Бесплатный фрагмент - Нимфа для огненного деспота

Глава 1

— Талия! Талия! Отпирай сейчас же! — голос, громкий, как раскат грома, пронзил сонную тишину.

Талия вздрогнула, распахнула глаза. Несколько секунд она не понимала, где находится: свет из окна, смятое одеяло, постельное тепло — всё казалось смутным, будто кадры сна.

А потом она увидела его.

На подушке рядом, спокойно, почти ангельски, спал мужчина. Его волосы падали на лоб, дыхание было ровным, губы тронула слабая улыбка. Какой же он милый, когда не рушит чьи-то судьбы, — пронеслось у неё в голове.

Грохот за дверью усилился. Теперь к крикам добавился отчаянный стук — хотя «стук» было слишком мягкое слово: дверь будто пытались вышибить плечом.

— О, боги… — простонала Талия, хватаясь за голову. — Только не это. Только не сегодня.

Парень в её постели — абсолютно без одежды, впрочем, как и она сама, — даже не шелохнулся. Спал, словно дитя, не подозревая, что сейчас его невеста, разъярённая Катрина, стоит по ту сторону двери и требует объяснений.

Талия осмотрелась по сторонам.

Её комната — маленькое пространство на четвёртом этаже женского общежития — выглядела так, будто буря прошла сквозь неё и решила остаться жить. На подоконнике стояла кружка с засохшими ромашками, рядом — раскрытый учебник по античной поэзии и тетрадь, исписанная заметками о метафорах Гомера. На полу валялись джинсы, пара кроссовок и рассыпавшиеся конфетные фантики.

Из коридора тянуло запахом кофе и жареного хлеба — утро уже началось, и общежитие просыпалось.

А вместе с ним — и крики за дверью.

— Талия! Открывай, я знаю, что ты там! — голос, полный ярости, с каждой секундой звучал всё ближе.

Талия сжала виски, стараясь собрать мысли в кучу.

Что вчера было?.. — пронеслось в голове.

Она попыталась воспроизвести события: вечеринка филологов, смех, музыка, спор о древнегреческих мифах, кто-то наливал вино… и Стив.

Стив — тот самый, что сейчас спал в её постели, без малейшего намёка на одежду.

А за дверью его невеста, судя по звукам, уже подбиралась к стадии «выбить дверь плечом».

Талия судорожно выдохнула, сжала виски, чувствуя, как в голове проносится одно и то же слово: оправдание.

Какое, чёрт возьми, оправдание можно придумать для того, что жених её подруги спит в её кровати — да ещё и без одежды?

Она прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться.

Голова гудела, мысли путались, но обрывки вчерашнего вечера постепенно складывались в цепочку.

Да, была вечеринка — окончание учебного года, весь курс собрался у Катрины.

Не сказать, чтобы они были подругами, но общались вполне неплохо.

До этой ночи — точно.

И вдруг её словно накрыло — будто внутри что-то оборвалось, и на неё вылили ушат ледяной воды.

Перед глазами вспыхнула другая картина — лес, залитый мягким светом.

Высокие стволы сияли изумрудом, воздух дрожал от пения птиц, а на траве — цветы, каких не бывает на Земле: лепестки, мерцающие, как звёзды, и аромат, от которого кружилась голова.

Талия сидела на лужайке, босая, счастливая, слушала, как её сестры-нимфы перешёптываются, сбивчиво рассказывая последние вести.

— Что происходит? Что происходит? — восклицала одна, в панике теребя венок из полевых цветов. — На днях к нам пожаловал Пан! Сам бог животных!

Талия удивлённо подняла голову.

— Мы просто пели, — торопливо продолжала нимфа. — Пели и танцевали на поляне, как всегда… И вдруг — из кустов выскочил он. Рога, копыта, смех — страшный, дикий… Все разбежались кто куда!

Лес, который всегда был их домом, теперь казался тревожным. Даже птицы смолкли.

— Но Пан, — продолжила нимфа, — не просто так пришёл. Он ищет себе жену. И не спрашивает, согласна ли девушка или нет.

Талия насторожилась, вглядываясь в лицо рассказчицы.

— И что дальше? — тихо спросила она.

— Что? — переспросила нимфа, и в её голосе звучала горечь. — Мы все бросились бежать. Кто в реку, кто в густую чащу… Казалось, он гонится сразу за всеми. Его смех звенел отовсюду, как эхо — в листве, в ветре, в сердцах.

Она судорожно вздохнула и продолжила:

— Одна из наших, бедная Мерилла, спряталась в дупле своего дерева. Пан подошёл, рассмеялся и крикнул: «Выходи! Будешь моей женой!» Но она не ответила, даже не шелохнулась. От страха, наверное… Тогда он приказал своим слугам срубить дерево.

Голос нимфы дрогнул.

— Мерилла плакала, умоляла не трогать… ведь её жизнь связана с тем деревом. Но он не слушал. Удары топоров звенели по стволу, листья сыпались, будто капли крови… Когда дерево рухнуло, Мерилла умерла.

Повисла тишина.

Талия нахмурилась, обхватила колени и тихо произнесла:

— Вот и зачем, спрашивается, делать себе такие привязки?

Остальные нимфы ахнули, зашикали на неё, будто её слова были кощунством.

А рассказчица покачала головой, глядя на Талию с тревогой и жалостью.

— Но Пан не успокоился, — продолжала нимфа, дрожащим голосом. — Он бросился бежать дальше и вскоре оказался на небольшой поляне.

Там росло множество цветов — ярких, душистых, таких прекрасных, что от их запаха кружилась голова. Ветер ласкал их лепестки, и один цветок особенно выделялся среди остальных — пышный, золотистый, склонявший тяжёлую головку то в одну сторону, то в другую.

— Покачиваешься, красавица? — усмехнулся Пан, приближаясь.

Он наклонился и протянул руку.

Да, именно в этом цветке жила нимфа — Амелия, белокурая, нежная, самая тихая из сестёр.

— Выходи, — приказал Пан, — будешь моей женой.

Из глубины цветка донёсся тонкий, звенящий голосок:

— Ни за что. Никогда.

Пан пожал плечами, будто не расслышал отказ.

Затем сорвал цветок с корнем, поднёс к губам и, словно забавляясь, сделал из него дудочку.

С тех пор, — тихо закончила рассказчица, — Амелия навсегда с ним. Её голос звучит в той дудочке, но мелодия у неё… печальная.

Рассказчица не выдержала — слёзы потекли по щекам. Остальные нимфы потянулись к ней, утешая, обнимая, стараясь заглушить рыдания.

Талия молчала.

Ветер шевелил её волосы, и она смотрела в сторону, туда, где солнце пробивалось сквозь ветви…

— Талия! — вновь раздался голос за дверью. — Открывай, говорю, по-хорошему! Иначе…

Талия застонала, закатив глаза. Подойдя к раковине, она повернула кран — холодная вода обожгла кожу, но помогла немного прояснить мысли.

Капли стекали по щекам, а вместе с ними — и остатки сна.

Но воспоминания снова нахлынули, яркие и живые, будто кто-то сорвал печать внутри её сознания.

…Лес. Тот самый.

Она идёт по солнечной поляне, между стеблей, усыпанных росой.

Взгляд цепляется за один цветок — помятый, с надломленным стебельком. Кто-то прошёл, не заметил, наступил.

Талия присела, протянула ладонь.

— Ах ты, маленький… больно тебе? — прошептала она с нежностью.

Её пальцы едва коснулись лепестков — и чудо произошло: стебелёк выпрямился, головка вновь поднялась к солнцу.

— Вот так. Хорошо, — сказала Талия, вставая.

И в тот миг за спиной запахло чем-то резким — смесью зверя, дыма и мокрой земли.

Она медленно обернулась.

Перед ней стоял Пан.

Волны густых волос ниспадали на плечи, в бороде запутались листья и мох. Лицо грубое, но странно притягательное, глаза — янтарные, светящиеся изнутри. На его висках — закрученные рога, а вместо ног — тёмные козлиные копыта, чуть шевелившиеся на мягкой траве.

— Попалась, — усмехнулся он, обнажая острые зубы.

— Попался, — отозвалась Талия с лёгкой усмешкой, не двинувшись с места.

Пан удивлённо приподнял бровь. Впервые нимфа не закричала, не побежала прочь.

Мгновение — и растерянность промелькнула в его зверином взгляде.

— Иди, Пан, — спокойно сказала Талия, складывая руки на груди. — Погуляй в другом месте. Тут тебя никто не боится.

Он постоял, будто не понимая, как реагировать. Потом опустил голову, развернулся и ушёл, тяжело ступая копытами по траве.

Талия смотрела ему вслед.

Ветер шевелил её волосы, а внутри зарождалось странное чувство — лёгкое, как смех, и опасное, как вызов судьбе.

Пан ушёл с поляны, оставив Талию в покое.

Тишина повисла между деревьями, только ветер шевелил листву, словно сам не верил, что всё закончилось.

— Не такой уж он и страшный, — сказала Талия, довольно вскинув подбородок. — Только вид делает.

Она засмеялась — звонко, легко, как журчание ручья.

Из-за кустов стали выглядывать её сёстры-нимфы: испуганные глаза, волосы, переплетённые с листьями.

Они смотрели на Талию с удивлением — никто не мог поверить, что она заговорила с Паном… и осталась жива.

А Талия, будто ничего не случилось, расхаживала по поляне, высоко задрав голову, поправляя венок из ромашек.

Смех её звенел над травами, солнечный, дерзкий.

Но Пан ушёл не просто так.

Шагая по лесным тропам, он не чувствовал ни запаха хвои, ни пения птиц — только стук сердца в висках.

Впервые нимфа не убежала от него.

Впервые — посмотрела прямо в глаза.

И Пан ощутил странное жжение — не гнев, не ярость, а что-то иное, глубокое, непривычное.

— Эта нимфа будет моей женой, — произнёс он хрипло, и голос его утонул в густом воздухе леса. — Я попрошу Зевса помочь мне.

Он направился к Олимпу, туда, где вершились судьбы.

Его копыта выбивали ритм по камням, а в глазах отражалось одно желание — Талия.

Над Олимпом стоял густой аромат амброзии, и даже облака, лениво плывшие у ног богов, казались опьянёнными, а за мраморными колоннами сверкали молнии.

На троне, украшенном золотыми орлами, сидел Зевс — величественный, но скучающий.

Перед ним стояли Афродита, рассеянно крутившая прядь волос, и Гермес, лениво подбрасывавший свой жезл.

И вдруг — топот копыт.

По мраморным плитам, не кланяясь, не останавливаясь, в зал ворвался Пан.

Листья в его волосах ещё шевелились от ветра, а глаза сверкали, как янтари.

— О, боги Олимпа! — прокричал он, распахнув руки. — Я пришёл просить о великом!

Гермес усмехнулся:

— Только не скажи, что снова потерял козу.

— К чёрту козу! — рявкнул Пан. — На этот раз — женщина! Нимфа!

Зевс приподнял бровь, едва заметно.

— Женщина? Ты, Пан, и так уже заполнил леса своими «великими делами». Чем же эта отличилась?

— Она другая, — произнёс Пан, опустив голос. — Не убежала. Смотрела прямо в глаза. Смеялась надо мной.

Афродита улыбнулась, облокотившись на колонну:

— О, это, должно быть, задело твою гордость, дикарь.

— Не гордость! — возразил Пан горячо. — Сердце!

Он ударил себя кулаком в грудь, отчего листья осыпались на пол. — Я хочу, чтобы она стала моей женой. Дай мне твоё благословение, Зевс.

Зевс хмыкнул, глядя на Гермеса.

— Что скажешь, посланник?

— Скажу, что Пан влюбился, — лениво ответил тот. — А значит, беда не за горами.

Афродита рассмеялась:

— Нимфа, говоришь? Имя её хотя бы знаешь?

— Талия, — выдохнул Пан. — Лесная нимфа.

Зевс некоторое время молчал.

Молния сверкнула где-то за облаками, отражаясь в его глазах.

— Если она согласится, — произнёс он наконец, — благословение твоё.

— А если нет… — вмешался Гермес с лёгкой усмешкой, — ты ведь не заставишь её, правда?

Пан скривил губы, но промолчал.

— Ступай, — велел Зевс. — И не тревожь Олимп пустыми капризами.

Пан поклонился, но в его глазах полыхнуло что-то дикое.

Он уже знал: согласится Талия или нет — она будет его.

День стоял тихий, прозрачный.

На поляне, залитой солнцем, нимфы, как обычно, делились новостями: кто видел перелёт журавлей, кто нашёл новый ручей, кто сочинил песню о росе.

Воздух звенел от их смеха и шелеста платьев, сотканных из лепестков.

И вдруг свет вокруг словно изменился — стал гуще, мягче, полнее.

Из золотого сияния, будто шагнув из утреннего тумана, появилась Афродита.

Её присутствие сразу наполнило поляну ароматом роз и сладкого меда. Волосы богини струились по плечам, как волны заката, глаза искрились тёплым светом.

Нимфы мгновенно притихли, не смея пошевелиться.

— Где Талия? — спросила Афродита, и даже ветер, казалось, остановился.

Талия вышла вперёд, слегка склонив голову, хотя внутри всё похолодело.

— Я здесь, богиня.

Афродита улыбнулась — мягко, но глаза её оставались серьёзными.

— Зевс желает видеть тебя, дитя. Немедленно.

На поляне воцарилась тишина.

Нимфы переглянулись — никто не осмелился даже выдохнуть.

— Меня? — спросила Талия, и голос её прозвучал чуть громче, чем хотелось бы.

— Да, — коротко ответила Афродита. — Тебе следует идти со мной.

Талия знала, что противиться воле Олимпа — всё равно что бросить вызов буре.

Она лишь кивнула, расправила плечи и, под удивлённые взгляды сестёр, шагнула к богине.

Афродита едва коснулась её руки — и мир вокруг исчез.

Мгновение — и запах цветов сменился ароматом амброзии, а под ногами больше не было травы, только холодный мрамор.

Талия стояла посреди огромного мраморного пространства, ощущая на себе взгляды богов.

Слева, на возвышении, восседал Зевс — величественный, неподвижный, словно сама гроза в человеческом облике.

Молнии медленно скользили по его плечам, растворяясь в золотом свете.

Он наклонился вперёд, глядя на Талию с любопытством, в котором сквозила усталость.

— Пан хочет жениться, — произнёс он громко, и голос его раскатился эхом под сводами. — Пришло его время.

Талия не успела ничего ответить, лишь непонимающе моргнула.

Зевс продолжил:

— Его… пылкость уже утомила нас. Слишком много жалоб от нимф. — Он бросил взгляд куда-то в сторону, где стояла Афродита, которая только пожала плечами. — Но что поделаешь — мать его была нимфой. Вот его и тянет к вам.

Талия почувствовала, как внутри всё холодеет.

Зевс говорил спокойно, почти буднично, словно решал судьбу, не имеющую значения.

— И потому я принял решение, — сказал он, поднимая руку. — Пора женить Пана.

Он посмотрел прямо на Талию, и молния тихо сверкнула у его ладони. — Ты станешь его женой.

— Но… — начала было Талия, но Зевс перебил её, даже не повысив голоса:

— Не благодари меня, дитя.

Он чуть улыбнулся, как будто всё уже решено.

— Сейчас Гермес проводит тебя в твои покои. Надо готовиться к свадьбе. Она будет шумной… и весёлой.

Из тени колонны вышел Гермес, слегка насмешливый, но безмолвный.

Он кивнул ей и жестом указал следовать за ним.

Талия, стараясь не дрожать, сделала шаг.

Но прежде чем уйти, взгляд её невольно скользнул в сторону.

Там, в полутени, стоял Пан.

Лицо его сияло счастьем, глаза блестели, как у зверя, наконец заполучившего добычу.

А у Талии в голове стучало одно и то же:

Надо бежать. Надо бежать. Надо бежать.

Но как?

Как сбежать с Олимпа, где каждая тропа охраняема ветрами, где каждый шаг слышит небо?

Талия шла по длинному коридору из белого мрамора, за Гермесом.

Стены сияли мягким светом, воздух был наполнен ароматом лотосов и чем-то металлическим — запахом молний, что витал над Олимпом.

Под ногами мерцала полупрозрачная дымка — облака, медленно плывущие под дворцом богов.

Гермес шёл впереди легко, почти вприпрыжку. Его шаги не издавали ни звука, сандалии с крылышками мягко касались пола, а на губах играла улыбка.

— А ты не выглядишь счастливой, — сказал он весело, бросив на неё взгляд через плечо. — Неужели не хочешь стать женой Пана? Жить на Олимпе, среди богов?

— Нет, — ответила Талия сухо.

Ответ был коротким, но в нём прозвучала такая твёрдость, что Гермес вскинул бровь и хмыкнул.

— Надеюсь, ты не собираешься бежать? — спросил он, пряча усмешку. — Противиться воле Зевса даже я не осмелюсь.

— А есть возможность сбежать отсюда? — произнесла Талия, словно не слыша его слов.

Гермес тихо рассмеялся, звук его смеха отразился под сводами, как серебряный звон.

— Ха! Ты смелая, нимфа. Знаешь, я уже начинаю завидовать Панy — такая красивая и дерзкая ему досталась.

Но Талия не слушала. Она шла чуть позади, разглядывая его — гибкого, вечно улыбающегося, с глазами, в которых плясал свет.

Её взгляд скользнул к его груди — там, на золотой цепи, поблёскивал амулет, тонкий диск с выгравированным символом крыльев.

— А ты кто, на Олимпе? — спросила она, не сводя с него глаз.

Гермес остановился, обернулся и усмехнулся.

— Я? — переспросил он, притворно удивлённый. — Посланник богов.

Он чуть поклонился, прижимая руку к груди.

— Проводник душ, вестник ветра, вор, торговец… и тот, кто всегда знает дорогу.

— Значит, ты умеешь… уходить.. с Олимпа? — тихо уточнила Талия.

Гермес прищурился, взгляд его стал внимательнее, чем прежде.

— Вижу, ты задаёшь опасные вопросы, нимфа, — сказал он с мягкой улыбкой. — Очень опасные.

Они шли по мраморной галерее, и тишина Олимпа казалась сейчас ещё острее — здесь не слышно было ни шелеста листьев, ни далеких голосов леса, только легкое эхо шагов Гермеса. Талия держалась ровно, стараясь скрыть дрожь в коленях. Она уже сказала себе, что не будет убегать: «Если так суждено — стану женой Пана», — думала она и пыталась примириться с мыслью. Но в глубине души вопросы не утихали: как можно свободно уходить и возвращаться с Олимпа? Почему одни боги могут пересекать границы, а ей это запретили?

— Я не собираюсь убегать, — тихо сказала Талия, — раз уж так велено, я приму это. Но… скажи мне хотя бы одно: как тебе удаётся покидать Олимп, когда хочется, и возвращаться обратно?

Гермес шагнул в сторону, остановился и посмотрел на неё с той самой легкой, проворной улыбкой, что всегда играла у него на губах. Он не выглядел осуждающе — скорее заинтригованным.

— О, — ответил он, — искусство простое для тех, кто умеет слушать дороги. Но не для всех.

Он слегка прикоснулся к цепочке, которая висела у него на груди. На ней покоилась амулет — небольшой круглый диск, размером с ладонь, тонко вырезанный. По краю шли узорные гравировки, похожие на крылья, а в центре был вырезан символ — переплетённые линии, напоминавшие дорожную сеть. Когда Гермес коснулся его, металл зашептал — не голосом, а вибрацией, будто ветер.

— Это не просто украшение, — сказал он, поднимая амулет ближе к свету. — Это талисман переходов. Помогает тем, кто знает слова и пути.

Талия подошла ближе, вгляделась в узоры. Амулет выглядел старым, но поверхность его не теряла блеска; в гравировках играли тени, словно в них жила собственная маленькая тень. Она протянула руку, почти невольно, но остановилась — не дергать же у вестника богов украшение с цепи.

— И как он работает? — спросила она, глотнув сухой ком в горле.

Гермес улыбнулся так, будто вот-вот поведает смешную тайну и одновременно предупредит: «Не злоупотребляй». Он положил ладонь на амулет и сжал его.

— Он реагирует на намерение, — начал Гермес. — На слово. На образ. И на цену. Все переходы имеют цену. Амулет открывает дороги между мирами: между Олимпом и землёй, между берегами забытых рек и дорогами людей, между тем, что было, и тем, что ещё может быть. Но не бесплатно.

Он наклонил голову и, как бы между прочим, прошептал несколько слов — старинных названий рек, которые Талия не могла не узнать: «Стикс… Ахерон… Лета…» — и в этот момент металл амулета едва заметно поблёк, а воздух вокруг них дрогнул. В дальнем конце галереи, там, где мрамор переходил в туман, мелькнуло пятно света — как разрез в ткани мира; на долю дыхания перед ними промелькнула картина: узкая улочка с мокрым булыжником, запах жареного хлеба, гул людской речи — мир, далекий от цветов и звонкого смеха нимф.

Талия вздрогнула: чувствуя ту мелькнувшую сцену, она поняла, что амулет не просто переносит — он открывает взгляд на другой мир.

Гермес улыбнулся и убрал амулет обратно. Свет вернулся к своему обычному спокойствию, пятно в конце коридора исчезло.

— Видишь? — произнёс он мягко. — Одно касание, одно слово — и дверь приоткрывается. Но учти: амулет не любит, когда им играют. Если использовать его слишком часто, если не платить цену… — он произнёс это как загадку, — он треснет. Или хуже — перестанет подчиняться.

Талия внимательно смотрела на него, вслушиваясь в каждое слово. Её сердце билось быстрее, и в голове росла мысль, от которой стало жарко и страшно одновременно: можно украсть его. Можно унести его и уйти.

— Какая цена? — осмелилась спросить она.

Гермес отвёл взгляд, на мгновение стал серьёзнее, чем позволялось ему быть обычно.

— Цена бывает разной, — сказал он. — Иногда это отпущение чего-то дорогого: память, имя, запах родного места. Иногда — обязанность вернуть долг. Иногда — простой предел: им можно воспользоваться лишь однажды. И ещё… — он пожал плечами, будто хотел смягчить сказанное, — амулет знает, кому можно доверять. Не каждому он распахнёт путь. Но я… я мог бы дать тебе урок.

Он с дружеской усмешкой посмотрел на Талию. Глаза его в этот момент стали странно глубокими, как будто в них скользнул отблеск далёких дорог и множества историй.

Они остановился у высоких резных дверей, украшенных золотыми ветвями и белыми лилиями. За ними находились покои Талии — просторные, но чужие. Мрамор пола светился мягким отражённым светом, а из окон виднелись вершины облаков, плывущие под небом Олимпа.

— Твоя комната, нимфа, — с лёгким поклоном сказал Гермес. — Отдохни, приведи себя в порядок. Скоро начнётся праздник — Пан уже не может дождаться своей невесты.

Талия сдержанно кивнула.

— Спасибо, Гермес, — произнесла она, и в голосе её мелькнула сухая нотка.

Он усмехнулся.

— Не думай слишком мрачно. Кто знает, какие пути ещё откроются? — И с этими словами он повернулся, и в одно мгновение растворился в воздухе, оставив за собой лёгкий аромат свежего ветра и шалости.

Талия осталась одна. Но лишь на мгновение.

Двери отворились снова — и в покои вошли служанки богини Геры, стройные и безмолвные, с мягкими шагами, будто их ступни не касались мрамора. Они не задавали вопросов, не обменивались взглядами. Их задача была одна — подготовить невесту к браку.

Талия не сопротивлялась. Она позволила снять с себя тонкую ткань, и тёплая вода в мраморной купальне приняла её тело, окутала ароматами розовых лепестков, мёда и лаванды. Над водой плавали свечи — их огни дрожали, отражаясь в её глазах.

Служанки расчёсывали её волосы, длинные, густые, цвета спелой пшеницы, с лёгким золотистым отливом, который в солнечном свете почти светился. Они заплетали их в мягкие волны, вплетая тонкие серебряные нити и крошечные жемчужины, похожие на капли росы.

Когда она поднялась из воды, на её кожу лёг лёгкий блеск масла, пахнущего амброй и жасмином. Затем — лёгкая ткань, почти невесомая, прозрачная, сотканная, казалось, из облака. Служанки надели на неё платье цвета персиковой розы — оно спадало мягкими складками, открывая плечи и плавно обрамляя талию.

На запястьях засияли браслеты из белого золота, на шее — ожерелье с каплей янтаря, внутри которого будто застыл солнечный луч.

Но самым поразительным в её облике были глаза — большие, глубокие, зелёные с янтарным отблеском, словно отражали в себе и свет Олимпа, и зелень тех полян, где она когда-то пела с сестрами. В них жила смесь тревоги, решимости и тихого непокорства.

Когда служанки отступили, Талия подошла к зеркалу из полированного серебра. Оттуда на неё смотрела яркая, красивая девушка, но в этом совершенстве было что-то печальное, человеческое. Нимфа выглядела как сама весна, заключённая в оковы ритуала.

Её губы — нежные, чуть дрожащие, цвета персикового лепестка. Кожа — светлая, с лёгким сиянием, будто отражала лунный свет. Волосы падали по плечам волнами, переливаясь оттенками золота и меда. Платье подчёркивало каждое движение — лёгкое, текучее, словно само дышало.

И всё же под этой красотой чувствовалась буря. Талия не смотрела на себя с восхищением — скорее, с удивлением и растерянностью.

Это — не я, подумала она. Это чужая невеста.

Из-за двери уже доносились звуки готовящегося праздника: музыка, звон чаш, гул голосов. Олимп оживал в ожидании свадьбы.

А Талия стояла перед зеркалом, и в её взгляде уже появлялась решимость.

Теперь она знала, что сбежит сегодня ночью.

Солнце стояло в зените, и Олимп блистал — в буквальном смысле.

Воздух был наполнен ароматом цветов, вина и музыкой флейт, звеневшей отовсюду. В садах, где даже тени сияли золотом, нимфы и хоры муз украшали дорожки гирляндами, рассыпая лепестки. По мраморным лестницам поднимались боги, в шёлковых хитонах, увешанные драгоценностями, каждый со своей свитой.

Всё напоминало подготовку к великому празднику — ведь сегодня женился Пан, сын бога Гермеса и нимфы Дриопы, — тот самый, кто веками не знал покоя и гонялся за всеми, кто лишь мелькнёт в его поле зрения.

Но теперь всё должно было измениться.

Так решил Зевс.

В великом зале, где колонны терялись под сводами, украшенными звёздным сиянием, стояли главные боги. На троне, словно высеченном из самой молнии, восседал Зевс — величественный, с глазами цвета грозового неба. Его взгляд был тяжёл и спокоен, как взгляд того, кто знает, что его слово — закон.

Перед ним, чуть сутулясь, стоял Пан. Его кудлатая шерсть была приглажена, венок из лавра криво сидел на голове, а улыбка не сходила с лица. Руки дрожали — то ли от радости, то ли от нервного восторга.

— Итак, Пан, — произнёс Зевс, опершись на посох, из которого пробегали едва заметные молнии. — Пришло твоё время.

Пан вытянулся, гордо приподняв подбородок.

— О, великий Зевс, благодарю тебя! — голос его дрожал, но в нём звучала неподдельная радость. — Я уже долго ждал этого дня!

Зевс нахмурился.

— Да, я знаю. Все на Олимпе знают. — Он подчеркнул последние слова с тяжёлой усталостью. — Твои попытки «ухаживать» за каждой нимфой уже стали испытанием даже для богов.

Он бросил взгляд на стоявшую в стороне Геру, которая фыркнула, но промолчала.

— Мы получаем жалобы, Пан, — продолжил Зевс, опуская голос. — От нимф, от сатиров, даже от Аполлона, которому ты мешаешь своими флейтами во время медитаций.

— Я… я просто искал любовь, — пробормотал Пан, опуская уши.

— Любовь? — в голосе Зевса мелькнула насмешка. Что ж… настало время положить конец твоим странствиям.

Он приподнялся с трона — воздух вокруг дрогнул. — Я решил: ты женишься. Сегодня.

Пан расправил плечи, лицо его озарилось.

— Женюсь! — повторил он с восторгом. — О, Зевс..

Зевс слегка улыбнулся — в этой улыбке не было ни тепла, ни жалости.

Пан моргнул, вспоминая: зелёная поляна, звонкий смех, взгляд нимфы, который встретил его без страха.

— Талия… — мечтательно повторил он. — Она прекрасна, Зевс! Прекрасна и смела, как весенний ветер!

— Рад, что тебе угодил мой выбор, — сухо ответил Зевс. — Афродита займётся украшением зала. Гефест уже готовит пиршественный огонь. Музы приготовят гимны, а Гермес… — он обернулся. — Гермес!

В вихре света и ветра появился вечно улыбающийся посланник богов. На нём были лёгкие сандалии с крыльями, на груди — короткий хитон цвета рассвета, а в руках он держал свой жезл.

— Ты звал, отец? — с притворным почтением поклонился Гермес.

— Да. Приведи Талию. Пусть её приготовят к церемонии. И проследи, чтобы она не… изменила своего решения.

Гермес склонил голову, скрывая лёгкую ухмылку.

— Конечно, громовержец. Никто не осмелится ослушаться твоей воли.

Пан радостно затопал копытцами, сложив руки на груди.

— Благодарю тебя, Зевс! О, я сделаю её счастливой, ты увидишь!

— Иди готовься, Пан, — повелел он. — Пусть праздник будет шумным, и пусть весь Олимп знает: Пан, сын Гермеса, наконец-то обретает жену.

Пан низко поклонился и, сияя от радости, выскочил из зала.

За ним ещё долго слышалось весёлое топанье копыт и звон флейты.

Когда он скрылся за колоннами, Зевс устало провёл рукой по бороде.

— Вот увидишь, Гера, — сказал он тихо. — Это принесёт покой всем нам.

— Или новую бурю, — ответила Гера, не поднимая взгляда.

А где-то внизу, в сияющем облачном городе Олимпа, музы и нимфы уже готовили венки, флейты звенели, как серебро, и над всеми витало чувство приближающегося праздника — лёгкого, весёлого и чуть тревожного.

И только один ветер, бегущий меж храмов, знал, что невеста ещё не сказала своего последнего слова.

Талия стояла перед зеркалом, неподвижная, словно изваяние.

Отражение смотрело на неё с лёгкой грустью — прекрасное, безупречное, и при этом чужое.

Всё было готово: волосы уложены, платье струилось нежными волнами, на пальцах блестели тонкие кольца из лунного золота.

Только в глазах — не блеск радости, а усталый свет решимости.

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл Гермес.

Он, как всегда, был лёгок, словно ветер: в глазах — весёлые искорки, походка — почти танцующая.

— Готова? — спросил он с привычной улыбкой, опершись на дверной косяк.

Талия перевела взгляд с зеркала на него.

Какой же он свободный… — подумала она с внезапной завистью. — Он может уйти, когда захочет. А я…

Она вздохнула.

— Да. Готова, — произнесла спокойно, почти шёпотом.

— Тогда пошли, — сказал Гермес и протянул ей руку.

Талия сделала шаг — лёгкий, осторожный. Но платье оказалось длиннее, чем она привыкла, а тонкие сандалии предательски скользнули по мрамору.

На мгновение земля ушла из-под ног, и она уже почти падала — если бы не Гермес.

Он успел.

Подхватил её, удержал.

Их взгляды встретились.

— Спасибо, — тихо сказала Талия, чувствуя, как в груди кольнуло странное тепло.

— Пожалуйста, — ответил Гермес, чуть улыбнувшись, и глаза его сверкнули мягко, почти по-человечески.

— Подними подол платья, нимфа. — Он показал на край ткани. — Тогда оно не будет мешать тебе идти.

Талия подчинилась.

Тонкие пальцы чуть приподняли ткань, открывая белые, как лепестки, ступни в лёгких золотых сандалиях.

И они пошли.

По длинным коридорам Олимпа, где воздух дрожал от музыки, где стены переливались светом, а флейты и арфы уже звали гостей к празднику.

Мимо них проносились музы, сатиры, боги и духи — все спешили к алтарю, где сегодня свершится то, чего ждёт весь Олимп.

А впереди, в сиянии факелов и ароматах мёда, стоял Пан — лохматый, сияющий, с венком из дубовых листьев, нетерпеливо перебирая копытцами.

Он улыбался — широко, искренне, по-детски.

А Талия шла к нему, спокойная, почти безмятежная.

Её шаги были легки, взгляд — прям и ясен.

Никто не знал, что под этим спокойствием рождался план — тихий, но твёрдый, как сталь.

Зал Олимпа сиял, словно сама заря сошла с небес.

Колонны, увитые цветами и плющом, уходили в высь, где под мраморным сводом плыли золотые огни.

Музы пели, арфы звенели — их звуки текли, как вода, отражаясь в хрустальных потоках, струившихся меж каменных плит.

На алтаре горел священный огонь — подарок Гефеста, символ вечного союза.

Боги заняли свои места, смеясь и переговариваясь. Афродита поправляла венок из роз, Гера наблюдала из-под полуприкрытых век, а сам Зевс сидел на троне, величественный и спокойный, но в его взгляде читалось ожидание.

И вот — флейты зазвучали звонче, арфы подхватили мелодию.

По залу пронёсся лёгкий ветер — в сопровождении Гермеса появилась Талия.

Она шла к алтарю, мягко ступая по лепесткам, усыпанным под ноги. Её платье переливалось персиковым и золотым, волосы сияли в свете факелов, как нити солнца.

И хотя на лице её была улыбка, в глазах блеснул холодный отблеск решимости.

Навстречу ей вышел Пан, сияющий, как юный бог весны. Он радостно протянул к ней руки, от счастья едва не забыв поклониться Зевсу.

— Вот она, моя невеста! — громогласно объявил он. — О, Талия, я знал, что судьба благосклонна ко мне!

Она склонила голову, улыбнулась — почти искренне.

— Видимо, судьба действительно благосклонна, — ответила тихо.

Зевс поднялся, воздел руки, и зал стих.

— Сегодня Олимп празднует союз, который принесёт покой богам и радость земле. Пусть Пан обретёт мудрость в браке, а Талия — защиту под крылом великих.

Все боги разом подняли кубки, флейты зазвучали вновь — громко, ликующе.

Пан сделал шаг вперёд, готовый обнять свою невесту, и в этот миг Талия медленно подняла глаза к небу.

На лице её засияла улыбка — яркая, ослепительная, полная света и… прощания.

Она рассмеялась — звонко, искренне, так, что эхо прокатилось по всему Олимпу.

— Прощай, Пан! — крикнула она.

— Прощай, Олимп!

Прости, Зевс…

И в ту же секунду воздух вокруг неё вспыхнул.

Мгновение — и там, где стояла Талия, остался лишь тонкий шлейф света и аромат жасмина.

Музы осеклись. Арфы смолкли.

По залу пронеслась тишина — такая, что даже дыхание богов стало слышно.

Пан застыл, с раскрытым ртом, не веря глазам.

— Что… что это? Где она?! — пролепетал он, крутясь на месте.

Зевс рывком поднялся, и гром, как отклик его гнева, прокатился над Олимпом.

— Что происходит?! Где она?! — пророкотал его голос.

Все взгляды обратились на Гермеса, стоявшего чуть в стороне, у колонны.

Он поднял руки, в глазах — искреннее недоумение.

— Я… я не знаю, отец! Она была тут!

Но внезапно лицо его побледнело.

Он ощупал шею, там, где всегда висел его амулет — созданный Гефестом лично.

Пусто.

Зевс медленно опустил взгляд, и молнии в его глазах стали ярче.

— Гермес… — произнёс он с угрожающим спокойствием. — Ты хочешь сказать, что не заметил, как невеста твоего сына исчезла с твоим амулетом?

Гермес нервно сглотнул, отступая на шаг.

— Она… она… — он осёкся, и лишь теперь понял:

в тот момент, когда он удержал её от падения, Талия сорвала амулет.

И, должно быть, именно сейчас воспользовалась им.

— О, громы Олимпа… — выдохнул он почти с восхищением. — Вот это да…

— Молчи! — взревел Зевс, и гром сотряс колонны. — Найди её, Гермес! Найди и приведи обратно!

Но Гермес уже улыбался — не нагло, а как человек, впервые увидевший чудо.

— Попробую, — сказал он, тихо. — Но если она взяла амулет, то теперь она там, где даже ветры не найдут её следа.

И Зевс понял: нимфа Талия сбежала с Олимпа.

Глава 2

Тьма сменилась светом.

Талия очнулась на мягкой траве, омытая тёплым ветром. Вокруг — бесконечное небо, чистое и глубокое, как море. Над ней кружили серебристые птицы, а рядом журчал ручей.

Она села, чувствуя, как под пальцами пробегает дрожь земли — будто сама природа приветствует её.

Но в памяти зияла пустота.

Ни имени, ни прошлого, ни того, откуда она пришла. Только смутный образ света, вспышки и… чьё-то удивлённое лицо.

— Кто я?.. — прошептала она, глядя на отражение в воде.

В ответ ручей блеснул, как зеркало, и ветер тихо произнёс:

— Талия…

Она повторила это имя — неуверенно, будто пробуя на вкус. И вдруг ощутила, что оно ей принадлежит.

Прошли недели.

Путешественники нашли её у дороги, и так Талия оказалась в городе Кернель, небольшом, но уютном месте, где колокола звенели по утрам, а над крышами летали маги на метлах.

Там, среди людей, для которых чудо было частью жизни, она начала новую главу.

В академии магии Талия оказалась странной ученицей — её энергия не подчинялась законам ни одной известной школы.

Заклинания, что другим давались легко, у неё рассыпались, будто не узнавали хозяйку.

Но когда дело касалось трав, зелий и снадобий — она творила чудеса.

Её настойки исцеляли быстрее любой магии, мази оживляли мёртвые растения, а амулеты, которые она делала, приносили удачу всем, кто их носил.

— Странная девочка, — говорили преподаватели. — Словно магия в ней иная.

Талия лишь улыбалась.

Она не знала, что где-то далеко, за пределами этого мира, Олимп горел гневом.

Зевс послал молнии по небесам, требуя найти беглянку.

А Пан, утратив покой, клялся вернуть её любой ценой.

И только Гермес — тот, чьим амулетом она спаслась, — глядел на небо и усмехался.

— Ну что, малышка, — шептал он, — посмотрим, как долго ты сможешь скрываться от богов.

Талия посмотрела на себя в зеркало.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы.

Холодная вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами, которых она даже не заметила.

За дверью всё ещё кричала Карина:

— Открывай, слышишь? Открывай, Талия!

Где-то в глубине коридора кто-то звал дежурную.

Талия тяжело выдохнула. Её разум метался между паникой и странной пустотой.

Перед глазами вновь мелькнуло что-то другое: зелёная поляна, шум ветра, смех дев, и… его глаза — тёмные, как земля после дождя.

«Пан…» — прошептала она неосознанно, не понимая, откуда знает это имя.

Она покачнулась, держась за край раковины.

Комната на секунду закружилась, словно растворяясь в дымке.

Снова тот запах — сырой лес, тёплая трава, магия, от которой кружится голова.

— Что со мной?.. — прошептала Талия.

— Чёрт… — Талия сжала виски.

Крики за дверью стали громче.

— Не кричи так, Катрин. Сейчас открою.

— Поторопись! — отозвалась из-за двери раздражённая Катрин, и грохот кулаков стал ещё громче.

Талия обернулась к кровати.

Стив уже не спал — судорожно натягивал джинсы, сбив одеяло и мотая головой так, будто хотел этим одним жестом всё объяснить: не открывай, прошу тебя.

— Великолепно, — прошептала она, поджимая губы.

Он продолжал суетиться, а её раздражение росло.

Голова болела, за дверью бушевала Катрин, а этот идиот всё только усугублял ситуацию.

— Ну перестань метаться! — вспылила Талия, сделав неосознанный жест рукой.

Мгновение — и комната озарилась короткой вспышкой, будто от искры.

Стив застыл на месте, а потом… исчез.

На его месте, прямо на смятой простыне, сидел огромный рыжий пёс.

Он смотрел на неё почти человеческим взглядом — растерянным, виноватым, и в этих янтарных глазах отражалась настоящая паника.

— Что за… — прошептала Талия, отступая назад.

Пёс жалобно тявкнул, словно хотел что-то объяснить.

Из-за двери донёсся новый удар.

— Талия! Если ты не откроешь — я…

Талия сглотнула, оглянулась на животное, потом на дверь.

Что я только что сделала?..

Сердце колотилось, руки дрожали, но где-то глубоко внутри — в самой сути — вспыхнуло чувство… узнавания.

Будто этот импульс, этот жест, был ей когда-то знаком.

Как дыхание.

Она не понимала, откуда, но знала одно: это была не случайность.

Щёлкнул замок — и дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

В комнату вихрем ворвалась Катрин — в пижаме, с растрёпанными волосами и лицом, полным гнева.

— Где он?! — выкрикнула она, оглядывая комнату.

Талия моргнула, сделав максимально удивлённые глаза:

— Кто?..

— Стив! — Катрин почти взвизгнула. — Я знаю, он был здесь! Он… он провёл с тобой ночь!

Талия сделала шаг назад, прижимая ладонь к груди, будто в ужасе:

— Что за бред? Тут никого нет. С чего ты вообще взяла?

— Не ври! — Катрин обошла её, сверкая глазами. — Я видела! После вечеринки вы ушли вместе. Он заходил в твою комнату.

— Правда? — протянула Талия, наклоняя голову. — А может, ты просто перепутала комнату? У нас тут двери одинаковые.

Катрин презрительно фыркнула, собираясь ответить, но в этот момент с кровати спрыгнул пёс — большой, рыжий, с лохматой шерстью и глазами, в которых отражался немой ужас. Он жалобно скуля прижался к ногам Талии, будто ища защиты.

— Ну что, убедилась? — спокойно спросила Талия, наблюдая, как Катрин метается по комнате, заглядывая под кровать, за шкаф, даже в ванную.

— А это что за пёс? — подозрительно прищурилась Катрин.

— Не знаю, — пожала плечами Талия. — Прибился вчера ночью. Наверное, бродяга. Вот пригрела — жалко стало.

Она погладила пса по голове. Тот тихо заскулил ещё громче.

— Но если хочешь — можешь забрать себе.

— Нет уж, спасибо, — отрезала Катрин, морщась. — Мне своих забот хватает.

Она ещё раз смерила Талию взглядом, в котором смешались ревность, злость и сомнение, и, наконец, резко развернулась к выходу.

— Но я всё равно узнаю правду, — бросила она напоследок и захлопнула дверь так, что с полки упала кружка.

Талия осталась стоять, прислонившись к стене.

Пёс жалобно посмотрел на неё снизу вверх.

Она устало опустилась на кровать, глядя на него.

— Похоже, мы вляпались, — прошептала она.

Пёс вздохнул и положил морду ей на колени.

— Ну и что мне теперь с тобой делать? — спросила Талия, глядя на пса, который всё ещё сидел рядом, опустив уши и с самым виноватым видом на морде.

Она устало провела рукой по волосам.

— Вчера был последний день учёбы. Академия больше не мой дом. Пора устраивать жизнь… хоть бы знать, как.

Пёс тихо тявкнул, словно соглашаясь.

— Ладно, — вздохнула она. — Давай, превращайся обратно в человека и бегом отсюда. Пока Катрин не вернулась. — Талия хмыкнула, сама не веря, что шутит в такой ситуации.

Но пёс даже не шелохнулся. Только наклонил голову и сжал хвост.

— Эй… — нахмурилась Талия. — Постой… Это… я тебя таким сделала?

Она села на кровать, схватившись за голову.

— Ох, чудесно. Я не знаю, как я это сделала, и, разумеется, не знаю, как тебя вернуть обратно.

Пёс жалобно вздохнул.

— Прекрасно, — продолжила она, поднимаясь. — Просто прекрасно. Осталось только, чтобы сюда вломился кто-нибудь из деканата — и всё, меня официально запишут в список местных ведьм.

Она подошла к окну, приподняла занавеску. За окном шумел утренний городок — где-то звенели колокольчики, пахло хлебом и свежестью. Казалось, обычное утро, но в груди у Талии нарастало тревожное чувство.

— Если это действительно была магия… — прошептала она. — Тогда… он может почувствовать.

Имя не прозвучало вслух, но в её памяти будто отозвалось эхо: Пан.

Талия вздрогнула.

— Ох, надеюсь, он обо мне забыл. Хотя, зная его… — Она не договорила и решительно шагнула к шкафу.

Через несколько минут её дорожная сумка была полна: несколько простых платьев, пара книг по зельеварению, мешочек с ингредиентами, оставшимися от практических работ.

Она застегнула молнию и обернулась к псу.

— Ну что, хвостатый, ты со мной?

Пёс встал, виляя хвостом, и тихо гавкнул — коротко, уверенно.

— Вот и славно, — улыбнулась Талия. — Тогда пошли, пока нас не нашли.

Она накинула лёгкий плащ, бросила последний взгляд на комнату, где началась новая глава её странной жизни, и открыла дверь.

Пёс тихо ступал рядом, послушно не издавая ни звука.

А за окном уже вставало солнце над городком — обычным, спокойным, не знавшим, что в нём проснулась нимфа, сбежавшая с Олимпа.

Дорога вела вниз — узкая, петляющая между домиками, где на подоконниках стояли глиняные горшки с травами. Пёс шагал рядом, то и дело поворачивая морду к прохожим.

Городок был небольшим, но оживлённым. На площади торговцы расставляли лотки, воздух пах свежей выпечкой и дымом.

Талия остановилась у деревянного здания с вывеской «Три клёна» — таверна, из окон которой доносился запах тушёных овощей и хлеба.

— Пойдём, — тихо сказала она псу, и тот послушно вошёл следом.

Внутри было тепло и уютно. У стойки стояла дородная женщина в выцветшем переднике, с мягкими глазами и добродушной улыбкой.

— Доброе утро, красавица, — приветливо сказала она. — Завтракать будешь?

— Если можно, — ответила Талия. — Что-нибудь простое. И для него тоже. — Она кивнула на пса.

Хозяйка рассмеялась.

— Для такого красавца что-нибудь найдётся.

Пока они ели, разговор потёк сам собой. Женщина, представившаяся тётушкой Марой, рассказала о здешних делах, о ярмарке, о соседях, о том, что «в округе нынче ведьмы стали редкостью, всё больше травниц да алхимиков».

Талия слушала, кивая, и ловила себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя… спокойно.

— А где ты остановилась, девонька? — спросила Мара, подавая ей чай.

— Нигде, если честно, — призналась Талия. — Думаю, найти угол и немного побыть наедине.

Мара задумчиво провела рукой по столу.

— Есть тут одно место… В лесу, за старым мостом. Домик, заброшенный давно. Хозяева уехали лет десять назад. Люди туда не ходят — говорят, лес там странный, да и дом порос мхом. Но если не боишься жить в чаще, — женщина улыбнулась, — можешь заглянуть. Дом хороший был, крепкий. И место красивое — рядом ручей течёт.

Талия почувствовала, как в груди шевельнулось тихое предчувствие — будто кто-то невидимый позвал её по имени.

— Спасибо, — сказала она. — Я попробую.

Ночь она провела в таверне, на мягкой перине, впервые за долгое время спав спокойно.

А утром, накинув плащ и поблагодарив хозяйку, Талия отправилась в путь.

Тропа уходила всё глубже в лес. Воздух стал прохладнее, над землёй стелился лёгкий туман. Лес жил своей жизнью: где-то звенел поток, щебетали птицы, шелестели ветви.

И вот, за густыми зарослями, на небольшой поляне она увидела домик.

Покосившаяся, но крепкая избушка. Рядом — струился ручей, отражая солнечные блики.

— Ну вот, — тихо сказала Талия, улыбаясь. — Похоже, теперь это наш дом.

Пёс гавкнул и первым поднялся на крыльцо, будто соглашаясь.

Домик встретил Талию тишиной и запахом старого дерева.

На крыше покачивались клочья мха, по стенам пробивался плющ, а окна, мутные от времени, отражали утренний свет мягким золотом.

Она осторожно открыла дверь — петли жалобно скрипнули, но внутри было сухо. Запах пыли и заброшенности смешивался с чем-то тёплым, словно место всё это время ждало, когда сюда вернутся.

Талия прошла по комнате, оставляя следы на полу, покрытом тонким слоем пыли.

— Ну что, — улыбнулась она, повернувшись к псу, — похоже, придётся немного потрудиться.

Пёс гавкнул, будто соглашаясь, и с этого начались их долгие дни работы.

Она выметала пыль, открывала окна, мыла полы и стены. Старую утварь выносила во двор, сушила на солнце. Пёс не отставал ни на шаг: то тащил палку, то вытаскивал из-под пола мусор, то принимался сдирать зубами и когтями мох со стен, весело виляя хвостом.

Иногда, устав, Талия садилась на крыльце и смотрела, как солнце пробивается сквозь листву. Она впервые за долгое время чувствовала… покой. Никакого шума, никаких криков, ни чьего взгляда сверху. Только лес, ручей и она сама.

Больше недели ушло на то, чтобы дом засиял. И вот однажды утром Талия, вымыв руки, остановилась у двери и посмотрела на свой труд.

Теперь это был дом, настоящий, живой.

В центре комнаты стояла большая печь, возле неё — вычищенный до блеска стол и несколько стульев у окна.

На печи она устроила себе мягкое ложе из перин и одеял, найденных в сундуке.

У стены стоял высокий шкаф для одежды, а рядом — аккуратный шкафчик с полочками для её зелий, трав и всяких редких снадобий.

Талия аккуратно разложила свои книги по зельеварению, связки сушёных трав, бутылочки с маслами и настойками. Когда она двигала пальцем по стеклу, на нём оставался едва заметный след — тонкий, искрящийся, будто сама магия пробивалась наружу.

Она замерла, глядя на этот свет. Внутри что-то сжалось.

Нельзя… — подумала она. — Если я начну использовать силу, они почувствуют. Пан… Зевс… все они.

Талия глубоко вздохнула, и свет погас.

Пёс подошёл, ткнулся мордой ей в ладонь.

— Всё хорошо, — шепнула она. — Просто… я хочу, чтобы здесь было спокойно. Чтобы никто не нашёл.

Она посмотрела в окно. Лес казался приветливым — будто одобрял её старания. Где-то вдалеке прошелестел ветер, и солнечный луч мягко скользнул по полу.

— Что ж, — сказала Талия, улыбнувшись. — Похоже, теперь это действительно наш дом.

Утро было тихим. Сквозь занавеску пробивался мягкий солнечный свет, пыльные частицы плавали в воздухе, будто золотые мотыльки. Талия потянулась, села на краю своей печной кровати и прислушалась — за окном журчал ручей, щебетали птицы, а у печи слышалось фырканье и тихое похрапывание Сифа.

Она улыбнулась.

— Ну что, Сиф, — позвала она, спускаясь с печи. — Вставай, пора думать, как нам жить дальше.

Пёс поднял голову, зевнул и, растянувшись, лениво подошёл к хозяйке, хвостом сметая с пола мелкие травинки.

Талия задумчиво посмотрела на свои руки. Всё, что она действительно умела, — варить зелья, лечить, заговоры на удачу, амулеты от злых духов.

— Знаешь, — сказала она, глядя на Сифа, — видимо, этим и займёмся. В городе скоро ярмарка. Людям всегда нужны снадобья — кто болен, кто любит, кто страдает. А может, и парочку амулетов сделаем, для красоты.

Сиф весело залаял, будто соглашаясь.

Так и началась их новая жизнь.

Каждое утро Талия выходила к ручью — умывалась ледяной водой, собирала в корзинку свежие травы, листья, кору. Дом наполнялся запахами — сушёного зверобоя, шалфея, мёда и горькой настойки из полыни. На полках появлялись ряды бутылочек, баночек и пучков трав. Сиф следовал за ней по пятам: носил корзинки, сторожил дверь, а вечерами лежал у очага, слушая её голос.

Когда пришло время ярмарки, Талия с утра надела простое платье, заплела волосы и, уложив свои зелья и амулеты в корзину, отправилась в город.

Её столик стоял на краю площади, под старой липой. Люди подходили с любопытством: кто ради любви, кто ради удачи, кто просто ради интереса. Талия улыбалась, советовала, рассказывала, а её зелья, будто сами, притягивали покупателей — ароматные, густые, тёплые на ощупь.

Через несколько недель жители городка уже знали её имя.

«Талия из леса», — говорили они. — «У неё травы сильнее любой аптекарской. И глаза у неё странные, но добрые».

Клиентов становилось всё больше. Люди несли ей еду, приносили деньги, приглашали в дома. А по вечерам она возвращалась в свой домик в чаще, садилась у огня, гладя Сифа по голове.

— Видишь, — тихо говорила она, — мы справились.

Прошло уже десять лет с того злополучного утра, когда Талия, сама того не осознавая, превратила Стива — жениха своей подруги из академии — в пса.

С тех пор жизнь её текла размеренно, почти счастливо. Она привыкла к тишине леса, к запаху влажной травы по утрам, к треску печи по вечерам.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Талия вышла во двор. Лес стоял неподвижный, будто затаив дыхание. Она вдохнула свежий воздух, чистый, как родниковая вода, и улыбнулась — день обещал быть тёплым.

— Нужно поспешить, — пробормотала она, — пока солнце не стало припекать, пора за травами. Скоро ярмарка, нужно готовиться.

Обернувшись, она увидела Стива — вернее, Сифа, — мирно спящего у стога сена.

— Сиф! — позвала она. — Сиииф, поднимайся! Пора идти за травами!

Пёс вскинул голову, радостно залаял и бросился к ней, виляя хвостом. Талия невольно рассмеялась, но в её взгляде мелькнула тень. В последнее время она всё чаще замечала, что в глазах Сифа — тех самых, когда-то человеческих — угасает искра осознанности. Он всё реже выглядел как человек, закованный в звериную оболочку, и всё больше — как просто пёс.

Слишком много времени прошло.

Слишком долго он жил не своей жизнью.

А ведь сколько ни старалась Талия, как ни искала ответы в старых книгах и формулах — вернуть его обратно так и не смогла. Каждая попытка оборачивалась провалом, словно сама судьба противилась этому.

И всё же — она не теряла надежды.

Летние дни — благословение для травниц.

Тёплый воздух напоён ароматом луговых трав, а над лесом витает тихий гул насекомых, лениво кружащих в солнечных потоках. Ведьмы и травницы, каждая со своими тайнами и рецептами, проводят это время в лесах и на опушках — собирают цветы, ищут редкие коренья, следят, чтобы успеть сорвать нужные плоды до полнолуния.

Одни идут к старым дубам, где растёт мох для зелий памяти. Другие бродят вдоль рек, надеясь найти следы деревьев Лиореля — тех, чьи плоды стоят дороже золота.

Талия тоже не теряет времени. В плетёной корзине звенят стеклянные пузырьки, а у пояса болтается острый серп для срезания стеблей. Лес стал ей домом, другом и храмом, а трава под её босыми ногами будто узнаёт свою хозяйку.

В этот раз Талия ушла дальше, чем обычно. Но её это нисколько не тревожило — лес был ей родным, почти живым, и даже мысль о том, что, возможно, придётся заночевать под открытым небом, не вызывала страха. Рядом, как всегда, бежал её вечный спутник — Сиф, когда-то человек, теперь пёс с рыжей шерстью, сверкающей в лучах солнца.

Плетёная корзинка за спиной уже была полна: свежие стебли, ароматные коренья, пучки душистых трав выглядывали через край, источая тонкий, пряный запах. Талия шагала без спешки, не выбирая дороги — просто туда, куда вели ноги.

Сиф, радостно подвывая, носился вокруг. То вдруг подпрыгивал, пытаясь ухватить бабочку, то бросался за перекатывающимся по траве листом, подхваченным лёгким ветром. Лес звенел от звуков жизни: стрекотание кузнечиков, шелест листвы, журчание далёкого ручья. Всё казалось удивительно мирным, почти сказочным.

Из-под ближайшего куста вдруг выскочил заяц — серый, с длинными ушами, настороженно дрогнувшими на каждый звук. Он едва не врезался в ноги Талии, отпрыгнул в сторону и замер, глядя на неё круглыми глазами.

Сиф насторожился, хвост его взвился, а потом пёс, как будто услышав немое приглашение к игре, громко залаял и рванул вперёд.

— Сиф! Вернись! — вскрикнула Талия, но тот, не обращая внимания, уже нёсся между кустами, ломая ветви и поднимая рой листвы.

Заяц, прижав уши, прыгнул в чащу, и Сиф бросился за ним, весело лая. Сердце Талии ухнуло — она понимала, что если потеряет его из виду, то может искать до ночи. Подхватив подол платья, она крикнула ещё раз и побежала следом, стараясь не споткнуться о корни и не зацепиться за кусты.

Солнечные лучи мелькали сквозь листву, воздух был наполнен запахом трав и влажной земли. Где-то впереди послышался лай, потом всплеск воды — и Талия, пробежав последние метры, выскочила на берег небольшого лесного озера…

Перед ней раскинулось озерко — неглубокое, почти болото, где вода едва доходила бы взрослому человеку до щиколоток. На поверхности дрожали фиалки и лениво колыхались длинные пряди водорослей. Воздух звенел от стрекоз, а где-то у кромки воды басовито квакала лягушка.

Она уже хотела окликнуть Сифа, но слова застыли на губах. На противоположном берегу, отражаясь в прозрачной воде, стояло дерево, какого она не видела никогда.

Лиорель.

Оно казалось сотканным из света и дыхания ветра. Ствол — гладкий, с серебристо-переливчатой корой, будто хранившей в себе отблески рассвета. Ветви тянулись к небу мягкими, плавными дугами, а между ними мерцали листья — нежно-зелёные, но с лёгким, почти невидимым золотым отливом. На ветвях сверкали плоды — круглые, янтарные, будто в каждом заключалась крошечная капля солнца.

Талия почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она знала, что это за дерево. Здесь, в самом сердце леса, стояло одно из последних деревьев Лиореля — древнее, как сама земля.

Осторожно, стараясь не шуметь, Талия пошла вдоль кромки озерка, где под ногами хлюпала мягкая тина, а из-под шагов вспархивали крошечные жучки. Сердце стучало где-то в горле — она боялась даже дышать слишком громко, словно одно неверное движение могло спугнуть чудо.

Мистер Фергюс когда-то рассказывал им на занятиях об этом дереве. «Если душа твоя чиста, а намерение светло, — говорил он, — подойди к стволу, приложи ладонь и жди. Если дерево примет тебя — оно откликнется, и ты получишь его благословение. Но если нет… не пытайся вновь».

Талия глубоко вздохнула, поднялась по узкой полоске берега и, дрожа от волнения, протянула руку к стволу. Кора на ощупь была тёплой, гладкой, будто дышала. Несколько мгновений ничего не происходило. Только тишина, в которой слышался шелест листвы и далёкий стрёкот цикад.

— Наверное, я ошиблась, — тихо прошептала она, опуская глаза. — Просто дерево, похожее на Лиорель…

Но едва она хотела убрать руку, как под пальцами ощутила лёгкое биение, будто сердце откликнулось в ответ. Из глубины ствола разлился мягкий, белый свет, и всё вокруг наполнилось серебристым сиянием. Ветер затих. Даже стрекозы повисли в воздухе, словно время остановилось.

И тогда она услышала — где-то внутри себя — шёпот, тихий и глубокий, как дыхание воды:

— Поторопись, дитя. Скоро плоды уйдут…

Достав из корзинки небольшой холщовый мешочек, Талия торопливо принялась собирать плоды. Они казались тёплыми на ощупь, как солнечные камни, и изнутри мягко светились, будто в каждом заключалось живое дыхание.

К её удивлению, ветви сами потянулись вниз, склоняясь к ней — словно дерево помогало, подставляя свои сокровища в доверии. Листья тихо шелестели, и это напоминало ей лёгкий смех — нежный, будто детский.

Она срывала один за другим, осторожно складывая их в мешочек, стараясь не нарушить хрупкое молчание вокруг. Каждый плод, казалось, отзывался короткой вспышкой света, и с каждым новым свет становился тусклее, пока наконец дерево не притихло.

Когда последний плод оказался в мешочке, сияние угасло. Лиорель вновь стал обычным — величественным, но безмолвным, как старый хранитель, выполнивший свой обет.

Талия выпрямилась и взглянула на него. Ветви чуть дрогнули, словно в прощальном жесте, и ветер прошелестел в листве — тихо, почти как ответ.

— Спасибо… — прошептала она.

Мгновение казалось, что ствол дрогнул, будто услышал её слова.

Талия стояла у дерева, всё ещё не веря, что ей удалось собрать плоды. Сердце билось быстро — ведь Лиорель раскрывается не каждому, а следующий раз его дары созреют лишь через десять лет.

Она уже хотела уйти, когда за густым кустарником рядом с деревом послышалось движение.

— Сиф? — мелькнуло в голове.

Аккуратно уложив мешочек с плодами в корзинку, она осторожно раздвинула ветви и шагнула вперёд. Но вместо пса увидела человека — мужчину, присевшего у самого края озера. Он, кажется, умывался, зачерпывая ладонями воду.

Услышав шорох позади, он обернулся — и в тот же миг его нога соскользнула по мокрой глине.

— Ууууф! — вырвалось у него, когда он, беспомощно взмахнув руками, рухнул прямо в воду.

Брызги полетели во все стороны: на прибрежные кусты, траву, и даже на Талию, которая невольно отшатнулась, ощутив холодные капли на лице и платье.

Несколько мгновений она стояла, моргая от неожиданности.

Талия не удержалась и рассмеялась. Конечно, стоило бы извиниться, но он выглядел так забавно, что сдержаться было невозможно.

Мужчина же сидел в воде, опершись руками о дно, и вид его был отнюдь не весёлый. Утонуть он, разумеется, не мог, но вот его достоинство явно пострадало.

Подойдя ближе, Талия протянула руку.

— Простите… я искала пса. Не хотела вас пугать.

Мужчина лишь бросил на неё холодный взгляд и не принял помощи. Он быстро поднялся, отряхивая одежду от грязи и ила.

Талия невольно задержала на нём взгляд.

Высокий, с широкими плечами, обтянутыми мокрой тканью. Его камзол и штаны были явно пошиты из дорогой ткани — не одежда для лесных прогулок. Ворот распахнулся, открывая крепкую шею и резкие линии ключиц. Скулы — словно высеченные из камня, подбородок — упрямый, волевой. Светлые волосы прилипли к вискам, а глаза… холодные, как сталь, внимательно изучали её.

Мужчина уже выбрался на берег, когда из кустов позади Талии выскочил Сиф. Разбежавшись, он с силой врезался прямо в живот незнакомцу — тот, потеряв равновесие, снова рухнул в воду, подняв волну брызг.

— Проклятый пёс! — прогремел низкий, хрипловатый от ярости голос.

Его глаза — цвета грозового неба — вспыхнули молнией. Мужчина резко поднялся, лицо его было мрачно, а шаги — быстры и угрожающи. Он направился прямо к Сифу, который стоял чуть в стороне, виляя хвостом и глядя на него с наивной радостью.

— Извините, простите нас господин! — вскрикнула Талия, бросившись между ними. Она обхватила пса за шею, удерживая его на месте. — Это мой пёс. Он… немного глуповат. Видимо, принял вас за рыбку. Простите, пожалуйста! Мы уже уходим. Всего доброго!

Талия накинула поводок на шею Сифу и потащила его прочь, стараясь как можно быстрее уйти от этого злосчастного озера. Ветви хлестали по платью, трава цеплялась за подол, но она почти бежала, не оглядываясь.

Перед глазами всё ещё стоял высокий силуэт — широкие плечи, испачканная дорогая одежда, мокрые волосы, прилипшие к лбу, и взгляд… холодный, серый, опасный, как сталь.

Этот образ врезался в память, будто выжженный пламенем.

Сердце Талии колотилось — не только от бега и злости. Что-то новое, тревожное, непонятное, щекотало нервы, будто шепот ветра за спиной.

Она стиснула пальцы на поводке, заставляя себя идти быстрее.

— Вот влипли… — пробормотала она себе под нос.

Но внутри, где-то глубоко, искорка странного чувства не гасла.

Не успела Талия с Сифом отойти и десяти шагов, как за спиной раздался быстрый, тяжёлый шаг по влажной траве.

Она резко обернулась — и сердце её ёкнуло.

Незнакомец догонял их. Капли воды стекали по его светлым волосам, падали на резкие скулы и губы, сжатые в прямую, упрямую линию. Мокрый камзол лип к телу, и от него исходила холодная решимость.

— Стойте, — произнёс он. Голос — хриплый, низкий, — хлестнул воздух, словно удар кнута.

Он обогнал их в несколько быстрых шагов и встал прямо перед ними, преграждая путь.

Сиф тут же зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. В серых глазах мужчины мелькнуло раздражение — но он не двинулся.

— Уберите пса, — коротко бросил он, глядя прямо на Талию.

Она машинально прижала к себе корзинку, в которой лежали плоды Лиореля, и почувствовала, как дрожат пальцы.

Что вам нужно? — Талия старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё же предательски дрогнул. — Я же извинилась.

— Что нужно?! — переспросил мужчина, и в его голосе прозвучал металл. Он резко шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними.

Талия инстинктивно отступила, крепче сжимая поводок Сифа. Пёс зарычал громче, шерсть на загривке встала дыбом.

Холодный ветер прошелестел между деревьями, и Талия почувствовала, как мелкая дрожь пробежала по спине. Незнакомец был опасен — не просто физически, хотя его фигура говорила о силе, а чем-то иным. От него исходила холодная ярость, плотная, почти осязаемая, как туман после грозы.

На мгновение ей показалось, что воздух между ними стал тяжелее, будто сам лес затаил дыхание.

— Как вы смотрите за своим псом? — голос мужчины стал резким, гневным. — Вы вообще понимаете, что такого зверя нельзя отпускать одного бродить по лесу? Он атаковал меня! А если бы там были камни или глубина? Вы осознаёте, что он мог меня покалечить? И всё, что вы можете сказать — «извините»?!

— Он не нападал! — голос Талии зазвенел, срываясь на крик. — Просто… заигрался! — выпалила она, чувствуя, как бессильно звучат её слова. — Сиф добрый!

— Ничего себе «игры», — бровь незнакомца резко взлетела вверх, а губы искривились в саркастической усмешке. — Или у вас, в глубинке, принято так встречать гостей? Может, и кувалдой по голове — тоже из вежливости? Почему он шастает тут безнаказанно, пугая путников и нанося им ущерб?

— Какой ещё ущерб?! — Талия шагнула к нему, уже не думая о страхе и не замечая, как Сиф тихо зарычал у её ног. — Вы сами упали в воду!

Мужчина чуть наклонил голову, и на его губах появилась едва заметная тень улыбки — не доброй, а той, что больше похожа на предупреждение.

Серые глаза сверкнули, как сталь в лунном свете.

Талия ткнула пальцем прямо в его грудь, не думая о последствиях. Ткань была мокрой и холодной, но под ней ощущалась твёрдость мышц — крепкий торс, выточенный не роскошью, а работой и дисциплиной.

— И не вам нам угрожать, — произнесла она, подёргивая поводок Сифа. — Я вызову жандармов. Они вам растолкуют, что в наших лесах не принято… обижать слабых и беззащитных. И угрозы — это преступление.

Мужчина хмыкнул — звук был коротким, почти презрительным. Его взгляд скользнул по её лицу, затем по корзине, и в нём в одно мгновение вспыхнуло что-то вроде интереса, но быстро погасло.

— Жандармы? — повторил он, голос был мягок, но в нём слышалась сталь. — Вы, кажется, недооцениваете, кого хотите звать на помощь.

Он приблизился на один шаг — до тех пор, пока между ними не осталось тесное, напряжённое пространство. Сиф застонал, рычание его стало глубже, но Талия крепко держала поводок.

— Меня зовут Альден Край, — сказал он наконец, спокойно и ровно, будто диктуя приговор. — Лейтенант Королевской гвардии. Отдел надзора за магическими существами и контролем за деятельностью ведьм.

Её слова о «жандармах» отозвались где-то в воздухе — теперь они звучали жалким эхом. Тихая паника прошибла по спине Талии.

— Вы можете вызвать кого угодно, — продолжал он, — но если ваш пёс ещё хотябы раз наброситься на человека, это будет рассмотрено иначе. В Каталоне за подобные «игры» платят дорого.

Он устремил на неё холодный взгляд, в котором не было ни угрозы в личном смысле, ни злобы — была лишь непоколебимая уверенность в своей власти. Казалось, он уже решил исход спора.

И всё же — прежде чем развернуться и уйти — он добавил, едва заметно:

— Уберите зверя. Привяжите его. И держите свои зелья под замком, если не хотите, чтобы к вам пришли люди гораздо менее терпимые, чем я.

С этими словами он спокойно шагнул в сторону тропы и, не оглядываясь, удалился в чащу так же быстро, как и появился, оставив после себя только влажный запах озера и стук ускоренного сердца Талии.

Она стояла ещё секунду, сжимая поводок, и чувствовала, как в груди растёт не то страх, не то странная тёплая тревога — знак того, что этот человек ещё не раз появится на её пути.

Глава 3

Вечер спускался на лес медленно, словно не решаясь затянуть багряные нити заката в густую синь ночи. Воздух становился влажным, тяжёлым от запаха земли и трав. Над верхушками сосен ползли тени, и даже стрекозы, ещё недавно звеневшие над водой, будто разом исчезли.

Талия шла по тропе, поглядывая на Сифа — тот был необычно насторожен. Его уши всё время дёргались, а хвост, обычно весело виляющий, теперь замер, вытянувшись ровной линией.

Она уже хотела сказать ему что-то успокаивающее, как вдруг воздух прорезал вой.

Не просто вой — низкий, протяжный, хриплый звук, такой, что мороз по коже. Он будто вырвался не из груди зверя, а из самой глубины земли. Этот вой был полон первобытной тоски, такой безысходной, что у Талии сжалось сердце. В нём слышалась ярость и боль, безумие и что-то древнее, неведомое.

Звук рос, будто приближался, а потом раскатился по лесу, отражаясь от стволов, дрожа в ветвях.

Казалось, сама природа содрогнулась — птицы вспорхнули с верхушек деревьев, листья зашелестели, и тихое болото у озера пошло мелкой рябью, словно от порыва невидимого ветра.

Талия не сразу поняла, что перестала дышать. Лишь Сиф тихо зарычал, шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он стоял, вцепившись лапами в землю, а из его груди вырывался низкий гортанный звук — ответ страху, инстинктивный, звериный.

— Что это… — прошептала Талия, глядя вглубь леса, где сгущался сумрак.

Вой повторился. На этот раз ближе.

Ближе — и громче, будто кто-то огромный, не принадлежащий этому миру, проходил сквозь деревья.

В глубине, за стеной тумана, что-то скрипнуло, словно ломались ветви под тяжестью чудовищных шагов.

Сиф рванулся вперёд, но Талия вцепилась в поводок.

— Нет! — резко сказала она, и голос прозвучал неожиданно глухо.

На мгновение всё стихло. Даже ветер притих, а вместе с ним и звуки леса.

Только в воздухе ещё дрожала эхом последняя волна того воя — глухая, леденящая, будто предвестие беды.

Талия сжала руку, чувствуя, как в ладони холодеет амулет, висевший на шнурке у её шеи.

Лёгкое, еле ощутимое свечение — знак магии.

Древней, пробудившейся.

И она вдруг поняла:

что бы ни издало этот вой — оно не было обычным зверем.

И мир вокруг больше не был безопасным.

Талия замерла. Сердце билось где-то в горле, дыхание вырывалось рывками.

Холод страха пробежал по коже, будто кто-то провёл острым лезвием вдоль позвоночника.

Она даже не заметила, как пальцы сами сжали поводок Сифа до боли.

Позади раздался лёгкий шорох — шаг по влажной траве.

Талия резко обернулась.

Совсем рядом, в двух шагах от неё, стоял он — тот самый незнакомец с озера.

Теперь в его облике не осталось и тени недавней насмешки.

Мужчина стоял чуть вперёд, прикрыв её собой, взгляд был устремлён туда, откуда донёсся вой.

Тело напряжено до предела — как тетива лука перед выстрелом.

Каждая мышца под мокрым камзолом будто вырезана из камня, готовая сорваться в движение в любую секунду.

Он дышал ровно, почти бесшумно. Только лёгкое дрожание ноздрей выдавало, что он тоже слышит это — низкое рычание в глубине леса, медленно приближающееся.

Светловолосые пряди, всё ещё влажные, прилипли к вискам; по шее стекала тонкая струйка воды, исчезая под воротником.

В серых глазах не было страха — только холодная собранность, как у охотника, ощутившего запах добычи.

Талия невольно сделала шаг ближе. Её внутренний голос кричал: беги!

Но что-то в этом человеке, в его спокойной уверенности, останавливало её.

Он медленно обернулся, встретившись с ней взглядом — коротко, без слов, как будто отдавая немой приказ:

не двигайся. не дыши. не издавай ни звука.

Талия почувствовала, как сердце в груди ухнуло вниз.

Вой оборвался — резко, будто его перерезали.

И лес, только что живой, шепчущий, вдруг умер.

Ни стрекота кузнечиков, ни шелеста листвы — тишина.

Густая, вязкая, почти осязаемая.

Такая, от которой звенит в ушах и кажется, будто воздух сам затаил дыхание.

И тут, в эту мёртвую паузу, Сиф взорвал её громким:

— Рррр… гав! —

Звук ударил, как колокол в храме.

— Гав! Гав-гав! Рррр! —

Эхо понеслось по деревьям, отражаясь от стволов и утопая где-то в темноте.

Незнакомец резко обернулся, серые глаза метнули в Талию острый, как клинок, взгляд.

Брови сошлись в суровую складку, губы сжались.

Он поднял палец к губам —

«Тихо!»

Жест был безмолвным, но в нём звучал приказ.

Талия видела, как напряжены его плечи, как каждая жила на шее натянулась, словно струна.

Он не просто боялся — он чувствовал.

Слушал.

Высчитывал мгновения до того, как оно появится.

— Сиф, тише… — прошептала Талия, вжимая поводок в ладони.

Но пёс, дрожа всем телом, выл и лаял ещё яростнее, вырываясь из её рук, будто хотел защитить её от невидимой угрозы.

Мох под ногами скользил, поводок натянулся до предела.

— Угомони своего пса! — прошипел незнакомец, шагнув ближе.

Голос его был низким, срывающимся на рык.

— Ты хочешь, чтобы это нас нашло?!

Талия хотела ответить, но слова застряли в горле.

Она видела, как за его спиной медленно, очень медленно, между стволами деревьев стала сгущаться тьма.

Как будто сама ночь решила сойти с небес и принять форму.

Сиф вдруг осёкся, хвост опустился.

Всё вокруг застыло — даже ветер.

И в этот миг Талия впервые поняла:

что бы там ни было — оно уже рядом.

И тут, из-за деревьев, прямо перед ними, что-то зашевелилось. Раздался Треск, будто ломали живое дерево. Хруст — и воздух прорезал звук раздираемой земли.

Лес будто вздохнул.

Ветви застонали под тяжестью того, что приближалось.

А воздух наполнился запахом гнили, сырости и крови.

Талия вздрогнула. Перед ними, всего в двадцати шагах, из густых зарослей папоротника и молодого орешника вывалилось оно.

Сначала — тень. Потом — шаг. Земля содрогнулась.

Мгновение — и чудовище стояло перед ними.

Талия не дышала.

Глаза её расширились, рот приоткрылся, но ни звука не сорвалось с губ.

Мозг отказывался принимать форму, что видели глаза — будто сама природа отвергала существование этой твари.

Сиф замер, сжавшись у её ног.

Чудовище было высоким, выше любого мужчины, с широченными плечами и телом, перекрученным, как после кошмара.

Оно стояло на двух ногах — если это можно было назвать ногами.

Толстые, покрытые тёмной спутанной шерстью конечности заканчивались раздвоенными копытами, а колени были вывернуты наружу, отчего походка его казалась неестественной, ломаной.

Туловище мощное, но перекошенное, словно сложенное из разных частей — зверя и человека.

Шерсть свалялась от грязи и липких листьев, что прилипли к телу, словно сама лесная жижа пыталась удержать его в своём мраке.

А лицо…

Лицо почти человеческое — с высокими скулами, узким ртом, и при этом изуродованное: часть кожи покрыта шерстью, часть — обожжена или изуродована струпьями.

Из висков торчали два изогнутых рога, закрученных назад, как у козла, но с зазубринами, будто выточенными из чёрного камня.

Глаза — жёлтые, мутные, как болотная вода.

В них не было ни разума, ни ярости — только первобытная боль и безумие.

Позади, волочась по земле, извивался огромный хвост, чешуйчатый, как у ящера.

Он бил по земле, с каждым ударом выбивая комья мха и грязи, оставляя борозды, словно от плуга.

Из пасти вырывалось тяжёлое дыхание — сиплое, хриплое, будто воздух, проходя через глотку, царапал внутренности.

И с каждым вдохом на землю падали густые капли слюны, шипящие, когда касались травы.

— Святой огонь… — прошептал мужчина. Его голос стал тихим, но в нём звучала сталь.

Он вытянул руку, прикрывая Талию собой.

— Не двигайся. Ни звука.

Талия кивнула, не в силах говорить. Её пальцы судорожно сжали поводок Сифа.

Монстр наклонил голову, рога блеснули в отблеске заходящего солнца, и воздух вдруг стал тяжелее, словно сам лес затаил дыхание в ожидании крика.

Снова — звук.

Низкий, густой, вязкий, будто рождённый в самой глубине чёрной груди.

Он был не просто рыком и не дыханием — это было урчание, переливчатое, булькающее, как звуки, что издаёт кипящее болото, когда в нём шевелится нечто живое.

Воздух дрогнул.

Этот звук будто прополз по земле, заставляя дрожать листья, траву, даже стволы деревьев.

Он проник под кожу, ударил в грудь — и волосы на теле Талии встали дыбом.

Она ощущала его всем телом — не ушами, а костью, нервами, сердцем.

Тварь подняла голову.

Глаза её вспыхнули на миг тусклым болотным светом.

Из её глотки вырвался новый, ещё более глубокий хрип, переходящий в рокочущее рычание, от которого даже ветер, казалось, отступил.

Шерсть на плечах чудовища приподнялась, и с каждой волной дыхания по воздуху расходился запах гнили, болотной воды и железа.

Оно сделало шаг вперёд.

Земля под копытом дрогнула.

Мгновение — и массивная лапа, широкая, с изогнутыми когтями, опустилась на влажную землю.

С глухим шлепком и тихим стоном грязь разошлась в стороны, оставляя глубокий след, мгновенно заполнившийся водой.

Когти вонзились в землю, и воздух будто вздохнул вместе с лесом — осторожно, затаив страх.

Теперь его силуэт заслонял собой свет — тень чудовища легла на Талию и мужчину, накрыв их тёмным саваном.

Каждое движение зверя казалось медленным, обдуманным, почти человеческим, и именно это пугало сильнее, чем его уродство.

Монстр повернул голову, уши-лохмотья дрогнули.

Мутный взгляд остановился на людях.

Плечи чудовища приподнялись, мышцы вздулись под грязной шерстью, и оно издало новый звук — не рычание, не крик, а протяжный, глухой вой, наполненный звериной яростью и голодом.

Сиф тихо взвизгнул, и Талия, чувствуя, как леденеют пальцы, инстинктивно прижала пса к себе.

Мужчина рядом стоял недвижно — одна рука всё ещё заслоняла её, другая медленно скользнула за спину.

Из-за плеча незнакомца показался арбалет — тяжёлый, потемневший от времени и влаги, но ухоженный, словно он не расставался с ним никогда.

Он снял его с ремня одним точным движением, не теряя ни мгновения.

На лице — никаких эмоций, только стальная сосредоточенность.

Губы сжаты, взгляд прикован к цели.

Всё в нём — осанка, дыхание, даже то, как он ставил ноги, — говорило о человеке, который знает, что делает, и привык смотреть смерти прямо в глаза.

Мышцы его рук и плеч вздулись под мокрой тканью камзола, словно сталь под давлением.

В каждом движении чувствовалось напряжение, сдержанная мощь, готовая в любой миг сорваться, как тетива перед выстрелом.

Он не смотрел больше на Талию — весь мир сузился до одного существа, что стояло напротив, между орешником и клочьями вывороченной земли.

Исчезла и надменность, и раздражение, и даже страх — всё растворилось, уступив место холодной решимости.

Чудовище напротив согнулось, будто собираясь прыгнуть.

Его рык стал громче, ниже, тяжелее — в нём слышалась первобытная злоба, жажда крови.

Земля дрожала под его копытами, а хвост с глухими ударами рассекал воздух.

Мутные глаза твари сверкнули, и она сделала первый шаг — медленный, но наполненный хищной уверенностью.

Мужчина взвёл тетиву.

Щёлкнул замок — короткий, сухой, будто удар сердца.

Талия вздрогнула от этого звука, осознав, что сейчас начнётся то, от чего уже не будет пути назад.

Он поднял арбалет.

Прицелился.

Мир замер — даже ветер стих, даже птицы в кронах не смели шелохнуться.

Между ним и чудовищем повисло мгновение — тонкое, натянутое, как стальная струна между выстрелом и смертью.

Сиф, дрожащий от страха и рёва чудовища, дёрнулся всем телом, пытаясь вырваться из рук хозяйки.

Талия не удержала — пальцы соскользнули с ошейника, и пёс, ослеплённый паникой, рванул вперёд.

Он хотел только убежать, спрятаться, но в замешательстве резко метнулся не туда — и, пронёсшись мимо, вцепился зубами в то, что попалось ближе всего.

Раздался вопль боли и злости, за ним — звук рвущейся ткани.

— Проклятье! — выругался незнакомец, отскакивая.

— Ты издеваешься?! — рявкнул он, не оборачиваясь, — держи пса, пока я его не зашиб!

Сиф, будто поняв, что натворил, поджал хвост и завизжал, пятясь.

Но времени на разборки не было — чудовище уже приближалось, и земля дрожала под его шагами.

Первый болт сорвался с тетивы и просвистел мимо, ударившись в ствол сосны рядом с чудовищем.

Дерево дрогнуло, осыпав иголками, а монстр — даже не моргнул.

Он только сильнее пригнулся, рыкнув так, что воздух сгустился от звука.

— Чёрт… — прошипел мужчина, перезаряжая арбалет.

Пальцы двигались быстро, отточенно, без единого лишнего движения.

Вторая стрела взвелась и — щёлк! — сорвалась с тетивы.

На этот раз она впилась в плечо твари, прорезав клочья шерсти и грязи.

Чудовище взревело, резко дёрнулось, а потом — в два гигантских прыжка оказалось совсем близко.

Ветер от его рывка сбил с веток сухие листья, пригнул траву, поднял облако пыли.

Мужчина молниеносно перезарядил арбалет, отступая на шаг, но не спуская глаз с цели.

Талия стояла рядом, не в силах пошевелиться.

Её взгляд был прикован к лицу монстра — что-то в нём казалось… неправильным.

Не просто уродство — что-то человеческое, спрятанное за звериной маской.

И тогда она заметила:

на грязной шее, перепачканной кровью и листьями, поблёскивал амулет.

Металл поймал луч заходящего солнца — знакомый, слишком знакомый отблеск.

И в тот же миг чудовище подняло голову… и взгляд его — мутный, измученный — оказался взглядом человека.

— Не стреляй! — крикнула Талия, бросаясь вперёд.

Она толкнула мужчину в бок, в тот самый миг, когда он нажал на спуск.

Стрела сорвалась с тетивы и, отклонившись на волос, ушла вверх, с визгом пронзив воздух.

Где-то в кронах взлетели испуганные птицы.

— Что ты творишь?! — выкрикнул незнакомец.

Голос его прозвучал как выстрел, хрипло и яростно.

Он на миг опустил арбалет, ошарашенный тем, что Талия бросилась между ним и чудовищем.

Монстр, будто растерявшись от внезапной паузы, застыл на месте, слегка покачиваясь.

Но стоило мужчине опустить оружие — как он вновь ожил.

Рык сорвался с его глотки, и в следующее мгновение он рванулся вперёд, прямо на Талию.

— Сиф! — вскрикнула она, отпуская поводок.

Пёс, дёрнувшись, вырвался из рук и, ослеплённый страхом, ринулся прочь.

Но удача отвернулась — он влетел в густой куст орешника, где поводок тут же зацепился за ветви.

Сиф жалобно залаял, дёргаясь, не в силах освободиться.

Талия же отпрянула в сторону, чувствуя, как поток воздуха от когтей чудовища задевает щёку.

Ещё миг — и удар пришёлся бы прямо в грудь.

Земля дрогнула от тяжести лапы, когти оставили глубокие борозды.

— Амулет! — закричала она, перекрывая рёв.

— Сними его! — её голос дрожал, но в нём звучала отчаянная уверенность.

Незнакомец не сразу понял, о чём она — потом его взгляд упал на блестящий металл на шее твари.

Амулет, пульсирующий тусклым светом, словно жил своей жизнью.

— Что? — рявкнул он.

— Сними его, слышишь?! Или отвлеки, я попробую! — крикнула Талия, уклоняясь от следующего удара.

Грязь взлетела фонтаном у её ног, комья земли обрушились на платье.

Мужчина снова поднял арбалет, губы его сжались в тонкую линию.

Он понял — спорить некогда.

— Ладно. Только не лезь под выстрел! — прорычал он и рванул вперёд,

а Талия, собрав всю храбрость, метнулась в сторону, готовясь к невозможному —

добраться до амулета, пока чудовище отвлечено.

Талия, не раздумывая, ринулалась вперёд, сердце колотилось так, что гул отдавался в ушах.

Она почти влетела в чудовище, ощутив, как горячий запах зверя и гнили ударил в лицо.

Её пальцы скользнули по шерсти, зацепились за толстый ремень, удерживавший амулет.

Он был туго натянут, вросший в плоть, будто стал частью существа.

Она дёрнула — безрезультатно.

Ещё раз, изо всех сил, чувствуя, как кожа на ладонях рвётся от натяжения.

Монстр взревел — протяжно, оглушительно, отчаянно.

Его тело содрогнулось, он дёрнулся, пытаясь сбросить её со спины.

Талия едва удержалась, цепляясь коленями за его лопатки,

ветви и комья грязи били по лицу, когти чудовища рассекали воздух рядом.

Она рвала ремешок как безумная, не чувствуя боли, не думая — только делая.

И вдруг — резкий треск.

То ли лопнула застёжка, то ли порвался ремень.

Талия отлетела назад, вместе с амулетом в руке.

Удар был сильный — воздух вырвало из груди, спина болезненно встретилась с землёй,

усыпанной обломанными ветками и острыми камнями.

Мир поплыл.

На секунду она ничего не видела, только слышала собственное дыхание — рваное, хриплое.

И тогда раздался стон — уже не рык, не вой, а человеческий, ломкий звук.

Талия приподнялась, глядя туда, где стояло чудовище.

Оно пошатнулось, как марионетка, у которой перерезали нити.

Тяжело рухнуло на колени, издав жалобный хрип.

Шерсть словно растаяла, втягиваясь в кожу, когти исчезли, рога обломились и растворились.

Через несколько секунд на земле лежал человек.

Молодой мужчина, в изорванной одежде, с пронзённым плечом — из раны торчала стрела,

и алая кровь медленно пропитывала землю.

Лицо его было спокойно, почти детским. Глаза закрыты.

А грудь — не двигалась.

Талия сжала в ладони амулет, который всё ещё тлел в её руке слабым, угасающим светом.

— Нет… — прошептала она одними губами,

и в груди холодным комом поднялось осознание:

она спасла — но слишком поздно.

Незнакомец стоял, всё ещё тяжело дыша после схватки. В глазах незнакомца бушевал настоящий шторм — гнев, страх, недоверие.

Он резко выхватил амулет из ладони Талии — так, что она даже не успела сжать пальцы.

— Опасная вещь, — произнёс он глухо, рассматривая серебряный диск, который мерцал изнутри, словно живой.

Внутри, под прозрачной поверхностью, что-то шевелилось, будто амулет дышал.

Он стиснул челюсти и, на мгновение задумавшись, достал из заплечного мешка небольшую дубовую коробочку.

Поверхность была потемневшая от времени, на крышке — вырезанные символы, явно древнего происхождения.

Он бережно, но твёрдо опустил амулет внутрь, закрыл крышку и щёлкнул замком.

Сразу стало будто легче дышать — воздух вокруг перестал дрожать от остаточной магии.

— Пусть побудет у меня, — тихо сказал он.

— Откуда у него такая вещь?.. — добавил уже почти шёпотом, больше себе, чем Талии.

Она, всё ещё сидя на земле, глядя на безжизненное тело, прошептала:

— Он похож на защитный амулет ведьмы… но знаки на нём перевёрнуты.

Это не охрана. Это — ловушка.

Незнакомец коротко кивнул, будто подтверждая её догадку.

Он подошёл к телу, присел на корточки, пальцами слегка приподнял подбородок мужчины.

— Мёртв, — сказал он просто, без тени эмоций. — Видимо, амулет забрал его жизненную силу.

Талия сжала руки, не зная, что сказать.

Перед ней лежал человек — не чудовище, не зверь, а кто-то, кем он когда-то был.

Всё это время он, возможно, боролся внутри, запертый в собственной оболочке.

— Бедный… — выдохнула она едва слышно.

Ветер колыхнул листья у её ног, тихо, как вздох, а в воздухе повис запах железа и сырой земли.

Где-то вдалеке залаяла собака, и Талия почувствовала, как всё, что случилось, было лишь началом.

Глава 4

Талия поднялась, отряхнула подол своего платья от налипших веток и травы и направилась к кустарнику, где в ветвях безуспешно барахтался Сиф. Пёс жалобно скулил и лаял, словно умолял поскорее освободить его из плена.

Мужчина молча пошёл следом. Вместе они стали распутывать поводок, который каким-то чудом оказался накручен на ветки так крепко, будто кто-то специально связал его узлом.

— Так как тебя зовут? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Талия, — ответила она, чуть удивившись, что он спрашивает об этом только теперь. Подняв глаза, она добавила, чуть насмешливо: — А вас как, напомните? После всего произошедшего я, кажется, забыла не только ваше имя, но и кто я, и где живу.

Она рассмеялась — звонко, по-настоящему, с лёгким оттенком усталости и облегчения. Смех прозвенел в воздухе, разрядив напряжение последних часов.

Мужчина, сам не заметив, как, улыбнулся в ответ.

— Альден Край, — произнёс он коротко, выпрямившись. — Лейтенант королевской гвардии. Прибыл из столицы.

Талия приподняла бровь и усмехнулась:

— О, как — столичный парень в лесу. Интересное появление у тебя: чуть не утонул в самом мелком озере, нагрубил незнакомой девушке… и вот ещё — труп прибавился, лежащий неподалёку.

Её голос был лёгким, колким, но в нём слышалась и усталость, и та самая дерзкая нотка, что прежде так смутила Пана.

Мужчина молчал, всё ещё расхлёстывая грязный поводок, чтобы освободить Сифа. Мысли в его голове носились быстрыми, жёсткими вспышками — как стальные искры от удара по наковальне.

Интересно… — мелькнуло у него — что здесь творится?..

Он слышал её слова, видел, как пёс, вырвавшись, подпрыгивал у кустов, но разум его уже работал на другом уровне: впервые он встречал девушку, которая не бросилась в истерику при виде чудовища; впервые — видел, как кто-то столь храбро бросился за амулетом прямо на спину монстра. Это было необычно.

Кто она такая? — думал он. Не обычная ведьма — иначе бы совесть и закон диктовали иной подход. И тот монстр… не похож на кодовый вид, который мы знаем. Может, это не просто порождение леса — может, заколдованный человек.

Он сжал ремень, досадливо ругаясь себе в ухо: сначала — распутать этого чертова пса, затем — заняться трупом.

— Нельзя оставлять тело здесь, — пробормотал он, больше самому себе, — нужно вызвать группу зачистки, зафиксировать следы, опечатать место. И разобраться с этим амулетом.

Он бросил на Талию короткий взгляд — быстрый, изучающий, как у человека, который привык оценивать людей за одно мгновение: потенциал угрозы, перспективы риска, возможная польза.

— Помогите мне распутать его, — сказал он ровно. — А потом отойдите немного. Я вызову подкрепление — и мы заберём тело под охрану.

Талия, сжимая в руке поводок, посмотрела на него. В её взгляде промелькнуло что-то, похожее на согласие — не потому, что она боялась, а потому что сейчас порядок казался ей важнее пустой ссоры.

— Ладно, — кивнула она. — Распутай. Но потом — расскажешь мне, кто ты такой, Альден Край. Мне любопытно, что столичный лейтенант делает в наших лесах.

Он молча продолжил распутывать поводок. Сиф, будто ощущая свободу, дергался всё настойчивее, подпрыгивал, сам стараясь вырваться — и тем сильнее путался в узлах, что ещё больше раздражало Альдена. Он сжал зубы, глаза его сузились, и на миг лицо омрачила тень недовольства.

— Может, поторопимся? — прозвучал в её голосе, нетерпеливый и чуть тревожный тон. — Уже почти совсем стемнело, до города далеко — придётся идти в темноте.

Альден замер на секунду. Было видно, что он хочет что-то ответить, но снова удержался. Вздохнул, и вместо слов принялся действовать — не тонкой работой пальцев, а грубой — ломая ветки кустарника, разгибая колючие стебли, чтобы освободить петлю.

Адреналин, что ещё недавно держал мышцы в напряжении, начал сползать, оставляя после себя тугую ломоту в каждом сухожилии. Бой был коротким, но яростным — и теперь тело напоминало о нём: плечи горели, запястья ныло, дыхание шло тяжело, словно кто-то наполнил лёгкие свинцом.

Когда поводок наконец ослаб, Сиф вырвался и, встряхнувшись, бросился к Талии, тыкая мордой в её колени. Мужчина поднял руку, чтобы поправить затёкшую ткань камзола, и только тогда, чуть смягчившись, ответил:

— Пойдём. Но держите пса ближе.

— А труп? — спросила Талия, обернувшись. — Оставим его здесь? А если звери утащат?

— Не утащат, — коротко ответил лейтенант.

Он шагнул к телу, опустился на одно колено и, чуть прищурив глаза, прошептал несколько слов на древнем языке, больше похожем на шипение и ритмичные удары дыхания, чем на человеческую речь. Его пальцы двигались в воздухе — быстрые, уверенные пассы, словно он вплетал невидимые нити.

Из-под земли, из воздуха — словно из самой тьмы — вспыхнули тонкие линии огня, переплетаясь над телом погибшего. Вскоре над ним выросла полупрозрачная сфера — шатёр из сотен крошечных язычков пламени, мерцающих мягким янтарным светом.

Талия стояла рядом, заворожённо наблюдая, как пламя не обжигает ни траву, ни воздух — будто само по себе было существом, дышащим в такт лесу.

— Это защитит труп, — пояснил Альден, поднимаясь. — И покажет путь группе зачистки. Когда они увидят сигнал, придут и заберут тело. Его нужно будет проверить на остатки магии.

Он поправил ремень арбалета и, повернувшись к девушке, спросил:

— Так вы живёте в городе?

Талия чуть замялась, а потом тихо ответила:

— Не совсем… рядом. На опушке леса.

— Одна? — удивлённо приподнял бровь Альден. — Разве это не опасно? После такого случая — монстр мог нагрянуть прямо к вам.

Талия усмехнулась — с лёгкой грустью.

— Этот лес мой дом. Я знаю каждую тропинку, каждое дерево. Если кто и нагрянет — то скорее я найду его раньше, чем он меня.

Она нагнулась, поправляя ошейник на Сифе, и добавила:

— А монстры… они не всегда приходят снаружи. Иногда они живут в людях.

Альден на мгновение задержал на ней взгляд. Его глаза потемнели, будто слова девушки задели что-то глубоко внутри. Он ничего не ответил — лишь коротко кивнул и направился дальше по тропе.

— Пойдём, — тихо сказал он. — Пока ночь не опустилась окончательно.

И они пошли — по тропе, где тьма уже сгущалась между стволами, а над ними едва мерцал купол пламени, охраняющий покой того, кто не успел спастись.

В скоре они вышли на небольшую поляну.

Домик Талии стоял посреди лужайки — тихий, будто спрятанный под покровом ночи. Свет луны мягко лился на траву, на старую крышу, на узорчатые ставни, окрашивая всё серебром. Воздух был густ от запаха мяты и сухих трав — видимо, где-то за домом сушились пучки, собранные ею днём.

Сиф, едва завидев знакомое крыльцо, радостно залаял, дёрнулся и, вырвавшись из рук хозяйки, стремглав понёсся вперёд.

Он влетел в тень под навесом, громко фыркнул и почти сразу улёгся в стоге душистого сена, довольно поскуливая и зевая — приключений на сегодня ему явно было с избытком.

— Вот тут я живу, — сказала Талия, глядя на лейтенанта. В лунном свете её волосы отливали серебром, а глаза казались почти прозрачными.

Альден задержал взгляд на доме, потом на девушке. В его лице снова проступила привычная сдержанность, но в голосе скользнула тень усталости:

— Ну что ж… идите отдыхайте. И будьте осторожны, Талия. Сегодняшняя ночь показала, что этот лес не так уж спокоен.

Он чуть поклонился — коротко, по-военному, — и уже собрался уходить.

Луна висела высоко, дорога к городу терялась во мраке, и Талия невольно подумала, что его силуэт в свете ночи кажется одиноким и чужим — словно он сам часть этой тьмы, несущий её с собой.

— Лейтенант, — окликнула она тихо. — Спасибо… за помощь.

Он на мгновение остановился, не оборачиваясь.

— Не благодарите, — ответил он хрипло. — Я просто делал свою работу.

И, не сказав больше ни слова, растворился в темноте между деревьев, оставив после себя лишь тихий шелест шагов и ощущение чего-то неясного — будто не всё ещё сказано, не всё закончено.

— Стойте! — крикнула Талия, всматриваясь в темноту, где только что растворился силуэт лейтенанта.

Тень между деревьев замерла.

— Что? — донёсся его голос, немного глухой, будто поглощённый ночным воздухом.

— Уже очень поздно! — перекричала она тишину. — Ходить по лесу сейчас опасно… особенно столичному парню.

На секунду повисла пауза, и вдруг из темноты послышался голос:

— Ничего страшного! — в голосе Альдена мелькнула усмешка. — Знаете, с вами куда опаснее ходить по лесу, чем одному.

— Ну извините, — фыркнула Талия, но в её голосе не было обиды, скорее усталость и капля смущения. — И всё же… останьтесь на ночь. Утром пойдёте в город.

Он не ответил сразу. В лесу снова стало тихо, только где-то вдали ухнула сова, а ветер шевельнул ветви старой ели. Альден стоял в тени, прислушиваясь — к звукам ночи, к собственным мыслям. И правда, путь до города займёт не меньше часа, если не больше. А сил после схватки почти не осталось.

— Хорошо, — сказал он наконец, выходя из-за деревьев. Лунный свет высветил его усталое, но всё ещё собранное лицо. — Спасибо вам, Талия.

— Пойдёмте, — кивнула она, — у меня найдётся место и для лейтенанта королевской гвардии.

Он усмехнулся, но ничего не ответил.

Они вошли в дом — тёплый, пропитанный ароматом сухих трав. В очаге ещё тлели угли, отбрасывая мягкое оранжевое свечение. Сиф уже свернулся клубком у двери, тяжело вздохнул и уснул, едва они переступили порог.

Талия прошла в глубь комнаты, повесила свою корзинку на гвоздь и жестом пригласила гостя:

— Садитесь, лейтенант. Я сейчас зажгу свет.

Альден опустился на скамью, чувствуя, как усталость наваливается всем весом. Всё, что произошло в лесу, стояло перед глазами — амулет, крик чудовища, взгляд Талии.

Он вдруг понял, что впервые за долгое время чувствует себя не на службе — а просто живым.

Талия засуетилась: быстро растопила печь, подбросила щепу, и вскоре внутри разгорелся ровный, тёплый огонь. В печь она поставила горшочек с похлёбкой, которую сварила ещё утром. По дому сразу поплыл аромат кореньев и сушёных трав — густой, домашний, уютный. Талия уже хлопотала у стола, расставляя тарелки и кружки. Во втором небольшом горшочке поднимался лёгкий пар — там она заваривала свой цветочный чай.

Альден огляделся. Дом, конечно, был вовсе не дворцом — но был местом, где живут, а не просто ночуют. Основная комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. В углу громоздилась глинобитная печь. У достаточно большого окна стоял стол, покрытый простенькой, но чистой скатертью, рядом — несколько табуретов.

По стенам тянулись полки, заставленные банками, склянками, глиняными горшками. Вдоль балок висели корзины и пучки всевозможных трав — одни совсем свежие, другие выцветшие, сухие, пахнущие летом даже в самую холодную зиму. Везде было чисто, аккуратно — чувствовалась рука хозяйки.

— У вас тут… по-домашнему. Даже странно видеть такой уют посреди леса.

Талия бросила на него короткий взгляд, чуть смутившись от похвалы.

— А почему бы и нет? — улыбнулась она. — Лес — не повод жить в беспорядке.

Она поставила на стол чашу с горячей похлёбкой, и мягкий свет лампы сделал комнату ещё теплее.

— Не знаю, как вы, — сказала Талия, поправляя полотенце на столе, — а я очень даже проголодалась. Присаживайтесь, поужинаем — и на боковую.

Альден усмехнулся:

— Спасибо. Я и вправду голоден.

Он поднялся со скамьи, подошёл к столу, уже собираясь занять место, как вдруг услышал:

— Штаны снимайте.

— Чт–то? — Альден замер с ошеломлённым выражением.

Он честно пытался не выглядеть глупо, но получилось плохо. В обычной ситуации он бы и не возражал против подобного предложения… но сейчас было точно не то.

— Прости… что? — повторил он, будто надеясь, что ослышался.

Талия подняла на него спокойный, почти деловой взгляд:

— Штаны снимай. Или ты хочешь завтра в город идти с такой дырой сзади? — Она кивнула на его поношенный дорожный костюм. — Снимай, говорю. Я зашью. А ты пока поешь.

Она уже стянула со стены корзинку с иголками и нитками и вытащила подушечку с булавками, абсолютно уверенная в своём праве распоряжаться судьбой его брюк.

Альден фыркнул, покосившись на неё. Ну и дерзкая девчонка… но забавная, — подумал он. Давно мне не встречались такие, что одновременно и интерес вызывают… и прибить хочется в тот же миг.

— Это, госпожа травница, — торжественно произнёс он, — не дыра, а боевое ранение, полученное при спасении одной неблагодарной девушки и её бестолкового пса.

Он поднял бровь, стараясь выглядеть оскорблённо-важно.

— И поэтому эта дыра заслуживает уважения, а не насмешек.

Талия, стоявшая с игольницей в руках, едва заметно улыбнулась, стараясь спрятать эту улыбку за строгим выражением лица.

— Уважение, говоришь? — тихо повторила она. — Ну тогда снимай ещё быстрее.

— Сейчас, — сказала Талия, — я зашью эту дыру, и на ткани останется только героический шрам.

Она покачала головой, прищурившись.

— Но всё-таки… дырка-то от пса. Это, видишь ли, немного снижает градус героизма. Согласись?

Она подошла ближе, протянула руку, требовательно щёлкнув пальцами возле его штанинины.

— Ну? Не стесняйся. Видала я мужские ноги.

Альден невольно рассмеялся — коротко, с хрипотцой, будто эта наглая девчонка выбила из него что-то давно забытое.

— А ты из вредных, знаешь ли… — пробормотал он, но без злости. Скорее, с удивлённым удовольствием.

Он вздохнул, будто сдаваясь перед битвой, которую точно проиграет, расстегнул ремень… и снял штаны.

Талия совершенно спокойно приняла их из его рук, как будто для неё это было самым естественным делом на свете, и пошла к столу под лампу, где уже ждала игла с ниткой.

— Ну и что ты стоишь? — сказала Талия, даже не поднимая глаз. — Садись, поешь, пока не остыло. Я быстро залатаю и тоже присоединюсь.

Альден, по-прежнему слегка растерянный от того, что остался в одной длинной рубахе, уселся за стол. Аромат горячей похлёбки ударил в нос, живот согласно заурчал.

Талия тем временем уже мелькала пальцами. Она ловко орудовала иглой с ниткой — по крайней мере, именно так это выглядело со стороны. На деле же игла была лишь прикрытием: тончайшие нити её силы, почти невидимые, сплетались в материю сами, смыкая разрез так аккуратно, что после ремонта не осталось даже следа.

— Ну вот, готово, — сказала она с довольной улыбкой, положив штаны рядом с Альденом на табурет. — Как новые.

Не дожидаясь реакции, она села напротив и с жадностью принялась хлебать похлёбку, тихонько втягивая ароматный пар.

Закончив ужин, Талия тихонько собрала посуду, отставила горшочки в сторону и достала из большого плетёного сундука стопку мягких одеял. Она расстелила их на широкой деревянной скамье рядом с печью — достаточно близко, чтобы тепло обволакивало, но не жгло.

— Здесь вам будет удобно, — сказала она, приглаживая складки.

А затем легко, почти по-детски, взобралась на саму печь, где лежала её собственная постель.

— Спокойной ночи, — негромко произнесла Талия.

— Спокойной ночи, — ответил Альден, укладываясь на скамье. Его голос звучал спокойнее, чем за весь день, будто впервые позволил себе выдохнуть.

Талия потянулась к лампе, и мягкий янтарный свет дрогнул, медленно умирая. Щёлкнул фитиль.

Комната погрузилась в темноту, которую лишь едва разрезала красноватая щель в печной заслонке.

Тишина опустилась мягко, как пушистое покрывало.

Альден лежал неподвижно, уставившись в потолок, где в темноте еле угадывались деревянные перекладины. Сон не спешил приходить: мысли в голове крутились, как листья в порывистом ветре.

Сверху, с тёплой печи, доносилось тихое, ровное посапывание. Талия спала спокойно, будто сегодняшний ужасный вечер был просто странной прогулкой, а не столкновением со смертельной тварью.

«Талия…» — мысленно повторил он, и имя показалось ему мягким, как шелест травы.

Он повернулся на бок, вслушиваясь в ночную тишину, и чуть слышно пробормотал:

— Кто же ты такая, девчонка с опушки леса?.. Травница, говоришь… А видишь то, что не видят опытные охотники. Чуешь магию. Не боишься монстра, ну или не показываешь этого.

Мужчина хмуро вздохнул. Его охотничий инстинкт, воспитанный годами службы, зудел, подсказывая: здесь что-то не так. Слишком не так.

— Завтра, — пробормотал он под нос, почти беззвучно, — доберусь до города, посмотрю, что удалось выяснить о превращённом… А потом наведу справки о девушке, живущей в лесу.

Он поднял взгляд вверх, на силуэт Талии, едва различимый в полумраке. Девушка спала, поджав колени, растрепав золотистые волосы по подушке.

— Не хотелось бы… — шепнул он, — арестовывать тебя как ведьму.

Мысль была неприятной, цепкой, холодной.

Но долг гвардейца не терпел сомнений.

И всё же… что-то в Талии говорило ему: она не враг.

Но если не враг — то кто?

С этими путаными, тяжёлыми мыслями он наконец почувствовал, как веки становятся тяжелыми. Тепло печи, слабое мерцание углей, почти домашняя тишина — всё это медленно, но уверенно затягивало его в сон.

Альден выдохнул, расслабился и провалился в темноту с мыслью о девушке, которая, быть может, перевернёт всё его представление о мире.

Талия проснулась, как всегда, с первыми лучами солнца. Тёплый свет, пробиваясь сквозь занавеску, мягко коснулся её лица. Она сладко потянулась под одеялом, перевернулась на бок — и в следующее мгновение словно обожглась.

Я не одна… В доме гость.

Причём мужчина посторонний… и не самый, мягко говоря, приятный.

Она резко села и огляделась, сердце невольно ускорило бег.

Но в доме стояла полная тишина.

На скамье, где она вечером постелила постояльцу, одеяла были смяты, спутаны, одно свисало на пол лохматым краем — а на этом краю вольготно развалился Сиф. Пёс, увидев, что хозяйка проснулась, радостно завилял хвостом и требовательно тявкнул: «Проснулась? Корми.»

Талия спрыгнула с печи, осторожно ступая босыми ногами по тёплым доскам пола, и вышла на крыльцо.

Холод утреннего воздуха бодро обдал лицо. Лес стоял тихий, неподвижный, ни следа присутствия ещё одного человека. Ни шагов, ни ломанных веток, ни даже отпечатка сапога в росе.

— Вот так… — произнесла Талия, поглаживая Сифа по голове. — Ушёл. Даже не попрощался.

Пёс согласился коротким «у-ф!» будто подтверждая: «Невежа!»

Талия вернулась в дом, закрыв за собой дверь, чтобы не впустить утренний холод. Подошла к бочке у стены, зачерпнула ковшом прозрачную воду и наполнила небольшой глиняный горшочек. Поставила его в печь, подкинула щепок — огонь лениво вздохнул и ожил, согревая кухоньку.

— Сначала завтрак… и чашка горячего чая, — пробормотала она. — А потом работа.

Пока горшочки тихо пыхтели, наполняя дом уютным бульканьем, Талия сняла с крюка плетёную корзину, ту самую, с которой вчера вернулась из леса. Достав её на стол, она аккуратно принялась разбирать содержимое.

Сушёные травы, пучки листьев, редкие грибы…

Но самое драгоценное, настоящее сокровище — плоды Лиореля.

Она осторожно взяла один плод в ладонь, словно боялась спугнуть хрупкую магию внутри. Полупрозрачная кожица мягко светилась, будто в глубине ягоды пульсировала тёплая память о чём-то давнем. Талии всё ещё казалось невероятным, что ей так просто удалось наткнуться не только на само дерево, но и на спелые плоды. Лиорель не отдаёт их случайным прохожим…

— Вот уж подарок, — прошептала она, невольно улыбаясь. — Без труда… почти.

Она положила плод рядом с остальными и выпрямилась.

— Ладно. Сейчас позавтракаю — и за работу. — Она решительно кивнула сама себе. — До ярмарки всего неделя, нужно всё успеть.

Дом наполнился тёплым ароматом травяного пара, напоминающим о том, что утро только начинается.

Глава 5

Утренний Кернель встретил Альдена Края тёплым дыханием летнего рассвета. Заря лишь коснулась края неба — лёгкие золотисто-розовые мазки медленно растекались по голубизне, обещая ясный день.

Но городок уже просыпался.

Узкие улочки наполнялись ароматами цветущих лип, густых и медовых, вперемешку с запахом жареных каштанов, доносившихся от ближайшей харчевни. Ветер приносил сладковатый дух печёных яблок, словно кто-то прямо сейчас вынимал их из жаровни и ставил остывать у окна.

Фонари, всю ночь охранявшие покой жителей мягким янтарным светом, один за другим гасли, уступая место новому дню. Хрустальные колпаки ещё хранили следы ночной влаги — рассветное сияние рассыпалось на них крошечными искрами.

Город ещё спал.

Только кое-где по улицам уже брели ранние прохожие — пекарь, открывающий лавку, сонная девушка с корзиной белья, старик, выгуливающий худого пса. Интересный городок, отметил про себя Альден, идя по широкой главной улице.

Добротные каменные особняки с резными наличниками соседствовали здесь с простыми домами ремесленников — будто кто-то нарочно распределял их через один, чтобы не было слишком богато или слишком бедно. Мостовая была выложена гладким серым камнем; в узких переулках она сужалась, заставляя путника идти медленнее, внимательнее.

Но любоваться местной архитектурой Альдену было некогда.

Цель давно маячила впереди — её силуэт невозможно было не заметить. В самом сердце Кернеля, на главной площади, напротив внушительной ратуши с остроконечной башней, возвышалось массивное здание жандармерии. Каменное, суровое, с гербом короля над высоким входом. Именно здесь находился отдел королевской гвардии, куда и направлялся Альден.

Он был переведён сюда всего неделю назад, из столицы — в эту тихую глушь, как он сперва думал. Но после знакомства с лесом и тем, что в нём обитает… глушь уже не казалась такой уж тихой.

Да уж, есть чем заняться, мрачновато подумал он, поднимаясь по ступеням жандармерии.

Монстры, колдовство, странная девушка, которая видит больше, чем должна… Наверняка где-то рядом действует скрытая ведьма. Придётся поработать.

Альден прошёл по длинному коридору и, минуя заднюю дверь, вышел во внутренний двор. Перешагнув через мощёную площадку, он направился к небольшому одноэтажному зданию с облупившейся вывеской: «Отдел контроля за магическими существами и отслеживанию ведьм».

Альден невольно хмыкнул.

Ну, магические существа ещё куда ни шло… а вот охота за ведьмами — перебор.

Но приказ есть приказ.

Он вошёл внутрь. Кабинет, который по документам числился рабочим, на деле стал ему и жильём.

— Чем мне приходится тут заниматься… — пробормотал он, закрывая за собой дверь. — Мне, магу-огневику, гоняться за местными деревенскими ведьмами.

Альден открыл шкафчик, достал оттуда бутылку дорогого виски, плеснул в рюмку и залпом выпил.

Горячая жидкость обожгла горло, но усталости не убавила.

Он бросил взгляд на рабочий стол. Пусто.

Отчёт группы зачистки, похоже, так и не был составлен.

Он взял бутылку виски с собой и прошёл к мягкому дивану у противоположной стены. Опустился, откинулся на спинку, прикрыл глаза. Усталость вчерашнего дня и беспокойная ночь давали о себе знать.

Мысли путались, сменяли друг друга: внезапный перевод в этот провинциальный городок… странная встреча с девушкой и её неуклюжим псом… и — как вишенка на торте — приказ проверить, нет ли в округе ведьмы.

Вот оно, провинциальное счастье, — тяжело выдохнул он.

Охота на ведьм началась около тридцати лет назад. Тогда нынешний король был ещё юным мальчиком, а его отец — правивший в те дни монарх — отличался дурным характером и безудержной слабостью к молоденьким девушкам.

И однажды, на балу, перебрав лишнего, он стал настойчиво приставать к юной служанке…

Служанка не оценила его пьяных порывов: резко отдёрнула руку короля, когда та полезла куда не следовало, и вместе с этим уронила супницу, что несла на подносе. Горячий суп плеснул прямо на штаны монарха.

То ли вина он выпил слишком много, то ли женский отказ больно задел его гордость — но король вспыхнул, как порох. При всех обругал девушку нерасторопной курицей, добавил ещё с десяток унизительных слов и, окончательно разъярившись, приказал выгнать её из замка — без жалования.

Девушка тоже вспылила. Услышав, что остаётся ни с чем, она сорвалась и крикнула, что он об этом ещё пожалеет, да и козлом назвала напоследок. В иной ситуации перепалка закончилась бы на этом — покричали, обиделись, разошлись.

Но не в ту ночь.

Утро началось с того, что королевский замок огласил истошный вопль. Король… изменился. Девушка, как выяснилось, действительно была ведьмой — пусть и неопытной, но очень горячей на эмоции. И в сердцах наложила на него заклятие.

Проснувшись, монарх обнаружил на лице аккуратную козлиную бородку, из-под волос — маленькие рожки, а за спиной — хвостик с кисточкой.

С тех самых пор, движимые страхом и желанием не допустить повторения подобного позора, королевские советники объявили ведьмам и колдунам беспощадную охоту. И началась новая эпоха — эпоха подозрений, костров и поисков «нечистых»…

«И вот теперь — этот монстр», — думал Альден, открывая глаза и уставившись в потолок.

Амулет, что они снял с твари, был соткан не иначе как ведьминской рукой: слишком тонкая работа, слишком верная связка рун.

Но больше всего его тревожило не это.

Талия.

Она распознала амулет в ту же секунду, будто он был для неё давно знаком. Увидела в монстре человека — раньше, чем он сам. Так быстро, так уверенно… слишком уверенно для обычной травницы с опушки леса.

Альден нахмурился, проведя рукой по лицу.

«Кто ты такая, девчонка? Как можешь видеть то, что не видят опытные охотники? Почему не испугалась? Почему помогала?»

Ответов не было — и это бесило.

Он привык всё держать под контролем. Привык разбираться в людях с первого взгляда. Враги, союзники, ведьмы, охотники — всё расставлено по полочкам.

А Талия не хотела стоять на полочке.

«Если она ведьма… если она связана с этим амулетом…» — мысль неприятно кольнула.

Альден поднялся, прошёлся по комнате, сжал в ладони пустую рюмку.

«Завтра доберусь до архивов. Узнаю всё о том, кто мог создать такой амулет. А потом — наведу справки о девушке из леса. Слишком многое не сходится».

Но стоило ему вспомнить её тихий голос, настороженный взгляд и то, как она не испугалась в ту ночь…

…как в груди у него снова неприятно сжалось.

«Не хотелось бы арестовывать её как ведьму», — признался он самому себе.

И это беспокоило больше, чем любой монстр.

Альден поднялся с диванчика, потянулся и устало провёл рукой по лицу.

«Ладно… ещё совсем рано. Ребята из зачистки наверняка дрыхнут», — пробормотал он, поднимаясь по ступенькам на второй этаж.

Здесь находилась его небольшая комнатка, которую он сам переоборудовал под жильё. Просто, но неожиданно уютно.

На полу — старый ковёр, местами протёртый, но всё ещё мягкий под ногами, хранящий в ворсе цвет и тепло прошлых лет. У стены — широкая кровать, аккуратно застланная одеялами, два больших подушки будто приглашали упасть между них и забыться.

У окна — маленький письменный столик, на котором лежали кое-какие бумаги, раскрытая книга и кинжал, который он так и не убрал с вечера. Подле стоял вместительный шкаф для одежды.

Альден подошёл к шкафу, достал свежую рубаху и чистые штаны. Переодевался быстро, почти машинально, но недовольно морщился.

«Вот же чёртов пёс…» — проворчал он.

— Служанки нет, стирать некому… придётся самому.

От снятой одежды по комнате действительно расползся запах сырости и тины — подарок ночных болот и падения в речку. Альден недовольно пнул сапог, схватил всё в охапку и бросил в корзину для стирки. Выставил её прямо в коридор.

— Позже… всё позже, — буркнул он, зевая.

Он поставил принесённую из кабинета бутылку виски на письменный столик, даже не удосужившись закрыть её потуже. Подошёл к кровати, сел… и не успел даже полностью лечь, как тяжёлая усталость накрыла его с головой.

И через несколько секунд Альден уже спал, глубоко и безмятежно.

Глава 6

Солнце, лениво клонящееся к закату, окрашивало небо Кернеля в мягкие персиковые и лавандовые оттенки. Казалось, сама вечерняя заря взялась украшать город к грядущей ночи. Но Кернель не утихал — напротив, гудел, словно огромное улье, готовя́сь к Ночи Волшебства.

Всю прошедшую неделю лили тяжёлые, затяжные дожди. Люди только и говорили о погоде: на лавках, у колодцев, на рынке. Старики покачивали головами, повторяя одно и то же — если не распогодится к празднику, жди беды, плохой будет урожай. Молодые же ворчали, что праздник пропадёт зря, ведь Ночь Летнего Солнцестояния — главный праздник лета, время песен, магии и огней.

Но сегодня, словно в ответ на их просьбы, небо было чистым. Солнце сияло так ярко и тепло, будто хотело компенсировать все прошлые дожди. И по улыбкам на лицах было видно: люди благодарили его без слов.

На улицах пестрели гирлянды из полевых цветов, золотые полотнища на домах трепетали от лёгкого ветра. Детвора бегала между лавок, размахивая разноцветными ленточками. У колодца ставили сцену уличные музыканты. На площади женщины расставляли длинные деревянные столы, которые к ночи обещали ломиться от еды.

С каждым часом город всё больше наполнялся предвкушением — в воздухе будто искрилась магия. И сегодня каждый, от пекаря до стражника, верил: эта ночь будет особенной.

Талия шла по улочке города к главной площади вместе со своей подругой Миленой, стараясь успевать за её бодрым, почти танцующим шагом. Милена сияла, как начищенный самовар в праздничный день. Её густая чёрная коса, перевязанная голубой лентой, игриво подпрыгивала на спине с каждым шагом. Миловидное румяное лицо светилось такой радостью, что, казалось, она сама могла бы зажечь огни праздника, если бы солнце вдруг передумало светить.

Пышные формы, обтянутые нарядным платьем с вышитыми ромашками, притягивали восхищённые взгляды молодых парней, которые с трудом скрывали своё любопытство. Некоторые постарались пройти рядом чуть ближе, чем позволяла приличие, другие украдкой смотрели Милене вслед, а самые смелые — пытались бросать ей улыбки.

— Ну, ты только посмотри на них, — фыркнула Талия, едва заметно улыбнувшись. — Ещё шаг, и начнут вокруг тебя хороводы водить.

— А пусть водят, — не смутившись ни капли, хихикнула Милена. — Праздник же! Сегодня каждый имеет право блистать. Разве ты не чувствуешь? Воздух прям искрится.

Талия оглянулась вокруг. Город действительно сиял: флажки, гирлянды, цветы… и улыбки. Но внутри у неё всё же оставалась лёгкая тревога — может быть, память о недавней ночи, о чудовище, о лейтенанте… или о том, что в Кернеле грядёт что-то большее, чем просто праздник.

Но Милена тянула её за руку вперёд — к огням, музыке и людскому смеху.

Талия познакомилась с Миленой несколько лет назад. Тогда был пасмурный, сырой день, когда в дверь её домика неожиданно постучали — решительно, как будто за дверью стоял взрослый мужчина, а не растерянная девушка с распухшими от слёз глазами.

Милена буквально ввалилась внутрь, всхлипывая и размазывая по щекам тушь. С первых же слов стало ясно: она пришла с просьбой наказать своего ухажёра, который, как оказалось, изменял ей… с её же подругой.

Талия тогда долго и настойчиво пыталась её отговорить. Объясняла, что злость — не лекарство, и что ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него бежать в лес к травнице, требовать мести. Но Милена только сильнее плакала, жалуясь на его подлость, на свою глупость и на предательство подруги. Они разговаривали долго — так долго, что огонь в печи успел опасть, а дождь снаружи перешёл в мелкую морось.

В конце концов Талии удалось убедить Милену, что парень её недостоин, и многого она лишится, если будет горевать о таком. Но… в то же время Талия не удержалась. В ней проснулась искорка хулиганства, та самая, которую она обычно прятала глубоко-глубоко.

— Ладно, — сказала она тогда, достав маленький пузырёк из тёмного стекла. — Зла не делай. Просто… пусть побеспокоится немножко.

В пузырьке было безвредное зелье — всего лишь травяная настойка, временно подавляющая мужскую… активность. Не навредит, но урок преподаст.

Милена оживилась мгновенно. Она унеслась из дому с таким видом, будто ей вручили корону и скипетр, а не безобидную пакость.

Через несколько дней она примчалась вновь — сияя как солнышко и хохоча так, её распугал лесных птиц. Она долго и красочно рассказывала, как её вероломный ухажёр «страдал» и «пытался понять, что с ним не так», а она стояла и наслаждалась моментом.

Так и началась их дружба.

С тех пор Милена часто приходила в лес: то за травами, то за советом, то просто поговорить о жизни. И, пожалуй, она была единственным человеком в Кернеле, которого ничуть не удивляла Талия — девушка, что живёт среди деревьев, варит странные настойки и иногда ведёт себя так, словно видит больше, чем должна.

Милена никогда не задавала лишних вопросов. Просто принимала Талию такой, какая она есть. И, может быть, именно поэтому их дружба была такой крепкой.

Но сегодня даже заразительное веселье Милены с трудом пробивалось сквозь тяжёлые тучи, сгустившиеся в голове Талии. Мысли, острые и назойливые, как осиные жала, то и дело вспыхивали перед внутренним взором: серые, яростные глаза чудовища… хриплый рык, пробирающий до дрожи… пульсирующий амулет с рунами — её рунами.

Талия каждый раз вздрагивала, вспоминая их. Это были не просто символы: узор, который она увидела на серебряной пластине, был сложен из её собственной энергии и древних знаков нимф. Такой узор знает лишь одна… единственная сила.

Кто-то скопировал её руны. И значит — знал их.

Холодный ужас пальцами льда сжимал сердце.

Этого не может быть.

Не должно быть.

Эти руны могли быть известны только…

— Нет… нет, нет… этого быть не может… — пронеслось у неё в голове.

Только Зевс — хранитель древних тайн, властелин, что когда-то покровительствовал роду нимф, — знал истинные узоры их силы. Но он не мог оказаться здесь. Не мог явиться в этот забытый городок, где жизнь текла тихо и спокойно.

Прошло так много времени. Если её не нашли до сих пор — значит, либо отказались искать, либо решили, что она давно мертва.

Но… эти руны.

Уверенности не было. Только страх.

Страх и старая, застывшая ненависть, которая поднималась в ней всякий раз, когда в памяти всплывал образ её жениха — Пана. Его вспышки ярости, жесткие руки, притворное обаяние.

То, от чего она бежала.

То, что она надеялась больше никогда не встретить.

— Талия! Ты меня вообще слушаешь? — Милена резко дёрнула её за рукав.

Талия моргнула, словно выныривая из холодной глубины собственных мыслей. Перед ней стояла Милена — руки в боки, губы надулись, а большие тёмно-голубые глаза глядели на подругу с преувеличенным укором.

Они стояли посреди улицы, украшенной гирляндами и охапками полевых цветов. На ветру шуршали разноцветные ленты, развешанные между домами; кое-где дети смеялись, бегая с бумажными солнцами на палочках. Праздник уже дышал в каждом углу.

Но Талия будто была в другом мире.

— Прости… — тихо проговорила она, — я задумалась.

Милена фыркнула, но не злостно — скорее с тревогой, которую прятала за привычной болтовнёй.

— Задумалась, — передразнила она добродушно. — Да ты уже третью улицу идёшь как зачарованная! Я тебе говорю, говорю, а ты будто вообще не здесь. Что происходит, Таль?

Она наклонилась ближе.

— Ты побледнела… что-то случилось?

Талия лишь вздохнула, позволяя подруге тащить себя дальше. Толпа впереди становилась гуще, и воздух наполнялся запахами свежей выпечки, жареных орешков и полевых цветов, что вплетали в гирлянды мальчишки из соседних деревень. Над улицей звенели медные колокольчики, подвешенные к флажкам — каждый порыв ветра заставлял их переливаться мелодичным звоном.

— Ты просто заколдована своими мыслями, — продолжила Милена, чуть прищурившись. — А сегодня для этого нет ни единой причины! Праздник цветов бывает раз в году. И, между прочим, — она наклонилась ближе и заговорщически прошептала, — все интересные парни выходят на площадь именно сегодня.

Талия скривилась едва заметно:

— Вот уж не было у меня планов рассматривать парней…

— Не было, — тут же подхватила Милена, — но будут! Я тебе не позволю весь день ходить с лицом, как у испуганного филина.

Она рассмеялась и слегка толкнула подругу плечом. И хоть Талия попыталась возмутиться, уголки её губ всё же дрогнули.

Вдруг Милена так резко остановилась, вцепившись Талии в руку, что та едва не споткнулась. Подруга вытянулась на цыпочки, вытянула руку и указала куда-то между торговцем пряниками и ярко раскрашенной каруселью, где звонко смеялись дети.

— Смотри, смотри! Вот он! — прошептала она так громко, что несколько прохожих обернулись.

Талия прищурилась, пытаясь понять, кого же Милена увидела на этот раз. Толпа пестрела цветами одежды, блестела лентами, мелькала лицами. И вдруг, среди всей этой суеты, движение карусели открыло небольшое пространство — и Талия тоже его заметила.

Недалеко от деревянного помоста стоял молодой жандарм в тёмно-синем мундире с серебряными пуговицами. Он держал фуражку подмышкой, беседуя с двумя мужчинами постарше. Солнечные блики скользили по его коротким светлым волосам, а профиль — строгий, красивый — выделялся среди лиц толпы.

— Это же Эрнест, — выдохнула Милена, едва не подпрыгнув. — Видишь? Он! Он самый!

Талия почувствовала лёгкое тепло, поднимающееся к щекам Милены — та аж вся засветилась, как праздничный фонарь.

Талия лениво проследила за направлением её взгляда. Возле ярко раскрашенной карусели, словно сошедшей со страницы детской книжки, стоял молодой мужчина в идеально сидящей тёмно-синей форме. Высокий, широкоплечий, уверенно держащийся — он выделялся из толпы так же естественно, как дуб среди молодых берёзок.

Солнечные лучи играли в его густых светло-коричневых кудрях, которые он, судя по взъерошенной макушке, безуспешно пытался пригладить. Время от времени он проводил рукой по волосам, только делая их ещё более непокорными.

— Ну как? — нетерпеливо спросила Милена, толкнув Талию локтём в бок. — Красавчик, правда?

— Ну и что с того? — Талия постаралась звучать равнодушно, хотя даже ей пришлось признать: парень был на редкость хорош собой. — Он что, твой новый ухажёр?

— Ой… нет, нет! — всполошилась Милена, замахав руками так, будто отгоняла назойливых птиц. — Эрнест абсолютно свободен. И я как раз подумала… тебе он очень подходит.

Она расплылась в хитрой улыбке.

— Давай я вас познакомлю!

Милена схватила её за руку и сделала шаг вперёд.

— Милена, ты с ума сошла? Мы же только пришли! — возмутилась Талия, пытаясь затормозить. — И вообще… откуда ты его так хорошо знаешь?

Милена остановилась ровно на секунду — ровно настолько, чтобы бросить на неё хитрый взгляд из-под пушистых ресниц.

— Знаешь, подруга… не важно, откуда знаю. Знаю — и всё! — заявила она с видом человека, который открыл в жизни великую истину.

— Милена, это нелепо, — поспешно добавила Талия, чувствуя, как её щёки предательски теплеют. От смущения? От неловкости? Или от того, что взгляд Эрнеста всё-таки был… заинтересовывающим?

Милена, конечно, заметила.

Она весело расхохоталась.

— Ох уж ты! Всё, пошли!

И не дожидаясь ответа, схватила Талию за руку и потащила вперёд, с такой силой, что отказать было невозможно.

Девушки протискивались через толпу: мимо продавца воздушных пирожков, мимо детей, покрытых блёстками из-за игры с феей-аниматором, мимо пёстрого водоворота людей.

— А ты слышала? — почти крикнула Милена, перекрывая шум ярмарки. — В город прибыли стражи Королевского отдела!

Она произнесла это так, будто сообщала новость о приезде звезды театра.

— Это почти одно и то же что инквизиторы, только зовутся красивее!

У Талии внутри что-то неприятно дёрнулось, будто ледяной палец скользнул по позвоночнику. Инквизиторы… стражи… и этот амулет…

Толпа вдруг показалась ей ещё теснее.

— И что? — спросила Талия, и голос её прозвучал чуть хрипло. — Разве они не всегда здесь? Отделение же есть…

— Да нет! — Милена всплеснула руками. — Этот новый, его специально прислали из столицы. Говорят, молодой… видный…

Её глаза мечтательно затуманились.

Она придвинулась ближе, будто делилась величайшей тайной.

— Я видела его, — продолжила она, — когда он въезжал в город. Издалека, конечно… но ох! Он был верхом, весь такой важный, строгий…

Милена, захваченная собственным восторгом, прижала ладони к груди.

Она даже чуть привстала на носочки, будто пытаясь снова увидеть тот миг.

— Зачем мне пекарь или лесник, когда можно уехать в столицу женой лейтенанта? — Она уже кружилась на месте, разметав косу. — Жить в огромном дворце, носить шёлка, принимать гостей…

Талия тихо фыркнула, но Милена не обратила внимания.

— Он же наверняка ищет себе достойную пару! — воскликнула она, сияя.

Толпа вокруг расступалась, огни гирлянд мерцали, музыка с площади смешивалась с детским смехом, а Талия чувствовала… странное:

будто эта мечтательная болтовня подруги касалась чего-то намного ближе и опаснее, чем просто новый лейтенант.

Талия смотрела на милую, немного ветреную Милену — живую, солнечную, мечтающую о своём принце-инквизиторе, о лейтенанте королевской гвардии. И внутри у неё всё сжималось в тугой узел, ледяной и тяжёлый.

Ещё совсем недавно жизнь казалась понятной и простой: обучение в академии, настойки, мази, травы, зелья — то, что она умела, любила и делала от души. Она была счастлива среди пузырьков и травяных книг.

Да, у неё теперь есть лицензия, позволяющая официально варить и продавать свои средства. На бумаге она всего лишь ремесленница.

Но её руны…

Её визитная карточка, её почерк — уникальный, сотканный из её собственной силы и древних символов — оказались на монстре. Искажённые, перевёрнутые, исковерканные… но она узнала их так же отчётливо, как узнают собственный голос.

И если руны здесь — значит, тот, кто их использовал… знает, как они устроены.

Знает её.

И если этот новоприбывший лейтенант… этот гордый, холодный страж из столицы… прибыл сюда не просто так?

Может быть, он ищет ведьму.

Может быть, он ищет именно её.

Талия украдкой посмотрела на смеющуюся Милену. Та кружилась на месте, мечтая вслух о дворцах, шёлках и блистающей жизни при дворе.

«Если бы ты знала, Мила… — горько подумала Талия. — Что такие, как он, несут таким, как я. Не свадьбу. Не счастье. Только холод, сталь и страх».

Её ладони вспотели.

Праздничная площадь вдруг стала тесной, шумной, опасной — как ловушка, захлопнувшаяся вокруг.

— Ну что ты, опять ушла в себя? — Милена в который раз дёрнула Талию за рукав, возвращая её из тёмных раздумий в шумный, яркий, пахнущий праздником мир.

Музыка, смех, запах выпечки и летних цветов накрыли её, будто тёплая волна.

— Смотри! — Милена вскинула руку. — Там пляски начинаются! Пойдём, может, и твой принц найдётся?

Она окинула Талию придирчивым взглядом, скривила губы.

— Хотя… тебе бы платье поновее да волосы уложить. А то всё в лесу да с травами! Так скоро и сама в куст превратишься…

Милена рассмеялась — легко, заливисто, как ручей, бегущий по камешкам.

Талия не удержалась и тоже засмеялась — и вместе со смехом Милены исчезли её тяжелые мысли, как туман под солнцем.

Праздничная площадь расплылась в огнях гирлянд, в звуках скрипок и бубнов.

Пары кружились, будто в вихре ярких лент.

Дети визжали возле карусели.

Воздух был наполнен сладостью мёда и свежей выпечки.

И Талия позволила Милене увлечь себя — туда, где звенела музыка, где люди хлопали в ладоши, где девушки в венках закручивали свои юбки, а молодые парни ловили их за руки.

Танцы, смех, музыка — всё это было щитом от гнетущих мыслей.

Талия старалась раствориться в вихре движений, в звонком смехе Милены, в шелесте юбок, кружащихся вокруг.

Праздник дышал, жил, рос, словно живая река света и звуков.

Когда на середине площади разожгли большой костёр — сухие ветви вспыхнули сразу, взметнув искры в тёмное небо — толпа взревела от восторга.

Молодые парни и девушки уже устремились к огню, с визгом и смехом прыгая через языки пламени.

— Пошли! — крикнула Милена, сияя, как сама заря, и как всегда потянула Талию за рукав. — Я первая, смотри!

Она отбежала назад, смешно размахивая руками, и со звонким «А-а-а!» перепрыгнула через костёр так легко, будто её подхватила невидимая птица.

— Ну давай, смелее! — выкрикивала она, подпрыгивая на месте.

Вокруг подхватили — крики, свист, хлопки в ладоши.

Толпа будто сама подталкивала Талию.

Талия смотрела на пламя — яркое, тёплое, живое — и на мгновение в груди что-то болезненно сжалось.

Надеюсь… этот костёр на площади никогда не станет тем, в котором сожгут меня.

Горечь кольнула, как ледяная игла.

Но Талия вздохнула, будто сбрасывая этот страх, и сделала шаг назад.

Разбежалась.

Прыгнула.

Пламя пронзило ночь, осветив её лицо — и в этот миг тревога, что жила тяжёлым камнем под сердцем, будто рассыпалась в прах.

Милена визгнула от восторга, кто-то хлопнул её по плечу, кто-то засмеялся — и Талия впервые за последние дни позволила себе улыбнуться от души.

Праздник длился до поздней ночи, музыка не смолкала, костёр потрескивал, и перепрыгнувший его страх больше не смог вернуться.

глава 7

Тёплый ветерок, игравший разноцветными лентами, развешанными между домами, донёс до Альдена Края смех, музыку и сладковатый запах пряностей.

Окна его комнатки выходили прямо на городскую площадь, где сегодня собрались все жители Кернеля, чтобы отмечать главный праздник лета.

Альден откинулся на спинку стула, выдохнул и поднялся.

Подошёл к окну, опёрся ладонью о подоконник.

— Как же давно я не отмечал праздник… — тихо проговорил он, почти удивляясь собственным словам. — Просто праздник. Без приказов, без тревог… с лёгким сердцем.

Внизу, на площади, жизнь кипела и переливалась сотней красок.

Музыка — задорные скрипки, звонкие бубенцы, деревянные дудочки — звали в пляс даже каменные стены.

Пары кружились так стремительно, что юбки девушек вспыхивали, будто языки огня.

Дети носились между взрослыми, путаясь в лентах и венках.

Старики улыбались и хлопали в ладоши под музыку.

И повсюду — огни, свечи, гирлянды, аромат мёда, жареных яблок, корицы.

Лица у всех были сияющие, чистые, счастливые — как будто сама ночь позволила людям забыть обо всех заботах.

«Сейчас бы глоток пива… — пробормотал он себе под нос, глядя на яркие огни площади. — А нет… можно и кружечку».

Неделя была такой, что не то что кружечку — бочку можно было осушить.

Первый монстр, тот самый, которого он встретил в лесу вместе с травницей…

Сколько загадок он оставил. И чем больше Альден думал, тем холоднее становилось внутри.

Труп осматривали весь день.

Охотники изворачивались, проверяли каждый след, каждый клочок обгоревшей ткани.

Он сам пробовал проследить остаточную магию — ни искры, ни тени, пустота, будто монстра создали не магией.

Но такое невозможно.

— Тогда что ты за тварь? — шепнул он себе, глядя в темноту, будто там мог скрываться ответ.

К тому же, уже три жалобы:

— странный силуэт между еловыми стволами;

— серые глаза, светящиеся в ночи;

— хриплое дыхание, будто зверь раненный.

По описанию — всё та же тварь.

Но поиски каждый раз возвращали их к одному — к пустоте.

Следы обрываются.

Земля или трава не тронуты.

Будто монстр хочет, чтобы его не нашли.

«Неужели он настолько умен? Или им кто-то управляет?» — мысли щекотали затылок, непривычные и неприятные.

Альден застыл — воспоминания, которые он столько лет пытался вытеснить, вдруг прорвали защиту и вернулись.

Лания… его младшая сестра.

Утро. Она провожает его на службу — тонкая, солнечная, с вечно растрёпанной косой.

— Ты обещаешь вернуться к началу праздника?

— Не знаю, Лания. Ты же знаешь, в праздники всегда много работы.

— Ну пожааалуйста… — она надула губы и отвернулась, уставившись в стену. — Я так хочу на ярмарку. Праздник Лета ведь! А ты меня одну не отпускаешь. И сам не идёшь.

Их родители были магами-огневиками — редчайший дар. Огневики управляли огнём и всеми сопутствующими стихиями, в то время как маг земли, например, владел лишь магией земли. Сила в их роду всегда была велика, и ожидания — тоже.

Тогда Альден учился на последнем курсе Академии Стихий. Лания заканчивала обучение в магической школе и мечтала в следующем году поступить в Академию, чтобы когда-нибудь служить рядом с братом.

Но тот год перевернул всё. Сначала погибли родители. Потом тётушка забрала их к себе… а вскоре умерла и она. Они остались вдвоём, и Альден взял на себя заботу о сестре.

Он тогда подошёл, обнял Ланию за плечи и негромко сказал:

— Хорошо. Дождись меня. Мы вместе пойдём на праздник.

Лания подпрыгнула от радости, звонко чмокнула брата в щёку:

— Ты самый лучший!

…Альден со всей силы сжал кружку пива. Пена плеснулась через край.

Он вернулся всего на несколько минут позже обещанного. Но Лании уже не было — она ушла на праздник одна.

Он пошёл на площадь, искал её в толпе. Праздник закончился — а её всё ещё не было.

Неспособный успокоиться, Альден обошёл весь город, заглядывал в каждую улочку, каждый тёмный проулок.

И в самом дальнем, заброшенном переулке нашёл…

Сначала не поверил. Не хотел верить.

Но это была она — вернее, то, что от неё осталось. Разорванное тело. Повсюду кровь. И следы — странные, чужие. Не человеческие. Не звериные.

Поиски существа, убившего Ланию, стали его одержимостью.

Вот почему его и перевели сюда — подальше от столицы, в тишину, «чтобы он восстановил силы и очистил мысли». Так они сказали.

Но мысли не очищались.

И силы — тоже.

Альден фыркнул и снова посмотрел вниз, на весёлую площадь.

Он смотрел и чувствовал… странную, почти забытую теплоту.

То, что раньше было привычным, теперь казалось роскошью.

Но вдруг его взгляд зацепился за одну фигуру.

За девушку в простом платье, с русыми волосами, в которых отражалось пламя большого костра.

Она, разбежавшись, одним лёгким, ярким движением перепрыгнула через огонь — так же легко, как утренняя птица скользит над водой.

Толпа взревела от восторга, а девушка смеялась — светло, чисто, искренне.

Талия.

Талия смеялась, запрокинув голову, крепко удерживая руку подруги.

Её звонкий смех долетел даже сюда — в открытое окно, за которым стоял Альден.

В каждом её движении, в сиянии глаз, жила дикая, неукротимая радость — та, что не знает ни светских условностей, ни тяжести прошлого.

И Альден ощутил в груди… не боль, нет — а тоскливое, тихое щемление, будто что-то внутри сжалось.

Утрата.

Утрата самой способности вот так — легко, бездумно — отдаться моменту.

Он смотрел на неё, на это воплощение неудержимой жизни, и чувствовал себя древним, покрытым мхом валуном, в который без страха и перерыва бьёт молодой бурлящий поток.

Альден тяжело вздохнул.

Сладковатый, тёплый воздух праздника, ещё минуту назад кажущийся живым и зовущим, вдруг стал душным, словно давил на грудь.

Он задержал взгляд на Талии — в последний раз, прежде чем вернуться к своим мыслям и работе.

Она стояла чуть в стороне от танцующих, наблюдая, как Милена смеясь кружится с очередным партнёром, и на лице Талии играла мягкая, тёплая улыбка.

И вдруг из толпы вынырнул молодой человек — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем мундире. Светлые кудри падали ему на лоб, а уверенная, почти мальчишеская улыбка освещала лицо. Он что-то сказал Талии — короткую фразу, скорее всего приглашение на танец.

Но, не дождавшись её ответа, позволил себе больше: легко, будто это самое естественное на свете, положил ладонь ей на талию и увлёк в круг танцующих.

Талия сперва смотрела на него в полном недоумении — ошеломлённая, растерянная.

А затем вдруг, словно поддаваясь какому-то невидимому порыву, весело рассмеялась и закружилась в танце.

Жандарм держал девушку за талию с воодушевлением и той самой нагловатой уверенность­ю завсегдатая подобных народных празднеств. Он широко улыбался, почти самодовольно, будто считал её своей добычей на этот вечер.

И Альден — неожиданно для самого себя — ощутил укол.

Совсем небольшой, едва уловимый… но достаточно резкий, чтобы он заметил: ему неприятно видеть чужую руку на её талии.

Ревность?

Нет.

Это невозможно. Он тут же отмёл глупую мысль, почти раздражённо.

Но в тот же миг ему почудилось, что девичий взгляд поднялся вверх — к его распахнутому окну. Будто бы на мгновение её глаза скользнули по толпе и зацепились именно за него, за его силуэт в полумраке комнаты.

Секунда — и всё исчезло. Наверняка просто игра света и теней. Да и его собственное, усталое воображение.

Альден резко отвернулся, шагнул от окна и опустил ставни.

Праздник лета остался там — снаружи, вместе со смехом, огнём костра и миражом чужого счастья.

А внутри его ждали стол, бумаги, пухлые папки с досье, рапорты, протоколы допросов.

Работа.

Глава 8

Праздник закончился далеко за полночь. Милена уже давно исчезла под руку с новым ухажёром, оставив Талию в обществе Эрнеста — молодого жандарма с добродушной улыбкой и чуть смущённым взглядом.

— Уже поздно, — сказала Талия, оглядывая пустеющую площадь. Яркие огни тускнели, музыка стихла, а последние торговцы собирали прилавки. — Мне пора.

Эрнест тоже огляделся и тихо вздохнул:

— Да… действительно, все расходятся. А жаль. Праздник слишком быстро пролетел.

Он на секунду замялся, потом решительно добавил:

— Можно я провожу тебя? Ты ведь живёшь на опушке леса? В такое время одной идти опасно.

Талия мягко улыбнулась. В его словах не было напыщенности — только искреннее желание помочь. Она кивнула, соглашаясь.

Бросив последний взгляд на засыпающий город, Талия и Эрнест неспешно направились к лесу. Над каменными крышами гасли последние фонари, ветер шевелил забытые ленты украшений, и тишина постепенно возвращалась в ночной город.

А впереди их ждала темнеющая тропа к дому Талии на опушке.

Ночной воздух был свежим и прохладным. Город остался позади — лишь редкие огни ещё тускло мерцали между крыш, когда Талия и Эрнест вышли на лесную тропу. Лес встречал их глубокими тенями и шёпотом листвы, будто просыпаясь после дневной жары.

Эрнест шёл рядом, неторопливо подстраиваясь под её шаг, и время от времени посматривал по сторонам с профессиональной внимательностью стражника.

— Никогда бы не подумал, что ты ходишь этой дорогой каждый вечер, — пробормотал он. — Тёмно здесь… даже немного жутко.

— Я привыкла, — улыбнулась Талия, придерживая подол. — Лес для меня как дом. Он… добрый. Когда не злится.

Эрнест хмыкнул, будто хотел пошутить, но передумал — густой мрак вокруг и правда не располагал к громким словам. Шагая рядом, он невольно чуть приблизился, будто опасаясь, что кто-нибудь невидимый наблюдает из глубины чащи.

— А всё же, — тихо сказал он, — хорошо, что я пошёл с тобой. Я бы не хотел, чтобы… ну, мало ли что.

Талия ничего не ответила. Слушала покой вокруг. И всё равно где-то внутри, как тонкая струна, продолжала вибрировать тревога — рунные символы на монстре, странное совпадение, страхи, от которых не спрятаться даже среди веселых танцев.

Но сейчас рядом был живой, тёплый человек, и это немного согревало.

Тропа свернула, и между деревьями показался крохотный домик Талии — деревянный, с низкой крышей и маленькими окнами, в которых мягко теплился огонёк.

— Вот и пришли, — сказала она, останавливаясь у калитки.

Эрнест посмотрел на дом, потом на неё. На миг будто замешкался.

— Место… уютное, — произнёс он с той прямотой, которая могла быть только у людей, что редко лгут. — И… ты тоже. В смысле… — он смутился и провёл рукой по волосам. — Ладно. Главное, что добрались благополучно.

Талия тихо рассмеялась.

— Спасибо, что проводил. Это было мило.

Он потупился, но улыбнулся — искренне, по-мальчишески.

— Если хочешь… я могу провожать тебя и дальше. Ну… когда будет нужно.

Талия уже взялась за калитку, но задержала руку на холодном металле.

— Посмотрим, — мягко ответила она.

Они ещё мгновение стояли в полутьме, словно не решаясь первыми прервать тишину. Где-то вдалеке ухнула ночная птица.

— Спокойной ночи, Талия, — тихо сказал Эрнест.

— Спокойной ночи, — отозвалась она и, слегка кивнув, скрылась за калиткой.

Эрнест постоял ещё немного, глядя на едва мерцающий свет в окне, будто пытаясь запомнить его. Потом развернулся и пошёл обратно по тёмной тропе, а Талия смотрела ему вслед из-за слегка приоткрытой двери, не в силах понять — принесёт ли эта новая встреча облегчение… или новые тени.

Талия сидела на веранде своего маленького домика, вытянув ноги и лениво наблюдая, как Сиф — носился по высокой траве. Он подпрыгивал, клацал зубами по воздуху, пытаясь поймать очередную бабочку, и казался воплощением счастья. Солнце мягко заливало дворик золотистым светом, а ветерок приносил запах леса и влажной земли.

— Надо собираться… — вздохнула Талия, облокотившись локтями на перила. — У торговца наверняка уже закончились все мои зелья после ярмарки.

Она поднялась, отряхнула юбку и вошла в дом. На столе рядами стояли разложенные пузырьки и баночки — аккуратные, подписанные ровным почерком. Настойки от простуды, мази от ушибов, крем для ожогов, несколько баночек редкого успокаивающего настоя, который особенно любили молодые мамы.

Талия быстро, но бережно уложила всё в корзину, застелив её мягкой тканью, чтобы изделия не побились. Она любила создавать — смешивать, варить, сушить травы, вкладывать частичку себя в каждую баночку. Но вот продавать… нет. Толкаться на рынке, ловить людей за рукав, убеждать, торговаться — всё это было тяжёлым, чужим. Аптекарь же продавал без лишних разговоров, а она получала свои честно заработанные монеты — пусть и не много. Ей этого хватало.

Выходя на крыльцо, Талия поставила корзинку на ступеньку и позвала:

— Сиф!

Пёс тотчас выскочил из кустов, весь в мелких семенах и прилипших листиках. Подбежал, радостно виляя хвостом, и ткнулся мордой в её ладонь.

— Я в город, а ты охраняй дом. Понял? — сказала она, улыбаясь.

Сиф гавкнул — коротко, уверенно, как будто принимал важный приказ. Потом взбежал на веранду, улёгся прямо у входа, вытянув лапы и подняв уши, будто уже высматривал невидимых врагов.

— Молодец, — Талия погладила его по голове, взяла корзину и вышла за калитку.

Тропа к городу вела между берёз и сосен, солнечные пятна плясали на земле. С каждым шагом по лесной дорожке Талия чувствовала, как внутри растёт тёплое рабочее настроение — лес дышал спокойно, ветер был мягким, и даже тревоги последних дней будто отступили в глубину сознания.

Она ускорила шаг, чувствуя себя чуть легче, чем накануне, и вскоре скрылась среди деревьев, а Сиф ещё долго смотрел ей вслед, не моргая, словно грозный серый страж.

Площадь Кернеля встретила Талию какофонией утренних звуков — металлическим звоном весов, стуком бочек, топотом спешащих покупателей и неизменными, растягивающимися на всю площадь выкриками торговцев. Яркие ткани развевались на солнце, прилавки ломились от фруктов, пряностей и ремесленных товаров. Всё вокруг пестрело, шумело и жило своим беспокойным городским ритмом.

Талия шагала быстрее, стараясь не задерживаться взглядом на толпе. Лавка аптекаря была её единственным пунктом назначения — стояла она у самого основания большого фонтана, выложенного белым камнем. Фонтан тихо журчал, бросая на воду блики света, и был самым спокойным местом среди всей рыночной суматохи.

Мысли же её были далеко не спокойны.

Навязчивый образ того человека — чужака с мокрыми волосами, в развороченном монстром камзоле, обжигающего серого взгляда — упорно лез в память. Его раздражающая самоуверенность, то, как он смотрел… как будто видел больше, чем должен. Как будто чувствовал её.

Талия стиснула пальцами ручку корзины.

«Думай о делах, а не о глупостях», — одёрнула она себя.

— Доброе утро! — раздался знакомый приветливый голос.

Талия подняла глаза. У входа в лавку стоял аптекарь — невысокий, кругленький, с вечно выбившимися белёсыми волосами и неизменным фартуком в пятнах травяных настоев. Он уже распахнул дверь настежь, выпуская наружу аромат сушёной мяты и хмельного корня.

— Доброе утро, мастер Роланд, — улыбнулась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ах, вижу, пришла пополнить запасы? — аптекарь ободряюще похлопал по раме двери. — Всё верно, на ярмарке твою мазь от ожогов смели за пару часов! Да и настойку от мигрени расхватали.

Он перегнулся через корзину, заглянув внутрь с жадным, почти профессиональным интересом.

— Хм-м… свежие! Прекрасно. Проходи, проходи, сейчас пересчитаем, запишем, и я выдам тебе монеты за прошлую партию.

Талия шагнула внутрь лавки, где полки тянулись до самого потолка, заставленные банками, травами, порошками и стеклянными сосудами всех возможных форм.

Талия прижала получёный мешочек с монетками к груди, собираясь положить его в корзинку, когда позади вдруг услышала голос:

— Талия? Доброе утро.

Она обернулась — и увидела Эрнеста.

Он стоял немного в стороне, смущённо переминаясь с ноги на ногу, будто боялся потревожить её утренние мысли. Русые кудри выбивались из-под жандармской фуражки, придавая ему почти мальчишеский вид. В руках он держал льняной мешочек, от которого тянуло сладким, пряным ароматом мёда и корицы.

— Доброе, — улыбнулась Талия. — С раннего утра уже на посту?

— Сегодня нет, — так же мягко улыбнулся Эрнест. — Возвращаюсь домой с ночного дежурства.

Он поднял мешочек чуть выше, словно предлагая.

— И вот подумал… Позавтракаешь со мной? У меня тут свежие, ещё горячие пирожки с мёдом и корицей. Возьмём горячего чаю и сядем на аллее, в тени деревьев. Ну что? Согласна?

Талия посмотрела на него — внимательного, усталого, но по-домашнему тёплого — и, едва заметно замешкавшись, ответила:

— Я с удовольствием.

— Тогда пошли, — сказал Эрнест, открывая дверь и пропуская её вперёд.

— До свидания! — крикнула Талия аптекарю через плечо, прежде чем выйти на солнечную улицу рядом с Эрнестом.

Они сидели в тени деревьев на старой, чуть скрипучей скамейке, ели горячие пирожки, запивая душистым, крепким чаем. Воздух пах утренней травой и мёдом. Где-то неподалёку щебетали птицы, отбрасывая на аллею короткие тени, словно живые росчерки.

Эрнест оказался удивительно хорошим рассказчиком. Он оживлённо делился забавными случаями — как один рекрут уснул на посту стоя, как местный трактирщик пытался спрятать от жандармов своего гуся, уверяя, что это «редкая болотная птица».

Талия слушала и смеялась — легко, искренне, не пытаясь скрыть веселья. И каждый раз, встречаясь взглядом с Эрнестом, ловила в его глазах ту самую чистую открытость, в которой не было ни намёка на подвох.

С ним было легко.

Спокойно.

Безопасно.

Как в тени старого дуба в знойный полдень — когда жара отступает, и мир кажется простым.

Этот парень… был добр и надёжен, как сама земля под ногами. Неприметная сила, к которой почему-то хочется прислониться.

Эрнест смотрел на неё чуть дольше, чем требовал разговор, но без навязчивости — просто с тем тихим интересом, который греет лучше всякого солнца.

Разум Талии видел Эрнеста ясно, без тумана. Видел — и тянулся к нему, будто к единственной ровной тропе среди лесной чащи.

Но вот сердце… сердце упорно молчало.

Оно никогда не выбирало тихую гавань.

Не искало ровности и надёжности.

Его манило другое — пламя.

Яркое, дерзкое, опасно-тёплое, непредсказуемое, способное сжечь дотла и оставить от неё лишь пепел.

И именно к такому огню оно тянулось всегда.

Навязчивый образ всплыл в памяти, словно отблеск костра в тёмной воде: мокрый камзол, нагловатая улыбка, слишком уверенный взгляд, от которого хотелось одновременно отвернуться и подойти ближе.

Столичный щёголь… несносный.

Альден Крей.

«Почему ты всё ещё в моей голове?» — мелькнуло с раздражением.

Она даже злилась на себя за это. Ведь рядом сидел Эрнест — добрый, надёжный, искренний. С ним было спокойно. Правильно.

Но сердце глухо стучало где-то в глубине, не отвечая на эту правильность, и Талия чувствовала это слишком отчётливо.

— Спасибо за пирожки и чай, — мягко сказала Талия, бережно ставя кружку на скамью. — Но мне нужно идти. Хочу зайти к кузнецу… мне нужны новые щипцы для печи.

Эрнест сразу поднял голову.

— Провожу? — спросил он так быстро, словно ждал этой возможности всё утро.

В его глазах вспыхнула надежда — теплая, простая, почти солнечная.

Талия улыбнулась, немного смущённо, но искренне.

— С удовольствием. С тобой дорога короче… и веселее.

Они поднялись и вышли с тихой, прохладной аллеи, где ветер шелестел в листве и пахло медовыми пирожками, обратно на большую площадь Кернеля. С первого же шага их накрыла волна шума и запахов.

Площадь гудела, словно улей.

Торговцы выкрикивали цены, перерывая друг друга; пёстрые ткани развевались на верёвках, фрукты сверкали, будто отполированные солнцем. Где-то впереди плеснул фонтан, и детская возня перекрыла звон медных колокольчиков у прилавка игрушечника.

Талия шагала рядом с Эрнестом, придерживая корзинку обеими руками, осторожно пробираясь между людьми. Эрнест держался чуть сзади, защищая её от случайных столкновений — так ненавязчиво, что она даже не сразу заметила.

— Пахнет… яблочным сидром, — сказал он, втягивая воздух.

— И корицей, — улыбнулась Талия. — Пекарь с утра жарит булочки. Он всегда так делает после праздников.

Они миновали последний ряд с фруктами, где медовые персики блестели, будто покрытые росой, и свернули за площадь. Шум постепенно утихал, будто кто-то закрывал за ними тяжёлую дверь.

Здесь начинались ремесленные улочки — узкие, мощёные тёплым, неровным камнем. Воздух стал гуще, пахнуло смолой, древесной стружкой, нагретым железом. Дома стояли ниже, но плотнее; окна были распахнуты, и отовсюду доносились звуки работы — стук молотков, стрекот пилы, тихое бормотание мастеров.

— Тут я уже бываю чаще, — сказала Талия, оглядывая знакомые фасады с простыми вывесками. — Ремесленники — самые надёжные люди в городе.

— После жандармов? — усмехнулся Эрнест.

— Иногда — вместо, — поддразнила она, и он засмеялся, чуть смутившись.

Эрнест шёл рядом, чуть наклонившись к Талии, будто оберегая её от каждой выбоины на неровной грунтовой дороге. Когда под ногами попадались камни или корни, он едва заметно поддерживал её за локоть — аккуратно, уважительно, словно боялся причинить неудобство одним лишним движением.

Он увлечённо рассказывал:

— …а когда я был в столице, капитан сказал, что мог бы ходатайствовать о переводе. Там, конечно, службы больше, ответственность выше… но и возможности другие. Я вот думаю — может, попробовать?

Талия слушала, кивала, спрашивала, но часть её мыслей разлеталась по облакам, как пушинки одуванчика. Она ловила себя на том, что сравнивает его спокойный размеренный шаг с той слегка хищной, уверенной походкой столичного гостя. Скромную холщовую рубаху — с податливой заморской тканью, которая так плавно подчеркивала сильные линии его плеч, и которую ей пришлось наспех зашивать.

«Почему нормальные, добрые парни кажутся такими… пресными?» — с досадой подумала она.

Эрнест был надёжным. Честным. Тёплым.

А эти… задиры, самоуверенные, с языком острым, как кинжал, с глазами, где всегда плещется буря… притягивают, как огонь мотылька. До боли, до обжига.

— …а потом нам показали зал со знаменами, представляешь? Настоящими, ещё столетней давности. — Эрнест улыбнулся и слегка повернул голову к Талии. — Ты слушаешь?

— Слушаю, — ответила она мягко.

Он удовлетворённо кивнул и продолжил рассказывать, а она снова отчасти утонула в своих мыслях.

Вскоре впереди показалась кузница — массивное, крепкое каменное строение, словно выросшее прямо из земли. Толстые стены, широкие ворота, а над крышей — высокая труба, из которой валил едкий, горький дым. Он смешивался с запахом раскалённого металла и угля, от чего воздух становился тяжелее и горячее.

Рядом теснился дом под темно-красной черепичной крышей, увитый диким виноградом; зелёные плети свисали почти до самых окон, трепеща в лёгком ветерке. Перед домом стояла старая, скрюченная яблоня — ветви её были тонки, как пальцы старушки, но на концах блестели мелкие красные яблоки.

— Мы пришли, — сказал Эрнест, чуть ускорив шаг, чтобы открыть ей дорогу ко входу.

Лёгкое — почти незаметное — разочарование скользнуло по лицу Эрнеста. Он попытался спрятать его за вежливой улыбкой, но глаза всё равно выдали.

— Удачи тебе, Талия… — тихо сказал он, по привычке проводя ладонью по ремню.

Он уже собрался уходить, но, сделав пару шагов, вдруг обернулся и, смутившись, добавил:

— А-а… я загляну как-нибудь к тебе на опушку? — он замялся, почесав затылок. — Моя бабушка пользуется травами. Продаёт их в своём магазинчике. Она всё просила меня купить… но всё руки не доходят. А у тебя они… свежие. И правильные. Ну… ты знаешь, когда собирать надо…

Его слова сбились, будто он оправдывался, и от этого стал ещё более трогательным.

— Хорошо, — улыбнулась Талия. — Буду рада видеть тебя.

И ещё раз спасибо за компанию… и за пирожки.

Эрнест покраснел до корней волос — как мальчишка, которого неожиданно похвалили. Он кивнул, почти отчеканил:

— Тогда… до встречи!

И зашагал прочь по улочке, но дважды — нет, даже трижды — оглянулся на неё через плечо.

Когда он скрылся за поворотом, Талия вздохнула, поправила корзинку на локте и уже было толкнула тяжёлую дубовую дверь кузницы…

…но та вдруг сама распахнулась изнутри.

Талия от неожиданности чуть не выронила корзинку.

На пороге, заслоняя собой весь проём, стоял он.

Альден Край.

Сердце Талии ёкнуло, будто наткнулось на ледяную иглу. На миг оно остановилось — и сразу ударило снова, так бешено, так сильно, что ей показалось: ещё немного — и оно вырвется из груди, обнажив все её тайны.

Альден стоял, как вырубленный из камня.

Лицо сосредоточенное, сосредоточеннее обычного; брови сведены к переносице, образуя резко очерченную вертикальную складку.

Губы — сжаты в тонкую, решительную линию, знакомую по каждому его приказу.

Он говорил через плечо, бросая короткие, обрывистые фразы кому-то, кто остался внутри. Голос — низкий, властный, проникающий под кожу, как всегда.

Отдельные слова вырывались из гула кузницы:

— …проверить ещё раз…

— …к полудню хочу отчёт…

— …и без самодеятельности…

Но в тот момент, когда он увидел Талию, всё это оборвалось.

Словно кто-то перерезал туго натянутую нить.

Он замолк резко, мгновенно — как нож вонзился в паутину разговора.

Серые глаза, ещё секунду назад холодные и сосредоточенные, впились в неё, будто он никак не ожидал увидеть её здесь.

Будто её появление нарушило тщательно выстроенный порядок его дня.

Воздух между ними дрогнул — или это ей показалось?

Талия ощущала себя так, будто стоит на грани двух миров: сзади — солнечная улица, запахи торговых рядов, спокойная уверенность Эрнеста; а перед ней — Альден, весь сотканный из огня и напряжения, от которого у неё подкашивались колени.

Оценивающий, почти пронзительный взгляд скользнул по ней сверху вниз.

Сначала по волосам — растрёпанным, непослушным, выбившимся из небрежного узла; потом по простому белому платью, щедро вышитому васильками.

И задержался… на мгновение слишком долгом… на её груди.

Талия вспыхнула — будто ей под платье насыпали горячих угольков.

Щёки залило жаром, дыхание сбилось. Она сама чувствовала, как сердце бешено трепещет, словно птица в ладонях.

Взгляд Альдена не был пошлым.

Он был внимательным.

Слишком внимательным.

В уголках его губ дрогнула едва заметная тень — не улыбка даже, а намёк, призрак саркастического узнавания.

Как будто он видел её насквозь.

Как будто она уже делала что-то неловкое — хотя ещё даже не открыла рот.

И внутри Талии тут же вспыхнуло в ответ что-то давно забытое, колючее —

возмущение, упрямство, протест.

Смешанные с опасным, липким… азартом?

Ты кто такой, что смотришь на меня так, будто имеешь право?

И почему я вдруг хочу шагнуть ближе, вместо того чтобы развернуться и уйти?

Мысли вспыхивали, путались, сгорали, оставляя только дрожь под кожей.

Альден чуть наклонил голову — едва заметно.

Будто отмечая её реакцию.

Будто это был не мимолётный взгляд, а тщательно рассчитанная проверка.

Он заговорил негромко, но так, что каждый звук будто бы касался её кожи:

— Похоже… ремесленники в этом городе пользуются необычайной популярностью. Вы сегодня прямо с рассвета успеваете побывать везде.

Слова звучали на удивление спокойно.

Но под спокойствием чувствовался скрытый ток — как в грозовом воздухе перед разрядом.

Талия едва заметно вскинула подбородок.

— Простите, что не доложила вам о своём маршруте, лейтенант, — произнесла она, не узнав собственный голос — слишком ровный, слишком колючий. — Следующий раз обязательно информирую.

На губах Альдена мелькнула та самая тень — в этот раз уже ближе к улыбке.

Но взгляд стал серьёзнее.

— Сделайте так, Талия.

Ваши маршруты, как оказалось, бывают… опаснее, чем вы думаете.

— О.. Я смотрю, вы сегодня без своего глупого пса? — протянул Альден тоном, от которого у Талии внутри всё мгновенно сжалось.

Он сделал шаг навстречу — мягкий, уверенный, хищный.

Как будто не подходил, а сокращал дистанцию, потому что так решил.

Его тень легла на неё — длинная, густая, словно отрезав солнечный свет.

По коже прошёл жар: от него исходило то особое человеческое тепло, которое чувствуется только вблизи.

И запах… тонкий, дорогой, опасно притягательный: кожа, чистое мыло, и что-то неуловимо мужское, что невозможно спутать ни с чем.

— Или вы сменили его на более… послушную замену? — он кивнул туда, куда ушёл Эрнест. — Да… так себе выбор.

Легкая усмешка. Полуулыбка, полуоскал.

— Хотя.. хоть разговаривает и не бросается на людей.

Он посмотрел на неё пристально, снизу вверх, изучающе.

— А вот с вашими данными можно было замахнуться куда повыше.

Плечо его чуть качнулось.

— Жандарм — слабовато.

Внутри Талии что-то взорвалось.

Кровь ударила в виски.

Что он себе позволяет?!

Она почувствовала, как жар обжигает скулы, пальцы сжались до боли.

— Да вы… вы… знаете, кто вы?! — выдохнула она, задыхаясь от возмущения, пытаясь найти слова, которые бы не сорвались в крик.

Альден остановился совсем близко.

Слишком близко.

Так, что её дыхание смешалось с его.

Он наклонил голову чуть-чуть, едва заметно, как будто слушал её сердцебиение.

И с тихой, почти ласковой жестокостью произнёс:

— Скажите. Мне даже интересно. Кто же я, по-вашему?

Словно бросил ей вызов.

Словно хотел услышать, как она взорвётся.

Словно наслаждался этим огнём в её глазах.

Между ними вытянулась пауза — короткая, но ощутимая, как натянутая струна. Губы Альдена искривились в хищной усмешке.

— А он хотя бы в курсе, — произнёс он лениво, почти шепнув, — что его спутница обладает опасной склонностью приглашать к себе домой вооружённых и промокших до нитки незнакомцев… и снимать с них штаны?

Он наклонился чуть ниже, и его тёплое ровное дыхание коснулось кожи на шее Талии. Она вздрогнула и невольно отступила на полшага. Он был так близко, что жар прилил к её щекам, расползаясь огнём. На одно короткое мгновение, столь яркое, что почти реальное, ей показалось, что он сейчас её поцелует. И внутри что-то затрепетало — то ли от негодования, то ли от… опасного, липкого предвкушения.

Хотя нет. С чего бы вдруг?

Отступив ещё немного, Талия почувствовала, как лопатками упирается в шершавый ствол яблони у входа в дом. Дерево стояло неподвижно и холодно, как единственный трезвый свидетель их странного столкновения.

Альден замер перед ней — высокий, тёмный, тень его закрывала свет.

Волна возмущения — горячая, сладкая и щекочущая нервы — накрыла Талию с головой. Она вскинула подбородок, смело встречая его насмешливый взгляд.

— К вашему сведению, господин столичный, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не привожу кого попало домой. Но могу протянуть руку помощи нуждающимся. Даже если некоторые из них ведут себя как надутые индюки с дурным характером и… комплексом превосходства.

Она подчеркнула последнее слово, почти наслаждаясь тем, как оно прозвучало между ними.

— И ещё к вашему сведению, — добавила Талия, прищурившись, — Эрнест добрый, честный парень. В отличие от… некоторых столичных господ.

Её взгляд скользнул по нему сверху вниз: вызывающе, уверенно, чуть дерзко.

Альден медленно выдохнул, уголок его губ дрогнул — то ли от насмешки, то ли от раздражённого удовольствия.

— Высокомерный? — повторил он, чуть склонив голову набок, будто пробуя слово на вкус.

Альден покачал головой, медленно, почти лениво, и притворно вздохнул — театрально, будто её обвинение его смертельно утомило. Но в глазах в это время вспыхнул холодный, опасный огонь, совершенно не сочетающийся с его показной усталостью.

— Ммм… нет, Талия, — произнёс он тихо, шагнув ближе. — Это вы меня недооцениваете.

Он говорил мягко, но в каждом звуке сквозило напряжение — как сталь, спрятанная под бархатом.

— Высокомерие — это когда человек ставит себя выше других, — продолжил он почти наставительно, обводя её взглядом, от которого по коже пробежали мурашки. — А я… всего лишь называю вещи своими именами.

Его взгляд задержался на её губах.

— И, к слову, — тихо добавил он, — если бы вы действительно думали, что я «надутый индюк»… вы бы сейчас вот так близко ко мне не стояли.

Он наклонился ещё ниже, так близко, что его волосы едва коснулись её виска. Горячее дыхание скользнуло по её коже. Губы — всего в сантиметре от её уха.

— А вдруг… — его голос стал низким, вибрирующим, будто отзвуком далёкого грома, — я бы был вором?

Мурашки пробежали по спине талии, сердце словно споткнулось.

— Или убийцей?.. — шёпот стал глубже, мягче, но от этого только опаснее.

Он сделал короткую паузу, будто смакуя момент — и её реакцию.

— Или… — дыхание коснулось самой нежной точки под ухом, заставив её судорожно вдохнуть, — инквизитором?

Слово упало между ними тяжёлым, как раскалённый металл.

Альден чуть повернул голову, так что его губы почти коснулись её кожи, но всё же не коснулись. Он держал это расстояние намеренно, мучительно точно — играя с ним, как играют с натянутой струной.

— Скажи, Талия, — продолжил он тихо, — ты всё равно пустила бы меня в дом?

Он медленно выпрямился, но не отступил ни на шаг. Его глаза встретились с её — тёмные, глубокие, изучающие каждую дрожь ресниц.

— Вором? Убийцей? Инквизитором? — повторила Талия, совладав с дрожью и подняв на него взгляд.

Её голос звучал ровно, но внутри всё продолжало вибрировать от его близости.

— Вы не инквизитор, — твёрдо сказала она. — И если бы были хотя бы кем-то из перечисленного… вы бы не летели в озеро с грацией опрокинутого корыта. И моё чутьё меня ещё ни разу не подводило. Оно подсказывает, что под всей этой бархатной спесью и острым языком скрывается… просто болван, которому отчаянно нужна помощь.

Слова ударили точно — слишком метко.

Альден застыл.

Будто кто-то повернул рычаг и отключил движение.

Он стоял неподвижно, как статуя, выточенная из тёмного, ледяного гранита.

Его лицо в одно мгновение стало безупречно непроницаемым — ни тени эмоций, ни вспышки гнева, ни насмешки.

Только глаза.

Тёмные, глубокие, тяжёлые — теперь они смотрели на неё иначе.

Долго. Очень долго. Так, будто он не просто видел её — будто пытался разобрать её по слоям, по мыслям, по дыханию.

Талия почувствовала, как под этим взглядом что-то холодное и горячее одновременно разливается под кожей.

А ещё — поймала себя на кромольной, постыдной мысли:

Почему же он… так привлекателен?

И почему самая опасная часть её души тянется именно к нему — к искре, к буре, к тому, что может сжечь всё дотла?

— Болван, — наконец произнёс он.

Словно пробуя это слово на вкус.

— Возможно… в этом вы правы.

Он выпрямился, будто став выше. Взгляд его стал ледяным, обрубленным, словно он одним движением перекрыл себе все чувства.

— Надеюсь, нам больше не придётся встретиться, Талия, — сказал Альден тихо, почти ровно, но в тоне мелькнуло что-то острое.

— Наслаждайтесь обществом провинциальных мужчин. А вот столичный болван вас оставляет.

Он развернулся резко, хищно, словно клинок выдернули из ножен одним резким рывком.

И зашагал прочь — широкими, уверенными шагами, не оглянувшись ни на секунду. Даже тогда, когда его тень последним штрихом скользнула по пыльной дороге и растворилась в солнечном блеске.

Талия смотрела ему вслед.

Гордый… — пронеслось у неё в голове, и это слово было почти ласковым.

Да, она его задела. Попала прямо в живое. И какая-то часть её радовалась — тёплая, задиристая, довольная. Она победила в этой словесной дуэли, вышла сухой, ровной, даже триумфальной.

Вот только…

Всю сладость триумфа неожиданно подпортил его уход.

Пустота, оставшаяся после него, была слишком ощутимой.

Словно из воздуха вынули жар, шум, бурю — и вокруг стало неправильно тихо.

Постояв ещё немного, Талия резко махнула головой, будто стряхивая наваждение, как надоедливую мошкару, что лезет в глаза.

Вдох — короткий.

Выдох — упрямый.

Она решительно толкнула дверь кузницы.

Тяжёлая створка скрипнула, впуская её внутрь — туда, где пахло огнём, металлом и реальностью, не похожей на вихрь, который только что устроил вокруг неё Альден Край.

В комнате было душно и сумрачно.

Сквозь полуприкрытые ставни пробивались тонкие полоски света, ложась на пол бледными, пыльными лезвиями. Воздух стоял тяжёлый, будто спаянный из угля, копоти и человеческой беды.

Кузнец сидел за массивным дубовым столом — тем самым, за которым он обычно чертил заказы и ел похлёбку после долгого рабочего дня.

Теперь же он сидел, уронив лохматую седую голову в огромные, шрамами и мозолями изрытые руки.

Его могучая спина, всегда прямая, как наковальня, была сгорблена. Казалось, на неё навалили невидимую глыбу, под которой даже такой человек, как он, не выдержал.

Рядом стояла его жена.

Высокая, когда-то статная, с мягкими правильными чертами лица — сейчас она казалась сломанной тростинкой.

Её лицо было опухшим от слёз, глаза — красными и воспалёнными, под ними пролегли глубокие тёмные круги.

В руках она бессмысленно мяла краешек передника, словно этот жест был единственным, что удерживал её от падения. Плечи её мелко, беспрестанно дрожали, будто от холода — хотя в комнате стояла жара.

Когда дверь за Талией закрылась, женщина вздрогнула.

Кузнец поднял голову — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Его серые, обычно спокойные и твёрдые глаза были мутными, полными тревоги.

— Талия… — выдавил он хрипло. — Ты вовремя. Нам… твоя помощь… нужна.

Его рука дрогнула на столешнице.

Жена всхлипнула и закрыла рот ладонью, будто боялась вырвавшегося звука.

Над всей комнатой, над этой тягучей тишиной, витало большое, тяжёлое несчастье.

Талия медленно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна тревоги.

Она подошла ближе к столу, поставила корзинку на край и наклонилась чуть вперёд.

— У вас… что-то случилось? — осторожно спросила она.

Женщина кузнеца судорожно вдохнула, губы дрогнули.

— Сын… — выдохнула она, и её голос сразу же сорвался на рыдания. — Наш мальчик… Тариэль…

Талия растерянно перевела взгляд на кузнеца.

Тот выпрямился, насколько позволяла накатившая на него тяжесть. Лицо его было серым, усталым, но голос прозвучал ровно, хоть и хрипло:

— Сын пропал. Третий день… как сквозь землю провалился. — Он сглотнул, пальцы его сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки. — Жена места себе не находит… да и я… — Он осёкся, не в силах подобрать слова.

В его словах слышалась не просто тревога — боль отца, отчаянная, бездонная, и страх, который разъедает изнутри.

Талия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Пропавший сын.

Третий день.

А за окном — Кернель, городок, в котором последнее время люди исчезали слишком часто. Слишком тихо. И главное — безвозвратно.

Она вспомнила старую Гарсию — главную местную сплетницу, но и вестника правды, когда дело касалось странностей. Та уже в который раз рассказывала по секрету жуткие истории: то пастух не вернулся с пастбища, то девчонка-прачка исчезла на дороге к реке, то ночью кто-то слышал крик из леса.

И раньше Талия считала её рассказы приукрашенными… но после встречи с тем существом в лесу ….

Нет.

Теперь эти «жуткости» больше не казались выдумками.

Жена кузнеца всхлипнула ещё раз, почти беззвучно.

— Он хороший мальчик… — прошептала она. — Никогда далеко не уходил… всегда к ужину возвращался… Мы думали — у друзей ночует… а они говорят — не видели…

Кузнец сжал кулаки так сильно, что суставы хрустнули.

Талия почувствовала, как внутри поднимается тревога, смешанная с тенью вины. Ведь её сила — то, что давало ей странное чутьё и умение видеть следы, которые обычным людям недоступны — могла помочь.

— Я… — тихо начала она. — Я попробую. Я постараюсь найти след. Скажите… где вы искали его?

Кузнец тёр лоб широкой ладонью, будто пытаясь унять ноющую боль, и мрачно покачал головой.

— Искали мы его… везде, — проговорил он хрипло. — По всему городу. У знакомых расспрашивали. Никто не видел. Никто… — Он шумно втянул воздух, будто снова не верил собственным словам. — Сын в последнее время ходил в соседнюю деревню. Там он обучался морскому делу. У нас-то моря нет, а та деревня прямо на берегу стоит. Местный мореплаватель взял его в команду. Парень возвращался такой счастливый… — голос его дрогнул, — весь вечер говорил, как в первое плавание пойдёт.

Жена кузнеца тихо всхлипнула, закрывая рот ладонью.

— Мальчишке уже четырнадцать… почти взрослый, — продолжил он, с горькой гордостью. — Ушёл как обычно утром. И всё. Не вернулся.

Талия почувствовала, как внутри вспыхнула слабая надежда.

— А может… может, они в плавание ушли раньше? Вдруг что-то поменялось? — осторожно предположила она.

Кузнец резко покачал головой.

— Нет. Я был там, спрашивал. — Его голос стал твёрдым. — В плавание они только по осени пойдут. Товар готовят. Об этом весь посёлок знает.

Талия нахмурилась.

— А жандармерия? Разве они ничего не нашли?

Кузнец горько усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Жандармы… — повторил он с усталой злостью. — Сначала отмахивались: мол, молодой, загулял, вернётся. Потом жена моя, — он посмотрел на женщину, та снова вытерла глаза, — пришла к ним вся в слезах. Тогда только зашевелились. Но толку? Следов нет. Ни следа, ни зацепки… Ничего.

Он с силой ударил кулаком по столешнице. Дерево глухо дрогнуло.

— А потом… — голос его стал низким, настороженным. — Потом даже из Инквизиции люди пришли.

Талия удивлённо вскинула брови.

— Инквизиции? Но… при чём тут инквизиторы?

Кузнец пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень страха.

— Говорят, что в округе участились случаи пропажи людей. И что в этом… замешана ведьма.

Жена кузнеца тихо застонала, будто слово «ведьма» резануло её по живому.

А у Талии внутри что-то болезненно сжалось.

Ведьма.

Пропажи.

Инквизиция.

Всё это — слишком близко к тому, о чём она боялась думать вслух.

Глава 9

Альден шёл быстро, будто надеялся обогнать собственные мысли, но те упрямо липли к нему, как влажный туман, в котором утро так и не успело высохнуть.

Воздух после дождя был тяжёлым и влажным. Пропитан запахом мокрого камня, набухшей от влаги земли, бесконечных клумб, где цветы испускали терпкий, приторный аромат. Смешивался он и с конским навозом, и с дымом, ползущим из труб ремесленников — всё это стелилось над улицами липкой удушающей пеленой. Прошедший ранним утром дождик не принёс облегчения, только усилил духоту: казалось, сам город выдохнул жаркое, влажное, тягучее «уфф» и теперь снова плавится под солнцем.

Альден шагал уверенно, но внутри кипел.

Каждый шаг отдавался в висках, будто в такт повторяющемуся в голове образу: взметнувшиеся непослушные пряди волос… тонкая шея, едва тронутые испугом губы… и глаза — вызывающе зелёные, как весенние листья после грозы. Те самые глаза, что смотрели на него дерзко, слишком дерзко, слишком бесстрашно.

Талия.

Он выругался сквозь зубы, но тягучее наваждение не исчезло.

Эта женщина, эта… провинциальная травница с характером острее ножа — была как навязчивая мелодия, которую один раз услышал, а потом уже не выкинешь из головы. Ни щёлкнуть пальцами, ни встряхнуться — ничего не помогает.

Её дерзость…

Да, она была как глоток ледяной воды в жару — резкий, обжигающе холодный, такой, что можно горло застудить. Но всё равно тянет выпить ещё.

«Несносная…»

Он ускорил шаг, будто это могло вытолкнуть её из мыслей. Здание жандармерии уже вырастало впереди — угрюмое, строгое, тяжёлое, как и всё в этом городе.

Но стоило ему подняться по ступеням, как мысль пронзила, не спрашивая разрешения:

Почему она так действует на меня?

Альден нахмурился.

Он не знал ответа.

И это раздражало его сильнее всего.

У дверей кабинета, куда Альден направлялся, его встретил дежурный жандарм — коренастый мужчина с лицом, напоминающим добродушного бульдога, и улыбкой, которая неизменно выглядела чуть глуповатой. Особенно когда он пытался проявить услужливость.

— Господин Край! — выпалил он, чуть ли не кланяясь. — Я как раз вас искал. Срочное дело.

Альден остановился, подавив почти сорвавшийся вздох. Ему сейчас меньше всего хотелось выслушивать встревоженного бульдога с погонами.

— Говори, что случилось? — коротко бросил он.

Жандарм сглотнул, на мгновение потеряв уверенность.

— Там… это… — Он понизил голос. — Новая пропажа. Мальчишка. Пятнадцать лет. Только что сообщили. Родители подняли шум… да и обстоятельства… такие же, как в предыдущих случаях.

Брови Альдена едва заметно дрогнули.

— Где?

— В западном районе, у кромки леса. — Жандарм снова сглотнул. — И… у вас в кабинете человек из канцелярии инквизитора Вельмара. Он сказал, что будет ждать. И что разговор не терпит отлагательств.

Альден внутренне поморщился. Инквизиция. Как будто жары и так мало.

И на фоне этого — зелёные глаза одной травницы, которая почему-то никак не уходила из его мыслей.

— Понял, — сказал он резко. — Иду.

Он толкнул тяжёлую дверь, и воздух внутри кабинета показался ещё плотнее, чем влажный зной за окном — предвещая, что этот день станет куда хуже, чем он рассчитывал.

За столом Альдена, на его собственном рабочем месте, сидел мужчина — видимо, тот самый, о ком говорил дежурный жандарм. Тёмный плащ, гладко зачёсанные волосы, бледное лицо с тонкими чертами и глазами, похожими на две выцветшие пуговицы. Когда Альден вошёл, незваный гость резко поднялся, издав голосом хрипловатое карканье:

— Добрый день, господин Альден Край.

Альден даже не попытался скрыть холод, проступивший в его взгляде.

— Чем обязан? — спросил он сухо, не отвечая на приветствие.

Он приблизился к столу и, видя, что инквизитор не собирается отступить от его места, добавил с подчеркнутой вежливостью:

— Извините, вы, видимо, ошиблись. Это моё рабочее место. Позвольте.

Он жестом указал в сторону, давая понять, что спорить здесь бессмысленно. На лице мужчины промелькнуло недовольство, почти оскорблённое, но всё же он отступил и обошёл стол, уступая место хозяину кабинета.

Альден спокойно сел, отодвинув от себя папку с неразобранными рапортами, и указал на стул напротив:

— Присаживайтесь.

Инквизитор сел, скрестив руки на груди. Его плащ шуршал, словно сухие крылья какой-то ночной птицы.

— Я слушаю, — произнёс Альден. — Чем обязан вашему визиту?

Мужчина слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к эхам собственных мыслей.

— Я прибыл по поручению инквизитора Вельмара, — произнёс он медленно. — И речь пойдёт о пропавших людях… и о ведьме, которая, как мы подозреваем, связана с этим.

Последнее слово он произнёс почти с удовольствием, будто смакуя его.

— Но это ещё не всё, — инквизитор сложил руки на коленях и слегка подался вперёд. — Видите ли, к нам в Инквизицию поступило заявление от одной здешней семьи… весьма влиятельной семьи. Аристократы.

Он выдержал паузу, словно ожидая реакции. Альден же молча слушал, не выказав ни интереса, ни раздражения.

— Ну? — наконец продолжил гость. — Вам знакома фамилия Мальком?

— Допустим, — равнодушно ответил Альден.

— Так вот. Они утверждают, что у них произошло вопиющее колдовство. И требуют, чтобы к ним прислали инквизитора. Личного. Немедленно.

Альден нахмурился:

— И при чём здесь я?

Посланник слегка развёл руками и изобразил на лице выражение человека, которому всё это порядком надоело:

— Мы уже ходили. Осмотрели дом, опросили слуг — никаких следов колдовства. Ноль. Но они настаивают, чтобы к ним пришли именно вы.

Он усмехнулся и, как бы по-дружески, подмигнул:

— Это может быть весьма… прибыльно. И совсем не обязательно связано с реальной магией. Вы же знаете, как это бывает. Сходите, посмотрите, кого надо — выслушаете, кого надо — поймаете. И всё, дело закрыто.

Альден помрачнел, но промолчал.

Посланник продолжил, понизив голос:

— Ваш предшественник, что был тут проездом из столицы, тоже заглядывал к ним. И, знаете… уехал очень довольным.

«Доволен…» — мрачно подумал Альден.

Мысль о том, что его предшественник, известный циник и ленивец, сумел найти здесь отдушину для своего кошелька, вызвала у него лишь презрительную усмешку.

Конечно. Чего ещё ожидать от этого проходимца?

— Ладно, — произнёс Альден, поднимаясь из-за стола. — Где находится этот… дворец страданий?

— Сейчас, сейчас, я вам покажу! — оживился инквизитор, будто пёс, наконец-то увидевший палку. Он подскочил к столу Альдена и ткнул пальцем в карту, так что пергамент жалобно зашуршал. — Вот здесь.