печатная A5
616
16+
Ноктюрн на флейте водосточных труб

Бесплатный фрагмент - Ноктюрн на флейте водосточных труб

Объем:
270 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
16+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-0050-0465-9

Часть первая

                                                 Моим учителям

В пятницу утром я лезла в школу через открытое окно в туалете. А ведь могла же войти через парадную дверь, как нормальные люди, но не вошла. Не вошла, потому что опаздывала на урок в девятый «Б», а новый директор ввёл новое правило: опоздавших ловить, записывать и отправлять к нему в кабинет.

Конечно, это касалось учеников, а не учителей. Но опоздавший на урок учитель — пример не лучший. Пришлось лезть в окно, хорошо, что техничка закрыть забыла.

Был ещё «чёрный вход», я помнила его ещё со времён своей учёбы: именно через него мы сбегали с уроков когда-то. Но и его новый директор закрыл сразу же, как только узнал про такую лазейку. Оставалось лишь окно. Крайность, но краснеть и объясняться перед всеми мне точно не хотелось. Работаю всего месяц, некрасиво.

В туалете пахло духами и сигаретами. Увы, времена не меняются: дети всё так же тайком дымят в туалетах.

Я поправила у зеркала причёску, одёрнула юбку, приоткрыла дверь и огляделась.

В коридоре было пусто. Видимо, все уже успели зайти в классы. Интересно, что успел устроить девятый «Б», пока меня не было?

Надеюсь, без смертельных исходов? Хотя теперь, когда в класс пришли два второгодника Бородин и Ворожцов, всего ожидать можно.

Я рванула на себя дверь класса и испуганно остановилась.

Дети сидели тихо, не шевелясь.

— Здравствуйте! — сказала громко.

Но класс не шелохнулся.

Только Слава Голицын, сидящий на первой парте, приложил палец к губам и зачем-то мне подмигнул.

Я удивлённо обернулась и увидела позади себя весь «букет школьной администрации»: директора, завуча Галину Станиславовну, классного руководителя девятого «Б» и заплаканную Капу, классного руководителя седьмого класса.

— Разрешите! — проговорил директор.

Я посторонилась.

Понятно было одно: класс опять что-то натворил. Главное, чтоб не в моё отсутствие. Скорее всего, опять вчера сбежали с алгебры или сорвали урок у физика.

— Извините, — завуч поджала губы. — Произошло ЧП, мы вынуждены разобраться!

Я пожала плечами, молча села за учительский стол и раскрыла журнал. Хотя бы отмечу отсутствующих.

— У Пенькова из седьмого «А» после урока физкультуры украли деньги, — начала Галина Станиславовна. — Ребята видели, что из раздевалки выходил Бородин, хотя урока физкультуры у него сегодня не было. Ребята утверждают, что деньги из кошелька взял он.

Бородин сидел на последней парте весь взъерошенный. Видимо, его уже на перемене «пытали», но так ничего и не добились. Теперь вот пришли стыдить перед классом.

— Бородин! — директор остановился у его парты. — Ты взял деньги?

— Да говорил же, не я! — Бородин встал, засунул руки в карманы. — Почему, если в этой школе что-то пропадает, все сразу бегут ко мне?!

— Ты как разговариваешь? Выбери руки из карманов! Тут тебе не подворотня!

Бородин усмехнулся, но руки выбрал.

— Я ничего не брал! — повторил упрямо.

— Сейчас полицию вызовем, и всё найдётся! — Галина Станиславовна отошла от его парты и повернулась к двери. — После звонка к директору!

— А если он действительно не брал, что тогда? — раздался вдруг голос Ноны Агасян. — Может быть, кто-то другой взял, а Слава Бородин просто случайно там оказался.

Завуч побледнела.

Нону в школу любили. На неё нельзя было вот так прикрикнуть, как на Бородина. Тут совсем другой случай. Во-первых, она дочь беженцев из Армении, во-вторых, звезда школы, победитель чуть ли не всех республиканских олимпиад. Девочка действительно очень способная и талантливая.

Звонок прозвенел как спасение.

— В моём кабинете разберёмся! — прервал тишину директор и вышел.

Я перевела дыхание. Похоже, он даже не заметил, что я опоздала. Если что, скажу, что задержалась в учительской.

Класс не расходился, хотя обычно после звонка все несутся в коридор как сумасшедшие.

— А вы что на это скажете, Валерия Викторовна? — Нона подошла к моему столу. — Думаете, если двоечник, второгодник и семья неблагополучная, можно вот так сразу обвинять? У него же не нашли ничего.

«Знаешь, Кэт, — напишу вечером в письме к подруге. — Из всех своих одноклассников Витю Афонина я вспоминала чаще всего. Чем-то мой Бородин напоминал его: двоечник, второгодник, семья асоциальная. Учителям дерзил на каждом уроке, поворовывал тоже. В его компании все так делали. Месяцами в школу не ходил. Даже исключать хотели. Убедить его хоть в чём-то невозможно было. Никого и никогда не слушал.

Но запомнился он мне совсем другим.

Хоронили его мать. Людей было мало. Из нашего класса были только девочки, наш классный руководитель и кто-то из родни, два или три человека.

Витя не плакал. Стоял у самого края могилы и смотрел, как на крышку гроба падают комки земли.

Все разошлись так быстро, что, оставшись с Витей вдвоём, мы даже растерялись. Потому что вдруг не стало куда идти, куда-то спешить. Как будто время остановилось. На миг или намного больше.

Мы сидели потом где-то у озера, на его коленях моя тетрадь со стихами. Молчали, как будто пили тишину по очереди, из горлышка.

— Знаешь, — сказал тогда. — Ты когда-нибудь напиши книжку, хорошо? Про то, как мы тут жили, ладно?

Больше мы никогда не оставались вдвоём. Никогда не сидели вот так, пьяные от тишины и ветра, пахнущие туманом и дождём. Никогда. А я так и не написала книгу.

Понимаешь, Кэт, я так и не написала…»

— Так что вы думаете, Лера Викторовна? — Нона всё ещё стояла у моего стола. — По-вашему, как?

— Необязательно, что он взял! Я думаю, полиция во всём разберётся!

— Ага, разберётся! — проходя мимо, Бородин глянул на меня из-под длинной чёлки. — Всем же ясно, что я взял.

Он засмеялся. Подмигнул Ноне и толкнул плечом стоявшего в дверях Голицына.

— Дорогу дай!

***

В учительской было шумно, как перед педсоветом.

Все обсуждали произошедшее, хотя ни директора, ни завуча здесь не было. Была лишь заплаканная Капа. Она громко шмыгала носом и комкала салфетку. Возле неё ворковала секретарь Светочка, наливала воду из графина, обнимала за плечи. Как будто это у Капы деньги украли.

— Обошлось всё! — в учительскую заглянула классный руководитель девятого «Б». — Нашлись деньги. Петухов их сам на стадионе обронил. Сейчас вот физрук с пятиклашками занимался и нашёл.

Капа всхлипнула ещё громче.

— Выкрутился на этот раз Бородин! — сказал физик. — А я надеялся, что в этот раз уж точно в колонию поедет.

— Почему? — удивилась.

— Да потому что таким, как он, в нормальной школе не место, понимаете? Они и успеваемость на дно тянут, и честь школы марают. Уже все в районе болтают, что у нас спецшкола. А всё потому, что держимся за таких вот, как Бородин. Разве я не прав, а? Уроки срывает, дерзит на каждом шагу. Ни с кем не считается. А чем он после школы занимается? Я вообще не понимаю, куда смотрит социальный работник. Скоро будет страшно домой идти после уроков.

Все закивали, начали вспоминать какие-то старые истории, в которых Бородин был главным персонажем. Кто-то даже о подготовительном классе заговорил, куда Бородина приводила полупьяная мама.

— Ни стыда ни совести, правда? — оглянулись на меня.

Я пожала плечами.

Ничего не меняется. Ни-че-го!

Может быть, пять лет — это не так-то и много, хотя мне казалось, что прошла вечность. Целая вечность между мной теперешней и той прошлой, почти вчерашней школьницей.

В коридоре Капа остановила меня у дверей класса.

— Вы, Лера, не очень-то доверяйте ребятам! Они в глаза смотрят и говорят одно, а вот делают совсем другое. Поверьте! Вы молодая, новенькая, они вас проверяют.

— Я учту! — проговорила.

***

«Доверие, — писала я Кэт. — Доверие. Нам доверяли. И я доверяла.

Учителям. Одноклассникам.

Доверяла стихам, исписанной стопке листов, друзьям. Дарюсу.

Нашим прогулкам по набережной, ветру, который пронизывал насквозь. Словам, которые прятались в карманы до следующего случая. Бесконечным чашкам кофе, конспектам по ночам, разговорам в курилке этажом ниже.

Дождю, небу, серым тучам, морю, о котором мечтали каждое лето и не ехали, потому что дорого, потому что проще греться у костра где-то на берегу озера, слушать гитару, дышать ночной травой, дымом, горячим чаем.

Как же давно всё это было.

Вечность — это ты «до» и ты «после», я поняла».

***

В четверг я работала учителем на замену.

Это был мой свободный день, «библиотечный», как называют его учителя, хотя редко, конечно, кто-то проводит его в библиотеках.

В среду вечером позвонила завуч и попросила заменить заболевшую Елену Сергеевну.

Елена Сергеевна работала в «русских» классах, то есть в тех, где русский язык был родным. Таких классов в нашей школе было всего два: одиннадцатый и двенадцатый. В двенадцатом учился мой брат Алекс.

— Всего два урока! — сказала Галина Станиславовна. — Потом отправим их в музей с историком. Пусть поработают в архивах.

Я согласилась.

Елену Сергеевну я любила. Это наш долгожитель. Проработала в школе лет сорок. Я обожала её уроки литературы. Хотя именно она отговаривала меня от будущей профессии:

— Школа — болото! — сказала мне после выпускного. — Затягивает с первого дня, потом сложно выбраться, а ты уже и не сопротивляешься. Или сразу тонешь, или плывёшь тихонько по течению.

Удивительно, но я только спустя двадцать лет пойму это, а тогда я только улыбалась её словам. Документы в педагогический университет были подготовлены давным-давно. Я всегда хотела быть учителем. Учителем именно таким, как она. Справедливым, добрым, внимательным.

Как можно отказать? Я согласилась.

И хотя уже с вечера мой брат «разослал» новость по всем одноклассникам, что «завтра у нас Лерка вместо Елены», к урокам я готовилась усердно. До часов двух перечитывала конспекты, писала планы. Быть учителем на замену не так-то просто. Слушать тебя не хотят, оценки ты ставить не можешь, разве только замечания направо и налево раздавать можно.

В класс я входила с сердцем, почти выпрыгивающим из груди. Кое-как пробурчала приветствие, села за стол под стук парт и стульев.

Наконец, осмелев, глянула на класс.

Они шушукались, посмеивались и шелестели страницами учебников.

— Елена Сергеевна заболела, поэтому сегодня этот урок я проведу у вас вместо неё! — проговорила наконец.

— Мы знаем! — крикнул мой брат с последней парты.

— Мы Маяковского проходим! — добавил ещё кто-то. — Вы Даяну спросите, она всё знает.

— Даянка, давай! Ты ж зубрила!

Действительно, может быть, спросить её. Она обязательно ответит, никаких неприятностей, никаких лишних вопросов.

Хотя лучше бы они были? Урок без вопросов — неудавшийся урок.

— А, кстати, кого нет в классе? — раскрыла журнал, чтобы отметить. — Кого-то нет?

— Все есть! — это уже мой брат. — Сейчас Вожжов придёт. Он всегда опаздывает.

И правда, я не успела и фамилию найти в списке, как дверь открылась и, не здороваясь, мимо меня прошёл высокий широкоплечий парень в кожаной куртке.

Когда успел вырасти? Я помнила его совсем мальчишкой, приходил к брату в какие-то «стрелялки» компьютерные играть, а теперь не узнала бы даже.

— Культурные люди здороваются, а потом просят разрешения сесть! — говорю ему в спину.

Он оборачивается.

Глаза чёрные, пронзительные. А в них прыгают и веселятся чертенята.

Улыбается, раскрывая руки как для объятий.

— Иди сюда, иди на перекрёсток моих больших и неуклюжих рук!

Класс грохнул от смеха. Даже Алекс.

Вожжов плюхнулся на свободный стул рядом с ним и улыбнулся.

Воспринял смех как аплодисменты.

Маяковскому тоже аплодировали. Сидя и стоя.

— А знаешь, Роберт, не так-то много желающих было прийти на его перекрёсток, — говорю неожиданно. — Маяковский был очень одинок. И одинок болезненно и безобразно. Один среди людей, мира, планеты даже, может быть. Не так-то просто пустить себе пулю в висок.

Класс затих.

— Стреляются слабаки!

Кажется, это Вова Дубровский. Узнаю его по тем же детским непослушным вихрам на затылке.

— Уверен?

Это Даяна. Поэт школы. В школе всегда есть свои поэты. Одни уходят, приходят другие.

«Таков круговорот школы», — сказала бы Елена Сергеевна.

— Нет человека, нет проблемы! Это всем известно!

— А ты попробуй, сделай себе что-нибудь!!

Это девочки зашикали на него со всех сторон.

— Давайте поговорим тогда! Слабость это или смелость? Напишем эссе. Я проверю. Оценю. Передам Елене Сергеевне. Она обязательно напишет оценки в журнал. Согласны?

— Вот и перекинулись в картишки! — Вожжов поспешно прячет колоду в рюкзак. — Я думал, передохнём, стишки почитаем. Вон у Даянки, наверное, целый том уже в сумке!

Наши глаза встречаются.

Чертенята в его глазах насмешливо кувыркаются и строят мне рожицы.

Я отвожу взгляд первая.

Трушу, наверное.

***

Дарюс, привет!

Заезжала в общежитие, тебя не застала.

Не могла подождать. Опаздывала на электричку.

Позвони как-нибудь, хорошо?

Скучаю.

***

Под ногами шуршат листья.

Когда-то мы часто бродили так по парку, взявшись за руки.

Осень не казалась долгой и холодной. Исчезали утренние туманы, дожди, длинные, казалось, бесконечные вечера.

— Ты всё молчишь! — Дарюс поворачивает меня к себе.

— На работе успеваю выговориться! — улыбаюсь.

Он дышит в губы. Прячет от тумана, дождя, осени. Время замедляется, тает, испаряется, песочные часы не справляются, лопаются, и песок высыпается прямо нам под ноги, смешиваясь с дождём и ветром.

— Что-то случилось, да? — спрашивает.

Качаю головой.

Наверное, моё счастье наполняет парк молчанием, онемением и окаменением. Вещи вдруг застывают, перестают отзываться на стук, звук, эхо. Они будто рассыпаются в руках, трухлявые, старые, потерявшие важность и нужность.

Как наш дуб.

Листья облетели. Руки-ветки опустились, пальцы дрожат от холода.

— Современные детки не так просты?

— Да такие же! — улыбаюсь. — Ничего не меняется. Всё точно такое же. Мы только чуточку другие. Взрослее, что ли.

— Уже успела понять?

— Успела. Теперь мы по другую сторону баррикад как будто.

***

На большой перемене в столовой ко мне подошли Вожжов и Вова Дубровский.

Я допивала чай, листала блокнот, сверяя расписание.

Вожжов сел на стул рядом со мной.

— Bon appétit! — улыбнулся.

Я подняла голову и кивнула.

У него чёрные, как ночная река, глаза.

Почему я успеваю заметить это? Почему успеваю нырнуть в них до того, как он что-то скажет?

«Если идти вдоль Нерис ночью, вода кажется такой же, непроницаемой, густой, как кофейная гуща. Смотришь и тонешь, а потом ночь наполняет тебя изнутри болью и утренней мглой, — напишу я Кэт. — Я всегда думала, это волшебство, магия».

— В субботу мы поход организуем, — Вожжов всё так же улыбался. — Прощание с осенью. Весь класс идёт. Мы тут посоветовались. В общем, приглашаем вас. Сбор на вокзале в 7:20. Едем на электричке, а потом километров десять пешком. Посидим, картошку на костре испечём, песни попоём. Всё цивильно. Никакого алкоголя. Обещаю.

— А почему со своим классным руководителем не идёте?

— Во-первых, она болеет. Во-вторых, походы не для неё. Потом на руках нести придётся.

— А из школьной администрации кто-нибудь знает о вашем походе?

— Зачем? — он пожимает плечами. — Это неофициально. Инициатива наша. Чисто свои соберутся. Вы придёте?

— Не знаю. До субботы ещё два дня. Всё так неожиданно.

— Можете своего друга пригласить. Мы все за! Так придёте?

— Я подумаю.

Звонок прерывает мою неуверенность.

Вожжов поднимается, опять улыбается.

— Будем ждать! Без вас не уедем!

Если о походе узнает завуч — это полбеды. Но если узнают, что я о нём знала и не пошла, будет ещё хуже.

А я хотела с Дарюсом в кино сходить. Он обидится.

***

Из записной книжки

Проза

Прозу пишут для кого-то.

Или ради чего-то.

Или для того, чтобы, глотнув свежесть утра в открытое окно, вложить в подстрочный вариант подстрочные муки.

Проза на два листа.

Улыбаешься каждому встречному, оглядываешься на каждый звук подъезжающей машины, тайком считаешь в уме до ста или тысячи.

Мания прозаической жизни.

Шутки и концепция сюжетных линий.

Герои — двое из ларца — одинаковы с лица.

Кажется, времени так много. Можно не считать минуты, секунды.

Отпуск.

Можно просто сидеть сложа руки, плыть с облаками на запад или на север, чувствовать, как ветер надувает за спиной паруса и свистит в ушах.

Только подумать. И улицы, площади пахнут дождём, хотя дождь ещё далеко, за морем, но тучи уже надуваются и сгущаются над городом. Первые раскаты грома где-то вдали, ветер опрокидывает горшки с цветами, хлопает незакрытыми ставнями.

Это проза. Успевай записывать. Ищи материалы, подкожную терапию, мелодию на телефон.

Лови ветер ночной шторой.

Ставь кодовый замок, заводи дневник.

Любая проза пишется ради кого-то.

Или ради чего-то.

Или для того, чтобы, глотнув свежесть утра в открытое окно, вложить в подстрочный вариант подстрочные муки.

***

«А ведь тогда я ещё любила осень, Кэт!

Тогда ветер не пронизывал меня насквозь, а утренние туманы не забивали карманы.

Тогда я собирала слова и сны.

Тогда я не считала дни и недели, а мерила время годами. Мне казалось, мало, а ведь уже тогда было много.

Я не знала.

Когда тебе чуть больше двадцати, осень не накрывает тебя с головой. Ты просто не чувствуешь её, живёшь, дышишь, работаешь.

Проверяешь сочинения, ищешь ходы, выходы, складываешь дважды два, не оглядываешься. Ждёшь, когда тысячи дорог откроются перед тобой на развилке и ты смело шагнёшь на одну из них, даже не задумываясь, что тебя там ожидает».

***

Алекс разбудил меня на рассвете.

— Ты нам поход обещала! — стянул с меня одеяло. — Забыла?

На часах было пять.

Пять утра — это действительно то самое правильное время, чтобы начать субботнее утро.

— Обещала?

— Конечно, обещала. Сказала же, что подумаешь. Забыла, да?

Конечно, я забыла.

Сначала ездила к девчонкам в общежитие, чтобы забрать конспекты, потом встречалась с Дарюсом, потом допоздна проверяла работы шестиклашек, потом читала Фромма на семинар по психологии и… забыла о походе.

— Чёрт!

Кто придумывает походы в пять утра?

Вожжов.

Да, Вожжов. Ему не спится по субботам, поэтому он готов целый день бродить под серым небом, обниматься с дождём и печь картошку на костре.

— Я сейчас! — бормочу, переворачиваясь на спину и потягиваясь.

Если узнают, что я знала о походе и не пошла только потому, что никак не могла встать в пять утра, мне точно конец.

Кроме объяснительной, придётся писать заявление об уходе.

А уходить я пока точно не хочу. Я же мечтала быть учителем.

А раз мечтала, значит, подписывалась на походы со школьниками в раннее субботнее утро.

***

Сообщение на автоответчик

Привет!

Иду в поход с 12 «А». Электричка в 6:30.

Если успеешь, приезжай.

Обнимаю.

***

Все угомонились только у костра.

Пока мальчишки разжигали огонь, мы с девчонками вымыли картошку в речке, переоделись в тёплые свитера, даже умылись, хотя вода была ледяной.

Интересно, какие речные боги наблюдают сейчас за нами? Бородатые, с венками из водорослей в волосах? Что они соберут в свои речные сосуды, когда мы уйдём?

Наши слова?

Мысли?

Воспоминания?

Будут рассказывать о нас другим? Или ветер сам донесёт наши истории?

— Лера Викторовна, а стихи почитаете?

Это Вожжов.

Он придвигается ко мне близко, что огонь от костра пляшет в его тёмных глазах.

— Маяковского, например, а?

— Зачем? — пытаюсь защищаться. — Лучше музыку послушаем.

Брат толкает меня в бок.

— Да ладно тебе! — наклоняется к уху. — Ты же классно читаешь! Не выпендривайся!

Смотрю на небо.

Тёмное. Звёздное.

На острове Яп звёзды считаются детьми богов или камнем, который подбросили слишком высоко и он остался висеть на небе, рассыпавшись по тёмному полотну яркими сияющими камешками.

Когда-нибудь они обязательно упадут на землю и мы будем ходить по звёздам, как по обычным дорогам. Не замечая, не уточняя.

— Лера Викторовна!

Это Даяна.

Натянула капюшон, обмоталась шарфом, только глаза блестят.

— Знаете, это было в Одессе, — начала неуверенно. — Может быть, даже в такую же ночь, хотя нет, в январе. Поэт встретил Марию.

Помните?

Вы говорили:

«Джек Лондон,

деньги,

любовь,

страсть» —

а я одно видел:

вы — Джоконда,

которую надо украсть!..

(Обезвредить, наверное.

Заплакать скрипкой. Внутри. Больно.

Рука Алекса на моём плече дрогнула. Кому нужны слова? Утонуть, очнуться на дне моря, пройтись босиком по илу, путаясь в морских травах и водорослях.)

— Мама!

Ваш сын прекрасно болен!

Мама!

У него пожар сердца.

Скажите сёстрам Люде и Оле —

ему уже некуда деться…

(Разве что повернуть назад. Забыть за ночь. Или запомнить надолго, как помню я. Расставить все запятые, точки и многоточия.

Стоять на ветру, дышать морем, ветром. Запрокидываться навзничь, считать удары сердца. Один, два… Асистолия.)

— Громадный,

горблюсь в окне,

плавлю лбом стекло окошечное.

Будет любовь или нет?

Какая —

Большая или крошечная?

(Ещё, возможно, мизерная. Совсем мизерная любовь. Когда внутри всё выжжено, сожжено. Распахнуться для пуль навылет. Сколько хочешь, бросай камень в душу. Сердце резиновое — камень отскочит.)

— Вошла ты,

Резкая, как «нате!»,

Муча перчатки замш.

Сказала:

«Знаете —

Я выхожу замуж!»

(Я тоже скажу так однажды. Или прокричу даже. Забуду лет на двадцать или двадцать пять. Ничего не останется, Кэт. Совсем ничего. Или дотла сгореть, или)

— Что ж,

Выходите.

Ничего,

Покреплюсь.

Видите — спокоен как!

Как пульс

Покойника…

(Иногда больше не надо. Ни стихов, ни песен. Даже снов.

Понимаешь, Кэт? Иногда понимаешь только целый век спустя.)

***

— Помнишь наш костёр на усадьбе в Молетай? — прижимаюсь к Дарюсу на диване. — Когда это было? На первом курсе? Места — загляденье. Жаль, ты не поехал.

Он дышит в висок.

Над губами тоненькая белая полоска — пенка от латте.

— Люблю тебя! — говорит.

И я понимаю, что ждала этого давно. Давно носила эти слова в себе, чтобы услышать, как он произнесёт их однажды.

Как однажды поставит на табуретку, обнимет колени. Скажет шёпотом, боясь вспугнуть тишину. Подождёт, пока я брошу на кровать ещё одну подушку, потянется к ремню на джинсах.

Забудет завести будильник, и мы вместе проспим работу и лекции. Побежим потом ранним утром под дождём, туманом, ветер будет подгонять в спины, забираться под куртки.

Однажды. В первый раз.

Но уже тогда знала, это не навсегда. Это временно.

***

Дневник. Письмо 38

Здравствуйте, Владимир Маяковский!

Сегодня мне снилась дверь в вашу комнату. Я пыталась открыть её, но кто-то запер её на ключ.

До сих пор не могу понять почему.

В подъезде было душно, пыль висела клочьями, но у дверей пахло мелиссой и ванилью.

Наверное, вашей соседкой была заботливая старушка с батареей банок в подвале.

Скорее всего, зимой она угощала вас яблочным джемом или смородиновым вином.

А вы читали ей стихи, да?

Во сне было всего четыре стороны. Не много, не мало, а ещё одиннадцать слов — рун на спине, чуть повыше лопаток.

Думаете, так легко пережить стужу? Наставить двоеточий и многоточий вместо обычных вопросительных знаков.

Ждать, когда утро раздавит город солнечным светом, просочится под кожу, проскользнёт по венам, коснётся сердца. Выпрыгнет, пройдётся по подоконнику, усядется потом, свесив ноги, закурит, небрежно попросит кофе.

Думаете, легко?

***

— Привет, это я!

— Привет! А кто это?

— Зови меня незнакомкой!

— И что тебе нужно, незнакомка?

— Совсем немного.

— И что же именно?

— Слушать твой голос!

Даяна вешает трубку и выходит из телефонной будки.

Лицо горит.

А дома ещё литературу учить и алгебру.

Тангенсы, котангенсы.

Стихи — совсем другое дело.

***

ВНИМАНИЕ!

Сегодня в 17:00 состоится общешкольное родительское собрание.

Участие всех учителей обязательное.

Ниже прилагается программа.

Администрация

***

Эпикур говорил, что люди передают свою тоску, как заразу.

Наверное, собрания передают эту тоску точно так же.

***

Из записной книжки

В юности всё на двоих.

На двоих горсть серебра.

И пуля на двоих. И крылья в рюкзаке за спиной. И море, и ветер, и небо.

И я, засунув руки в карманы, побреду следом за эхом, собирая его в мокрые ладони и рассовывая по карманам.

***

Осень намела на балкон листья и разбросала капли дождя по плитке. Стою у самого края, как в юности — шагнуть, испугаться, забиться в угол, провыть волчонком весь вечер.

— Лерка, мы уходим!

Вздрагиваю от голоса брата за спиной. Оборачиваюсь.

Рядом с Алексом стоит Вожжов. Улыбается. В глазах — река Нерис.

Кажется, во всех любовных романах ради таких глаз шагали в пропасть и лежали потом на дне без голоса, без движений.

— Хотите с нами? — приглашает. — Пятница же!

— Спасибо! На собрании устала. Хочу почитать, — стараюсь не смотреть в глаза.

Чувствую, как лежу на дне пропасти. Боюсь повернуть голову, пошевелить рукой.

— Правда устала, — оправдываюсь. — Ещё сочинения проверять. Хочу субботу освободить просто.

Долго смотрю на них из окна, смотрю, как идут по двору, как поворачивают на автобусную остановку, как, прячась от дождя, курят под крышей ларька, смеются.

Юность.

«Юность всегда на двоих.

Я буду вспоминать её много лет спустя, буду записывать на обрывках салфеток важные слова, ключи, пароли.

Буду.

Но не тогда.

Тогда я смотрела им в спины и пряталась. От себя и от них. Ты когда-нибудь пряталась от себя самой, Кэт?»

***

(Записка на стенде объявлений в учительской)

Валерия Викторовна, зайдите к директору после третьего урока.

Заведующая учебной частью

***

— Поздравляю! — Алекс садится рядом со мной на кухне. — Нас тебе отдали!

— Временно! Пока ваш классный руководитель болеет.

— Все рады!

— Ещё бы!

— Как сказать. Сказал им, чтоб не радовались заранее. Ты ж непредсказуемая.

— Это плохо?

— Вообще-то ничего хорошего. Непредсказуемая — это почти псих.

Смотрю на брата с удивлением.

— Почему?

— С тобой лучше не связываться.

— Вот ещё! — хмурюсь. — Честно говоря, я тоже от идеи директора не в восторге. Не было печали, так черти накачали.

— А чего ж не отказалась?

Пожимаю плечами: не знаю.

Хотя нет, я знаю, конечно. Хотела попробовать себя в работе с трудным классом. Хотела проверить, на что гожусь. Хотела увидеть, как донесу до тьмы светлое начало.

— Не справишься ты с нами, я вижу! Зря только ввязалась в эту историю. Наши тебя съедят и не подавятся.

— А ты не заступишься? Будешь смотреть, как едят?

— Я как все, Лерка! Если надо, присоединюсь.

Алекс громко смеётся, наливает себе холодный кофе и исчезает за дверью.

— Удачи! — слышу уже издалека.

Эпикур всё-таки прав, люди передают свою тоску, как заразу.

***

Как-то на лекциях по кельтской мифологии преподаватель сказал, что за богом Огмой люди шли, прикованные за уши к его языку.

Огма изображался в виде старца, облачённого в звериную шкуру и вооружённого палицей. Уши людей соединялись с его языком тонкими цепочками, которые можно было бы и порвать, если захотеть. Но люди слушали его, стонали от боли, но всё равно шли. Не убегали, верили.

Наверное, потому, что иногда людям приходится делать то, от чего не спится по ночам. Добросовестно, даже не уговаривая себя.

Пожалуй, именно так я проверяю сочинения по вечерам. Добросовестно, не уговаривая себя, потому что мои уши соединены с языками моих сочинителей и мне никуда от них не деться.

У меня полный рот подземной воды, я даже слова сказать не могу на лекциях по субботам, но в понедельник опять задаю сочинения, эссе, пишу контрольные работы.

— Зачем тебе всё это? — удивляюсь сама себе.

И опять не сплю по ночам, потому что кому-то там поставила тройку, а кто-то не дотянул и до неё.

— Когда ты бросишь всё это? — спрашивает Дарюс каждый раз, когда, опоздав, прибегаю к нашему дубу в парке. — Думаешь, это кому-то надо?

— Конечно, надо! — улыбаюсь. — Если звёзды зажигают…

— Какие звёзды, Лерка? Ты почти в спецшколе работаешь. Там звёзд этих раз-два и обчёлся.

— Неважно! Важно, что есть!

«И странно, Кэт, но я буду верить в это всегда, даже двадцать лет спустя, когда ни Дарюса, ни дуба, ни парка уже не будет.

Не будет, но звёзды останутся. И каждый раз, когда буду видеть их, буду по-прежнему знать: их зажигают, потому что это кому-то надо».

***

Дневник. Письмо 41

Здравствуй!

А ты знаешь, что сны делают тебя моложе лет на десять, нет, сразу на двадцать? Когда можно с нетерпением ждать кошмаров и замирать от случайного прикосновения. Опять пахнуть той же улицей и тем же ветром. Носить рваные джинсы и потёртую кожанку. Идти в никуда и ждать, когда новый сон обрушится на тебя весёлым весенним ливнем, и можно не закрывать окно, и собирать жёлтые нарциссы в парке.

Сесть потом за стол и достать из кармана блокнот.

Писать до утра — без сна и без кофе. Не отвечать на звонки и сообщения. Не читать новостей, не включать телевизор.

Только писать. Взахлёб, вразнос.

Чем или кем мы были?

Книгами и стихами, залпом прочитанными в полночь. Гитарой. Облаками, белыми на синем где-то вдали.

Мгновениями.

Словами.

Мокрым пляжем после шторма.

Ветром и дождём, бьющим по перилам балкона.

Только помнишь руны? На плече, на боку, на запястье. Ещё ямку на подбородке. Ты говорил, что к изменам.

(Но я знала, что просто у папы такая же. А я просто на него похожа.)

Когда, столкнув одеяло куда-то в ноги, наконец-то сажусь.

И солнце почти насильно рвётся сквозь плотную ткань, я замечаю лучи на столике и на салфетке. Протягиваю руку, а оно врывается прямо на пол, на подушки и простыни.

— Задёрни! Ослепну! — как будто просишь, как будто рядом.

Как будто знаю, что если протяну руку, ничего этого уже не будет, растает, расплавится под первым горячим.

Если уйдёшь, я найду твои стихи и перечитаю всё заново, словно переживу, перенесу в себе снова и снова. Услышу, как они звенят во мне эхом, угадаю, когда слова просочатся под кожу, а рубцы превратятся в раны.

Хорошо писать в прошлое.

Хорошо писать в настоящее.

И совсем не страшно в будущее. Что может измениться за двадцать с лишним лет? Что, Владимир Владимирович?

***

— Знаешь, Лера, — говорит Елена Сергеевна, — мне раз сто хотелось бросить. Но не сдалась, не бросила, не отвернулась. Дотянула до конца. Сейчас вот понимаю: учитель — это гордо! Потому что опустить руки можно любому, а учителю нельзя. Учитель должен до конца идти, до победы.

«И знаешь, Кэт, я шла домой и думала об этих словах. О том, что до конца, до победы, почти как под танк лечь.

Вспоминала первую не зимнюю зиму. Землю только припорошило.

Танк разворачивается на пятачке возле Дома печати.

Первая пробка на дороге.

Все прилипли к стёклам троллейбусов.

Оглохли от грохота и лязга.

Наверное, в шестнадцать легко лечь под танк, бродить по тёмным улицам в комендантский час, не бояться, не трусить, не мёрзнуть от ветра, мороза.

Глотать страх с горячим чаем из термосов, греться у костров, курить, не стесняясь, не прячась.

В шестнадцать не бывает страшно.

В шестнадцать легко, потому что за спиной никого нет, только крылья пробиваются из лопаток».

Подбираю каштан под ногами. Тру, очищая от земли.

На счастье.

Я всегда носила в карманах каштаны на счастье.

— Пусть будет счастье! — шепчу и прячу в карман.

***

— Привет! Это я! Узнал?

— А-а, незнакомка! Привет! Куда-то ты пропала?

— С днём рождения тебя!

— Спасибо! Не знал, что знаешь.

— Я много о тебе всего знаю.

— Правда?

— Правда.

— Слушай, незнакомка, а ты меня ещё любишь?

— Конечно.

— Тогда давай познакомимся!

— Ты правда хочешь?

— Конечно, хочу. Мне же интересно, кто ты такая.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.