электронная
11
печатная A5
276
16+
О войне — с любовью

Бесплатный фрагмент - О войне — с любовью

Россиянам. Соотечественникам. Потомкам

Объем:
124 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-3371-2
электронная
от 11
печатная A5
от 276

Соотечественникам

Наши мертвые нас не оставят в беде

Наши павшие как часовые…

Владимир Высоцкий

«Он не вернулся из боя»

1941

Над нашим небом вновь нависли

Гарь и копоть.

Напротив враг — и руки у него

В крови по локоть.

В окопе двое нас с тобой-

Иван с Ильясом

Страну закрыли от врага

Солдатским мясом.

Вновь движется на нас с тобой

Железа груда. Не спрятаться нам, не уйти

С тобой отсюда.

Ах, что же будет, мне скажи,

Отныне с нами?

Нельзя отсюда нам с тобой —

Москва за нами.

Сквозь грохот что — то ты кричишь —

Мне непонятно.

Нельзя нам время повернуть

С тобой обратно.

На свете мало так с тобою

Мы пожили

Недострадали мы с тобой,

Недолюбили.

Пускай от взрыва у врага

Заклинит башню.

Поверь, за правду умирать

Совсем не страшно.

Какие быть у нас с тобой

Могли бы дети… Отныне вместе нам с тобой

Шагать в бессмертье.

Обидно рано умирать,

Скажи мне честно?

Настанет время — и о нас

Напишут песни.

Последний взгляд перед броском —

К небесной сини.

Ну все. Пора идти на смерть.

Прости, Россия.

Пусть немецкий пулемёт

Сердце в клочья разорвёт

Будет безутешно мать

Вести от сыночка ждать

Разве можно рассказать,

То, как ждёт сыночка мать?

4.05. — 6.05.2010

Мы все выросли на фильмах о войне. Смотря эти фильмы, каждый из нас, наверное, задавался вопросом: а ведь страшно, наверное… Особенно когда в лицо тебе хлещет, как принято говорить, «свинцовый дождь», но здесь именно это ставшее таким привычным расхожее выражение является очень точным. Наверное безумно страшно — поднять, швырнуть себя в атаку, броситься навстречу смерти… что там еще — какие бы слова ты не подбирал — они не будут слишком сильными, поскольку все равно не передадут, пожалуй, того накала, того чувства, которое испытывал, наверное, каждый из нас — далеко уже послевоенных пацанов — детей детей войны, задумывавшихся о той, Великой битве… и только главная мысль, пожалуй, была одна: а я — смог бы?

Поэтому я был так потрясен, когда в ответ на мой наивный вопрос мой хороший знакомый (не рискну сказать — друг,

поскольку все-таки я всегда прекрасно понимал разницу между нами), задумавшись, твердо ответил: «Нет. Ты знаешь — за правду — не страшно». Он даже не сделал никаких оговорок — «пожалуй», «наверное». Нет — и все, и это, как и пауза перед ответом, подчеркивали категоричность, я бы даже сказал — безапелляционность его слов.

Я слишком хорошо знал этого человека, чтобы сомневаться в его искренности. Звали его Федор (он просил, чтобы к нему обращались именно так — по имени), и прихожане храмов Всех Святых, в Земле Российской просиявших, Казанской и ряда других должны хорошо его помнить. Колоритный такой дедок — невысокого роста, худенький, постоянно ходил в расшитой петухами косоворотке, брюках, которые заправлял в юфтевые солдатские сапоги и подпоясывался пояском, на котором была вышита Иисусова молитва — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Такого на всю жизнь запомнишь и встретишь — ни с кем не спутаешь.

Молитву на поясе, по моему, он вышил сам, поскольку был на все руки мастер. В этом я смог убедиться на собственном опыте. Когда у матери сломалась швейная машинка, доставшаяся ей в наследство от одной прихожанки Казанского храма — музейного работника, перешившего на этой машинке, пожалуй, большую часть экспозиции, Федор в воскресенье после службы пришел к нам ее делать. Сам я, как законченный гуманитарий, на такой подвиг в принципе не способен, поэтому ограничился тем, что подавал Федору инструменты.

Вы ходите в церковь? Знаете, как чувствует себя прихожанин после воскресной службы? Молиться на самом деле очень тяжело — если только, конечно, не просто важно прийти в церковь, воткнуть свечку и гордо уйти с чувством собственного достоинства и осознания выполненного долга.

Тяжело полтора часа стоять на литургии, внимательно вслушиваясь в слова молитвы. А кроме этого и свои проблемы тоже есть, и о них тоже надо не забыть Богу сказать. Потому что часто, выходя из храма, ловишь себя на мысли, что о самом главном, пожалуй, как раз попросить и забыл. И только спустя некоторое — необходимое для понимания — время понимаешь, что это и есть как раз показатель того, что ты на верном пути: главное — просто прийти к Богу, а самое главное, как, впрочем, и все остальное, Он решит за тебя…

…После воскресной службы многие прихожане предпочитают отсыпаться. Хотя бы прикорнуть на полчасика — иначе не хватит сил на весь остаток воскресного дня. Особенно если учесть, что после службы тебя ждет праздничная трапеза — как правило, довольно обильная. Исключение составляют работники храмов, которым прикорнуть чаще всего просто нет возможности, но там — «молитва держит». Благодать…

Поэтому я просто засыпал с инструментами в руках, в отличие от Федора, который после обедни сумел еще и переделать массу дел по дому. Моему дому — и это на девятом десятке лет! Его лет. «Эх, ребенок глупый!» — и он потрепал меня по макушке. Ребенок, подходящий в то время к сорокалетнему рубежу — или около того — действительно впервые за столько лет испытал к мужчине давно забытые сыновние чувства.

Иной скептически настроенный читатель усмехнется: чудит, мол, брат-писатель, мажет и мажет краски для придуманной им лубочной картины. Пожалуй, что чересчур… А я как перед Богом клянусь: именно так оно все и было. Больше того: машинка, подаренная матери в храме и сделанная с молитвой, с тех пор по воскресным и праздничным дням не шьет (имеются в виду именно церковные праздники) — то нитку заест, то еще что-нибудь… В будние дни — пожалуйста. Хотите — отнесите сей факт за счет моей неуемной фантазии. А лучше просто поверьте. Поверьте — потому что места не хватит, чтобы рассказать все, что я знаю об этих замечательных людях, победивших в Той войне. По крайней мере — здесь и сейчас. Бог даст — обязательно расскажу.

Так вот, этот глубоко уважаемый мной человек сказал, что на смерть было идти — не страшно. Когда за правду.

Что интересно: по настоящему верующим, по его словам, Федор тогда еще не был — таковым он стал значительно позже — после войны. Но, видимо, бывают в жизни как отдельного человека, так и целого народа — те Моменты истины, когда высвечивается и проверяется его Главная сущность. То, ради чего жизнь отдать не жалко. Которая сама по себе — Жизнь — имеет смысл только тогда, когда посвящена какой-то великой цели — той, которая больше самой жизни и озаряет ее смыслом. Иначе — зачем это все?

Я часто думаю: кем мог стать в мирной жизни, например, наш земляк политрук Клочков? То, что был он человеком явно незаурядным — несомненно. Это надо же — найти слова, которые вошли во все учебники истории: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва». России не будет — а эти слова останутся. Как слова того безымянного грека — первого марафонца, принесшего соплеменникам благую весть: «Радуйтесь, афиняне, мы победили!» Сказал — и упал замертво. Ушел в Бессмертие. Смертью смерть поправ…

Очень по христиански, кстати. Потому что для христианина главное — не достойная жизнь, а достойная смерть. И вся жизнь, по сути — ни что иное, как подготовка к этому самому важному в жизни событию. Которая и имеет смысл только тогда, когда совершается ради Любви. Любви к чему-то большему, чем ты сам — семье, Родине, человечеству, Богу… И тогда отблески этой любви озаряют всю твою жизнь. Без которой сама эта жизнь и не жизнь вовсе, а так — просто существование без цели и смысла.

Иной резвый критик, пожалуй, скажет, что, может, и не было никаких таких слов, вернее Клочков их не говорил. Откуда у простого рабочего, ставшему вдруг политруком, да такое красноречие! А произнес их за него какой-нибудь резвый борзописец — фронтовой или дивизионный журналист — советский интеллигент, одевший в годы войны офицерскую форму. Встречался мне один такой критик — в годы моей учебы на историческом факультете. Сейчас преподает историю в одном престижном вузе, готовящем кадры будущих чиновников для молодой российской демократии и, по моему, что-то даже там возглавляет. Знаменательно, согласитесь…

Этому давнему моему критику я надеюсь чуть ниже ответить: могли, могли сказать наши отцы и деды эти слова, поскольку были людьми весьма и весьма недюжинными: богатыри — не мы — во всем, в том числе и в том, что касалось слова. Об этом — Бог даст — чуть ниже. Но даже если — на минуту — допустить правоту моего оппонента, лично у меня это не вызывает ничего, кроме огромного — исключительного — уважения. В том числе и к моему фронтовому коллеге, вложившему эти гениальные слова в уста нашего земляка героя — так, как — безо всякого ропота — делился убитый друг своим оружием или одеждой: возьми, браток, и держи крепко. Тебе — нужнее… Ах, какие же люди, какие люди отдали за нас жизни, что даже память о них делает нас лучше и заставляет — хотя бы в мыслях — на них равняться!

Я уже писал, что нынешнему поколению очень повезло — они застали в живых ветеранов той Великой войны. Когда я вспоминаю знакомых мне участников Великой Отечественной, первая врезавшаяся в память отличительная черта — у них всех этот смысл безусловно был. Вернее — они умели этот смысл в эту самую жизнь привносить, просто серьезно относясь к тому делу, которое они исполняли.

Я вспоминаю духовника Саратовской епархии, настоятеля первого военного храма на территории России, открытого после советской власти, протоиерея Николая Архангельского, бывшего в годы войны командиром «Катюши». Он ни разу не сказал никому из прихожан — нет, даже не резкое слово, просто — «я не могу», никому никогда не отказывая в беседе, хотя к концу жизни почти ослеп и с трудом доходил до машины, которая ждала его у ворот храма.

Когда я в один из сложнейших периодов своей и так достаточно непростой жизни находился в очень сложном духовном состоянии, он очень здорово меня выручил. В какой — то степени — спас. Его молитвы, как и многих других, помогли мне выстоять и победить. Потому что публикация этого текста, как и других — это победа. Которая далась — уж поверь, читатель — весьма и весьма непросто.

Сейчас я думаю: а мог кто-то из священников, кроме него, тогда мне помочь? Возможно, что и нет. По крайней мере, в Саратовской епархии я таковых тогда не знал, а я знал — даже тогда — достаточно многих. Неудивительно, что человек, отличившийся в брани военной, был так искусен в брани духовной. А вообще-то — если по-простому: он просто относился к людям с состраданием и любовью. Неудивительно, что святые так часто повторяли, что Бог — это простота.

Я вспоминаю одного из ветеранов журналистики — ветерана последнего военного призыва Юрия Пятницкого. Это сейчас я вспоминаю его с теплотой, а тогда он, что называется, у меня «в печенках сидел». Особенно когда я был дежурным редактором по главной областной газете и шла какая-нибудь его статья. Тогда все дежурные сотрудники, особенно корректора, от него просто стонали, поскольку каждую свою строчку он проверял и перепроверял по нескольку раз и до самого последнего момента вносил правку. Его нещадно «резали», кромсали, иногда, как я сейчас понимаю, вовсе не по необходимости, а чтобы «сэкономить место» или просто от усталости и раздражения, он относился к этому в общем-то достаточно благодушно, вздыхая об «издержках профессии» и внося в текст новые изменения.

Компьютеров тогда не было, свинцовые буковки методом «высокой печати» набирали вручную (видите, какой автор древний) и процесс правки был технически достаточно сложным. При этом — что удивительно: процесс был очень громоздким, количество шрифтов было на порядок меньше, но при этом у каждой газеты было свое лицо.

Я даже не ставлю это слово в кавычки — оно действительно было. Я мог случайно увидеть обрывок газеты или газетный сверток на улице (в стране был дефицит упаковки и в газеты люди тогда завертывали все не очень ценное — пакет мусора, например) и буквально по клочку бумаги с уверенностью сказать, что это — официозная «Правда» или «Комсомолка» с ее хаотичной версткой и такими же взбудораженными и непричесанными, но казавшимися тогда такими искренними и милыми взглядами на жизнь.

Оговорюсь для сегодняшнего читателя — я пишу именно о той — настоящей «Комсомолке», а не о сегодняшнем — цитирую руководство газеты — «коммерческом проекте», контрольный пакет которого принадлежит американскому, что ли, капиталу и который, несмотря на это, то же самое руководство упрямо продолжает именовать «чисто российским продуктом». Уж тогда точнее будет — русскоязычным…

Сегодня, когда процесс изготовления упрощен до предела и в арсенале столько технических средств, почти все газеты как близнецы — похожи одна на другую. Ну, за исключением разве что «Завтра» — ее, в отличие от других, весьма и весьма часто — можно читать. Большинство остальных не то что просматривать — по моему, даже в качестве туалетной бумаги использовать неприлично. Не «лицо» просится на язык, а, простите, «харя». Может, потому так любят наши «политтехнологи» словечко «харизма», что уж больно слова-то родственные?

Продвинутый либеральный читатель, пожалуй, упрекнет меня в любви к проклятому тоталитарному (или уж — перестроечному — перекроечному) прошлому и даже, возможно, съязвит, что тогда и корректора, пожалуй, были значительно моложе и симпатичнее… Нет, думаю, дело все же не в этом. Попробую объяснить.

Так вот, тогда меня, начинающего репортера, с раздражением исполняющего обязанности дежурного редактора (творить надо, а приходится этой вот рутиной заниматься), ветеран — журналист сразил одной фразой: «Журналист начинается со способности удивляться. Самым простым и обыденным вещам. Кончилось удивление — кончился журналист». То есть к окружающему миру следует относиться если не с любовью, то хотя бы по крайней мере — с интересом. С интересом не к себе, любимому, а к окружающему миру.

Недавно мне попала в руки его статья про саратовский мост — «Устал, бедняга?». Такое впечатление, что написано сегодня. Этим настоящая журналистика, как, впрочем, и любое настоящее искусство и отличается — оно от времени становится лишь актуальнее. Недавно мне попал в руки пушкинский «Современник» — он гораздо актуальнее, чем «Наш современник» и наш «Новый мир» вместе взятые. Александра Сергеевича было за что убивать. Посмотрите и убедитесь сами.

Не открою секрета, что наше время характерно нарастанием апатии — падения интереса не только к окружающему миру, но даже собственной жизни. Пожалуй, сегодня все уже чувствуют, как время все более сгущается, спутываясь в злобный клубок отрицательных пустых энергий. Мир, в котором все меньше остается места для искренности и любви.

И об этом свидетельствует не только рост психических заболеваний (как блестяще определил один психологов: состояние невроза — это нормальная реакция на ненормальное существование) и самоубийств, но и количество окружающей нас пустоты в «культурном пространстве». В том числе и средствах массовой информации.

Как упрекнул меня один из редакторов нашего «продвинутого» «патриотического» еженедельника: «У тебя каждая статья — как флаг. Мимо него не пройдешь». Ничего себе — упрек журналисту, да? Посмотрите какую — нибудь из современных газет — большинство из них настолько «ни о чем», что, отложив текст в сторону, хочется раздраженно спросить: о чем эта газета?

Как и количество пустых телепередач, бездарных фильмов и стихов, никому, кроме авторов, не нужных литературных произведений. Как проговорился один из таких авторов — один из классиков современного местечкового постмодернизма: «Сегодня автор не интересен не только кучке своих поклонников, но даже самому себе…» Пожалуй, самый яркий пример все более усиливающейся бессмысленности существования. «Мир, в котором нет любви — пустой и равнодушный мир…»

Как призналась одна моя знакомая жена священника: «Твои тексты тяжело читать…». Я удивился и слегка расстроился: неужели настолько тяжело пишу? Вроде стараюсь излагать мысли простым русским языком. Который, на мой взгляд, вполне в состоянии освоить любой умеющий читать человек, более-менее успешно освоивший среднюю школу… Приятельница пояснила: над каждой мыслью приходится думать, а она, как неожиданно открыла для себя самой, за последнее время просто отвыкла это делать. Научный работник, между прочим…

Кстати, по поводу корректоров. Самый большой комплимент в моей жизни мне сделала одна из них, сказав: «Вас двое в редакции таких сумасшедших — вы и Пятницкий». В смысле — такой же настырный и надоедливый. Слава Богу! Что-то хорошее от окружающих меня людей я, наверное, все-таки взял. Я об отношении к своему делу если и не с любовью, то по крайней мере — с интересом.

Помните эпизод из фильма «В бой идут одни старики», когда за дружеским фронтовым застольем молоденький лейтенантик — интелектуал делится с фронтовыми друзьями выстраданным: «Ну как люди не поймут, что что-то великое можно совершить только — с любовью»? Безусловно. От пустоты душевной, по моему, под вражеский танк с гранатами не полезешь.

Это если бойцу повезло и гранаты у него были: тогда он мог бросить их под гусеницу подходящего танка и так остановить стальное чудовище. От взрыва гусеницу срывало и танк начинал кружиться на месте. Если у солдата находилась вторая граната и не отказывали при этом нервы — он успевал бросить ее в заднюю часть танка, где находились бензобаки, пока танк делал оборот вокруг своей оси. Тогда двигатель взрывался. Танк фактически был уничтожен. Если нет — танк превращался в неподвижную стреляющую крепость — до тех пор, пока хорошо обученные и прекрасно снабженные немецкие ремонтные бригады не чинили повреждённые траки и танк вновь вступал в строй.

Да что там с гранатами: в начале войны не то что гранат — бутылок с бензином на всех не хватало. Нет, я не про знаменитый «коктейль Молотова» — бутылку с зажигательной смесью, которая при ударе детонировала и самовозгоралась. Сегодня рецепт их создания, как и впрочем, и многого другого, можно совершенно свободно найти в Интернете. А в начале войны их еще не было. Их, как и Шостакович свою знаменитую симфонию, создали ученые ленинградского университета во время блокады, и технически это было достаточно сложным: нужно было найти такую смесь, которая бы детонировала лишь при сильном ударе, когда бутылка разбивалась о броню.

А в начале войны солдаты часто пользовались обычными бутылками с бензином, обмотанными тряпками. Видели большие «хозяйственные» спички? Вот такая спичка вставлялась в пробку головкой вверх, а боец клал в карман спичечный коробок. Время было осеннее, коробки отсыревали, да и пот, наверное, прошибал от такой работы нешуточный, поэтому если была возможность — человек брал с собой запасной.

Вот об такой коробок солдат чиркал спичкой, если она зажигалась — он давал ей слегка разгореться — и бросал в заднюю часть стремительно уползавшего танка, где находился мотор. Если бросок был удачным, бензин растекался по броне и загорался. Тогда пламя перекрывало доступ воздуха в скрытый под броней двигатель и танк останавливался. Если удавалось бросить вторую бутылку — пламя могло протечь прямо внутрь, и мотор взрывался. Замечательные авиационные двигатели, установленные на германских машинах, так же замечательно горели, поскольку работали на бензине. Видели, как фильмах про войну дымятся фашистские танки и ни одного нашего? Это потому, что на наших танках стояли «дизели» — те, которые и сегодня прекрасно используются в тракторах, трудящихся в бывшем народном хозяйстве.

Знаете, какой толщины броня была у танков времен Второй мировой? Ровно дециметр. Десять сантиметров. Ну, впрочем, это у более поздних «тигров», а у более ранних модификаций начала войны — сантиметров восемьдесят. Пробить их «в лоб» было почти невозможно — наши противотанковые пушки простреливали их лобовую броню где-то с расстояния пятисот метров.

Скорость танка, кстати, составляла около сорока километров в час. За сколько он преодолеет полкилометра — попробуйте сосчитать сами, у автора, если честно, с математикой неважно. Скорострельность пушки — при условии, что расчет полный и есть кому вовремя подтаскивать снаряды, заряжать и наводить на цель, составляет пять — шесть выстрелов в минуту, поэтому большинство орудий успевали сделать в лучшем случае два — три результативных выстрела.

Но пушек, танков, да что там — гранат и винтовок, как и всего остального, катастрофически не хватало. Историки пишут, как батальонам военного ополчения выдавали одну винтовку на десятерых: «Убьют товарища — возьмешь оружие». Сколько их, безвестных, погибло в окопах, даже не успев взять в руки оружие… Обычную «трехлинейку» Мосина против немецких автоматов — с запасом из четырех патронов, затвор которой надо было передергивать после каждого выстрела, а потом заряжать заново. Были, правда, ещё и винтовки усовершенствованной модели, патроны в которые вставлялись целой обоймой из пяти штук, но они, как вы понимаете, погоды не делали.

Но кроме пехоты, на Москву шли еще и танки. Замечательные немецкие танки, покорившие такие европейские державы, как Франция, Чехия и Польша, за две — три недели. Прошедшие великие европейские державы, как выражались штатные летописцы Геббельса, «победным маршем». И это совсем не было преувеличением.

Поэтому когда в советских и русских фильмах высокомерные немецкие офицеры небрежно бросают пленным русским бойцам: «Вы даже представить себе не можете всю мощь немецкой военной машины», это действительно очень похоже на правду. Так оно и было. У Германии была одна из лучших армий в мире. Пожалуй — лучшая, если не считать советской.

Но это стало ясно уже потом, после Курской дуги и Сталинграда, положивших, как в нас, слава Богу, вдолбили в школе, «начало перелому в Великой Отечественной войне». А пока советский мальчишка сидел в окопе и ждал, когда к нему приблизиться грохочущее, чадящее, плюющееся железом тридцати-сорокатонное чудище. Чудище надо было пропустить через себя.

Помните, как в фильмах про войну наш солдат сидит в яме и ждет, когда пройдут танки? Громыхая гусеницами и плюясь железом, проползают стальные гиганты, яму засыпает, и он, с трудом раскапывая эту могилу, с кровью из ушей от лопнувших от огромного давления барабанных перепонок, выбирается из ямы по пояс и успевает — таки бросить связку гранат прямо в мотор ползущего к Москве бронтозавра, прежде чем эффектно потерять сознание?

Так вот, это ложь. Вернее — фантазия автора. Такого быть попросту не могло. По одной простой причине — сорок тонн стали давили все живое на глубине как минимум метра напрочь. У человека была только одна возможность спастись — если он находился в окопе полного профиля глубиной не менее двух метров. Тогда он вжимался в чрево окопа и танк, громыхая, проползал над ним.

Хорошо, если такие окопы успевало выкопать мобилизованное для этих работ гражданское население. У солдат, которых бросали в бой зачастую за два часа, а то и за сорок минут до наступления противника, такого времени попросту не было.

Тогда он действительно вставал из окопа и бросал связку гранат — если они были — в менее защищенный тыл вражеской машины. Это если у него не сдали нервы и он не бросился убегать от танка, как заяц. Такие случаи, когда разум просто отказывал, действительно были, и тогда танки просто давили потерявшего разум, обезумевшего от вполне понятного страха человека.

Поэтому был приказ: не выпускать части в бой без «обкатки» их нашими танками, когда боец сидел в окопе, а мерзкое, пахнущее перегаром громоздкое чудовище, осыпая песком, громыхало прямо над ним. Но из-за сложного положения, как вы понимаете, он далеко не всегда исполнялся. Требовался действительно настоящий героизм, чтобы остановить гигантскую немецкую машину — какие эпитеты не подбери, опять-таки они не будут слишком сильными. Стального немецкого зверя действительно остановили солдатской плотью. Наших с вами дедов — прадедов. Как шестьсот лет назад, так и шестьдесят. И это, пожалуй, главный подвиг нашего народа в истории. Хотя далеко не единственный.

Читатель, у тебя возникло законное чувство гордости? Горячая волна благодарности и любви к предкам поднялась в сердце и комом застыла в горле? Тебе хочется быть достойным величия своей Родины и славы прадедов и то же чувство передать своим детям? Нет? Возможно, вы тоже считаете, что не стоила овчинка выделки и «лучше бы мы сейчас пили баварское пиво»? Сочувствую. Могу высказать осторожное предположение, что вы человек духовно больной и твердое, абсолютное убеждение в том, что этот текст — не для вас.

Мне всегда хотелось написать историческое научно-популярное исследование о военном противостоянии России и Германии на всем протяжении их существования. По моему, ничто так не говорит о характере народа, как его отношение к военному делу. Если память мне не изменяет, сам Цезарь с удивлением говорил о германцах, что у них грабеж, совершаемый за пределами государства, отнюдь не считается поступком предосудительным. Поэтому неудивительно, что лозунг «дранг нах остен» («вперед на восток») всегда находила в немецком народе такой живой отклик.

«Великая нация нуждается в великих пространствах!» Гигантское немецкое самолюбие, помноженное на замешанных на немецких аккуратности и педантизме, как и презрении к «восточным варварам», требовали выхода, так что завоевательные походы были фактически неизбежны — они диктовались «воинственным прусским духом». Коктейль поистине взрывоопасный, тем более что основания для осознания величия собственной нации действительно были — слова о великой германской культуре отнюдь не являются пустым звуком. Другое дело, что у английской, французской или русской наций таких оснований было никак не меньше…

На протяжении всей старой истории воинственность немецкого народа сдерживалась из-за его раздробленности на прусскую и австрийскую (австро-венгерскую) империи, что для старушки — Европы было несомненным благом. Да вероятно не только для нее — новейшая история это прекрасно показала. Да пожалуй, не только новейшая — костяк тевтонского ордена составляли именно немецкие, как их называли на Руси, «псы — рыцари».

«Новейшие» критики российской истории типа Александра Бушкова — автора зубодробильного боевика «Охоты на пиранью» — последыши «альтернативной истории» Фоменко и Марченко немало пролили ехидного яда по поводу сомнений в реальности героизма нашего народа в годы войны. Как Той Великой, так и любой другой — ну, впрочем, похоже, что у некоторых авторов любое упоминание России в положительном контексте вызывает оскомину.

Ну надо же — иронизируют критики — во время знаменитого Ледового побоища было «побито» всего-то полсотни рыцарей. Это согласно нашим летописям. Если быть предельно точным — немецкие хроники говорят о пяти…

Можно, конечно, сказать, что для летописцев всех времен и народов свойственно преувеличивать свои потери и преуменьшать чужие. Скорее всего, что-то подобное могло иметь место и здесь. Но главное безусловно не это.

Знаете, сколько весил тогдашний рыцарь — крестоносец в полном вооружении и на коне? Тонну! Он весил тонну. И это при том, что средний рост тогдашнего богатыря составлял где-то полтора метра. Так что Илья — Муромец, рост которого, как вычислили ученые благодаря его мощам, покоящимся в Киево — Печерской лавре, составлял 174 сантиметра, был среди своих современников настоящим гигантом. Именно для того, чтобы возить эту груду железа на себе, и были выращены знаменитые немецкие тяжеловозы. Мало того — это было чудо тогдашней военной техники.

Чтобы остановить эту чудовищную стальную лавину, позади линии русской обороны были установлены обоз с санями, полозья которых поливали водой, чтобы они вмерзли в лед. Ну, а русские мастера всю ночь ковали большие железные крючья, которые насаживали на большие пики. Ими русские мужики стаскивали тевтонских рыцарей с седел, в то время как пехотинцы, вылезая из-под саней, вспарывали брюхо чудесным немецким тяжеловозам — точно так же, как их правнуки, вылезая из окопов, вручную будут громить хваленые немецкие танки. Богатыри… именно в традиционном значении этого русского слова — несущие в себе Бога. Остановившие собой страшного стального зверя, «ищущего» поработить их Родину. И традиционно использовавшего для этого самые совершенные разработки современной военной техники.

Это нам только кажется, что в древности военная мысль стояла на месте или, уж во всяком случае, двигалась крайне медленно. На самом деле, как утверждают военные историки, системы вооружений в древнем мире обновлялись каждые десять-пятнадцать лет. Приблизительно так же, как и сегодня.

Знаете, почему были так популярны знаменитые рыцарские турниры? Нет, не только потому, что других развлечений не было, не из-за молодецкой удали и даже не из-за прекрасных дам. Просто победитель, согласно правилам, чаще всего получал доспехи побежденного.

И сразу становится понятным, почему были так популярны схватки с затупленным оружием, как у современных «исторических фехтовальщиков»: касаясь противника тупым концом копья, победитель рассчитывал получить доспехи побежденного, не рискуя при этом своей жизнью.

Впрочем, тут уж как повезет. Помните, как в «Скупом рыцаре» Пушкина Альбер признается, что причиной его славного удара была всего лишь обида за испорченные доспехи. «О бедность, бедность! Как унижает сердце нам она! … Геройству что виною было? — скупость».

Оружие в то время, впрочем как и всегда, стоило очень дорого. Позволить себе доспехи мог только или весьма зажиточный человек или профессиональный военный, которому они достались в качестве трофея. Доспехи хранились в родовом замке как наследственная реликвия и передавались от отца к сыну.

Многие воины доспехи себе позволить просто не могли, пока не снимали их с убитого противника. Они зачастую просто носили на себе «стеганку» — ватную куртку, на которую нашивали металлические бляхи и полосы, которые не очень грамотные археологи — допустим, студенты- практиканты — частенько принимали за какие-либо детали или украшения.

Да, конечно, Господин Великий Новгород был мини-государством по тем временам весьма и весьма зажиточным — «тароватым», так что и население-то, как выясняется, было почти поголовно грамотным, и доспехи себе мог позволить, наверное, не только купец, и все же… основу переднего полка иже во святых отца нашего Александра составляли простые лучники — «смерды», вооружение которых, понятно, все же значительно уступало немецкому…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 11
печатная A5
от 276