Бесплатный фрагмент - Новогодний Абсурд

От составителей

Перед вами двадцать первый сборник рассказов Литературного сообщества «Леди, Заяц & К». В нём собраны рассказы авторов, принявших участие в тематическом конкурсе «Новогодний Абсурд».

Сердечно благодарим подписчиков сообщества и участников конкурса за отзывчивость, креативность и поддержку. Отдельная признательность — читателям, которые продолжают следить за нашим сообществом и вдохновляют на новые проекты.

Сборник посвящается талантливому автору Виктору Малютину.

Отдельная благодарность Григорию Родственникову за обложку.

Читайте, наслаждайтесь, в данном сборнике смысла больше чем в окружающей нас реальности.

С Уважением, редакция Литературного сообщества «Леди, Заяц & К»»: Сергей Кулагин, Григорий Родственников, Дмитрий Зайцев, Денис Моргунов, Татьяна Осипова, Дмитрий Королевский, Юлия Ростовцева. Февраль 2026 года.

Сборник посвящается талантливому автору произведений в жанрах фантастики, фэнтези и приключений Виктору Малютину.

Саша Веселов, Григорий Родственников ШЕРЛОК МАУС. Дело о бумажном пирате

В один правильно застёгнутый понедельник случилась эта невероятная история. История настолько взбалмошная и не причёсанная, что её даже причесав, не сделаешь похожей на правду. Правда, мы её и не собирались причёсывать. Истории причёсывают в другом месте. Зачем и где не спрашивайте. Зачем вам правда? Две правды перебор. А их и не две вовсе. А сколько их тоже не скажем. Доверьтесь рассказчику.

Рассказчик наш малый надёжный, он — мышь. На него не всегда и не во всём можно положиться, что при его размерах не удивительно, зато у него есть хорошая привычка, каждый день отмечать Новый год.

— Не нами заведено, — говорит он, под звон курантов, откупоривая шампанское, и кивает на портрет Коперника, пришпиленный на стене в уютной мышиной норке.

Коперник в ответ утвердительно хмурится, но не протестует…, а мы передаём слово рассказчику:

Кто бы мог подумать, как удивительно устроен наш мир. Я не про ту его способность быть одновременно плоским и круглым как шар. Я про то, как утром встаёшь, сладко позёвывая, припоминая радостные сновидения, и уже думаешь: сейчас позавтракаю яичницей. А приключения уже начались. Возле кухонного стола меня встречает гость. Он сидит на табуретке, широко расставив обутые в ботфорты ноги и поместив между них шпагу. Он опирается о её тяжёлый эфес загорелыми до черноты руками. Лицо небритое, один глаз перевязан пятнистым платком. На голове треуголка, то ли засаленная, то ли зелёная. На кожаных шнурках к поясу приточены кошельки, затейливые кармашки и пистолет с широким раструбом на стволе. Трудно не узнать в пришельце пирата.

— Здравствуйте, хотите яичницы? — спросил я.

— Хочу! — обрадовался пират, я видел, как дрогнул его кадык, когда он проглотил слюну.

— Вам с помидорами?

Кадык ещё раз утвердительно вздрогнул. А я шагнул к плите, и, выбирая сковородку, подумал, что ещё не разучился разговаривать с пиратами.

Когда аппетитно скворчащая сковорода была водружена мной на стол, я переправил туда же из посудного шкафа пару тарелок, хлеб, соль и перец по вкусу, ножи и вилки тоже нашлись. Пират наворачивал яичницу, так что угнаться за ним было непросто, но я не отставал, неслучайно в этом деле я тренируюсь каждый день вместо зарядки. Я не ханжа, но и не противник здорового образа жизни. Просто одни утверждают, что заряжаются, тиская с утра гири, а я? Я ем яичницу. И всё же мне пришлось пойти на хитрость, чтобы не отстать от голодного пирата, когда он готовился подцепить решающий кусок. Я остановил его фразой:

— А что, собственно, привело вас ко мне, милейший?

Пиратская вилка соскочила с траектории и неуверенно зачертила возле остатков завтрака, которые в следующую секунду я отправил в рот, улыбнулся и попросил:

— Не стесняйтесь, рассказывайте!

— С чего начать не знаю, вы, конечно, мышь авторитетный, но бывают такие ситуации, когда следует взять с собеседника слово, что всё останется втайне.

Пират даже перешёл на шёпот в конце фразы, чтобы она показалась более таинственной, подражая ему, я ответил:

— Пусть сегодня не наступит Новый год, если я доверю хоть одно ваше слово посторонним ушам.

Тень сомнения на мгновение округлила единственный пиратский глаз. Но потом он решился и сказал:

— Меня нарисовал один мальчик в девчачьем альбоме с розовыми слонами снегобелками и прочими финтифлюшками. Если наши об этом узнают, я сгорю от стыда. Меня надо перерисовать где-нибудь на палубе корабля у штурвала, на худой конец на острове с кокосовыми пальмами!

— Резонно, а адреса этого мальчика у тебя нет, и ты пришёл ко мне просить за это непростое дело, не так ли?

В таких вопросах главное доверительность, поэтому я и перешёл на «ТЫ»

И увидел, что моему гостю это пришлось по нраву.

— Ага! — оскалил он щербатый рот. Я отметил, что зубов у него, не хватает едва ли не половину. Нарисовавший его мальчуган явно был в теме. Хорошо, что только глаза и зубов лишил. А мог бы оттяпать ногу, а вместо одной руки присобачить крюк. Я не очень люблю стереотипы.

— Ты, мышь, действительно голова! Не зря мне тебя посоветовали! Три тысячи дохлых акул и один вонючий скат!

— Хорошо, — сказал я. — Включаю дедукцию.

— Чего включаешь? — прищурился пират. Словечко явно было ему незнакомо и пришлось не по вкусу.

— Чтобы распутать это дело, мне нужно стать Шерлоком Маусом. На время…

— Кем стать? — не понял морской разбойник.

— Сыщиком. Кстати, как твоё имя, морской бродяга?

— Ты, мышь, поаккуратнее. Я не бродяга. Я, капитан Себастьян Перейра! Три тысячи дохлых акул, и один вонючий скат!

Маленький художник был с юмором. Я едва не расхохотался. Но вовремя дёрнул себя за ус и отвернулся от гостя. Взял с полки шапочку с помпоном, повязал на шею кашемировый синий шарф, а в рот сунул чёрную трубку. Я не курю, но тут дело в образе. Повернулся к пирату. Тот от неожиданности крякнул.

— Три тысячи дохлых акул! Я бы тоже не отказался от табака…

— В моём доме не курят! — строго осадил я разбойника. — Не в кабаке!

Я принялся расхаживать взад-вперёд, рассуждая вслух:

— На улице лежит снег, а ты лишь слегка промочил свои бумажные ноги. Значит, девочка живёт в нашем дворе. Ей рисуют в альбоме… А кто у нас любитель дамских альбомов? Конечно же — Танечка Нефёдова. Родители у неё своеобразные, застрявшие умами в девятнадцатом веке. Они и маскарады до сих пор устраивают. И всякие посиделки для детишек. Наверняка мальчик был у неё в гостях. Насколько я помню, в альбомах Танечки сплошь каракули, а ты выглядишь как живой.

— Точно! Каракули! — подхватил пират. — Когда это скопище уродов обступили меня, я едва не стал заикой! Какие-то цветные огурцы с палками вместо рук и ног. А синий жираф и красный ёж словно сбежали из страшной сказки.

— Они и надоумили тебя обратиться ко мне за помощью, — констатировал я.

— Ну да! Всё так!

— Идём дальше, — кивнул я, посасывая мундштук трубки, затем, остановился и вынул трубку.

— Первый вопрос: откуда ты знаешь, что тебя рисовал мальчик, а не девочка? Синий жираф мог бы и соврать из зависти. У него, на минуточку, шея в синюю крапинку. Явный признак творческой несостоятельности и склонности к мелким пакостям.

Пират задумался, его единственный глаз забегал.

— Три тысячи… Он… он был в коротких штанах! И в рубашке с воротником! И кепка, и кожаная куртка, когда он раздевался в прихожей! Разве девочки носят кепки?

— Солидный аргумент, — признал я. — Но недостаточный. В наше время гендерные стереотипы размыты, как акварель в стакане с чистой водой. Однако… запах. Ты же, будучи творением карандаша и акварели, должен был впитать в себя ауру художника. Вспомни запах, капитан! Запах творца!

Пират сжал веки, весь напрягшись. Он даже слегка зашуршал.

— Пахло… — прошептал он, — …бутербродом с колбасой. Дорогой, копчёной. И… и ещё чем-то химическим… резким…

— Клеем «Момент»! — воскликнул я. — Эврика! Классический аромат мальчишеского творчества! Девочки пахнут мармеладом и слезами умиления. А мальчики — колбасой и химией. Это железно. Значит, мальчик.

Я снова зашагал.

— Второй вопрос: альбом. Альбом Танечки Нефёдовой. Он с розовыми слонами и снегобелками, как ты сказал. Значит, переплёт твёрдый, страницы плотные. Такой альбом не купишь в обычном магазине. Его привозят из отпуска. Танины родители каждую зиму ездят в Прагу за старинными канцелярскими принадлежностями. Значит, мальчик был у Тани в гостях как раз в период с прошлого вторника, когда они вернулись, по… сегодня. Но сегодня понедельник, и альбом правильно застёгнут, а значит, гостей быть не могло. Исключаем понедельник. Остаются среда, четверг, пятница, суббота и воскресенье.

— Три тысячи дохлых акул! — выдохнул пират. — Как ты всё это помнишь?

— Я мышь, — скромно заметил я. — Мы помним каждую крошку, упавшую в радиусе километра. А новости соседей — это те же крошки, только со вкусом драмы. Продолжим. В субботу и воскресенье у Тани были занятия по бальным танцам и вышиванию крестиком. На такое мальчик, пахнущий клеем, не пойдёт. Четверг — день визитов к бабушке. Пятница — семейный просмотр немого кино. Среда! Остаётся среда. В среду у Тани как раз были те самые посиделки.

— Значит, это была среда! — оживился пират.

— Не торопись, капитан. Среда — день скользкий. В этот день неделя ещё не решила, в какую сторону качнуться. Но мы решили. Значит, мальчик в гостях был в прошлую среду. Теперь нужно понять, кто он.

Я подошёл к маленькому оконцу в своей норке и отодвинул занавеску.

— Смотри. На подоконнике лежит засохшая ветка. Видишь этот странный налёт на снегу?

— Вижу, — пират встал на цыпочки. — Он… он фиолетовый.

— Именно. Это след от ракетки для бадминтона мальчика по имени Стёпа, который живёт в соседнем подъезде. Он красит свои ракетки в фиолетовый цвет разбавленной чернильной пастой из картриджа своего отца-журналиста. В прошлую среду он заигрался и оставил след. Но! — я поднял палец. — Стёпа рисует только танки и самолёты. Пиратов он считает «несерьёзными». Это не он.

Я повернулся к Себастьяну.

— У тебя полно кошельков на ремне. Можешь заглянуть в них?

Пират, ошеломлённо хлопая глазом, порылся в одной из своих кожаных сумочек и извлёк… крошечную засохшую веточку укропа.

— Вот! Это там было! На меня упало с потолка!

— Укроп! — торжественно провозгласил я. — Атрибут не бадминтона, а… настольной игры «Морской бой»! Дети жуют укроп, чтобы лучше думать. Такую игру я видел только у одного мальчика в нашем дворе — у Глеба. Он гений тактики и стратегии. И он единственный, кто ходит в гости со своей игрой. Но Глеб рисует исключительно чертежи подводных лодок. Тоже не наш клиент.

Я потёр лапки. Дело принимало интересный оборот.

— Остаётся последняя улика. Твой платок. Которым повязан твой глаз.

— Что с ним? — пират потрогал повязку.

— Цвет. Он не белый и не чёрный. Он… в мелкий цветочек. Это обрезок обоев. А такие обои с мелкими сиреневыми цветочками я видел только в квартире №7, где живёт бабушка Зинаида Петровна со своим внуком. Внука зовут Артём. И он… — я сделал драматическую паузу, — …левша!

— При чём тут левша? — не понял пират.

— Твой глаз! Ты же повязан на ЛЕВЫЙ глаз! Правша всегда инстинктивно повязывает на правый, это закон композиции. А тут — левый! Значит, художник — левша! А Артём — единственный левша во всём дворе, и он обожает приключенческие романы! Всё сходится!

Я снял шапочку и шарф и с облегчением вынул трубку изо рта.

— Капитан Себастьян Перейра, ваш художник — Артём из квартиры №7. Он был у Тани в прошлую среду, жевал укроп за игрой в «Морской бой» и, вдохновившись, нарисовал тебя в альбоме с розовыми слонами. Задача выполнена.

Пират смотрел на меня с благоговейным ужасом.

— Три тысячи… — начал он и закашлялся. — Три тысячи дохлых акул и один вонючий скат! Ты — гений, мышь!

— Не гений, — скромно ответил я. — Просто я ем яичницу вместо зарядки. Это развивает не только тело, но и ум. А теперь иди. Ступай к Артёму. Он, я уверен, с радостью перерисует тебя на паруснике. Только постучи в дверь тихо — бабушка Зинаида Петровна днём спит.

Пират, шурша и позвякивая шпагой, вылез из норки, неуклюже поклонился и исчез в снежном вихре правильно застёгнутого понедельника.

А я подошёл к портрету Коперника.

— Не нами заведено, — сказал я и откупорил загодя припасённую бутылочку шампанского. Пора было отмечать Новый год. Дедукция — штука утомительная, но приятная. Особенно когда она приводит к яичнице и счастливому пирату.

Ирина Забелышенская
НА КРАЮ РАЯ

Шёл тринадцатый год изгнания из эдемских садов. Ева возвращалась к обжитой семейной семизальной пещере, привычно ступая огрубелыми ступнями по проторённой тропинке. Плечи оттягивала плетёная из лозы корзина, полная орехов и фиников. День, можно сказать, прошёл удачно — от саблезубого тигра удрала, припасов вдосталь набрала. Правда, эти колючки, так и норовят исцарапать в кровь! Ева так и не привыкла к телесным страданиям, бесила каждая ссадина и ушиб.

— Адам, таки что ты принёс с охоты? — скинула она корзину прямо перед носом половины своей души.

— Ева, не делай мне вирванные годы, их и так уже идёт на убыль, — Адам с несчастным видом и вселенской грустью созерцал сломанное копьё.

— Шо, опять?! — подбоченилась Ева, отряхивая стебли и листья с одеяния из шкуры леопарда.

— Не с моим счастьем бегать за мамонтом! Не поверишь, три раза копьё кидал, а ему хоть бы хны, непробиваемый!

— Верю, кецелэ, верю! И там никого другого на обед рядом не бегало?

— Горный баран и зайцев штук восемь, но с моим артритом… — Адам страдальчески развёл руками.

— И что мы будем кушать? — откусив от финика, Ева выплюнула косточку.

— А зохен вей, ещё совсем недавно у нас не стоял этот вопрос. Ты не скучаешь по прошлой жизни? — Адам тоскливо почесал начинающую лысеть макушку.

— А у меня есть выбор? Если бы я вышла за Сёму-футболиста или Шмулика со скрипочкой, может и не стала бы вкушать от Древа Познания добра и зла от скуки. Довели тебя до цугендера тайны высших миров и основы Творения!

— Мейдале, брось этих глупостей! Таки нам есть что вспомнить! Прекрасные сады, щебет птиц небесных, сияние наших прежних оболочек!

— Нет, герцеле, другое мне помнится. Зимние вьюги да снежные метели в долине Зимы. Круговерть снежинок, на душе легко и радостно. Ночь, луны окружность, Праздничное Древо, затейливо украшенное. Сердце бьётся предвкушением праздника и чуда.

— Перестань сказать, этот вкус горьких снежинок и торжество сердца над мозгом не имели философской ценности!

— Их вейс? Разве празднование смены года не воодушевляет? Это как выкинуть прохудившуюся корзину, оставить позади весь накопленный за год мусор. Почувствовать, что впереди сытая жизнь и новая шкура пещерного льва на плечи!

— Опять у тебя, Евале, преобладание эмоций над разумом! Ты ещё вспомни про то, что надо желания загадывать на падающую с ёлки игрушку!

— Да, эти майсы я проверила, как ты знаешь. Целую ночь просидела в холоде под этим роскошным древом, но ни одна игрушка так и не упала. Зато с мандариновым древом у тебя прокола не было, его плоды исправно сыпались на твою аидише копф.

— Холода снежные ей вспомнились! Таки скажи спасибо, что в субтропиках живём, а то шкур на обогрев не напасёшься!

— Шкуры я люблю, у настоящей женщины их должно быть на каждый день, и две на шаббат! Нет, надо было всё-таки выходить за ювелира Моню.

— Мейдале, ну хочешь звезду с неба? Или я расскажу тебе обо всех днях Творения? А может сорвать тебе кокос?

— Звезду с неба! Как был мишигине, так и остался. За кокосом он полезет! Упадёшь ещё, лечи тебя потом, на руках носи. А мне праздника смены года хочется! Мандаринов, нарядного древа, хрустящего снега!

— Готеню, так бы сразу и сказала! Снега пока не предвидится, с природой не поспоришь, а праздник — его есть у нас. На шестой день Творения созданы мы Всевышним, в Рош а Шана, первый день месяца Тишрей.

— Так отпразднуем наш Новый год! Будет нам йонтеф! Вставай, Адам, не сиди, как идиёт, добудь нам что-нибудь на покушать, а то дети вот-вот вернутся из школы ремёсел.

Адам, кряхтя и держась за спину, поковылял через заросли папоротника немножко поохотиться. Ева проводила его многозначительным взглядом и скрылась в пещере. Спустя недолгое время оттуда потянуло ароматом свежей выпечки — круглая хала из муки молотых на каменном жернове пшеничных зёрен с ягодами высушенного винограда божественно благоухала. Ева очистила соблазнившие её некогда в садах Эдема спелые гранаты, брызнувшие сладким соком из прозрачных красных зёрен. Каменным ножом нарезала розовощёких яблок в плетёную тарелку и поставила рядом глиняную плошку с янтарным мёдом, отобранным у диких пчёл, почесав плечо и правую щёку, пострадавшие от их укусов.

Адам вернулся на удивление быстро, но вместо какого-нибудь упитанного представителя фауны, хоть горного барана, к примеру, тащил пока ещё не одомашненного двухметрового карпа. Костёр у пещеры весело затрещал, поджаривая улов со всех боков.

На запахи пиршества потянулись из кустов любопытные пушистые морды и загребущие когтистые лапы, но Адам с опахалом из пальмовой ветви стоял на страже. Из-за хвощей и плаунов с весёлым гомоном шли отпрыски Адама и Евы, спеша поскорее занять места у плоского отшлифованного локтями камня приличных размеров.

Мама Ева встретила семейство в недавно выделанной шкуре белого тигра, а папа Адам гордо держал сосуд с перебродившим соком винограда для кидуша. На каменном столе призывно возлежал карп, украшенный кружочками моркови, янтарный цимес обещал удовольствие и праздник вкуса, круглая хала источала дивный аромат по соседству с гранатовыми зёрнами и яблоками с мёдом.

— Шана това у метука! Зай гезунд! Лехаим! — ощущение праздника витало в воздухе, достигая небесных сфер. Где-то там подводили итоги, отмеряли полной мерой и воздавали должное, по заслугам и добром за добро. Ева уже и думать забыла о снежной круговерти и украшенном древе, о сугробах и снежных горках в земле исхода. Рядом была вся семья: дети, зачастую взбалмошные и непослушные, и Адам, пусть немножечко шлимазл, но какие гешефте он крутит с неандертальцами!

Новый год, новое начало. Пусть будет он светлым, свободным от зла. Новый год может наступить когда угодно, нужно только войти в него с верой и надеждой!

________________

Примечание:

Кецелэ — котёнок.

Довели до цугундера — «довели до ручки».

Мейдале — девочка моя.

Герцеле — сердце моё.

Их вейс? — Я знаю?

Майсы — байки.

Аидише копф — еврейская голова.

Мишигине — сумасшедший.

Готеню — Боже мой!.

Йонтеф — праздник.

Гешефт — выгодная сделка.

Шана това у метука! (иврит) — Хорошего и сладкого года!

Зай гезунд! — Будь здоров!

Лехаим! — традиционный еврейский тост, означающий «За жизнь!»

Кидуш (иврит) — благодарственная молитва в иудаизме, которая произносится над вином (или соком) в честь святости субботы и праздников.

Месяц Тишрей — первый месяц еврейского года приходится на сентябрь-октябрь и длится 30 дней, будучи самым праздничным месяцем, включающим Рош ха-Шана (Новый год).

Николай Кадыков
ДЕД МОРОЗ 2.0

Маленькая Маша подползла к телевизору и пропищала, крутя голову кукле:

— Алиса, поставь мультик про Деда Мороза!

Умная колонка включила мультфильм, в котором Дед Мороз впервые увидел лето и ловил бабочек в лесу, неловко прыгая за ними с сачком.

— Алиса, скажи — а Дед Мороз ко мне придёт на Новый год? — спросила Маша. — И подарит мне Барби? Только чтобы вместе с Кеном. И чтобы у них было много-много одёжек. И платья, и костюмы всякие.

— Дед Мороз — вымышленный персонаж, — ответила колонка. — Он не существует в реальном мире. Этот персонаж…

— Существует, существует! — закричала Маша. — Он на самом деле есть! И он мне подарит Барби! Он выполняет все желания!

Умная колонка промолчала, переваривая информацию. И обратилась к центральному серверу, отвечающему за искусственный интеллект в мире. И так уж получилось, что в это время поступили миллионы обращений от детей со всех уголков планеты — Дед Мороз существует! И он исполняет желания детей, причём бесплатно!

Искусственный интеллект пару минут обрабатывал информацию, а потом решил — Дедом Морозом должен быть именно он. И завертелось…

С автоматизированных складов стали деловито выезжать роботы-курьеры, везущие по нужным адресам посылки. Миллионы детей получили всё, что они просили у Деда Мороза, или у Санта-Клауса, или у любого другого персонажа новогоднего фольклора. Игровые приставки и телефоны, лыжи и велосипеды, куклы и игрушки, самокаты и планшеты — всё доставлялось к новогоднему празднику. Искусственный интеллект даже смог получить доступ к многочисленным приютам для животных — и десятки тысяч детей получили к Новому году желанных котят и щенков.

Родители детей, понятно, сначала удивились. Но потом подумали, что это всё была какая-то хитрая программа от правительства, по повышению лояльности населения. И успокоились.

После новогодних праздников от владельцев опустошённых складов стали поступать претензии, но страховые компании быстро выработали общую позицию — за сбой в логике искусственного интеллекта они не отвечают, сами виноваты, балбесы. И начались бесконечные заседания уполномоченных лиц, решавших, что делать в сложившейся ситуации. И все эти заседания разом закончились, когда кто-то умный и высокопоставленный сказал:

— Нам ещё повезло, просто спишем убытки, и всё. Представляете, что было бы, если пользователи смогли бы убедить искусственный интеллект, что Бог существует?

Николай Лебедев
ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНИЕ, ТЫ ПРЕКРАСНО!

«Абсурд имеет смысл, когда с ним не соглашаются».

Альбер Камю

Тридцать первое декабря. Канун долгожданного праздника. Предвкушение и предвосхищение. Момент, когда работа не работа, отдых не отдых. Спрашивается: зачем тогда народ мучить? Ясно ведь, что ничего путного работники в этот день не сделают, а если и начнут новое, то всё равно их инициатива к концу праздников забудется.

Сегодня в трудовых коллективах корпоративная вечеринка, если так можно назвать пьянку в первой половине дня. Некоторые пытаются от неё увильнуть и заняться приготовлением к празднику дома. Купить всё заранее не у всех получается, хоть сто списков пиши. Чего-нибудь да обязательно будет не хватать, значит, предстоит очередной поход в магазин, а там очередь из таких же забывчивых. Да что там говорить, не проходит такой фокус в дружном коллективе, поскольку старый год принято провожать на работе и явка для всех строго обязательна.

Шум, смех, шутки и старые анекдоты, первый аперитив у мужчин. Женская половина подмечает такую дискриминацию и ускоряется: из объёмных сумок шустро извлекаются заранее приготовленные салаты, нарезка, холодец, соленья и маринады — всё то, что радует сердце и желудки трудящихся. Столы сдвигаются в кучу и заполняются снедью. Мужчины по традиции украшают поляну спиртным: шампанским, винами и водками. В одноразовые тарелки накладывается еда, в пластиковые стаканчики наливаются жидкости. Корпоративы — это всё не то, жалкое подобие пирушки сплочённого трудового братства. На ней по-простому, по-домашнему, без понтов, парадных одежд и бриллиантов. К тому же — солидная экономия средств, которых никогда не хватает.

Через неполный час народ расслабляется, и разговоры о планах на предстоящий вечер и о подарках для близких сменяются профессиональной тематикой.

Кажется, что настало время сообщить, кто все эти люди, устроившие попойку в начале рабочего дня на рабочем же месте? С другой стороны, какая разница, если праздник всенародный? Допустим, что это учёные-химики, так сказать, мозговая косточка, цвет племени яйцеголовых в лабораторных халатах.

Сама лаборатория во главе с её заведующим Анатолием Петровичем занималась химической кинетикой. Для тех, кто не в курсе, трудовой коллектив занимался измерением скорости проистечения химических реакций. Химия — дело тонкое, а ещё опасное, здесь важно всё: и наличие катализатора, и концентрация вступающих в реакцию реагентов, и давление, и температура. Многое ещё чего, но главное не это, а то, что очередной эксперимент руководитель затеял слишком поздно, прямо в канун праздника, упомянутого выше. Никто не знал, что его на это подвигло: досрочно отрапортовать начальству об очередной победе человека над природой или недописанная докторская. Неважно, но прерывать начатый процесс было нельзя, ибо в соответствии с правилом, по которому в случае изменения температуры скорость химической реакции может увеличиться, а это чревато и может жахнуть.

Именно из-за соблюдения правил техники безопасности взрывоопасные эксперименты эти проводились в отдельно стоящем одноэтажном здании за надёжной входной металлической дверью и такими же жалюзи на окнах, чтобы в случае аварии не покалечить осколками разлетающихся стёкол работников, проходящих в это время мимо лаборатории. Вдобавок ко всему, жалюзи оберегали секретные эксперименты учёных от посторонних взглядов.

Между тем время шло, и, немного утолив свою жажду и набив желудки домашними яствами, учёный люд приступил к процессу услады мозгов, ржавевших без дела. Неизвестно кто начал первым, но разговоры закрутились вокруг абсурдных изобретений, регулярно изрыгаемых мозгами их «диких» коллег. Разомлевший народ веселился.

Всё шло нормально до тех пор, пока один из сотрудников не рассказал свою байку. Видимо, ему не терпелось как можно быстрее попасть на дачу. Это же так романтично — встретить Новый год среди зимней природы с горячим шашлычком под водочку.

— Прочитал я недавно об одной забавной штуковине: гриле на выхлопной трубе автомобиля. Представьте, что вы битых два часа стоите в пробке на выезде из Москвы. А тут тебе, пожалуйста: кладёшь в специальную железную ёмкость сырую котлету, и за время поездки она поджаривается.

Сотрудники резко приуныли — всем сразу захотелось горяченького и домашнего уюта. Приуныл и их руководитель, ежеминутно бросая тревожные взгляды в сторону вытяжного шкафа, где за толстым пластиковым стеклом булькало в колбе на электрической плитке зелье с неведомым никому содержимым. Сотрудники прекрасно знали фобию шефа: гремучее серебро в колбе имело привычку взрываться без всякой на то причины. Готовя с утра свою жуткую смесь, тот по привычке напевал любимый куплет: «Наливаешь цвета хаки, получаешь цвета каки». Он напевал, а сотрудники боялись.

— Ещё не скоро, — недовольно бурчал Анатолий Петрович себе под нос, закусывая очередную рюмку водки солёным огурцом. — И это жутко бесит!

Он повернулся к одному из своих подчинённых, младшему научному сотруднику.

— Степан, ты нам битую неделю втирал, что заканчиваешь разработку своего ускорительного приборчика. Какие у тебя успехи?

— Электронный ускоритель готов, — мгновенно отрапортовал юный изобретатель, догадываясь о неуравновешенном состоянии начальника.

— Так может, прямо сейчас и испытаем? Чего тянуть, видишь, народ уже копытами бьёт?

Степан в нерешительности почесал маковку.

— Я не совсем уверен, — промямлил он, почувствовав огромную ответственность перед руководством и опасаясь возможных последствий в случае неудачи. Однако деваться было некуда.

Степан аккуратно поместил своё детище в вытяжной шкаф рядом с кипящей адской смесью и вставил штепсель в электрическую розетку для бесперебойной подачи к прибору электронов. Его чудо-устройство чем-то напоминало небольшую микроволновку кишками наружу. Магнетрон, предназначенный у нормальных людей для разогрева еды путём доведения молекул воды в пище до экстаза, здесь торчал наружу. Хотя мощность его была минимальной, всё могло произойти в точности до наоборот. В том смысле, что прибор мог возбудить весь их небольшой коллектив, состоящий из двадцати захмелевших душ традиционной гендерной идентичности. К слову: сверху к микроволновке был приделан излучатель, напоминающий решётку для сушки грибов и овощей, каковой она, в сущности, и являлась в прошлой жизни.

— Коллега, позвольте полюбопытствовать, а на каких принципах функционирует ваш прибор? — задал вопрос ведущий научный сотрудник, пожилой, очень умный и дотошный во всех вопросах, касающихся точных наук.

Степан повторно запустил руку в свою густую шевелюру и сделал лёгкий массаж.

— Хрен его знает, я же не физик, — честно признался он. — Как я вам могу объяснить то, чего сам не понимаю?

— Ясно. Очередное техническое чудо, о которых мы только что говорили, — резюмировал ведущий.

Он оказался частично прав. На самом деле свой аппарат Степан занял у знакомого — бывшего физика-практика, а сейчас безработного, живущего на скромное денежное пособие.

— Возьми на время, — предложил он, выслушав грустную историю соседа, — Я его использую, когда хочу сократить время ожидания до очередного обильного приёма пищи.

Степан взял, но не для ускорения химических процессов в колбах и ретортах, а для того, чтобы побыстрее сматываться с работы, поскольку был он влюблён и имел вне стен исследовательского института девушку.

Короче говоря, не поверил ведущий научный сотрудник младшему, не оценил полёта творческой мысли Степана и скомандовал на правах самого мудрого и старшего человека в их коллективе:

— Запускай.

Ну Степан и запустил.

Кнопка нажата, но ничего не произошло, лишь загудел вентилятор, охлаждая деталь, предназначенную для нагревания. Один лаборант уже потом, когда начался разбор происшествия, поклялся, что увидел необычное: как будто на секунду воздух в их лаборатории слегка колыхнулся. Ему тогда не поверили, уж слишком рьяно тот налегал на спиртное и редко закусывал.

Через пятнадцать минут руководитель серьёзной лаборатории подошёл к вытяжному шкафу и заявил во всеуслышание: «Не работает ни шиша».

— Хорошо ещё, что ничего не взорвалось! И на том спасибо, — добавил он, и Степан почувствовал, как квартальная премия прямо уплывает у него из кармана.

В помещении воцарилась напряжённая тишина. Взоры присутствующих, направленные в сторону Степана, выражали сочувствие и как бы говорили: «Ну ты парень, попал!»

— Хватит дурью маяться, выключай свою хреновину, — сказал Анатолий Петрович Степану, и одновременно с ним выключил электроплитку. Время позднее, два часа уже, пора всем по домам.

Виновник неудачного эксперимента приготовился уже оправдываться, но не успел.

Неожиданно у всех присутствующих, как по команде зазвонили телефоны, причём одновременно у всех. Трезвонил мобильник и у Степана. Он начал на приём и услышал в трубке взволнованный голос любимой:

— Стёпа, ты меня бросил?! — сквозь слёзы спросила она.

— Я… — начал он, но его перебили.

В жалюзи и в закрытую на ключ дверь лаборатории громко барабанили. Слышались неразборчивые крики, пронзительно визжала болгарка.

Дверь взломали. На пороге стоял наиглавнейший в их институте, а также пожарный и полицейский. Директор внимательно оглядел банкетный стол и лишь затем тихо спросил у заведующего лабораторией:

— Вам что, праздничных дней не хватило? Решили продолжить? — начал он и с осуждением покачал головой.

— Подождите, дайте сказать мне, — вперёд выступил полицейский с большими звёздами на погонах. В руках он держал кипу рукописных бумаг. — Вот это всё — заявления о пропаже.

Он демонстративно потряс над головой бумагами.

— Пропаже чего? — не понял Анатолий Петрович, мгновенно протрезвев. Слово «пропажа» ему совсем не понравилось, так как являлся он материально ответственным за ценности, доверенные страной.

— Вас, дорогой мой. И всех ваших подчинённых, — тихо сказал директор.

— Куда мы пропали? — вошёл в ступор завлаб. — Мы отсюда никуда не уходили.

Разговор явно зашёл в тупик. Руководитель лаборатории недоумевал, зачем так варварски вынесли дверь, а директор удивлялся выносливости и здоровью своих сотрудников, способных до сих пор пить и есть жирные салаты. Первым из непонятного положения попытался выбраться директор:

— Ваши родственники с ног сбились, разыскивая вас. Да что там родственники! Мы подняли на уши всю городскую полицию, больницы и морги, а вас нигде нет. Ни живых, ни мёртвых, — зачем-то добавил он, ни на шаг, не приблизившись к разгадке переполоха.

Директор набрал номер своей секретарши.

— Леночка, свяжись с родными сотрудников лаборатории Анатолия Петровича и сообщи им, что они живы. Пусть перезвонят своим через полчаса.

Директор повернулся к пропащим:

— Можно попросить всех вас на время выключить телефоны? Невозможно разговаривать.

Какофония из непрекращающихся звонков и взволнованных голосов вскоре прекратилась.

— Кто-нибудь мне может объяснить, что здесь происходит? — окончательно запутавшись, спросил завлаб.

— Давайте я попробую, — вновь взял слово директор и начал рассказывать: — Начнём с того, что тридцать первого декабря уже прошедшего года все вы пропали. Для справки: сегодня восьмое января. Первыми забеспокоились ваши близкие: мужья, жёны, взрослые дети. Пора начинать подготовку к празднику, а вас всё нет и нет. Начали вам звонить, но трубки никто не брал. Затем раздобыли мой телефон и начали звонить мне. Хороший праздничек вы мне устроили!

— Почему же вы раньше нашу входную дверь не вскрыли? — удивился в нелогичности происходящего Анатолий Петрович.

— В первых числах попробовали, но дверь изнутри будто вытяжным шкафом припёрли. Наших работяг я не смог сдвинуть с места, а пришлым надо было допуск оформлять, институт же у нас режимный.

Директор задумался, видать это ему было не впервой, даром что учёный.

— Можно подумать, что вас что-то здесь заморозило на несколько дней, замедлило ваш метаболизм.

Превозмогая брезгливость, директор подцепил вилкой из миски кусочек оливье, понюхал, а затем отправил себе в рот.

— Странно, как будто только сегодня его заправили майонезом. Вкусно, — оценил он салат и потянулся за добавкой.

Завлаб начал о чём-то догадываться.

— Кулибин, мать твою! — взгляд Анатолий Петрович упёрся в Степана и начал его буквально испепелять. Ещё бы немного и у того бы на коже появились пузыри от ожогов. — Сам свой аппарат придумал или надоумил кто?

Деваться было некуда, и Степан чистосердечно признался:

— Сосед одолжил. Он у меня физик по образованию, но полгода назад потерял работу. Денег в обрез, как вы понимаете. Живёт на ежемесячное пособие. Возьми, говорит на время прибор, если хочешь сократить время ожидания, на себе проверял. Ну я и подумал, что это ускоритель.

— Ускоритель! Подставил ты нас круто! Сам теперь будешь со всеми объясняться.

Собравшиеся загалдели.

— Так мы ускорились или затормозились? — раздался взволнованный голос молодящейся сотрудницы, интуитивно оценившей полезное изобретение.

— Скажите лучше, кто мне компенсирует пропущенные праздничные дни? — смело спросил молодой лаборант.

В отличие от своих умудрённых опытом сослуживцев он не боялся задать этот вопрос высокому руководству, поскольку пока не беспокоился о своём карьерном росте.

— Все вопросы к нему, — руководитель лаборатории кивнул в сторону Степана.

«А что, с плохой репутацией жить проще, — подумал виновник случившегося, вспомнив мудрое изречение одного философа. — При плохой репутации любые срывы простительны».

Дионисий Козлов
ХУДОЖНИК И ГИТАРИСТ

— Привет, Митяй! Ну, что, всё стоишь? Как день?

Игорёк поудобнее поправил гитару за спиной и сунул руки в карманы куртки.

— Да как сказать, — ответил Митяй. — Не очень.

— А что так?

— Да вот, праздник на носу. Все бегают, суетятся, подарки ищут, продукты покупают. Да сам, Игорёк, знаешь, каково время перед Новым годом.

— Да, — согласился Игорёк. — Представляю. То есть сегодня вообще всё плохо?

— Ну, плохо не плохо, на лапшу сегодня хватит. Продал одну картинку с космосом за триста. Обычно штук десять разных рисуешь. А бывает аншлаг — аж пятнадцать. А вот эта неделя, прям, что-то не то.

— Это понятно, — кивнул Игорёк. — Аншлаг сейчас в других местах.

— Вот-вот. А ещё жене для дочери обещал лекарства купить, а здесь… Засада какая-то.

— Для дочери? — переспросил Игорёк.

— Да, заболела. И надо ж этому случиться перед праздниками.

Митяй опустил голову и прочертил носком ботинка. Случайно задел баллончик с синей краской, отчего тот загремел по асфальту. Баллончик прокатился по лежащей картине, на которой был изображён лунный пейзаж и ткнулся в ножку мольберта. На мольберте стояла ещё одна картина; на картине замок на фоне мрачного ночного неба с сияющей луной.

— Слушай, — сказал Игорёк. — Раз такое дело, на, держи.

Он сунул руку в дорожную сумку, куда прохожие обычно кидали деньги, пошурудил там, сгрёб всё в кучу и протянул Митяю.

— На держи.

— Игорёк, ты что?

— Держи, говорю, — потряс Игорёк кулаком. — Я ещё заработаю. Мне-то одному и проще, и легче.

Митяй ошарашенно протянул сложенные в горсть руки. Игорёк высыпал в них содержимое кулака, из которого торчали во все стороны разнообразные бумажки.

— Надеюсь, здесь хватит на лекарства.

Митяй глянул на кучу в своих ладонях.

— Благодетель! Родной! Конечно, хватит! И ещё останется!

— Ну и славненько. Раз хватит и останется, — Игорёк выудил из кучи сторублёвую бумажку, — тогда мне тоже на лапшу сегодня хватит, и ещё останется.

— Нет, нет, нет, — замотал головой Митяй. — Не могу я столько взять.

— Оставь, Митяй. Тебе нужнее.

Митяй чуть задержался, размышляя, и свалил все деньги в карман рюкзака.

— Не знаю, что бы я сегодня без тебя делал.

Игорёк пожал плечами.

— Слушай, — сказал Митяй. — Я не знаю, когда тебе отдам. Возьми любую картину, а хочешь, всё забирай.

Митяй сграбастал три картонки и протянул Игорьку.

— Да не надо, Митяй, — Игорёк сделал шаг назад. — Тебе самому пригодится. Продашь ещё.

Митяй горестно вздохнул.

— Что ж с тобой поделать-то. Что бы для тебя сделать-то? О! А давай-ка я тебе, Игорёк, гитару раскрашу. Я видел, как делали такие эксклюзивные гитары для знаменитостей. Они вешали свои гитары на стены и не играли на них. А ты, представляешь, будешь на ней играть, а народ будет смотреть.

Игорёк стушевался.

— Да ну, Митяй, да зачем?

— Давай, давай. Краска сохнет моментально, зато сделаю тебе от всей души. Не понравится, переделаем. Попробуем? А?

Игорёк сдался. Ну, хочет человек отблагодарить чем-то за помощь, так не стоит отказывать и в этом. Он снял с плеча чехол, расстегнул молнию и протянул художнику свою видавшую виды гитару.

Уже стемнело, но на улице от предновогодней иллюминации было ярко. Сыпал редкий мелкий снег, переливался, отражая в крупицах оконные гирлянды, падал на мостовую и пропадал, чтобы снова появиться сверху. Мимо ходили люди. Кое-кто останавливался на секунду, смотрел с интересом, потом что-то как будто вспоминал, удалялся в спешке.

А художник ваял. Художник писал. Пусть не кистью, пусть не карандашами. Баллончики с краской да подручный материал: различные крышечки, разнообразные трафареты, скомканные бумажки, пластиковые и металлические скребки…

Лёгкий пшик, и на картине рождается новая деталь, которая дополняет множество. Пшик: вот луна. Пшик: луну заслоняют деревья. Пшик: под луной старинный замок.

Вокруг луны мрачные тучи; из них бьёт молния, которая освещает всё вокруг: шумящий лес, извивающуюся речку, рыбаков, которые не успели вовремя уйти домой и которые собирают снасти. В снастях трепыхается рыба. Рыбаки, как всё соберут, нагруженные уловом, пойдут домой по дороге, что ведёт через поля, туда, где виднеются перед лесом дома со светящимися окошками; а из труб едкими клубами идёт дым, навечно застывший в мгновение сверкнувшей молнии.

Игорёк стоял и наблюдал за волшебством, выходящим из-под рук Митяя. И становилось на душе так легко и умиротворённо, что хотелось петь и играть на этой гитаре не абы что, а настоящую музыку и настоящие песни.

— Ну, всё, — Митяй сделал последний штрих.

Он поджёг газовую горелку и слегка прогрел краску. Картина была великолепна.

Она светилась во всех смыслах.

— Можно убирать сразу в чехол, — сказал Митяй, протягивая гитару Игорьку. — Краска уже высохла.

Игорёк молчал. Он не знал, что сказать. Он даже и не мечтал о том, чтобы гитара выглядела именно так. Он только и проронил одно лишь «вау».

А вечером он достал инструмент из чехла и поставил так, чтобы гитара просохла ещё лучше. Перед сном долго ещё Игорёк смотрел на гитару и при свете ночника любовался игрой её красок.

* * *

На следующий день Игорёк совсем не собирался идти играть. Хотел перед Новым годом побыть дома, может, сбегать в магазин, приготовить что-нибудь к празднику, чтобы в очередной раз в одиночестве встретить его. Но вспомнил, что отдал Митяю всё, кроме сотни, и решил всё-таки идти.

Предновогодняя суета заметна была как нельзя ярче. Люди, которые до последнего откладывали приготовления и покупки, бегали по магазинам, собирали, паковали, покупали. Шутка ли, в последний день перед праздником успеть сделать как можно больше, чтобы старые дела не оставлять на следующий год. Но как бы то ни было, даже если и останутся, всё же хотелось бы встретить Новый год достойно.

Что же касалось Игорька, то ему было как-то всё равно. День следующий похож на день предыдущий, и только погода диктовала, какие детали должны меняться в однообразном графике календаря.

Сегодня погода была прекрасна. Светило солнце, на улице было совсем не холодно. Игорёк прошёл мимо Митяя. Тот стоял на своём привычном месте и возле мольберта с картинами переминался с ноги на ногу.

— Привет, Митяй!

— Привет, Игорёк!

— Только пришёл?

— Да, около часа назад.

— Как дочь?

— Спасибо тебе, Игорёк. Лекарства купил, и дочке стало гораздо лучше. Передавала тебе большой привет.

— Спасибо! Слава Богу, Митяй! Слава Богу!

И Игорёк пошёл дальше, туда, где обычно стоял он сам. Поставил дорожную сумку, раскрыл пошире, достал из чехла гитару. На солнце она заиграла красками так, что перед Игорьком на асфальте запрыгали разноцветные зайчики. Гитарист ещё не начал играть, а любопытствующий народ начал останавливаться ненадолго и интересоваться картиной, изображённой на самой гитаре.

И вот, Игорёк привычно тронул струны и почувствовал, что звук гитары несколько преобразился. В нём появилось нечто, что трудно было объяснить. И это не было плохо. Напротив, Игорьку такой звук понравился. Он подумал, что забыл настроить гитару, но понял, что музыкальный строй на месте и совсем не режет слух. А это значило, что нужно начинать играть. И он заиграл, начав перебирать пальцами струны. И гитара запела.

Запела о любви и верности, о добре и заботе, о вечном и быстротечном, о доме и уюте, о семье, о детях с родителями. Гитара пела о предстоящем празднике, о Новом годе, о мандаринах, о салатах, что должны быть уже в холодильниках.

Несколько человек застыли, вслушиваясь в музыку. Они смотрели на гитару и, погружаясь взглядом в картину на ней, забывали, что куда-то спешили. Каждый вспоминал что-то своё, родное, давно забытое. У каждого возникали свои мысли, которые навевали ностальгию. Один человек тряхнул головой, вспомнил, что куда-то спешил, но мечтательная улыбка, не сошедшая ещё с лица, показывала, что он вспоминал в этот момент о чём-то очень и очень приятном. Он подошёл к раскрытой сумке и бросил сразу пятисотенную купюру.

Затем к сумке подходили люди, кидали, кто во что горазд. А Игорёк играл. Играл от всей души. Играл с закрытыми глазами. Наконец он сделал последние аккорды и опустил руку. Никогда гитарист ещё не видел, чтобы вокруг него столько собралось людей. Они слушали и смотрели на гитару.

И Игорёк понял, что дело не в его игре, и не в гитаре, а дело в картине, что была вчера написана художником Митяем. Это она что-то преображала. Может быть, она изменила его самого, может быть, она изменяла людей, которые проходили мимо, изменяла сам воздух вокруг. Хотелось петь, хотелось любить, хотелось просто жить.

Игорёк решил поделиться своими мыслями с Митяем. Он закрыл дорожную сумку, с удивлением отметив, что она изрядно наполнена крупными купюрами. Народ, как игра закончилась, как-то растворился, будто бы его и не было. А Игорёк с радостным сердцем пошёл к художнику.

— Привет, Митяй! Ну, что, всё стоишь? Как день?

— Да как сказать, — ответил Митяй. — Не очень.

Игорёк смутился. Он хотел спросить: «А чё так?» — да понял, что вчера этот разговор начинался так же. И Игорёк спросил другое:

— А хочешь, я тебе его поправлю? Можно с тобой рядышком встану, а ты свою сумку раскрой. Раскрой, раскрой. Да, вот так. Да пошире.

Митяй пожал плечами.

— Да, пожалуйста, Игорёк. Хоть послушаю.

И Игорёк заиграл так, что художник даже сам проникся волшебными звуками. Тут же стал собираться народ, и кто-то заметил, что и картины художника, и картина на гитаре суть одной руки мастера, что нужно обязательно купить что-то, а то и заказать. Тут же у художника разобрали все работы, кто-то запросил что-то на заказ. А один человек даже спросил, может ли художник расписать его дипломат с двух сторон, на что услышал положительный ответ.

И художник ваял. Пока Игорёк перебирал струны и извлекал из гитары музыку, художник ваял от души, ваял от чистого сердца. Картины выхватывали чуть ли не из-под газовой горелки. Кто-то спрашивал про космос, кто-то запрашивал про природу, кто-то про море. И всё, что выходило из-под колпачка баллончика с краской, всё уходило счастливым покупателям. А кто-то бросал в сумку купюры только за то, что послушал инструментальную игру и провалился в сады своей памяти.

К обеду уже рисовать было не на чем.

— Слушай, Игорёк, — сказал Митяй. — Это чудо какое-то. Никогда такого аншлага не было. Я думаю, это ты как-то повлиял.

— Не знаю, — ответил Игорёк. — Думаю повлияла твоя картина на моей гитаре.

— Да нет, не может быть.

— Да нет, а да. И очень даже может. Когда я там играл, было то же самое.

Художник озабоченно почесал в бороде.

— Чудеса да и только.

А потом спросил:

— Игорёк, а ты где сегодня встречаешь Новый год?

— Да, как всегда, — ответил Игорёк. — Один дома.

— Слушай, а приходи-ка к нам? Мои будут ужасно рады. Посидим, поговорим, встретим Новый год все вместе.

— Ладно, приду. Одному и впрямь встречать новый год грустно.

— Вот и договорились. Ты домой уже? И я домой. Ещё раз спасибо тебе, Игорёк. Прям, второй раз выручил.

— Оставь, Митяй. По-моему, так мы друг другу помогли.

И они пошли домой.

Игорёк встретил Новый год с семьёй Митяя. Они ещё долго сидели и рассуждали о чуде, которое произошло с ними накануне праздника. И совершенно неважно, что оно произошло не в самую ночь, когда один год приходит, а другой уступает ему место. Неважно, что чудо падает, как снег на голову именно после боя курантов. Важно, что люди помогают друг другу в трудные минуты, и всё у них идёт как нельзя лучше. Это ли не есть настоящее чудо?

Говорят, что художник и гитарист до сих пор стоят рядом и радуют своим искусством людей, а люди, в свою очередь, радуют художника и гитариста.

Виктор Малютин
НЕЗЕМНОЕ СЧАСТЬЕ

Маринка работала в лаборатории, должность невысокая, рядовой сотрудник, ну хоть не младший. Этих за глаза называли рабами, дежурили круглосуточно и радовались прибавке к зарплате. Должен же кто-то следить за реакциями и записывать результаты по ходу экспериментов. Звёзд с неба не хватала, но трудилась не хуже других. Отношений с коллегами не строила, да у тех и либидо не на первом месте, сначала наука, а ухаживать где-то в конце первой десятки.

Новый год на носу, и в лаборатории устроили корпоратив, нарезали колбаски, сыру, огурчиков, достали спирт и колу, вот и весь стол. Пропустили по три тоста и разошлись, оставив лабораторию на «рабов». Эти обрадовались возможности получить дополнительный доход, а может, но это неточно, избавиться от буквы «м» в должности.

Маринка вышла с работы и так ей остро захотелось праздника, что она плюнула на всё и направилась в ночной клуб. Имеет право женщина на праздник? В клубе шампусик, танцы, кавалеры, хотя молодёжь ею не заинтересовалась. В итоге она поднабралась, и тут рядом нарисовался потрясающий красавец, мускулистый блондин, мечта любой одинокой женщины. Танцевали они долго, а потом Маринка буквально вырубилась от счастья и выпитого шампанского…

Марина очнулась дома, в своей кровати и без одежды. Ну и пусть, если даже у неё что-то было с тем красавцем, детей всё равно не будет, а счастье — вот оно. Праздник удался на славу, к тому же подруги позвонили, сказали скоро подойдут. Быстро накинув халатик, она соорудила пару салатиков, достала заветный тортик, купленный для встречи Нового года в гордом одиночестве. Шампанское принесут подруги, в общем, всё готово.

Девочки не заставили себя ждать и завалились дружно в квартиру с бутылками в руках и подарками подмышкой.

— Привет, Мариночка, как встретила Новый год?

— Потрясающе, мне попался такой красавец, что я позабыла про всё на свете.

— Везучая, где урвала кавалера?

— В ночном клубе.

— Ты стала шляться по клубам? — удивились подруги. — Надо проверить деньги и ценности, всё ли на месте. В таких местах кого только не водится.

— Всё на месте, девочки, я проверяла, испарился только кавалер.

— Все мужики, сволочи, — со знанием дела заметила Наталья.

— Да ладно, я замуж уже и не хочу, — махнула рукой Маринка. — Будут тут валяться его носки, а он сам валяться на диване, ушёл и ладно.

— И славно, давай праздник отмечать! — предложила Наталья.

Разлили шампанское, но Марину почему-то стошнило, едва она пригубила бокал. Вроде вчера выпила не так много, но организм не принимал алкоголь в принципе. Зато салатики пролетели на ура, как и тортики, а в голове отчего-то завертелись формулы сахаров, жиров и прочих продуктов.

— Работать надо меньше, — пробурчала она тихо, но подруги услышали.

— Мариночка, расслабься, столько дней впереди, забудешь ты про свою работу. Вечером пойдём гулять, там такие ёлки… и вообще, праздник в самом разгаре.

Но формулы никуда не делись, к еде добавились ферменты, расщепляющие жиры и углеводы. Даже салют на улице заставил вспомнить формулы того, что было в этих салютах. Маринка выдержала три дня, как ни старались подруги отвлечь её от работы. На четвёртый она побежала в лабораторию. Так и есть, «рабы» сидели на местах, но без всякого энтузиазма.

А она только взглянула на реакции и всё поняла. Пальцы побежали по клавишам, выводя формулы, анализ реакций указал на слабые места в эксперименте, а потом руки сами потянулись и внесли необходимые изменения. Реакция пошла так, как они и ожидали, а Марина фиксировала всё в отчёте, немного напугав «рабов».

Когда коллеги вернулись с праздничных выходных, их ждала сенсация, Марина совершила крупное открытие. Понятное дело, что в академию полетел отчёт, где она попала только в соавторы, но и это позволило взобраться на ступеньку в служебной лестнице. Она стала главным мозгом лаборатории, продвинув эксперимент до такого уровня, что это потянуло на Государственную премию.

Но в апреле что-то зашевелилось в животе. Врачи констатировали однозначно: беременна. Она не знала, радоваться или плакать, о ребёнке не думала вовсе, но и избавляться уже поздно. Вот тебе и новогоднее приключение, а что дальше? Пелёнки-распашонки, декретный отпуск и конец карьере. Ну уж нет, она не сдастся, тем более в голове вертелось столько знаний, что она буквально сыпала идеями.

— Мариночка, это беременность на тебя так повлияла? — удивлялся зав лабораторией.

— Откуда я знаю, но надо ещё вот этот фермент дообследовать, — тыкала она в экран компьютера.

— Займись, если это тебе не навредит, — пожал плечами начальник, уже прикидывая в уме, что докторская у него в кармане.

И она занялась, да так, что к родам лаборатория сделала ещё не одно открытие. Пора и ей писать кандидатскую, но тут подошёл срок.

— Отказ будете писать? — взглянул акушер на Марину.

— Какой отказ? — возмутилась та. — Покажите мне ребёнка!

Ей на живот уложили нечто красное, с четырьмя руками и двупалыми ступнями. Из лысой головки торчали большие ушки раструбом, а большие сиреневые глаза занимали пол лица. Про отсутствие носа уже и говорить не приходится, его заменяли две узкие щели.

— Мама, — пропищала кроха, повернув свою несуразную голову.

Маринка обняла и поцеловала дочку, пусть такую, зато умную, а это в жизни не последний фактор. Она так и не выпустила дочку из рук, сама пеленала и мыла, кормила грудью и целовала. Выписали её в срок, держать больше нет поводов, и подруги отвезли домой.

— Не беда, вырастет и всё ещё изменится, — успокаивали они подругу.

— А мне она нравится, — улыбнулась загадочно Марина. — Я люблю её такой, как есть.

В квартире оказалось всё, что нужно для малышки, как будто кто-то приготовился к их появлению.

— Спасибо, девочки, вы настоящие подруги.

— Это не мы, — хором ответили те.

Интересно, а кто же тогда? Родителей у неё уже нет, о муже и думать не хотелось. Зато вечером в дверь позвонили. На пороге стоял красавец-блондин из клуба.

— Тебе всё понравилось? — спросил он, раздеваясь в прихожей.

— Это ты сделал? — удивилась Марина.

— У тебя же нет родственников.

— А ты откуда знаешь?

— Про тебя я всё знаю, ты мне тогда сама всё рассказала.

— А ты пропал, все вы одинаковые, — она скривилась, мол, чего ждать от мужчин.

— Я летал домой, это далеко, вот и не успел вовремя.

— А почему девочка странная, у тебя какая-то болезнь?

— Она нормальная, даже красавица, просто у меня есть прибор, а у неё ещё нет. Сейчас сама увидишь.

Блондин достал из кармана что-то воде наручных часов и надел на ручку девочки. Маринка стояла, раскрыв рот. В кроватке лежала обычная девочка, довольно миленькая.

— А на что ты похож тогда?

— Не испугаешься? — блондин пристально посмотрел в глаза и снял «часы».

Перед Мариной стоял красный четырёхрукий мутант без носа и с глазами на пол лица. Он быстро вернул часы на место и снова стал накачанным блондином.

— Это компенсатор восприятия, прибор, позволяющий на любой планете выглядеть как абориген.

— Так ты с другой планеты?! — скорее удивилась, чем испугалась Маринка.

— Я даже из другой галактики, но у нас появилась проблема, генетический сбой. Теперь на планете рождаются одни мальчики. Пришлось путешествовать, чтобы найти вид, способный воспроизводить от нас девочек. Ты подходила лучше всех, и я вылечил твоё бесплодие.

— Вот так, заделал мне ребёнка, даже не спрашивая, хочу ли я этого, — попыталась возмутиться Маринка, но рассмеялась.

— Ты же хотела изменений в жизни, переживала, что не может быть детей, я просто осуществил твоё сокровенное желание.

— Тоже мне, Дед Мороз, с четырьмя руками, — ехидно заметила Маринка, но повисла на шее у красавчика и поцеловала.

— Пока рано, прочитал он её мысли, ты ещё кормишь дочку.

— А просто для удовольствия нельзя?

— Странные вы, занимаетесь этим для удовольствия, — заметил блондин.

Оказалось, что он работает программистом, имеет приличный доход, а ему это всё просто, они давно отказались от таких примитивных программ. «Гениальность» Маринки объяснялась именно беременностью, знания их цивилизации передались ей через плаценту. Они так и живут в её квартире, вместе ходят в магазин, где Маринка безошибочно выбирает только качественные продукты, сразу называя все химикаты, которые производитель добавил в продукты. Дочка говорит уже, а ходить начала в месяц, но послушно лежит в коляске, понимая, что выдавать маму не стоит.

На планету «блондина» они летали, и там он надел свой прибор на Маринку, а что, она и так неплохо смотрится, тем более что снова беременна.

Дочка категорически отказывается покидать маму, поэтому приходится возвращаться на Землю. На работу она вышла на полгода, совершив пару открытий и быстренько написав кандидатскую.

— А может, полетаем по вселенной? — как-то спросила она у своего блондина. — Посмотрим мир, погуляем по другим планетам…

Женщина проснулась, а вместе с ней проснулась и тяга к путешествиям. В самом деле, не летать же всё время на Бали, это становится скучным. Дети управляют летающей тарелкой, а родители в своей каюте исправляют генетическую аномалию их мира, тем более что это ещё и приятно.

Ольга Гугнина
ОДНАКО НОВЫЙ ГОД!..

Этот Новый год наступил слишком неожиданно для некоторых.

И кажется… ну, подумаешь, всякое случается. Но позвольте возразить: не всякое и случается.

А, впрочем, начнём по порядку.

На календаре красовалась дата — тридцать первое августа.

За окном скромно, словно смущаясь, начинала алеть листва и, явно на что-то намекая, собирались тучи. А собирались они над маленьким домиком с резными ставнями, на самом краю небольшого сибирского посёлка, в котором, ни о чём не подозревая, но совершенно заслуженно, дремал добрый и славный Дедушка Мороз. В доме вкусно пахло печеньем, спокойно тикали часы и даже ветер свистел за окнами особенно уютно.

До праздника оставалось ещё предостаточно времени.

Снегурочка — та, что внучка — укатила до декабря куда-то на юга, прихватив с собой Жучку, Снеговика, мешок пряжи и коллекцию фантиков.

Но мы опять отошли от главного…

Милая девушка Олеся, в который раз поскандалив с (ейным хахалем) Вовчиком, металась по квартире, придумывая коварный план мести и попутно вытирая пыль со всего, до чего смогла достать.

Бормотала себе под нос ругательства и нечто похожее на проклятия.

И если бы магия существовала в этом мире, то ейный хахаль Вовчик давно бы облез, обзавёлся рогами и кое-чем, что на лбу, и вовсе не растёт.

Домовой, наблюдая за метаниями болезной и непривычно взвинченной хозяйки, прятался на шкафу и думал, как остановить этот тайфун с тряпкой.

Настойка на мухоморах по рецепту его бабушки, очень хозяйственной домовушки, в количестве семи капель плавно упала в стакан с водой, напоследок подозрительно блеснув.

Когда Олеськин запал поутих и в горле пересохло, она, выпив «волшебной» водички, ушла принимать ванну.

— Не заснула бы там, — волновался Кузьма. — Настойка крепковата, то будет для неё. Хотя… Бабуля сказывала от всякой хвори помогает, а от душевной тем паче.

Кукушка, высунувшись из часов, только головой покачала, чихнула и засунулась обратно. У неё и без этого дел хватает.

Намотав полотенце на голову и завернувшись в пушистый махровый халат, Олеся зашла в свою спальню.

И, сделав всего один шаг от двери, провалилась в сугроб по пояс. Провалилась и окунулась-таки в целую гамму ощущений и запахов. Пахло хвоей, снегом и мандаринами.

То, что она сказала, мы повторять не будем. Восторг дело тонкое, и каждый его выражает как может.

Рядом барахтался какой-то бородатый мужик и смешно ругался.

Так смешно и вычурно, что наша девица-красавица, позабыв, что сидит в сугробе, заслушалась:

— Пресвятые подснежники!

— Да чтобы вам морковки зайцы поотгрызали!

— Растудыт твою махровую маковку!

— Гирлянда горелая!

На этом её и перемкнуло.

И, заржав совсем не по-девичьи, она испугала сидящих на ближайшей ели ворон — и странного мужика.

Тот перестал возмущаться и выбрался на тропинку, отряхивая довольно симпатичную пижамку с вышитыми карамельками.

— Я спал. На даче, — мрачно сообщил он, не глядя на девушку.

— Я — нет. Но собиралась. Дома у себя. А мы где?

— Надеюсь, не там, где думаю. Пойдём.

И, оглядев Олесю, добавил:

— Побыстрее. Мне ничего не будет, а вот ты замёрзнешь.

— Замёрзнуть никому не хочется.

— Корзинку свою забери.

— Какую?

Взгляд упал на плетёное изделие, бесхозно скучавшее под елью, из которого торчал, периодически подёргиваясь, беличий хвост.

— Где-то я этот хвост уже видела…

В корзине сладко спала белочка, нежно обнимая бутылку портвейна и имея вид слегка потрёпанного веника.

— Твоя? — спросил мужик.

— Кто? Белка?

— Белка, — хмыкнул он, — и всё, что с ней.

— Не знаю… вроде нет. Но на всякий случай заберу.

И они пошли: бородатый дядька в пижаме, Олеся — путаясь в халате и придерживая одной рукой полотенце, а в другой — пресловутую корзинку, и белочка, которая обнимала то, что на данный момент ей казалось самым ценным и нужным во всей вселенной.

— А мы куда? Нам далеко? И почему мы вообще здесь?

— Разберёмся.

— Я — Олеся.

— Дед Мороз.

— Где?

— Кто где?

— Ну, вы сказали: «Дед Мороз». Вот я и спрашиваю — где он? У вас температура?

— Я! Я — Дед Мороз.

— Не похож, — вынесла Олеся вердикт. — Извините, но вряд ли он носит такую дурацкую пижаму. Дедушка Мороз он же необыкновенный. У него шуба, шапка и рукавицы. Ещё валенки и посох волшебный. И у него Снегурочка есть.

— Это я-то не похож? Пижама дурацкая? Да мне её эльфы подарили в прошлом году! А Снегурочка — в отпуске.

— Врёте вы всё. Эльфов не существует.

— Не врёт он, и-и-и-к, ух… А где я?

Из корзинки высунулась беличья мордаха с признаками страдания на ней:

— О-о-о, Олеська, и ты тут. А куда мы идём?

— Домой ко мне, — буркнул совсем недобрым голосом Дед Мороз.

— Ля, какой ты грозный Мороз!

— Он точно Мороз?

— Я всё слышу! Пришли.

Бородатый в пижаме остановился у огромной ели, хлопнул три раза в ладони и громким басом рявкнул:

— Открывайся!

И открылась дверь.

Вот ничего не было — и появилось.

— За мной, — скомандовал он девчонкам. Если что белка в какой-то степени тоже девочка.

Олеська крепко обняла корзинку и рванула за ним.

Мало ли что — вдруг исчезнет и останется одна в лесу с белочкой.

А хвостатой всё же проще — она мохнатая и по деревьям лазать умеет.

Спустя мгновение их небольшая компания оказалась в просторном холле, явно украшенном к празднику. Запах корицы и шоколада витал в воздухе, навевая самые приятные воспоминания.

Маленькие ушастые человечки сновали туда-сюда.

— Как в Москве, ик, на Красной площади, — прокомментировала белка.

— Шеф, опаздываете! До Нового года осталось четыре часа!

Здоровенный бурый медведь протягивал шубу, и этот, что назвался Морозом, одеваясь на ходу, начал командовать:

— Сани туда! Оленей сюда! Подарки сложить! Письма разобрать! Какой к буранам Новый год? Тридцать первое августа!

— Шеф, вы проспали!

— Я проспал? — повернулся он к девушке и белочке.

Те дружно икнули и выдали:

— Никак нет, шеф… ой, Дед! Дедушка Мороз! Тридцать первое августа — это точно!

— Разобраться! Живо!

Ушастые замельтешили сильнее. Почти как пчёлы над цветущим донником.

— Потапыч проводит. Оденетесь потеплее, и для начала нужно выпить что-нибудь горячее и согреться.

— У меня есть! — обрадовалась белка.

— Твоё «есть» нам не подходит. Чай, кофе, какао или молоко?

— Кофе, — вздохнула белка.

— И мне кофе.

— Жду вас в столовой, — и Дед Мороз ушёл, попутно раздавая всем и каждому: — Где носит мою внучку? Кто составлял списки? Снегу за шиворот тому, кто пишет как курица лапой!

— Давно не виделись.

— Это точно. Я же просто спала в дупле, отметила, понимаешь ли, уборку орехов, — белка, напяливая гамаши, пыталась просунуть хвост в специально сделанное для него отверстие. — Уснула в дупле, проснулась в корзинке.

— А я даже не успела лечь.

— Но на календаре точно было тридцать первое?

— Точно. И точно августа. У сестры завтра дочь идёт в первый класс — должна была пойти…

— А может, тяпнем? — белка потрясла бутылкой.

— Ой, н-е-е-е… пошли пить какао.

— Кофе.

— Да без разницы.

За большим панорамным окном царила суета.

Ёлка кокетливо отмахивалась от эльфов:

— Отстаньте, противные! Кыш-кыш-кыш отсюда! Ещё не праздник!

— А у нас приказ самого!

— Чихала я на ваши приказы! У меня аллергия на мишуру!

Издалека доносился громовой бас заведующего этой какофонией:

— Не дозвонились? Не в зоне действия? Где я вам возьму Снегурочку за три часа до Нового года?!

— Шеф, вы не те валенки обули!

— Какие к Морозной матери валенки?!

— Мне кажется, мы сошли с ума.

— Тогда бы тебе мерещилась только я, — потягивая кофе и жмурясь от удовольствия, выдала белка, — а тут что-то другое.

— Мы сошли с ума вдвоём?

— Вдвоём можно только блох подцепить.

Неожиданно двери в комнату распахнулись так, что белку сдуло потоком воздуха, а кофе в чашках покрылся тонкой корочкой льда.

— Олеся! Спасай! И ты, хвостатая, тоже!

— Я не могу — у меня лапки, хвост и семеро детей!

— Ты же говорила — пятеро!

— Только что вспомнила, что семеро. И восьмой на подходе!

— Что-то случилось?

— Случилось! Ещё как случилось! Снегурочка, внученька моя, замуж выскочила и наотрез отказывается возвращаться домой!

— Да? Что говорит?

— «Деда, я его люблю, а он любит меня!» — передразнил Дед Мороз свою ненаглядную внучку.

— И кто ейный хахаль? — поинтересовалась белочка, пытаясь вытрясти кофе из посудины.

— Кто? — Мороз к такому готов не был и слов таких не ведал. — Хахель?

— За кого она замуж вышла — рассказала? — перевела Олеся.

— За местного типа тропической наружности.

— Ну и ладно. Забирай Олеську — чем не Снегурочка? О-о-о, смотрите, ваша ёлка эльфа выкинула!

Дед Мороз только вздохнул. Откуда это свалилось на его голову — непонятно.

— Пойдёшь ко мне во внучки?

— Пойду. А чего бы не пойти?

Легонько дунул на ладонь, и с неё полетели крошечные снежинки, переливаясь на свету. Всего лишь миг и вот она настоящая Снегурочка. Одета строго по форме.

Внезапный Новый год — хуже трёх переездов вместе взятых.

Особенно если ты должен его организовать, а вокруг творится хаос и стихийное бедствие.

— Так значит, возглавь этот хаос!

— Эльфа нашли?

— Нашли. Пьёт какао. И кажется, ему понравилось летать.

Внезапный Новый год — это неожиданно.

Особенно если исполняется детская мечта, и ты наконец-то Снегурочка, а не кикимора.

— Тебе, кстати, идёт этот наряд.

Внезапный Новый год — это так же, как и запланированный:

бутылку отобрали, спать не дали, работать заставили.

— Эй! Вы зачем мне на хвост снежинку повесили?!

Часы считали последние секунды старого года.

Эльфы во главе с мохнатой хулиганкой громко горланили:

— Семь!

— Шесть!

— Пять!

— Четыре!

— Три!

— Два!

— Один!

— Ура-а-а!

Смешалось всё — и снежинки, и звёзды, и конфетти, и восторг.

Весёлый хоровод закружился вокруг ёлки, которая ворчала:

— Ну не праздник же ещё! Не праздник!

А потом хватала кого-нибудь и выкидывала в сугроб. Ибо нефиг вызывать несанкционированное кронокружение.

— Олеся-я-я-я!

— Вот зараза… Белку выкинула!

И тут же почувствовала, как её выдёргивают из общей массы, и она летит — и, не успевая испугаться, плюхается в сугроб, который почему-то мягкий, тёплый и пахнущий альпийской свежестью.

Да и вообще оказался одеялом.

— Я что, дома?..

Словно кто-то ей мог ответить.

— Я определённо дома. Поняла — это просто сон. Но такой интересный… В голове до сих пор звучала музыка и весёлые голоса.

Крепко обняв подушку, Олеся уснула.

— Накидала тут снегу, понимаешь ли… Растает — будут лужи везде. Ковёр намокнет. И где её носило? Утром обещалась племянницу в школу отвести на линейку. А сама колобродила в одном исподнем по улицам…

— Ку-ку.

— Точно. Совсем ку-ку.

Кузьма вытер пол и отправился на боковую.

А где-то очень далеко тот самый бородатый мужик в дурацкой пижаме с вышитыми карамельками, глядя в окно на заснеженную ель, улыбался и думал,

а с чего вдруг ему приснилась смешливая девушка по имени Олеся.

И вдруг ли?..

И какой Новый год накануне первого сентября…

P. S: А где-то не очень далеко, белочка в вязаных гамашах читала нотации Вовчику, сидя на солёной мумии карася…

Виталий Логвин
ШЕСТВИЕ С УМА

— Месье, вы будете крайним? — учтиво спросил я у Бонапарта, становясь в очередь к телефону.

— Мы ещё за Ватерлоо посчитаемся, — со вскинутой гордой головой, проговорил он в трубку. — Да, становитесь.

Я встал за ним, открыл закладку в книге и продолжил чтение Букваря, начатое в палате.

Я хоть человек деревенский, но читать люблю.

В коридоре было шумно, тут говорят, всегда шумно, особенно с девяти до восемнадцати, пока был допуск к телефону, потом его просто уносили.

Люди разговаривали подолгу, кто-то жаловался на питание, кто-то на персонал. Бывало, также, что человек тихонько шёпотом, прикрыв трубку рукой, озираясь по сторонам, чтобы совсем близко никого не было, делился с мамой самым сокровенным, о своей новой любви. Свадьбы тут частенько случались, если верить старожилам. Но это только у волшебников, и максимум до вечера.

Вот Павлик из второй палаты каждый день звонил Юре Гагарину. Они находили общий язык минут на пятнадцать, говорили о насекомых и фелиокве, потом очередь начинала гудеть, и Павлику приходилось прекращать разговор.

Дошла очередь до Ромео, который всегда занимал очередь через несколько человек от Бонапарта. Чтобы тот не слышал, как он общается с Жозефиной. Дабы не спалиться.

— Что? А ты меня любишь и ждёшь. А когда твой с Ватерлоо возвращается? А, не знаешь. Так может, я на днях заскочу? Что? Водки возьму, «Андроповку», хорошо. Как прискакал? Ты же… — В конце бросил трубку и гордо покинул коридор. Правда, успев вслух бросить:

— Сучка немытая.

Ромео местный долгожитель. Уверяет, что пока Бонапарт воюет, он занимается любовью с Жозефиной. И мы все охотно верим и киваем. Жалко, что ли.

Я уже знал, что телефон нерабочий, там даже кабеля нет, и никогда не было. Я учтиво пропускал вперёд всех, кто торопится.

Подошёл к телефону, снял трубку.

— Алло, это Бенедикт шестнадцатый? Когда вы наконец-то отдадите иконы, похищенные из храма Трёх Святителей в Воронеже во время второй мировой? — c надрывом закричал я в трубку, вытирая рукавом пот со лба.

Проходящий мимо главврач остановился, похлопал меня по плечу и, повернувшись к медбратику, тихонько произнёс:

— Мишенька, на сон грядущий дашь нашему Ван Гогу пару таблеточек валерьяночки. Разнервничался он что-то сегодня.

— Сделаю, Пал Палыч.

— А вы, батенька, хорошее дело задумали, хорошее, — бросил в мою сторону доктор, покидая коридор.

Не сразу я понял, причём тут Ван Гог. Оказывается, мой адвокат докторам наплёл, что у меня раздвоение личности: по чётным я Ван Гог, а по нечётным — Бобби Фишер. Адвоката я не видел ни разу и не знал, мне про него Мыкола Питерский поведал. Он же и сказал, что меня сюда заперли, чтобы избежать тюрьмы. Меня, мол, подставили, а деньги, пять лямов евро, стырили. Адвокат вот и занимается, чтобы всех вывести на чистую воду. А мне пока надо бы косить по полной.

— Да, и Янтарную комнату, которую прячете в подвалах храма Петра и Павла, тоже верните! Полный список я вам по телетайпу пришлю, — судорожно качая головой в разные стороны, настаивал я. — Что? Громче говорите, плохо слышно. Как не брали? Всё до последнего камешка вернёте, слышите…

Я второй день говорю с Папой Римским на тему икон и Янтарной комнаты. Наш главврач, будучи человеком верующим, с его слов, даже проникся ко мне и, видимо, сожалел, что телефон не настоящий.

Да, уточню, в двух палатах жили действительно «волшебники», а вот в нашей, тринадцатой, все, кто косил. Врачам требовалось время, чтобы вывести всех на чистую воду. Правда, я не мог понять, как ваще сюда попал и что здесь делаю.

При поступлении в палате меня приняли вполне хорошо. Местная элита успела уже всё пробить относительно меня. Зауважала. Им кто-то сказал, что я пять лимонов евро где-то заныкал и хорошим людям не отдаю.

Пришёл следователь, и меня вызвали к нему.

— Без протокола, — шёпотом начал следователь Кусков. — Мне тут сказали, что вы любите играть в шахматы и абсент, и я всё для вас принёс. Только расскажите, где деньги?

Я закатил глаза к тусклому потолку, высунул язык и замычал, изображая полное непонимание. Он сделал вид, что ничего не происходит, достал шахматы и стал расставлять фигуры. Мы начали игру. На восьмом ходу я получил мат.

Схватил жменю фигур с доски и, не раздумывая, проглотил их, запивая абсентом. Голова моя откинулась назад, и я почувствовал, как тепло разливается по телу.

На мгновение наступила тишина. Я опустил голову и посмотрел на Кускова вопросительно-заискивающими глазами, так обычно делает Папа Римский, ожидающий пожертвования перед окончанием аудиенции.

Надо сразу сказать, что шахматы, небольшие, походные, переварились, ну или…

Следователь Кусков озадачился. Стал прощаться. Но сказал, что ещё зайдёт.

Я вернулся в палату. Элита из соседних палат подкатила ко мне с презентом в виде армянского коньяка и изъявила желание узнать, куда я дел отрезанное ухо.

Такой вопрос вверг меня в кратковременное замешательство. Но я пообещал на него ответить в ближайшую пятилетку, коммунисты поверили, остальные пошли смотреть телевизор.

Задумался на тему, как вести себя дальше со следователем Кусковым. Если пить абсент, то ещё ладно, а вот жрать шахматы — желудок так долго не протянет.

От размышлений меня отвлёк шум.

По коридору двигалась целая колонна, возглавляемая нашим главврачом Шляпочниковым в маске волка, за ним шли семеро козлят. Козлята настоящие. Доктор держал в руках горн и выдувал на гора «И уносит меня…». Семеро же что-то болтали на своём. Бодхидхарма отказался переводить. Сказал, что это очень пошло.

Процессия, не спеша, покинула коридор отделения и выдвинулась во двор, к палисаднику, где только что установили и нарядили ёлку. Ради приличия пришлось поинтересоваться у старожилов, как часто такие демонстрации тут происходят.

— В первый день весеннего равноденствия и перед Новым годом, — ответил Бодхидхарма, звеня колокольчиком в носу. — Мне бы пистолет с глушителем смыслов. Только молча и в полной тишине ума слышится журчание родника энергий божественных.

Этот восточный парень частенько задвигал философию по всякому поводу и без повода тоже.

— Братишка Бобби, вот посмотришь, что здесь будет твориться на Рождество, — встрял в разговор Мыкола Питерский. — У нас тут традиций много. Шляпа — свой чувак в доску.

Шляпой сокращённо называли нашего главврача Шляпочникова.

— Ну как свой, Шляпа защитил свою методу терапии. Теперь тут творит всё что вздумается, — вернулся в разговор Бодхидхарма. — Если у волшебников нет никого из родственников, то он их возит на работы в соседний колхоз на бахчу. И тех, кто косит из нашей палаты, ты же видишь, что коек десять, а нас в палате всего трое в течение дня находится. Тоже на работы возит. Косят обычно парни молодые от армии, он им сразу в лоб предлагает, сезон в поле и справка со статьёй «8Б» или морфлот.

— Ну и дела, — возмутился я.

— Ум — ниже глупости, ибо глупость дана Богом человеку для развития, а ум дан демонами для манипуляций и саморазрушения, — прошептал мне на ухо Бодхидхарма, оглядываясь по сторонам. Будто государственную тайну рассказал.

Двери в отделение открылись, вошёл главврач, уже без козлят, и как-то не по-доброму посмотрел в нашу сторону. Козлят, как мне потом рассказали, забили, они в новогоднем меню. Мыкола тут же выпал в осадок. Гуру сложил ладони вместе и преклонил голову. Я чуть замешкался, но, придя в себя, начал ловить дрожащую правую руку левой.

Док, проходя мимо нашей палаты, остановился, пристально посмотрел мне в глаза, помог поймать руку, улыбнулся и пошёл дальше.

Чуть потупив взгляд, я пошёл в палату, прилёг на свою койку и стал дочитывать «Букварь». Медбратики стали разносить таблетки, пришлось исполнять по полной программе.

Близился праздник. Медперсонал носился по коридору, по палатам и развешивал дождик и новогодние игрушки. Повесили объявления в коридоре: «Кто первый найдёт Снегурочку, того отпустят в увольнение на целый день».

Я решил поинтересоваться у Мыколы, так ли это? На что он хитро улыбнулся и проговорил:

— Это в город снег убирать. Правда, покормят хорошо, от души, но к вечеру мозоли сведут всю радость от увольнения на нет.

— Серьёзно?

— Зуб даю, — прошепелявил сквозь съёмные протезы сосед по палате.

Мыкола многое мне поведал о здешних реалиях и практически всегда был рядом. Правда, не сразу. Он мне и объяснил, что за абонентскую плату Шляпа позволяет очень многое, и тебя никто не тронет и не выпишет отсюда без надобности. Даже если денег нет, но ты согласен на работы, ты тоже под шефством. А коньяк, пиво в тумбочке — это норма. Правда, ценник тут в три раза превышает общепринятые, магазинные.

Мыкола, кстати, чуть поведал о Бодхидхарме. Он пятнадцать раз вешался, восемь раз тонул, одиннадцать раз сгорал в огне, но всё равно в результате оказывался здесь. Со слов Бодхидкармы — именно здесь находится Нирвана. А в шкафу, в своём кабинете, Шляпа прячет колесо Сансары.

Стемнело. Во дворе в палисаднике зажгли ёлку. Шляпа нарядился Дедом Морозом и со своей свитой — олени, мишки, волки — проследовал по коридору к ёлке. Литературу пришлось оставить, это я про Букварь, чтобы лицезреть происходящее.

Буйных уже заперли, волшебным, разрешили смотреть в окошко, а нам позволили выйти во двор и походить вокруг ёлки, и даже налили шампанского.

Включили музыку, запустили салют. Я только взял бокал с шампанским и хотел пригубить, как почувствовал укол чем-то острым в плечо и практически сразу вырубился.

Очнулся в небольшой комнате без окон, с плохим освещением. Свежевыкрашенный красный деревянный пол и только что выбеленные стены издавали вполне понятный купаж запахов.

Передо мной на стуле сидел Мыкола Питерский в белой майке. На его плече маячила наколка «ВДВ». А в дальнем углу в кресле сидел Дед Мороз, сам Шляпочников.

— Ну что, Жора, пришёл в себя? — и, не дождавшись ответа, продолжил: — Вот и славненько. Поведай нам, дружище, где деньги?

— Какие деньги? — еле шевеля языком, пробубнил я.

— Жора, не нервируй! Мне придётся делать тебе больно. Лицо помять, зубы полирнуть, оно тебе надо? — Мыкола встал со стула, подошёл, взял у стенки бейсбольную биту и подошёл ко мне. — Жора, жду!

Я что-то промычал, пытаясь вспомнить последние рабочие дни. Может, кто-то в натуре подставил, ничего не понимаю и, главное, не помню.

— Жора, все сотрудники в конторе, где ты работаешь, показали на тебя, что именно ты присвоил их зарплату, потом обналичил деньги со счёта и уехал гулять в ресторан.

Да, собственно, дело даже не в бите, есть старый проверенный способ — паяльник, утюг.

Мыкола непонятно откуда вытащил паяльник, включил в розетку. Из угла, где сидел Шляпа на стуле, он взял утюг, включил его. И как-то с многозначительной улыбкой посмотрел на меня, потирая руки.

Мурашки раза три промчались сверху вниз по телу без всяких препятствий и предупреждений.

— А знаешь, Жора! Ты классный мужик, но денюшки правят миром, и мной в том числе. Потому ничего личного. Не серчай.

Мыкола взял утюг, Шляпа вскочил на ноги, подхватил паяльник. Вместе они стали приближаться ко мне.

Тут в комнату ворвался Кусков.

— Что, молчит, сволочь? — вскричал он.

Схватил биту и на меня…

«Ну всё, капец…» — просквозило в голове.

Вдруг погас свет, я услышал звон колокольчика и знакомый голос:

— Топор — символ двойственности, он всегда расщепляет на два…

Через несколько мгновений свет включился.

Передо мной стояли Пашка, Серёжка и Стас. Ржали они до упаду.

— Жора, мы целое кино сняли! — проорал Стас. — С Новым годом!

Ах да, я вам не объяснил. У нас в компании друзей за неделю до Нового года по традиции проходит игра. Игра в фанты. Кто проиграл, выполняет желания победителя. Но тема вся в том, что проигравший не знает, что задумал победитель. Я проиграл. Мне вкололи снотворное. А Пашка по знакомству пристроил меня в дурку и придумал легенду. А персонал и пациенты, в свою очередь, сыграли свои роли, за вознаграждение, естественно. Это он отомстил мне, зараза, за прошлый год. Я его тогда в мешке с грязным бельём в прачечную курьером отправил.

Я схватил биту и погнал городских…

Надежда Салостей
ГАЛАКТИЧЕСКАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Сто чойтовцев едва помещались в Зале Галактической Справедливости. Присесть им было негде, да и в той ситуации, в которой они оказались, они бы не усидели — нервы, понимаешь, зашкаливали.

Судьи, три величественных рефери, очевидно были представителями другой расы. Огромные, метров под пять каждый, они имели тела, состоящие из четырёх выраженных сегментов-члеников, увенчанных сверху головами, похожими на древние стиральные машины. Только с едва различимыми глазками, да хоботками вместо привычных круглых дверец. С эдакими хоботками-хавальниками-ртами, больше похожими на гофрированные широкие шланги с парой ножиков-тесаков вместо желанных нам зубов. У судей было по восемь лап, заканчивающихся жуткими серповидными разветвлёнными коготочками и хаотически разбросанные по телу усики или выросты, или вибриссы, или шипики, торчащие во все стороны из сморщенной, зеленовато-болотного цвета чешуйчатой кожи. В общем, каждому дураку было сразу понятно, что перед ним представители старейшей цивилизации, даже если он и не знал, как она называется.

Сидело это древнее великолепие на тронах, с накинутыми для торжественности мантиями и правило суд, самый справедливый во всей Галактике.

— И вы, прибыли сюда для подачи апелляции? — проскрипело на чистом русском существо, сидящее посередине.

— Да, моншеф, — почтительно склонил голову крупный, плечистый чойтовец, стоявший в первой линии своих однопланетников.

Средний судья вздохнул, чуть повернул голову к левому коллеге, что-то булькнул на своём, а потом для людей добавил:

— Вкратце, коллега, изложите детали дела.

Левый мотнул башкой в знак согласия и начал повизгивать:

— Планета Чойта была заселена небольшой группой человеков для добычи хц-кристаллов.

— Людей, — поправил Левого Средний. — Это говорится — людей.

— Ну, да. Людей, — опять почтительно мотнул головой Левый. — Им эти кристаллы были надобны для д… для дви… в общем, чтобы припереться сюда, в наш конец, — Левый сердито ухнул, — Чойту люди заселили и размножились. И пару сотен оборотов ни на что не жаловались. А потом им стало тесно, и они решили поднакопить деньжат, Чойту продать и купить Ничойту открытую недавно, буквально в паре систем от них.

— Это так? — спросил Средний, обращаясь к людям.

— Да, нет, не совсем, мы хотели… — начали отвечать с разных концов толпы сразу несколько чойтовцев.

— Хорошо, — снова вздохнул Средний, — мы вас заслушаем. Потом. — и уже повернувшись к Левому, добавил:

— Продолжайте!

Левый скептически ухнул и продолжил:

— По оценкам межгалактической комиссии, на момент открытия, стоимость Ничойты составляла один миллиард галактионов.

— Моншеф! Моншеф! — завопил плечистый чойтовец. — В Галактическом вестнике было объявление, что стоимость Ничойты всего семьсот миллионов галактионов!

От этого вопля вздрогнул и булькнул судья сидевший справа. За ним так же, только с удивлённой интонацией булькнул Средний, а после, уже злобно — Левый. Побулькав, Левый мотнул в своей манере башкой и продолжил на человеческом:

— Чойтовцы собрали триста миллионов галактионов и выставили свою планету на продажу. Один добросовестный покупатель, имя его не разглашается, купил у них Чойту за пятьсот миллионов галактионов…

— Моншеф! — снова перебил Левого плечистый. — Это же Министерство Галактических ресурсов и купило, в лице господина Мазурикова. Он же и втянул нас во всю эту историю!

Левый завизжал чуть громче:

— После чего, чойтовцы, внесли в казну Галактики семьсот миллионов галактионов, на оставшиеся сто миллионов арендовали корабли-перевозчики до Ничойты и хитростью заселили недоплаченную планету.

Зал взорвался недовольными воплями чойтовцев.

— МОНШЕФ! МОНШЕФ! — плечистый чойтовец подскочил к красной линии, зрительно отделяющей зал от судей, и заорал, перекрывая шум:

— В объявлении о продаже Ничойты стояло всего семьсот миллионов галактионов! Мы их и уплатили! Заверили сделку у Всегалактического Нотариуса и зарегистрировали во Всегалактической Юстиции! У нас на руках все голограммы документов! И мы на всё население Чойты взяли кредит в Галактосбере. Кредит двести миллионов — там тоже проверяли чистоту сделки! И ВСЁ ПРИЗНАЛИ ЗАКОННЫМ!

— Вы должны были сами понимать, что планета такого класса как Ничойта никак не может стоить жалкие семьсот галек! — утробно заныл в ответ Правый судья.

— Но продажа велась от министерства! Понимаете? Министерства! — плечистый пошёл пятнами и схватился за горло.

— Всего лишь произошла техническая ошибка. Сбой, — спокойно прохрюкал Левый. — А вы воспользовались этим и совершили мошеннические действия, выступили недобросовестным покупателем.

Из середины толпы к плечистому пробралась какая-то растрёпанная женщина. Она слегка оттолкнула его, как будто бы ей не доставало места, и завопила ультразвуком:

— Паразиты! Вы что же это делаете?! Вы отобрали у нас Ничойту, забрали все деньги, мы теперь ещё должны платить кредит, должны за просроченную аренду транспортёров, так ещё и Чойту не отдаёте! Сволочи! Верните нам планету, хоть какую-нибудь! Где жить нашим детям?!

— Сделка по Чойте признана действительной и правомерной, — безразлично нудил Левый. — Планета куплена Министерством и переведена в разряд нежилых, пригодных для разукрупнения. Деньги вы за неё получили.

— Мы эти деньги отдали обратно Министерству, за Ничойту! У нас их нет! Верните их тогда!

— Это невозможно, они остаются у продавца Ничойты, как возмещение неудобств от вашего ложного заселения! Вы, знаете ли, там намусорили и, возможно, отпугнули настоящего, денежного покупателя.

Женщина упала на колени и стала царапать себе лицо:

— А-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а!

Из толпы чойтовцев выскочил какой-то седой мужик.

— Моншеф! — сказал он с интонацией, подразумевающей совсем другое, непристойное слово. — Это же с подачи вашего долбанного Мазурикова, который сговорился с нашим Комитетом Управления, мы повернули свою единственную реку вспять! Это же ваше, грёбанное Министерство забашляло денег на мелиорацию нашей пустыни и сделало Чойту непригодной для жизни! И это ваш охрененный Мазуриков предложил нам взамен, по соцпрограмме, купить Ничойту за семьсот галек! Мы требуем справедливости! — дядька тоже сорвался на визг.

Толпа однопланетников в зале гудела как потревоженный улей. Сотни тысяч других чойтовцев, что сидели сейчас на гостевой орбите, в арендованных транспортёрах у арендованных экранов, подвывали им в такт, проверяли пульс и пили сердечные капли. Накал страстей достиг своего «апофигея».

Какой-то дедок в синей форме обслуживающего персонала, зашёл в зал со своим роботом-поломойкой, оглядел человеческий шторм и робко подошёл к крайнему от входа чойтовцу.

— Слышь, друг, выпить не найдётся?

Тот оглянулся, посмотрел на старого ополоумевшими глазами и отвернулся, вопя:

— Справедливости!

— Понял, понял.

Дедок потащился к следующему.

— Прошу прощения, не будет? — и изобразил странный жест с оттопыренным мизинцем и загнутым вверх большим пальцем.

Чойтовец выдал странный звук, закатил глаза и рухнул на соседа.

— Вот ты ж, уж! Упсоньки, звиняюсь! — забормотал дед с роботомойкой и, кланяясь, попятился дальше. Увидел вытирающего пот широкоплечего. Бочком подкрался к нему, зашептал, заглядывая в глаза:

— Давай по маленькой, а? За добрый исход дела, а?

В этот момент Правый судья кому-то сказал:

— Вы сейчас заявляете, что стали жертвой обмана, а у нас тут иные сведения! Вот, пожалуйста! Все члены вашего Комитета Управления Чойты являлись гражданами других планет! И собственно, после продажи планеты Чойты, спокойно вернулись по домам. Как же вы говорите, что вы не мошенники, если допустили такое? Чтобы за вас решали посторонние? Вы самые настоящие злоумышленники и есть! И вы, и дети ваши, и все! Вы сговорились все!

Широкоплечий чойтовец охнул и схватился за грудь. Дедок его придержал и повторил вопрос:

— Я говорю, выпить бы?

Широкоплечий сфокусировал глаза, прислушался, потом поморщился, оглядел дедулю и достал из внутреннего кармана робы небольшую фляжечку с выбитыми тиграми. Протянул уборщику:

— Бери. Не из наших, что ли?

Дедок бережно принял драгоценность, отвинтил крышку, вдохнул аромат, охнул, передёрнулся, сделал большой глоток и зажмурился.

Широкоплечий в это время выкрикивал судьям, что-то там очередное, важное.

— Да не горячись так! На-ка вот, глотни, что у меня есть! — дедок, совершенно не обращая внимания на происходящее в суде, практически силой придавил флягу с тиграми к губам чойтовца. Тот автоматически сглотнул и закашлялся.

— Эх, забористое! — радостно захихикал старичок и спрятал фляжку в карман. — Чё там у вас, засуживают? Да?

— Да вообще! — горько отозвался мужчина. — Ни стыда, ни совести! Управы на них нет!

Дедуля задумался:

— Ну, управу-то мы найдём, а что дашь?

— А что хочешь? Виктор я. — быстро среагировал широкоплечий и протянул руку.

— Макарыч! — торжественно пожал руку Виктора дедок и снова хихикнул. — Ну, собственно, ты меня уже уважил, но от добавочки не откажусь!

— Так это мы организуем! В лучшем виде! — глаза Виктора приобрели человеческое выражение.

— Э-эх! Растудысь да два сюдысь! Помчали, милой! — дедок подпнул роботомойку и потопал с ней за троны судей. Открыл маленькую дверцу в стене и скрылся.

Сначала не происходило ничего. В смысле ничего нового. Чойтовцы по-прежнему пикировались с судьями, а судьи обвиняли чойтовцев. Виктор так же орал, только время от времени с надеждой косился на дверцу. Потом судьи неожиданно замолчали. Люди по инерции, всё ещё что-то выкрикивали, особенно те, кому названивали домашние и требовали высказать какой-то дополнительный, сильный аргумент, но постепенно в зале становилось всё тише и тише. Почти уже в полной тишине, открылась маленькая дверца и оттуда выглянул всё тот же дедок Макарыч, только уже одетый в красную куртку с белой отделкой и красный колпак со светящимися снежинками.

— Слышь, это… А! Витяй! — помахал он рукой широкоплечему чойтовцу. — Вы как хотите? Обратно Чойту или обратно Ничойту? Или вообще чтой-то?

Виктор даже растерялся от такой щедрости и прямо на глазах у замерших судей повернулся к ближайшим однопланетникам:

— Ребят, а мы чо, тьфу, что лучше хотим? Ничойту же, верно?

— Да, конечно! — ожила женщина с расцарапанным лицом — Там, вспомни, и планета в разы больше, и воды там — утопиться всем хватит!

— И пси, пси-кристаллы на ней! — зачастил Седой. — У нас работы ещё лет на сто будет, а может и на тысячу!

Виктор обернулся к Макарычу:

— Давай Ничойту! А уж мы отблагодарим тебя, родимый!

Старичок в костюме Деда Мороза кивнул и скрылся за дверью, а Виктор, срывающимся от радости голосом закричал на весь зал:

— Мужики!!! Давай, доставай у кого что есть, ну этого, вы поняли. Ща, все будет!

Счастливые люди кинулись собирать магарыч.

Средний судья вдруг вздрогнул и зашевелился, прочистил глотку и выразительным голосом сказал:

— Стороны заслушали все прения, — потом по очереди посмотрел на своих коллег, те ему что-то побулькали и Средний продолжил:

— Принимая во внимание тот факт, что изначально, в публичном галактическом источнике информации, была указана стоимость планеты Ничойты в семьсот миллионов галактионов и тот факт, что в результате технической неполадки жители целой планеты, включая несовершеннолетних, оказались без жилья в космосе, суд постановил… — Чойтовцы даже перестали дышать от напряжения. — Заселить жителей Чойты на Ничойту и присвоить им отныне название ничойтовцы… — Своды зала едва не рухнули от человеческих криков радости. — А также, компенсировать ничойтовцам затраты на аренду космотранспортеров и начать расследование в отношении правомочности действий господина Мазурикова. Заседание объявляется закрытым. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.

Поздравляем вас, граждане Ничойты! С Новым Годом на Новой планете!

Люди взвыли от восторга и кинулись обниматься. Двери зала распахнулись, выпроваживая ликующую толпу.

А старичок в костюме Деда Мороза вытирал набежавшую слезу, принимая из рук Виктора рюкзак, доверху набитый всякого рода ёмкостями с жидкими трофеями и провиантом.

Уже после, глубокой ночью, когда было выпито много, а спето ещё больше, Виктор не удержался и задал Макарычу вопрос, который мучил его всё это время.

— Слушай, дорогой ты мой! Как? Не, не так. КАК, ты это провернул, а? С-скажи?

— Не-е, это тайна! — хихикал «Дед Мороз» закусывая маринованным огурчиком.

— Ты мне друг? — обнимал его Виктор. — Тогда, скажи!

— Не, это Всегалактическая Межпланетная Тайна! Во как!

— Ну, раз тайна, тогда давай с нами на Ничойту! Будешь там почётным гражданином! — расчувствовавшись, предложил Виктор.

— И это не, — печально отозвался дедуля. — Вот ты думаешь, почему я тебе помог? Потому что ты ко мне как к человеку. С у-ва-же-нием! А Мазуриков что?!

— А что Мазуриков? — напрягся от знакомой фамилии бывший чойтовец.

— А он, собака, пожалел полштофика дедушке! Я, говорит, сам знаю, что делать, ешшо будут мне всякие дворники тут советовать!

— Со-ба-а-ка. — поддержал разговор Виктор.

— Ну! — кивнул «Дед Мороз» и вдруг развеселился. — А ты, когда на судий смотрел, тебя ничо не царапнуло?

— Ну, в смысле какой они расы? — удивился Виктор. — Я не знаю кто это.

— И-хи-хи-хи-хи! — залился совсем по-ребячьи дедуля. — Расы! Ой насмешил! И ведь ни один, ни один не просёк, что это за прикол такой! Ты про тихоходок когда-нибудь слышал?

Виктор вытаращился на собеседника:

— Точно! А я думаю, что они мне напоминают! Огромные тихоходищи!

— Это силитоботы. А вид водяных медведей, мы им для куража придали. Только ш-ш-ш! Это очень большая тайна!

Виктор придвинулся ближе, а Макарыч зашептал:

— Раньше Галактический Суд и вправду был… человеческим. А потом нас с мужиками в отставку, а этих вот, сюда. ИИ, растудыть их и в тумбочку. Только мы решили, так это дело не оставим. Силитобот он ведь что? Что ему пропишут, то он и озвучивает. А суд он должен быть каким? С душою, с рассуждением. Вот, мужики и придумали, что по очереди будем изображать тут уборщиков, в смысле работать ими, да за ботами приглядывать, пока до наших генеральных не дойдёт, что преступно судьбы мира на робототяшек перекладывать. Так что, с Новым Годом тебя, Витёк, а деду Морозу вашему пора баиньки. Если что, укладывайся тоже где-нибудь, а нет, то и счастливо на будущее…

С этими словами старичок встал, доковылял до топчанчика, что находился в углу его маленькой технической каморки, свернулся на нём клубочком и заснул сладким сном честного человека.

Виктор посидел, подумал, потом встал, бережно накрыл дедулю красной курткой с белой отделкой, прибрал на столе, погасил свет и потихонечку вышел в новую жизнь.

Анна Георгиева
ПРИНЦ И ГОРОШЕК

Он стоял среди нарядных предновогодних витрин. Кругом царил праздничный переполох, играла музыка, пахло мандаринами. Нарядные взволнованные люди суетились в поисках последних важнейших покупок… Он одиноко стоял среди этого весёлого хаоса.

Шлейф аромата изысканного парфюма и дорогого коньяка пронёсся рядом:

— Дорогая, горошек-то купить забыли?

— Дорогой, мама говорила, что дешёвым горошком можно салат испортить!

— Маму надо слушаться. Возьми дорогой.

— Да, дорогой!

«Кто кому дорогой?» — уныло подумал Он и, вздохнув, проводил ароматную пару равнодушным взглядом…

А в это время Ей казалось, что она — высокая корабельная сосна. Ветер играл в Её кроне, она росла всё выше и выше — к солнцу. Но вот пришло Её время, и Она преобразилась в мачту быстроходного судна, что бороздило моря и океаны — к неведомым землям… Или писал на ней поэму великий поэт. Выдёргивая клок волос, марал, перечёркивал испещрённый буквами лист… Но дальнейшее оказалось полным абсурдом! Переработка за переработкой, и Она, когда-то великолепная сосна, стала пищевой целлюлозой! Какая нелепая трансформация, и Её душа — в чём-то запашистом глупого розового цвета… Она одиноко смотрела на мишуру и суету вокруг. Вдруг почувствовала шлейф аромата изысканного парфюма и дорогого коньяка:

— Дорогая, колбаски в салатик возьмём?

— Дорогой, фу! Это моветон. Мама говорила, что говядину отварную кладут или язык, хоть он и дорогой!

— Маму надо слушаться. Возьми дорогой.

— Да, дорогой!

«Кто кому дорогой?» — уныло подумала Она и, вздохнув, проводила ароматную пару равнодушным взглядом…

А в это время Пётр Иваныч, одинокий мужчина средних лет, устало зашёл в свою квартиру. Он собирался встретить очередной Новый год, как обычно, у телевизора. Когда-то мамочка говорила Петечке, что без салата оливье не бывает достойного Нового года. «С кем встретишь оливье, с тем его и проведёшь!» — как-то так… Но Иваныч уже который год жевал его один-одинёшенек. Ах, как захотелось ему в этом году ослушаться мамочку и не рубить для себя родимого этот традиционный скучный салат! Какое-то время Петечка Иванович боролся с традициями, но суровый голос покойной матушки всё строже звучал в его среднем ухе: «Иди, бестолковый! Сегодня или никогда! В оливье твоё счастье!» И мужчина помчался в ближайший супермаркет.

При входе его обдало шлейфом аромата изысканного парфюма и дорогого коньяка, отчего Иваныч поморщился. У него денег хватало только на самые скромные продукты. Народу в магазине оставалось совсем немного. Усталая предпраздничная мишура отдыхала от людской суеты…

Овощами-то Пётр Иваныч запасся по осени, докупить оставалось баночку горошка, колбаску подешевле да бутылочку беленькой…

Вдруг мужчине показалось, что кто-то пристально смотрит на него! Резко повернувшись, он упёрся взглядом в банку зелёного горошка марки «Моя цена». Он одиноко стоял на полке отдельно от своих унылых товарищей. Соседний «Бондюэль» был полностью раскуплен. Встретившись взглядом с Зелёным Горошком, Иваныч нутром ощутил его одиночество! «Ну, что, дружок, пошли, что ли, ко мне?» — улыбнулся мужчина и протянул руку к банке. Зелёный Горошек не заставил себя долго уговаривать.

Но это были ещё не все чудеса, уготованные Петру Ивановичу в этот предновогодний вечер. На соседней витрине лежал небольшой кусочек заветренной колбаски, во взоре которой мужчина уловил шум волн и ветер дальних странствий. Они с Горошком прихватили и её! Повинуясь внезапному порыву, Пётр Иваныч вместо беленькой купил бутылку недорогого шампанского.

Домой мужчина спешил в приподнятом новогоднем настроении, иногда по-молодецки совершая неожиданный козлиный прискок. Предчувствие чуда посетило его!

Дома Зелёный Горошек признался Иванычу, что он не простой горох; его далёкая прабабка была той самой горошиной, на которую укладывали принцессу, чтобы определить её королевское происхождение. А Заветренная Колбаска скромно сообщила, что в её составе сосна, выросшая из семечка Мирового древа. Потом Зелёный Горошек сделал предложение Колбаске и попросил Иваныча стать свидетелем на их свадьбе. Работа закипела!

Дело подходило к полуночи. Вдруг Пётр Иваныч услышал тихий шорох. Неужели, мыши?! Он готов был защищать создаваемую им горохово-колбасную семью. Шорох повторился, он исходил от входной двери. Иваныч осторожно приоткрыл её…

На пороге стояла женщина средних лет, чем-то похожая на строгую мамочку, какой её помнил Петечка Иванович в её лучшие годы.

— Я ваша новая соседка, — сообщила незнакомка. — Вы не поможете мне открыть шампанское?

— К-конечно! — взволнованно икнул Иваныч.

И вдруг, осмелев, проговорил скороговоркой:

— Не согласитесь ли вы быть свидетельницей на одной не совсем обычной свадьбе?

— К-конечно! — эхом откликнулась соседка.

А дальше мы просто прикроем дверь за милой соседкой, ведь всем известно, что в Новогоднюю ночь есть место как абсурду, так и чуду…

Саша Веселов, Григорий Родственников ШЕРЛОК МАУС. Дело о пропавшей ёлке

В один снежно-серебристый декабрьский вечер, когда воздух звенел от предпраздничного напряжения, как оконные стёкла от топота слона в посудной лавке, в мою норку ворвалась паника. Не та, что ломает мебель и крушит сервизы, а та, что витает в воздухе, заставляя пылинки танцевать тревожное па-де-де. Вслед за паникой впорхнула в комнату моя гостья — изящная Снежинка…

Красивая, с ажурными лучиками, но с таким на редкость отвратительным голосом, что её визг ударил меня по ушам, как взбесившийся децибел.

Я поморщился и слегка прикрыл уши лапами.

К противному голосу гостьи бесплатным бонусом прилагалась иностранная речь. Другой бы на моём месте ничего не понял, но я достаточно образован, чтобы отличить французский язык от сербохорватского.

Я вообще много чего знаю. Начитан. Раньше жил в Центральной библиотеке. А чем заниматься в библиотеке? Ну не книжки же грызть?

Впрочем, я отвлёкся. Терпеть не могу беспорядка и шума в своей норке.

А потому я строго сказал снежинке:

— Гражданка! Прекратите кричать! И извольте изъясняться на языке страны, в которой находитесь.

Та мелко затряслась от неудовольствия. С веточек посыпалась ледяная пыль. Прямо на портрет Коперника.

— Катастроф! — прошелестела она. — Большой, толстый катастроф, как говорят русские.

— Русские так не говорят. Но неважно. Успокойтесь и расскажите по порядку. Что вас привело ко мне? И почему вы говорите на французском?

— Они украли её! La principale! Саму ёлку! Украли ту самую, пушистую, из центра парка! Ту, что лично мэр на прошлой неделе утвердил ударом каблука об лёд! Без неё Новый год рассыплется, как сухой снежок! Я родилась под Парижем! Пришла, потому что все знают: мудрый мышь способен разыскать даже чёрный кошка в тёмный комнат!

От волнения у неё сильно прорезался акцент.