электронная
360
печатная A4
789
18+
Никто, Некто и Всё

Бесплатный фрагмент - Никто, Некто и Всё

Забавный черновик


5
Объем:
162 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4350-5
электронная
от 360
печатная A4
от 789

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ.

Предполагаю очевидное недоумение Читателя (если таковой, вопреки всем технократическим напастям ХХI века, образуется!), который с понятным пристрастием непременно полюбопытствует: почему жанр «Н. Н. и В.» определён, как «черновик»? Почему не «роман», не «повесть» (или что-нибудь другое и привычное)? И почему «черновик» именно «забавный», а не курьёзный или какой-то иной (синонимов-то кругом изрядно, навалом, прорва)? Вопросы справедливые.

В 1978-ом, в несуществующем сегодня городе Алма-Ате, когда галопом были написаны «НИКТО, НЕКТО и ВСЁ», этот рабочий подзаголовок подразумевал, что рукопись — только скелет, который потом предполагается доработать, чтобы он оброс гармоничной мышечной тканью, и рукопись в окончательном варианте получила бы более совершенное физическое тело.

После 1978-го прошло четыре десятилетия. Однако ничего не наросло.

До «забавного черновика» — по «забавному» стечению обстоятельств! — не дошли руки у автора. И рукопись благополучно пребывала все эти годы в анабиозе, затерявшись в моём архиве среди других бумаг, скопившихся в суете сует за это время.

Хотя… что есть эти сорок лет? (В сравнении, скажем, с продолжительностью жизни дуба, привычного земного нашего соседа.) Это ничто!.. Тем более в нашем случае, когда с 1990-х — за менее, чем три десятилетия! — отношение человечества к бумажным носителям информации изменилось кардинально. На 180 градусов.

Исходя из этого, логичен следующий вполне справедливый вопрос: зачем людям нужны книжки — как некий пережиток прошлого! — когда есть интернет?

В качестве аргументации предложу простой, как три советских рубля, пример: застряли Вы, скажем, в автомобильной пробке, а Вам вдруг позарез — ну, мочи терпеть больше нет! — понадобилось «Государство» Платона или «Домик в Коломне» Пушкина — не проблема. Несколько привычных — на автомате! — манипуляций с мобильником и Вы уже слушаете (или — читаете) нужный текст.

А вот — для пущей убедительности! — ещё одна интересность, в стиле тех же «трёх рублей». На «Авито» мне на глаза попалось объявление: продам Библиотеку Всемирной Литературы, нечитанную, нецелованную, в суперобложке, как только что из типографии, 100 руб. (!?) за том. Не мог пройти мимо. Позвонил, чтобы поинтересоваться, как далеко от меня находится БВЛ: может, съездить и купить в подарок для внуков? Мне ответили, что продавец готов сам доставить товар — был бы покупатель. Я сказал, что предложение заманчивое, издание великолепное, но надо… подумать. Мне настойчиво и с угрозой ответили, что торг уместен. Я поблагодарил… В течении следующей недели меня настырно атаковал продавец БВЛ: когда и куда, наконец, ему везти этот хлам, пока он не выкинул его в мусоропровод?.. Вот такая весёлая история!

Вероятно, сегодня не очень нужны старые бумажные книжки. Нет потребности в классическом чтении. Есть только редкие предложения на бесплатных досках, подобных «Авито», как сигналы SOS: помогите… избавиться от макулатуры!

Всего-то полвека назад люди пишущие и публикующиеся были читаемы в народе и, в пределах здравого смысла, почитаемы. Их количество нельзя было назвать тьмой. Сейчас пишущих во Всемирной паутине и публикующих себя сами — тьма. А почёта прежнего нет. Почему?

Если раскручивать тему дальше — напрашивается другой каверзный вопрос: а покажите мне сегодня те книжки, которые бы — как прежде! — передавали из рук в руки? На неделю, на день, на ночь? Их нет. Отсюда следует вывод, банальный (и до зевоты скучный): зачем тогда древние, из прошлого века рукописи превращать в книжки? Не-за-чем. Нет причин.

Безвыходных ситуаций, однако, не бывает. И я нашёл лучшее, по-моему, применение своему архиву. Суть его проста, как всё гениальное: когда в саду надо развести костер, чтобы сжечь сухие сучья и ветки, бумага, как нельзя, кстати. А наблюдать, как горят рукописи, зная, что рукописи не горят, одно удовольствие. Алгоритм предания огню негорящего прост. Сначала — как получится, на удачу! — берётся охапка бумаги. Потом происходит беглое «знакомство» со знакомым: что же там попалось в руки на этот раз? О, это любопытно, отмечаю я. «Любопытное» сопровождается душещипательным (шутка!) воспоминанием о времени и месте написания. Всё. Ритуал закончен. Слёзного прощания не предусмотрено (рукописи не горят!). А уж потом можно чиркать спичкой.

Когда в охапке оказалась «НИКТО, НЕКТО и ВСЁ», руки мои не поднялись развести рукописью костёр. Наоборот — захотелось, против обыкновения, очистить её от пыли, прогладить утюжком, пыхтящем на углях, помятые временем странички и даже, может быть — восстановить то, что было погрызано мышками, которые полакомились — странное дело! — самыми вкусными, на мой взгляд, кусками текста. Как они это различают, не ясно. На уровне интуиции, генетической памяти или по каким-то другим признакам?..

Дальнейшее выглядело так. Моя природная леность оказала мне добрую услугу. Я подумал: а смысл городить огород? Зачем привносить отсебятину через столько лет? Пусть написанное давным-давно выглядит сейчас в чём-то косо, а в чем-то криво, но пусть всё останется, как есть. И потом: содержание «забавного черновика» — где-то романтическое, а где-то наивное! — продиктовало особую его форму. Поэтому и было решено — перепечатать остатки сохранившегося текста и все дела.

Была ещё одна веская причина не трогать написанное сорок лет назад, чтобы ненароком не разрушить те тонкие и хрупкие конструкции прошлого, которые состоялись, как реальность. Товарищ жены по работе, живущий сегодня в Калгари, рассказал о своих впечатлениях после посещения Алма-Аты: несмотря на новомодные архитектурные изыски, которыми «преобразился» город, своё лицо, органичное и ни на что не похожее, он утратил. Прежней Алма-Аты больше нет. На ней, по его словам, печать типичного мамбетского аула с… неказахскими небоскрёбами и всеми признаками современной цивилизации (сотни тысяч иномарок, движущиеся по улицам и припаркованные на обочинах, соответственно — пробки в часы пик, всюду — куда не глянь! — магазины, магазины, магазины, всюду — реклама, реклама, реклама: все — продавцы, производителей — раз-два и обчёлся…). Я про себя подумал: если бы кто-то по барской прихоти оплатил мне все накладные расходы (дорогу в Алма-Ату, гостиницу и прочее), я бы, не раздумывая, отказался отправиться в «прошлое», как это сделал товарищ жены. Пусть Алма-Ата для меня останется такой, какой она осталась в памяти.

Какие же сакральные — если таковые есть! — ценности, вокруг которых закручено повествование, кроются между строк в этом «забавном черновике»? «Как молоды мы были? Как искренне любили»?.. Как и чему учились (понемногу и как-нибудь)?.. Как в эйфории взросления, в эйфории познания себя и мiра кутили по барам, забавно многомудрствуя вокруг вечных тем с бокалом «шампань-коблера» в руке?.. Как творили музыкальные гениальности «на коленке», подражая и не подражая Битлз?..

Другими словами: что в «НИКТО, НЕКТО и ВСЁ» есть такого разэтакого? Отвечаю. Главное — это ответ на вопрос: что есть будущее. И каким оно может стать, если произойдёт определённая трансформация настоящего, которая повлечёт за собой цепную реакцию изменений во взаимоувязанных между собой событиях.

Кроме уже сказанного, добавлю коротко, о чём ещё рукопись. (Одна из сверхзадач!) Она об эволюции и деградации человеческого Я. О том, кто есть НИКТО в этом мiре, кто есть НЕКТО в этом мiре и кто есть ВСЁ в этом мiре (каждый в отдельности и все вместе, спаянные в целое!). О том, что есть реальность и что есть иллюзия.

По поводу слова «забавный». Оно знаковое. И характерное для НИКТО, одного из персонажей. Подробнее об этом читатель узнает, если осилит рукопись до конца.

И последнее. Кроме расстановки запятых, в тексте были сделаны некоторые новые ссылки, которые — по понятным причинам! — не могли быть внесены в 1978 году.

Вот и все мои старания и участие в забавном черновике, который никогда не будет доработан до чистовика (за исключением этого корявого предисловия).

Воронеж, 2018.

«Вы настояший алма-атинец, ЕСЛИ: в любом, самом плоском городе мiра легко разберётесь, где есть верх улицы, района, мегаполиса (относительно гор, как в Алма-Ате), а где — низ…» Из «Кодекса поведения алма-атинцев».

Часть первая

Посвящается Н. Я. и Е.Л.

…трое шестнадцатилетних мальчишек, еле-еле передвигая ноги, плелись гуськом по мрачному — до тошноты! — коридору административного здания товарной станции Алма-Аты-2 к окошку кассы, чтобы получить заработанные 150 рублей за разгрузку вагона со шпоном.

— Здесь явно попахивает мертвечиной. — Сказал один из них. — Какая здесь может быть мертвечина? — Сказал второй. — Если здесь ни души? — Значит, мертвечиной попахивает от нас. — Сказал третий. — Больше не от кого.

Логика была железной: если никого нет, значит, признаки разложения надо искать в самих себе…

Был первый вечерний час воскресенья, 26 октября 1975 года.

Если бы им, троим, утром сказал какой-нибудь умник, что за этот день они очистят железнодорожный вагон от шпона, они, вероятно, очень бы захотели в это поверить. Но, вряд ли, в это поверили бы. Между словами «поверить» и «сделать» зияла пропасть. Они эту пропасть перемахнули. Как перемахнули? Это вопрос из категории, «не имеющих ответа». Ответа ясного и простого.

Преодоление пропасти — однако! — не переполняло их особенной радостью. Больше их переполняло полное безразличие ко всему, что происходило, что происходит и что будет происходить вокруг: здесь, на товарной станции, куда их сегодня — почему-то! — занесло, а также в Алма-Ате, где находилась эта станция, а также на всей планете Земля, где маленькой точечкой обозначилась Алма-Ата, а также во всей Вселенной, где затерялась эта голубая планетка с названием Земля.

Они готовы были — тотчас же! — плюхнуться на махрово-пыльный бетонный пол этого длиннющего коридора, ведущего в никуда, и час, другой — а лучше — вечность! — отдохнуть. Было ощущение, что Земля (и, соответственно, Алма-Ата!) подверглась внезапной атаке. С применением фантастического оружия. Всему живому — смерть, а они, трое, в своих физических телах, остались — по нелепому недоразумению! — в целости и сохранности.

Первого звали НИКТО. Второго — НЕКТО. Третьего — ВСЁ.

Летающие эхом, звуки, шаркающих по полу, башмаков троих мальчишек больше походили на жуткий сон, чем на реальность.

— Здесь никого нет. — Сказал НЕКТО. С явными нотки раздражения, гнева и агрессии: страшный коктейль!

— А мы? — Сказал ВСЁ. В голосе — явные нотки сарказма: так и хочется расхохотаться.

— Мы здесь не в счёт. — Сказал НИКТО. В голосе — полное безразличие: какая разница, что было, что есть и что будет через мгновение или через минуту?

— Мы — трупы? — Сказал ВСЁ.

— Я — труп. — Сказал НЕКТО. — Это точно.

— Ты — труп? — Сказал НИКТО. — А я, по-твоему — кто? Труп, как и ты?

— Ты, как здесь ни крути, как был, так и остаешься быть прежним НИКТО. — Сказал НЕКТО.

— Оптимистичный ответ. — Сказал НИКТО. — Благодарю.

— Обращайтесь ещё. — Сказал НЕКТО.

— Всенепременно. Обязательно обращусь

— Хотел бы и я быть тем, кем есть НИКТО. — Сказал ВСЁ. — Однако, по всем признакам, я — ещё! — не труп, как НЕКТО. Но очень близок к тому, чтобы в него превратиться. И им стать.

— Оптимистичное признание. — Сказал НЕКТО.

— Да. — Сказал ВСЁ. — Как на духу.

Они по-прежнему гуськом, из последних сил, продвигались вперёд по коридору, тупо рассматривая таблички с надписями на дверях слева и справа.

— Ну, это на фиг. — Сказал ВСЁ. — Все эти мерзкие деньги. К свиньям собачим. Зачем трупам деньги?

— Ну, уж нет. — Сказал НЕКТО. — К каким это — свиньям собачим? Вот уж, сказанул, так сказанул: свинья у тебя оказалась в теле собаки? Или — собака в теле свиньи? Браво… Не знаю, как кому, а мне — пусть даже и трупу! — деньги совсем не помешают.

— Ты, я вижу, очень умный? — Сказал НИКТО.

— Нет, я слишком умный. — Ответил НЕКТО.

— Очень хорошо. — Сказал ВСЁ. — Тогда: если ты — труп, то, как тебя может давить жаба?

— Это, вероятно, особая жаба. — Сказал НИКТО. — Трупная.

— Понимаю — понимаю: трупная жаба. — Сказал ВСЁ. — Хорошо. Лихо сказано. В самую точку.

— Сами вы — жабы. — Сказал НЕКТО

— А что? — Сказал ВСЁ. — Я тоже согласен побыть немного жабой. Только не трупной.

Обстановка накалялась с каждой секундой. Силы были на исходе.

— Ну, да. — Сказал НИКТО. — Нам только и остаётся, как устроить маленький мордобойчик междусобойчик. В аккурат, под занавес. По всем законам жанра. Найдём главного виновника всех наших проблем и врежем ему по полной.

— А что? — Сказал ВСЁ. — Идея великолепная. Я, лично, за.

— Отличное завершение этого отличного дня. — Сказал НЕКТО. — Отличнее не придумать…

Они остолбенели, переглядываясь, когда, наконец, обнаружили искомо-заветную табличку «КАССА» над окошком с решёткой из арматурных прутьев, откуда доносились еле слышимые звуки присутствия там ещё кого-то, кроме них троих: значит, на Земле-матушке ещё кто-то выжил?

— Трупы потихоньку начинают сходить с ума. — Сказал НЕКТО. — Это точно.

— Придурок! — Сказал ВСЁ. — Как трупы могут сходить с ума? Они же — трупы…

Они уже не верили ни глазам своим, ни ушам своим. Если даже принять версию о выживших — то кто, какой-такой ненормальный может быть здесь, в кассе, в этот воскресный день и вечерний час, чтобы ожидать их, троих наглых юнцов, для вручения им (если ещё и не трупам, то, явно, существам, уже находящимся на зыбкой грани разложения!) вымученных несчастных денег? Никто! Это без сомнений. Это двести процентов из ста.

Нет — и не может быть! — здесь никакой «КАССЫ».

Нет — и не может быть! — здесь никаких посторонних звуков.

— Ау! Люди! — Сказал НИКТО. И шарахнул, что было сил, кулаком по решётке.

— Если они — люди. — Сказал ВСЁ. Флегматично

Окошко «КАССЫ» через паузу, равную вечности, отворилось и обнаружило недовольную — до безобразия! — женскую физиономию без явных национальных и возрастных признаков.

— Киборг. — Еле слышно сказал ВСЁ.

— Сам ты — киборг. — Сказал НЕКТО.

— Киборгша. — Сказал НИКТО.

— Что-о-о? — Прорычала Киборгша.

— Где наши деньги? — Сказал НИКТО с металлом робота в голосе: с подобными надо было говорить голосом подобных.

— Где — где. — Огрызнулась Киборгша. — В Караганде!..

Через паузу, опять равную вечности, она брезгливо швырнула в руки НИКТО платёжную ведомость:

— Закорючку поставь против галочки, умник. Сумму — прописью.

— Двадцать? — Сказал НЕКТО, не поверив глазам своим. Произнеся число «двадцать», он застыл с открытым ртом. Это состояние медики определили бы, как шок. Как запредельное психическое потрясение.

— Нет, не двадцать. — Сказал ВСЁ. — Две-сти. Без одного нолика.

Шутки шутками, однако, и он, так же, как и НЕКТО, тупо уставился в ведомость: что это? описка? кошмарный сон, который им привиделся наяву?

НИКТО взял, дрожащими, никак не желающими слушаться, пальцами, шариковую ручку и, пляшущим почерком, накарябал в платёжке: двадцать руб.

— Подпись, умник! — Рявкнула Киборгша.

НИКТО поставил подпись и сунул ведомость под решетку. Капельки пота образовались у него на лбу.

Киборгша в ответ кинула на алюминиевое блюдечко, прибитое гвоздём к подоконнику, две красных купюры с профилем вождя мирового пролетариата и захлопнула — что было сил, как это сделал чуть раньше НИКТО! — кассовое окно: всё, баста! не тот случай, чтобы устраивать здесь выяснения и мутный базар…

* * *

В ЗАБАВНОМ черновике и картинки должны быть ВЕСЁЛЫМИ.
(А как иначе иллюстрировать эпизод с КИБОРГШЕЙ? Никак.)
«Если мы можем сделать человека счастливей и веселее, нам следует это сделать в любом случае, просит он нас о том или нет». Г. Гессе.

До шпона — однако! — надо было ещё дожить.

Если исходной точкой считать 32 августа 1974-го, то доживать предполагалось одно лето и 55 дней.

(И, вообще, вполне вероятно — сложись что-то не так! — и разгрузка вагона с шпоном могла не состояться вовсе, не случись к ней необходимых предпосылок.

Не случилось бы этих, некоторых, причинно-следственных невероятностей и всё тут — никакого шпона не было бы. И ничего не попишешь.)

32 августа 1974-го (Запись первая).

Школьный плац источал запах свежего асфальта.

Ещё вчера здесь, на улице Каблукова (чуть выше Плодика), был пустырь. Сегодня, как в сказке, мгновенно, образовалась новая школа.

В точности, через дорогу от школы находились — очень нужные городу! — заведения: диспансер для психов, спецучреждение для малолеток-мальчиков, которых нельзя было посадить по уголовке в зону, и такое же спецучреждение для малолеток-девочек, чуть выше по Каблукова — дом престарелых.

И вот построилась буквой Н новая школа и улица Каблукова в этом удивительном месте удивительно-непонятным образом гармонизировалась (или, может, наоборот, дегармонизировалась?). Был пустырь — вроде чего-то не хватало. Вырос типовой храм знаний — вроде стало хватать всего. Почти, как это случается на гениальных полотнах гениальных художников: нанесён последний удар кистью и всё встало на свои места.

Почти, как у Малевича

Школе был присвоен номер 63.

(Позже НИКТО скажет:

— 63 — это три тройки: шестёрка — две тройки, плюс — тройка существующая, которая есть в номере нашей школы.

— А почему не девять единиц? — Скажет НЕКТО.

— Или — три в квадрате? — Скажет ВСЁ.

— Потому что на табличке золотом на чёрном фоне написано не школа №9, а школа №63. — Скажет Пат.)

Итак, на плацу с запахом свежеукатанного асфальта, перед новорождённой СШ №63 должна была состояться первая школьная линейка перед началом учебного года.

Пока она не началась, на плацу стоял галдёж осчастливленных школьников. Ещё немного и все они, переполненные неиссякаемой детско-юношеской энергией, хлынут внутрь храма знаний и усядутся за парты: не забавы для, постижения науки ради…

Он стоял в некотором отдалении от этого галдежа.

И, будто, ничего не замечал вокруг.

И, будто, ничего не видел.

Он стоял, словно Слепой (назовём пока его так).

Кроме этого странного Слепого, в толпе галдящих школьников выделялся другой мальчишка. Внешне он был точной копией Джона Леннона (очёчки, причёска, манера двигаться — всё, как у ливерпульской знаменитости! не хватало гитары, микрофона и обнажённой Йоко Оно рядом).

Он пристально наблюдал за Слепым: что же это за фрукт такой здесь объявился? Или, на самом деле, слепой, подумал он, или — тупой. После чего он склонился к версии смешанной, что Слепой — это тупой придурок. Или, наоборот — придурочный тупица (что звучало, по его представлению, более привлекательно, а, может, и правильнее). И сама эта замудрённая придумка ему очень понравилась. И как-то особенно согрела.

Почему согрела? И причём здесь тепло?

Гордыня и тщеславие в холоде и неуюте чахнут. А могут, вообще, дать дуба, склеить ласты, откинуть копыта, короче — сыграть в ящик.

Копия Леннона, неспеша — с издевательской ухмылкой на битловском лице! — подошла к Слепому.

Слепой, продолжая смотреть в никуда, хотел было монотонно произнести: «Ты -Леннон?». Но сказал — к собственному (и «ленноновскому» — тоже) удивлению! — другое:

— Ты — поляк?

— Поляк. — Точная копия одного из битлов вдруг стала меньше похожей на точную копию одного из битлов, поскольку от внезапного вопроса Слепого её (его) перекосило.

Теперь она, копия, обескураженно-ошалело рассматривала Слепого поверх своих стёкол с диоптриями: что же это шизоидная непонятка образовалась перед ним?

— Как узнал? — Сказала ливерпульская матрица с некоторой растерянностью в голосе, которую не удалось скрыть. И ей стало досадно за эту растерянность, за такой нелепый промах.

— Я жил в Польше. — Сказал Слепой. — Прибыл, можно сказать, прямиком из заграниц. И сразу на бал.

Слово «из заграниц» прозвучало — будто нарочно! — с насмешкой.

Копия Леннона насторожилась: что это опять за хихоньки, да хаханьки? что это за издевательские фортеля?

— Курица — не птица, Польша — не заграница? — В голосе битловской матрицы уже не было растерянности. В голосе был металл.

— Заграница. — Сказал Слепой безучастно. — Еще какая заграница. Самая заграничная из всех заграниц, вместе взятых.

— И что? Не приглянулась Польша? Не по вкусу пришлась?

— Почему? — Пауза. — Приглянулась. — Пауза. — Но больше по вкусу пришлись польки.

Слово «польки» прозвучало без иронии.

Точную копию Леннона ещё больше переклинило:

— Польки? Причём здесь польки? — И опять в голосе — предательская растерянность.

— Они ничем не отличаются от наших девчонок. — Сказал Слепой.

— От славянок?

— Ну, да. Таких же, как Маруся Огонёк (Пола Ракса) из фильма «Cztery танкиста i pies».

Образовалась пауза. Обоюдная.

Слепой продолжал смотреть в никуда.

Копия Леннона продолжала смотреть на Слепого, взвешивая все «за» и «против» их короткого диалога: этот, живший в Польше, в которой он, поляк, никогда не был — пристукнутый? или прикидывается пристукнутым? а, может, его пристукнуть, чтобы содержание стало соответствовать форме? и тогда он вернётся в настоящее школьного галдежа и перестанет витать где-то в облаках?

— Ты — кто? — Прозвучал вопрос, в котором теперь не было и тени растерянности. Тон стал твёрже твёрдого.

— Я — НИКТО. — Был молниеносный ответ.

— …

— Я — НИКТО. — Повторил НИКТО. — А ты — кто?

— Тогда я — ПОЛЯК.

— Это никак не стыкуется: я — НИКТО, а ты — ПОЛЯК.

— Ладно, хватит здесь про стыковки и нестыковки. — Сказала битловская матрица раздражённо. — Тогда я, по-твоему, кто?

— Кто ты, чтобы стыковалось? — По-прежнему отрешённо сказал НИКТО: он был по-прежнему вот здесь рядом, во плоти, к которой можно прикоснуться, и — в тоже время! — словно его здесь не было.

В тот момент хватило бы ещё одной-единственной искорки и произошла, наверное, маленькая драчка. Маленькая спонтанная потасовка, какая обычно случается среди старшеклассников: кто-то должен доминировать, а кто-то — подчиниться доминированию.

Драчки не случилось.

— Да-да-да! — Торопливо и гневно согласилась копия Леннона. — Чтобы стыковалось!

— Если я — НИКТО, — сказал НИКТО, — то ты — НЕКТО.

Пауза.

— Лен-нон… — сказал НИКТО, — не может быть никем иным, как НЕКТО.

Пауза.

Было видно, как НЕКТО — в момент! — спёкся: потеплело в его глазах, во всём его облике не осталось больше и следа прежней воробьиной агрессивности.

— Леннон — это Леннон. — Сказал НИКТО. — Леннон — это НЕКТО. Логично?

— Логично. — Сказал НЕКТО.

— А звучит-то, как хорошо — НЕКТО…

Опять пауза.

Пока она длилась, НЕКТО показалось, что школьный галдёж стал теперь каким-то иным, нереальным: раньше он, НЕКТО, был неотделим от него, а сейчас галдёж воспринимался, как нечто, существующее параллельно с ним:

— А зачем ты стоял на отшибе от всех? — Сказал он.

— На отшибе? — Сказал НИКТО.

— Ну, да. На отшибе.

— А, может, на пришибе?

— Это как? — Сказал НЕКТО.

— Как пришибленный. — Сказал НИКТО.

— Как тот, которого из-за угла пустым мешком? — Радостно сказал НЕКТО. И тут же, с досадой, отметил: значит, НИКТО стоял и будто читал его мысли?

— Конечно. — Сказал НИКТО. — Пришибленный и должен стоять на отшибе.

— Да, верно. — НЕКТО почесал свою ленноновскую репу…

Вероятно, это означало согласие с невероятным для НЕКТО видением НИКТО о пришибленных и всех остальных в этом мiре.

Вероятно, это означало согласие с видением НИКТО гармонии в этом мiре. С видением, которое никак не стыковалась с общепринятыми представлениями об этом: не было бы НИКТО, который есть НИКТО — не было бы НЕКТО, который есть НЕКТО. Получалось, что НИКТО и НЕКТО — существа взаимосвязанные и взаимообусловленные.

Это не просто не стыковалось никак. Это вдребезги разбивала всё, о чём говорили все… О чём вещали-мусолили газеты, журналы, книги (те, которые были на слуху). О чём мусолили-вещали все радиоприёмники и телевизоры, как на советской стороне от железного занавеса, так и в зарубежно-капиталистическом раю…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A4
от 789