собачий хвост замер, уши насторожились. Довольное выражение с морды исчезло.

— Вот намедни Домрачёвы жаловались, что Бандит в их дворе догонялки с петухом затеял, перья из хвоста выдрал. Петух с перепугу охрип. Соседка обещала нашего разбойника хворостиной отходить.

Пёс встал и ушёл за дом.

— Видала? Всё понял.

— Вот это да! — ахнула Лиля.

— А за что вы имечко ему такое дали — Бандит? — вмешалась в разговор ещё одна девушка.

— Так это не я дал, я его Угольком назвал. Мне друг подарил щенка немецкой овчарки. Он тогда весь чёрный был, словно сажей вымазанный, ну чистый уголёк! Рыжие подпалины на боках и на морде позже появились. А Бандитом его соседки прозвали за его шалости, да так и приклеилось к нему новое имечко, про Уголька-то все и забыли, Бандит, да Бандит. Уж больно пошутить любит.

— Собака? Шутить? Как это?

— А как человек. Я когда зимой двор от снега чищу, у забора сугроб получается до самого верха. А с другой стороны забора тротуар расчищенный. Бандит забирается на этот сугроб, ложится плашмя и из-за забора за тропкой наблюдает. Идёт мужик, пёс лежит. Идёт ребёнок, пса не видать. Идёт баба с пустыми вёдрами к колонке, пёс в сугроб вожмётся, словно нет его. А вот когда баба с полными вёдрами на коромысле назад идет, да как только с ним поравняется, тут Бандит вскакивает и во весь голос сверху: «Гав!». Баба: «Ой!», — и бряк на снег! Коромысло в сторону, вёдра набок, а он хвостом виляет, довольный! Тока что не хохочет! Баба тока-тока пытается встать, он снова: «Гав!», она снова — бряк. И так, покуда кто-то из нас на выручку не придёт. Уж и ругали его, и наказывали — всё без толку. Чуть отвернёмся, он уже на своём наблюдательном пункте новую жертву караулит. Все соседки, зная его повадку, мимо нашего забора с полными вёдрами не ходят, по другой стороне улицы наш двор обходят. Разве что которая забудется, либо новую какую подкараулить ему удастся. Ну, тогда у него праздник. Довольнёшенек! Настящий бандит!

Илья Лаврентьевич встал, вернулся в дом. Вышел на крыльцо уже с котомкой, тростью и поводком.

— Эй, Бандит, на работу пора. Мне чай пить, тебе склад сторожить.

А пёс уже тут как тут, ждёт, пока хозяин поводок пристегнёт.

И пошли они чинно рядышком, два друга, молодой да старый.

Антонина

Анна Ильинична собралась на прогулку. «Гуляла» она обычно на лавочке возле подъезда. В хорошую погоду часами просиживала, греясь на солнышке, наблюдая за жизнью двора, да поджидая случайную собеседницу. А что одной-то в четырёх стенах делать? Она тщательно запирала замки, когда этажом выше хлопнула дверь, и раздался быстрый перестук каблучков. Дверь наверху тут же вновь распахнулась, и Анна Ильинична услышала гневный голос соседки Антонины:

— Рая, вернись немедленно! Я запрещаю тебе в таком виде идти! Негодная девчонка!

Мимо Анны Ильиничны вихрем промчалась Раечка, хорошенькая шестнадцатилетняя девушка. Старушка еле узнала выросшую на её глазах девчушку: вместо косичек на голове красовалась «бабетта», копна чёрных блестящих волос перехвачена алой ленточкой, на губах яркая помада, тоненькая девичья талия затянута широким поясом, на ногах «взрослые» туфли, а на ресницах дрожат слезинки.

— Ну погоди, упрямица, я тебе вечером устрою головомойку! — раздался ей в след сердитый окрик матери, и дверь с шумом захлопнулась.

Анна Ильинична поспешила на своих больных ногах во двор, в надежде на продолжение представления, и не ошиблась. Раечка добежала до угла дома, однако шаг её становился всё медленнее, нерешительно потоптавшись на углу, она тихонько пошла обратно, присела на скамейку у подъезда.

— Здравствуй, Раечка! Какая ты стала взрослая, да красивая, тебя и не узнать, — вкрадчиво начала Анна Ильинична, — И куда же ты, такая нарядная, собралась?

— Здрасте… к подружке… на день рождения, — нехотя ответила девушка.

— Мать-то как осерчала! Небось, за туфли? Или за помаду? И часто тебе так влетает?

— Да всё время воспитывает, как маленькую! Словно не видит, что я выросла уже.

— Да, да, родную бы дочь не тиранила, поди, а за сиротку и заступиться некому!

Анна Ильинична сочувственно покачала головой. Рая изумлённо взглянула на нее:

— Родную дочь? Сиротку? Что вы такое говорите?!

Анна Ильинична прикусила язычок:

— А ты…? Ой, да не слушай меня, старую! Это я так… к слову. Болтаю, сама не знаю чего…

Но Раечка её уже не слышала, в голове у неё вихрем кружились мысли, обрывки воспоминаний, давних вопросов, выстраиваясь в единую картину. Она сорвалась со скамейки, как птица с ветки, побежала домой. Анна Ильинична растерянно поглядела ей вслед и перебралась к другому подъезду, от греха подальше.

— Вернулась? Вот и умница. Умойся, причешись по человечески, и иди как девушка, а не как пугало, — примирительно говорила Антонина дочке, но та молча пробежала мимо неё в комнату, вытащила из комода коробку с фотографиями и начала лихорадочно в ней рыться.

Антонина удивлённо наблюдала за ней.

— Что случилось? Что ты ищешь?

Рая вгляделась в одну из фотографий, потом сунула её в руки Антонины:

— Так ты говоришь, я на бабушку похожа, а бабушка была цыганкой? Эта бабушка?

С пожелтевшего от времени снимка улыбался Федор Игнатьевич, муж Антонины, молодой и здоровый, а рядом чопорно застыли его родители, все трое светловолосые, с простыми русскими лицами. Тоня и забыла о существовании этой фотографии.

— Ты мне врала…, ты всё врала! Ты не моя родная мать! Кто я? Кто мои настоящие родители?

— Дочка, погоди, послушай меня… — Тоня в растерянности попыталась обнять Раечку, но та вырвалась, слёзы бежали по перекошенному, такому родному личику.

— Я тебе больше не дочка! Не хочу тебя слушать, обманщица!

Девушка швырнула коробку с фотографиями на пол, метнулась из комнаты. Хлопнула входная дверь, потом дверь подъезда, и всё стихло. В комнату заглянула соседка Ираида:

— Можно? Что тут у вас произошло? Что за шум? По какому поводу слёзы?

За долгие годы жизни в одной квартире Ираида стала для Тони не просто соседкой, а близкой подругой, почти родным человеком, они привыкли и горести и радости делить пополам. Антонина, заикаясь от волнения, пересказала произошедший разговор.

— Видимо, кто-то из соседей постарался. Я всегда боялась, что это рано или поздно случится, — добавила она.

— На каждый роток не накинешь платок, — вздохнула Ираида, — прав был Фёдор, надо было Раечке правду ещё в детстве рассказать. А сейчас самый сложный возраст… Она и так норовистая… И где её теперь искать?

— Надо подружек обойти, — засобиралась Антонина.

— Это лучше мне сделать, с тобой она сейчас не будет разговаривать. Напиши мне адреса, а сама оставайся дома, вдруг одумается и вернётся.

Ираида быстро собралась, и, зажав листок с адресами в руке, убежала. Антонина осталась одна. Вздохнув, она стала собирать рассыпанные по полу фотографии. С одной из них ей задорно улыбалась десятилетняя девочка-гимназистка в форменном платье с белой пелериной и двумя русыми косичками. Девочка сидела на низком пуфе между родителями: отцом, близоруко щурящимся сквозь пенсне, и мамой, красивой моложавой женщиной в строгом платье. Сзади, приобняв родителей за плечи, стояла старшая сестра, её длинная толстая коса, предмет зависти маленькой Тони, змеилась по высокой девичьей груди.

Тоня вглядывалась в родные лица, она хорошо помнила тот беззаботный майский день: сданы переводные экзамены, начинаются каникулы, у отца, имевшего большую врачебную практику в их городе, выдался редкий свободный день, и они всей семьёй отправились в кафе-мороженое Евграфова, лучшее в городе. Никто из них не подозревал, что их ждёт впереди, какая судьба уготована.

Меж тем события назревали тревожные, вскоре началась война. По бульвару вместо нарядных дам маршировали солдаты. Ушёл на фронт, да так и сгинул жених сестры. Закрылось кафе Евграфова, следом закрылась гимназия, в её стенах расположился военный госпиталь. В бывших классах стонали раненные, а в актовом зале, где ещё недавно вальсировала на выпускном старшая сестра Тонечки, оборудовали операционную. Их отец, оставив свою частную практику, работал теперь в этом госпитале, и лишь на несколько часов приходил домой измученный, усталый, чтобы поспать.

Потом в их жизнь вошло новое слово «революция». По улицам вместо солдат ходили рабочие, молодёжь с красными флагами. Знакомые спешно уезжали, опустели и один за другим закрылись магазины. Кухарку, прослужившую у них в семье много лет, рассчитали. В сознании девочки-подростка слово «революция» прочно ассоциировалось с голодом и холодом, заполнившими их жизнь.

На смену одной войне пришла другая, гражданская. Она была повсюду. В округе шныряли какие-то банды. Знакомые шёпотом пересказывали слухи один страшнее другого. На несколько дней волна погромов и грабежей накрыла и их город. Вся семья сидела за зашторенными окнами и в страхе прислушивалась к стрельбе на улице, к крикам на лестнице. Несколько человек ворвались в их квартиру. Тоню спасло то, что она потеряла сознание, бандиты сочли её мертвой. Последнее, что она слышала, были отчаянные крики сестры и мамы.

Очнулась она в госпитале. Знакомые окна, стены, сдвинутые в угол парты. Ещё недавно она сидела за одной из них на уроках. Она силилась понять, как сюда попала. К Тоне подошёл молодой врач, лицо его было ей знакомо. Она вспомнила, что видела его, когда он приходил к отцу. Фёдор Игнатьевич тоже узнал в этой девушке, которую полумёртвой нашли и принесли соседи, дочку своего учителя и друга. Он приложил все свои знания и силы, чтобы вернуть её к жизни. И Тонечка потихоньку пошла на поправку. Окрепнув, она не смогла вернуться в опустевшую квартиру, где всё напоминало о тех страшных событиях, и где её никто больше не ждал. Она осталась одна на всём белом свете.

За время своей болезни она очень сдружилась с Фёдором Игнатьевичем, привязалась к нему, как собачонка. Да и он привык заботиться о ней, и сам не заметил, как её присутствие стало для него необходимым. Так Тонечка и осталась при госпитале. Без дела не сидела, старалась быть полезной, помогала ухаживать за больными, стирать и скатывать бинты, выполняла поручения Фёдора Игнатьевича. Постоянная занятость, забота о других, помогали ей справиться с собственной бедой.

Кончилась Гражданская война, жизнь постепенно входила в новую колею. Когда Тонечке исполнилось восемнадцать, они с Фёдором расписались. Как врач он знал, что она никогда не сможет родить ему ребёнка, но она сама для него стала как бы его ребёнком. Он заботился о ней, как только мог. Его беспокоило, тепло ли она одета, что ест, что читает, о чём думает. Он настоял, чтобы она закончила курсы медсестёр, помог устроиться на работу в ту же больницу, где работал сам. А она привыкла его во всём слушаться и во всём на него надеяться.

Фёдор Игнатьевич стал главным врачом городской больницы, ему выделили шикарную по тем временам квартиру, отдельную, двухкомнатную. И всё в их жизни было бы прекрасно, если бы не эта их общая беда. С годами тоска по детям становилась всё сильнее. Они никогда не обсуждали эту болезненную для обоих тему, но муж и без слов прекрасно понимал, о чём жена плачет бессонными ночами у окна, а жена понимала, о чём украдкой вздыхает муж при виде чужих играющих во дворе детей.

Годы шли. Прошла и осела в воспоминаниях молодость, всё больше серебристых нитей замечала Антонина в шевелюре мужа, а потом и в своей собственной. И вновь в привычную жизнь ворвалась война, всё смешала, наполнила дни тревогой и страхами. Уходя на фронт, Фёдор Игнатьевич позаботился, чтобы жена осталась работать в больнице, вновь ставшей военным госпиталем. За её жизнь он боялся больше, чем за свою. Вернулся он в сорок третьем, после тяжёлого ранения. Война сильно изменила его, погасила огонёк в его глазах, состарила душу. И отныне опорой семьи стала Антонина, взявшая на себя заботы о муже-инвалиде.

Теперь они занимали только одну комнату в квартире, во вторую ещё в начале войны подселили эвакуированную из Ленинграда Ираиду. Во многом судьба Ираиды была схожа с судьбой самой Антонины. Революция, а затем Гражданская Война оставили её, воспитанницу Смольного, одну на всём белом свете. Сгинула бы и она в той мясорубке, если бы не появился в жизни девушки друг и покровитель в лице красного командира. В мирное время он стал директором завода и надёжной защитой для Иды. Вот только мужем так и не стал.

В коридоре хлопнула входная дверь. Антонина быстро собрала фотографии в коробку и сунула её в комод. Выглянула в коридор. Раечка молча прошла мимо в комнату Ираиды. Соседка примирительно махнула Антонине рукой и последовала за Раей. Тоня сидела в своей комнате, как мышка в норке, прислушиваясь к голосам за стеной, к звяканью посуды на кухне, к шуму воды, льющейся из крана. Дочка живая, здоровая, дома, пусть и за стенкой, главное — рядом. Тревога отпустила её душу и как змея уползла в тёмный угол под диваном. Но на смену ей подкралась обида, взяла за горло, сжала сердце горячей рукой.

В квартире всё стихло. Антонина тоже попыталась заснуть, но сон не шёл, вместо него вновь пришли воспоминания. Вспомнился сырой сентябрьский день сорок четвёртого. Два черных испуганных глаза на худеньком детском личике и грязная ручка, тянущая бублик из её сумки. Маленькая девочка лет трёх — четырёх с добычей в руках бросилась наутёк, путаясь в длинных полах рваной кофты.

— От бисово отродье! Не успеют народиться, как уже по сумкам шныряют! Цыганское племя… — посочувствовала торговка семечками.

— Господи, такая маленькая и одна! Цыганка? Мать то где?

— Та кто-ж его знает? Може, померла… Табор тут за рынком стоял, неделю как снялись и ушли, а девчонку чи забыли, чи потеряли.

— И где же она живёт?

— Я почём знаю? Видать к беспризорникам прибилась. Много их сейчас развелось.

— Так холода надвигаются, погибнет ведь ребёнок!

— Знамо, погибнет, коли милиция не отловит, — пожала круглым плечом торговка.

Ночью сон не шёл к Антонине. Нудный осенний дождь слезами стекал по стеклу. Ветер трепал ветви ясеня за окном. Где-то под этим дождём мёрзла маленькая девочка, совсем одна. Утром Антонина, захватив кусок пирога с картошкой, вновь отправилась на рынок. Долго бродила в толпе, расспрашивая торговцев, пока не догадалась заглянуть в коробки, сваленные в углу у забора. В одной из них нашла спящую девочку. Проснувшись, она смотрела на Антонину глазами испуганного зверька.

— Кушать хочешь? На, возьми, — Тоня протянула девочке пирог, — тебя как зовут?

Девочка, молча, с жадностью ела пирог.

— Где твоя мама?

— Неть, — развела ручками малышка.

— А как тебя зовут?

— Ая…

— Мая?

Девочка отрицательно помотала головой и повторила, сдвинув бровки: «Ая!»

— Рая?

Малышка кивнула.

— А хочешь, пойдём ко мне жить? Я стану твоей мамой, куплю тебе тёплую одежду, ботинки, игрушки, буду варить тебе каждый день кашку и суп. Пойдёшь ко мне?

Антонина протянула девочке открытую ладонь. Та внимательно посмотрела на незнакомую тётю, поколебавшись минуту, осторожно положила свою ладошку на руку Антонины. И пошли они по улице рука в руке. И на душе у Тони было тревожно и радостно. Так в их жизни появилась дочка Раечка.


Фёдор Игнатьевич поначалу сильно встревожился.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 311