Бесплатный фрагмент - Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту

ПРЕДИСЛОВИЕ

Есть один неоспоримый закон, который не пишут в учебниках по юриспруденции, экономике или философии. Его не преподают на парах, но именно он становится главным предметом на экзамене под названием «жизнь».

Студенчество — это черновик, который уже является оригиналом.

Мы думаем, что в аудиториях мы просто поглощаем знания, что семинары — это только для оценок, а диплом — единственная цель, но на самом деле, мы ошибаемся.

В эти годы, пахнущие дешевым кофе, бессонными ночами и бесконечной юношеской уверенностью в своей исключительности, мы закладываем не только профессиональный фундамент, мы отливаем в гипсе наших будущих «я» свои главные качества, тайные страхи и способы взаимодействия с миром.

Знакомства, приобретенные между парой и перекуром — это не просто контакты в телефонной книге, а будущие союзники или свидетели обвинения на вашем личном суде. Одногруппник, которому ты помог с конспектом, через десять лет может рекомендовать тебя на работу мечты. Мимолетная ложь, брошенная чтобы выкрутиться, может вырасти в ту самую зыбкую почву, которая однажды уйдет из-под ног, когда ты будешь на вершине.

В эти годы мы впервые пробуем на вкус власть, месть, страсть и предательство, пусть даже в микроскопических, почти игрушечных дозах. Тот способ, который мы для этого выбираем, становится нашим фирменным почерком. Если ты научился быть изворотливым, чтобы сдать сессию — изворотливость станет твоим вторым языком, на котором ты будешь говорить с миром. Если ты искал проблемы на ровном месте, драматизируя и создавая бури в стакане воды — не сомневайся, ты подписал пожизненный контракт на их поставку. Проблемы будут меняться, масштабироваться, но их источник — твой выбор реакции — останется прежним.

Эта история о двух таких «черновиках», написанных в одной университетской тетради. О девушке, которая, защищаясь, создала в цифровом пространстве изощренное оружие, и о юноше, который, сам того не ведая, стал целью и жертвой виртуального эксперимента. Они думали, что закончили тот курс и закрыли сессию, поставив жирную точку. Они не поняли, что сдали лишь промежуточный тест.

Прошли годы, сменились континенты, статусы, паспорта. Псевдонимы превратились в громкие имена, а студенческие амбиции в империи, но закон черновика сработал безотказно.

Изворотливость, ставшая профессией; проблема, навлеченная на свою голову, выросшая в уголовное обвинение, и судьба, словно строгий и беспристрастный декан, свела их снова — в кабинете с табличкой «Адвокат по уголовным делам», где ей предстоит защищать того, против кого когда-то вела свою первую, студенческую, но так и не закрытую «тяжбу».

Эта книга не просто детектив о прошлом, ворвавшемся в настоящее. Это притча о том, что мы создаем себя здесь и сейчас. Каждая наша маленькая подлость, трусость, милосердие или проявление чести — это не эпизод, а кирпич в стене нашей будущей тюрьмы или фундамент нашего будущего дворца.

Так что, пока ваша жизнь — это ещё открытая зачётка, а будущее — чистая страница, помните: каждый ваш поступок, каждое слово, каждый выбор — это не штрих в черновике, а жирная, уверенная строка в автобиографии того человека, которым вы станете.

Не бойтесь быть смелыми в своих мечтах, щедрыми в дружбе, честными в поступках. Вкладывайте в эти годы не просто силы — вкладывайте душу, потому что именно из этого «студенческого сплава» характера, принципов и решений будет выкована ваша взрослая жизнь. Он не подведёт вас в самый важный момент, так как он и будет этим моментом.

Пишите свою историю так, чтобы потом с гордостью и лёгким сердцем можно было перечитать её вслух: себе, миру, будущему, которое начинается сегодня, на этой самой паре…

ГЛАВА 1

Воздух в переговорной адвокатского бюро «Claybourne & Shaw» густой, как смог над Лос-Анджелесом в безветренный день. Он пропитан запахом дорогого виски, который никто не пил, и едким ароматом отчаяния, словно мир вокруг напоминает о том, что высокие ставки и не менее высокие ожидания порой ведут к меланхолии. Соломон Моэнс метается перед огромной панорамной витриной, за которой раскинулся слепящий, безразличный Даунтаун. Его движения резкие, как у зверя в клетке, пусть и сделанной из стекла и полированного металла. Стены, отражающие свет, создают иллюзию открытости, но Соломон чувствует себя запертым. На нём смятые дорогие джинсы и рубашка с закатанными до локтей рукавами, на которых вздуваются синеватые вены.

Он нервно перебирает пальцами документы, которые должны стать основой его защиты. Каждый лист бумаги, каждый пункт, кажется, давит на его плечи, словно груз, который невозможно сбросить. В его голове бурлят мысли, время поджимает, а ставки слишком высоки. За окнами города жизнь идёт своим чередом, но в его мире все зависит от одного решения.

— Вы не понимаете… — его голос, низкий и хриплый от бессонных ночей, режет тишину. — Убить Эшли? Это всё равно что поджечь собственный завод. Он являлся связью с портовой администрацией, с профсоюзами, без него контракты сыплются как карточный домик, в чём смысл его убивать?

Перед ним, за длинным столом из чёрного дерева, сидят двое младших партнёров бюро. Картер, с безупречной сединой у висков, и молодой, напыщенный Логан, которого все зовут «Вундеркиндом» за его наглость и умение продать снег эскимосам.

— Господин Моэнс, мы понимаем ваше волнение — начал Картер успокаивающе, водя пальцем по экрану планшета. — Но следствие располагает…

— Следствие располагает чушью, которую им подсунули! — Соломон ударил кулаком по столу, стакан с водой подпрыгнул. — У них есть мой отпечаток на той дурацкой статуэтке? Так я часто был у него в доме! У них есть свидетели, что мы ругались? Хотя мы всегда ругались… это всего лишь способ общения!

Логан не выдержал, уголок его рта дрогнул в снисходительной ухмылке. Он откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу.

— Соломон, давайте без эмоций, так говорят все… буквально все. «Я был на месте преступления, но не убивал», «Мы ссорились, но я его любил», а потом присяжные смотрят на улики, пожимают плечами и, бац, пожизненное в Сан-Квентин, история стара как мир.

Что-то в тоне, в этой картинной, нарочитой усталости от «таких, как он», сорвало последний трос в душе Соломона. Взрыв был мгновенным и тихим. Он шагнул к столу с такой скоростью, что Логан не успел даже испугаться. Большая, сильная рука вцепилась в идеально отглаженный воротник дорогой рубашки, срывая парня с кресла. Логан ахнул, его ноги беспомощно заболтались в воздухе.

— Ты думаешь, это шутка? — прошипел Соломон, подтягивая к своему лицу побледневшее лицо юриста. Его голубые глаза, обычно отстранённые, полыхали ледяным огнём. — Ты думаешь, я здесь, чтобы слушать твои циничные байки из юридической практики?

Второй кулак, сбитый в тугой, белый комок, уже занесён. Картер вскочил, но понимает, что не успеет. В кабинете запахло адреналином и дорогим одеколоном, смешанным со страхом. В этот момент дверь распахнулась.

Она вошла неспешно, как будто заходила не в эпицентр скандала, а в пустую комнату. Звук каблуков по паркету — чёткий, отмеряющий доли секунды. Соломон, не отпуская Логана, повернул голову.

В дверях стояла девушка — стройная, почти худая, в идеально сидящем пастельно-сером костюме-двойке. Её рыжие волосы убраны в тугой, гладкий пучок, открывавший высокий лоб и изящную линию шеи. Лицо — белое, почти фарфоровое, с остатками веснушек у переносицы. Серые, очень холодные глаза. Она высокая, на каблуках — ростом около 70 дюймов (сто восемьдесят сантиметров), парит в дверном проёме, не выражая ни удивления, ни гнева. Только лёгкая бровь, почти невидимо, поползла вверх.

«Ещё один никчёмный адвокат» — промелькнуло у Соломона с отвращением — «и ещё какая-то… странная, явно не из местных, слишком бледная для Калифорнии».

Но взгляд её скользнул по нему, по его руке, вцепившейся в коллегу, и в этих серых глазах что-то дрогнуло — мгновенное, микроскопическое замешательство. Она отвела взгляд, будто отмахнувшись от назойливой мысли, и её внимание переключилось на стол. Она шагнула вперёд, и её движения приобрели резкую, деловую чёткость.

— Инцидент? — её голос был низким, ровным, без единой нотки вопроса.

Не дожидаясь ответа, она наклонилась над разбросанными по столу папками. Её пальцы, с коротким аккуратным маникюром, быстро и жёстко перебирали документы, листая, отбрасывая. Она искала что-то конкретное. Её лицо было каменным, но уголок губ напрягся. Она нашла обвинительное заключение, пробежала глазами первые строки, потом резко, почти рванув, отыскала лист с данными клиента.

Соломон увидел, как цвет окончательно сходит с её и так бледного лица. Краска ушла, оставив под кожей лёгкую синеву. Её пальцы на мгновение замерли, сжав край бумаги так, что ногти побелели. Она подняла на него взгляд снова, и теперь в нём читался уже не холод, а что-то тяжёлое, почти паническое.

В комнате повисло гнетущее молчание, Логан, воспользовавшись моментом, вырвался и, откашлявшись, поправил воротник.

— Д… Дана — прохрипел он, пытаясь вернуть себе достоинство. — Наш клиент просто немного… погорячился.

Дана никак не отреагировала, она смотрела сквозь Соломона, будто видя за ним призрака.

Картер, пытаясь разрядить обстановку, фальшиво рассмеялся.

— Ну что, Соломон, если ты правда невиновен, как говоришь, то тебе остаётся уповать только на чудо… или, — он кивнул в сторону замершей девушки, — на Дану Лаврову — вашу последнюю надежда на такие… щекотливые дела, только она способна вытащить вас из этой ямы.

Имя прозвучало тихо, но в гробовой тишине оно ударило, как выстрел.

«Заучка» — пронеслось в его голове.

Соломон медленно, очень медленно перевёл взгляд с Картера на неё. Его мозг, затуманенный адреналином и яростью, с трудом складывал пазл. Рыжие волосы, высокий рост, холодные, оценивающие глаза… и имя — проклятое, забытое, пылящееся на самом дальнем чердаке памяти имя.

«Дана Лаврова»

Из прошлого, из тесных коридоров «Мышеловки», из-под слоя лет, переездов и боли, всплыл образ. Надменная, принципиальная девчонка с учебником, вечно готовая к спору. Та, кого он презирал за её правильность и… уважал за храбрость.

Но время, будто, изменило её: она повзрослела, стала более уверенной и отточенной. На мгновение Соломон поймал себя на мысли, что перед ним стоит абсолютно другой человек, их взгляды встретились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать или спросить, но она сделала шаг назад. Её лицо снова стало непроницаемой профессиональной маской. Только едва заметная дрожь в руке, прижимавшей папку к груди, выдавала её.

— Вам… нужно успокоиться, господин Моэнс — произнесла она тем же ровным, металлическим голосом, но в нём теперь слышалось напряжение натянутой струны. — Мы обсудим ваше дело… но позже.

Резко развернувшись, она вышла из кабинета, оставив за собой щелчок закрывающейся двери, запах её едва уловимого цветочного парфюма и тишину, густую, как смола.

Соломон стоял, смотря на пустой дверной проём. Ярость ушла, сменившись странной, леденящей пустотой. В ушах гудело от адреналина и от странного вопроса, который теперь раскалывал его реальность надвое.

«Лаврова возьмётся за моё дело?»

В коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, Дана Лаврова, звезда бюро «Claybourne & Shaw», закрыла глаза, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. В её голове, сменяя друг друга, метались только две мысли:

«Соломон Моэнс — мой подзащитный?» и «Что он делает в Лос-Анджелесе?»

Глава 2

15 лет назад

Первый курс в Московском Институте Правоведения и Государственного Управления (МИПГУ) был не началом учёбы, а посвящением в новую религию, где догматами стали Уголовный кодекс и Гражданский процесс, а верховными жрецами — седовласые профессора с вечно недовольными лицами, чьи голоса звенели в аудиториях, как колокола на церковной башне: холодные, отмеренные, не терпящие возражений. Они не просто объясняли нормы права, они транслировали его святость, как древние жрецы передавали знания через молитвы и ритуалы. Ошибка в интерпретации статьи 158 УК РФ могла стоить экзамена, неточность при цитировании прецедента из постановления Пленума Верховного Суда — прямого штрафа в виде лишения шанса выйти на кафедру во время семинара.

В сентябрьской аудитории №17, пропитанной запахом свежей краски, старой пыли и юношеских амбиций, сидели не просто вчерашние школьники. Среди них были те, кто уже представлял себя в черных мантиях на судебных заседаниях, в глянцевых журналах в роли экспертов, на церемониях вручения наград — не как победители, а как законодатели новых реальностей. Там сидел парень из Подмосковья, который в детстве разбирался в «Совете директоров» и теперь мечтал создать собственный институт правового анализа. Там была девушка с аккуратной стрижкой, которая читала «Декларацию прав человека» вслух перед зеркалом каждое утро, а рядом парень с массивными плечами, чьи пальцы постоянно двигались, словно он уже составлял дела для обжалований в Верховный Суд РФ.

Они не просто учились, а формировали себя. Жизнь делилась на «до» и «после» поступления, и «после» начиналось прямо сейчас, в этом пространстве, где каждый шаг, каждый взмах ручки, каждый вопрос на лекции становился частью большого ритуала самоопределения. Здесь, на первом курсе, закладывалось всё. Каждая оценка не просто цифра, а сигнал: ты виден, ты значишь что-то. Каждое выступление на семинаре не просто задание, а возможность занять своё место в иерархии. Каждый взгляд, брошенный в нужную сторону не случайность, а расчет: знак внимания от профессора, которому нужно понравиться, приглашение в студенческую группу по правовым исследованиям, место в команде, которая будет участвовать в межвузовском конкурсе.

Эти кирпичики — оценки, реплики, участия в дискуссиях, даже резкие замечания, сделанные с улыбкой — возводили фундамент будущей карьеры. Преподаватель, заметивший, что студент умеет аргументировать, может порекомендовать его на практику в Прокуратуру. Старшекурсник, увидевший, что новый человек способен держать марку в споре, может взять его в свою команду на научную конференции, а если студент добивается высоких результатов в рамках университетского форума правовых наук, его имя попадает в базу данных департамента государственных и муниципальных служб.

Авторитет, заработанный сейчас, в этой вселенной размером с пять учебных корпусов, работает как маховик. Он не просто крутится, а создаёт центробежную силу, которая притягивает выгодные проекты, внимание преподавателей, уважение сокурсников. Он открывает двери в стажировки у судей, в редакции юридических изданий, в программы молодых исследователей при Министерстве юстиции. Он делает возможным участие в международных конгрессах, организованных ООН и Советом Европы, где студенты МИПГУ иногда выступают с докладами, несмотря на возраст.

Быть серой мышкой означает обречь себя на вечное прозябание в общем потоке, на скромные места в распределении, которые достаются тем, кому повезло, но не тем, кто сам сделал своё имя. Те, кто не заявляет о себе, не занимает позиций, не участвует в дебатах, не пишет статьи для внутреннего сборника — их забывают, их не вызывают на встречи с представителями корпораций, не рассматривают на должности в региональных органах власти, их имена не появляются в списках рекомендаций, когда начинается распределение после третьего курса.

Поэтому нужно заявить о себе: громко и сразу. Как будто каждый день — это испытание, которое нельзя провалить. Как будто завтрашний мир зависит от того, как сегодня ты ответишь на вопрос про статус лица, совершившего деяние, не достигшего возраста уголовной ответственности. Только тогда можно рассчитывать стать не просто студентом МИПГУ, а тем, кем хотел стать ещё в школе. Тем, кто решает судьбу других, кто пишет прецеденты, кто стоит на трибуне, когда меняется закон, кто не просто участник системы, а её автор.

И первой это поняла Дана Лаврова, она сидела в первом ряду, у окна. Её рыжие волосы, собранные в небрежный, но милый хвост, казалось, впитывали осеннее солнце, зажигаясь медными искрами. Веснушки на носу и щеках делали её лицо открытым, почти детским, но глаза — серые, ясные, с пронзительным, оценивающим взглядом, выдавали в ней не ребёнка, в них горел холодный, методичный огонь. Она достала толстый, кожаный ежедневник-органайзер, рядом легли четыре ручки разного цвета для конспектирования по системе Корнелла. Она уже изучила расписание на семестр вперёд и знала имена всех ключевых преподавателей.

На первой же лекции по теории государства и права, когда пожилой профессор Сухарев задал риторический вопрос о природе правосознания, первой подняла руку именно она.

— Если рассматривать право не как набор догм, а как отражение коллективного сознания эпохи, то современное правосознание в России находится в состоянии перманентного конфликта между архетипом «справедливости по понятиям» и формализованной «законностью» — прозвучал её голос, чёткий, без единой дрожи.

Аудитория замерла, Сухарев с интересом посмотрел поверх очков на рыжую девушку.

— Ваше имя?

— Дана Лаврова.

Он кивнул, делая пометку в журнале, с этого момента она перестала быть просто студенткой, теперь она является той, с чьим мнением считаются даже профессора кафедры.

«Заучка» — так её называл открыто, с ленивой, снисходительной усмешкой только один человек — Соломон Моэнс.

Он появлялся в аудитории всегда последним, пропуская первые десять минут лекции, не потому что опаздывал, а, казалось, потому что считал это ниже своего достоинства. Он вваливался, словно внося с собой сквозняк с улицы: взъерошенные каштановые волосы, тёмная щетина на резко очерченных скулах, свитер с растянутым воротником, набросанный поверх футболки. Его рост, под метр девяноста (около 75 дюймов), заставлял сутулиться на самой задней парте, но не от стеснения, а от скуки.

Он не конспектировал, лишь иногда что-то черкал в потрёпанном блокноте, но чаще просто смотрел в окно, а его голубые глаза, странно светлые на фоне смуглой кожи, блуждали где-то далеко. Он был единственным на потоке, кто вёл себя не просто как студент, а как посторонний наблюдатель, случайно зашедший на чужой спектакль.

Когда на семинаре по римскому праву началась оживлённая дискуссия о прецеденте, Соломон вдруг произнёс, не поднимая руки:

— Весь ваш спор бессмыслен, вы пытаетесь оживить труп. Римское право гениально потому, что было порождением конкретной, живой, жестокой империи, тысячелетней давности. Выплёскивать из него формулы для современной судебной системы всё равно что пытаться лечить рак кровопусканием.

Наступила тишина, преподаватель, молодой кандидат наук, покраснела.

— Вы предлагаете выкинуть тысячелетний пласт юридической мысли?

— Я предлагаю не делать из него священную корову — пожал плечами Соломон, откидываясь на спинку стула. — Право должно расти из сегодняшней земли, а не из пыльных кодексов Юстиниана.

Дана, сидевшая напротив, не выдержала, её серые глаза вспыхнули.

— Это примитивный нигилизм. Без фундамента нет системы, вы предлагаете строить замки на песке.

Он медленно перевёл на неё взгляд. В его голубых глазах мелькнула не злоба, а что-то вроде ленивого интереса.

— А я и не говорил строить, заучка — произнёс он спокойно, растягивая слово. — Строй себе свою систему из параграфов, только не удивляйся потом, когда она развалится на первом же реальном деле.

«Заучка» — слово повисло в воздухе, колкое и точное. Оно не было оскорблением в прямом смысле, но показалось приговором. Он видел в ней не конкурента, не умного собеседника, а функционал — живую, ходячую энциклопедию.

Её начинало злить подобное поведение. Она может выиграть любой спор фактами, но его нельзя победить, потому что он не играет по её правилам. Он просто выходит из игры, оставляя её посреди поля с безупречными, но внезапно ненужными аргументами.

Он был странным: не таким, как все. Он не пытался втереться в доверие к преподавателям, не гнался за баллами. Слухи о нём роились с самого начала: говорили, что его отец — какой-то бельгийский магнат, что он мог бы учиться где угодно, но «не стал заморачиваться» и поступил сюда, что он ночами пропадает где-то на заброшенных заводах, то ли на вечеринках, то ли в подпольных спортзалах для драк. Ещё ходят слухи, что в него уже влюблена половина девушек на факультете, но он игнорирует всех с вежливым, отстранённым безразличием.

Он был чужеродным элементом в отлаженном мире Даниных амбиций. Раздражающей помехой, которую её мозг, привыкший всё систематизировать, никак не мог классифицировать.

Первый курс пролетел именно так: легко и быстро. Для Даны — чередой блистательных ответов, докладов, первых мест в рейтинге. Она обросла связями, её уважали и побаивались. Она уже строила планы на второкурсную научную работу. Для Соломона — чередой скучных пар, редких, но запоминающихся выходок, и той самой устойчивой репутацией «тихого бунтаря», который мог в любой момент сказать что-то, от чего у преподавателя подёргивается глаз.

Их пути пересекались редко, только на общих лекциях, где он с задней парты мог бросить своё «заучка», а она, сжимая ручку, демонстративно игнорировала его, уткнувшись в конспект. Казалось, так и будет продолжаться: она будет идти вверх по своей лестнице, а он будет где-то внизу, в своём мире, не представляя для неё никакой реальной угрозы.

Глава 3

Второй курс в МИПГУ начался с ощущения, что игровая площадка сузилась, а правила стали жёстче. Общие лекции уступили место профильным семинарам в небольших группах, где уже нельзя отсидеться незамеченным в толпе. Судьба, в лице методиста кафедры семейного права, решила, что Лаврова и Моэнс должны вместе постигать его тонкости.

Тема семинарского проекта выбрана тонко, щепетильно: «Семейное насилие: приоритет защиты жертвы vs. презумпция невиновности и неприкосновенность частной жизни семьи». Иными словами, где заканчивается право государства вмешиваться в «домашние дела» и начинается его обязанность спасать жизнь? Тема была минным полем, идеально подходящим для того, чтобы два противоположных полюса сошлись в непримиримом противостоянии.

Их первая рабочая встреча в библиотеке напоминала не сбор группы, а начало холодной войны.

Дана пришла первой, заняв целый стол, заваленный подборками статей, свежими постановлениями Верховного суда и юридическими комментариями. Её план ясен: системный анализ, статистика, сравнительное право (как этот вопрос решают в Германии, США), чёткое разделение обязанностей. Она уже составила структуру будущей работы.

Соломон появился через двадцать минут с наушником в одном ухе и потрёпанной книгой в руке — не юридическим томом, а сборником эссе какого-то философа-постструктуралиста. Он упал на стул напротив, откинулся, закинув ноги на свободный соседний стул.

— Ну, заучка, — сказал он, вынимая наушник — показывай, что нас ждёт.

— Нас ждёт работа, Моэнс — отрезала Дана, не глядя на него, и подвинула стопку распечаток. — Я предлагаю разделить тему на три блока: криминализация, доказательственная база (проблема отзыва заявлений жертвами) и профилактика. Ты можешь взять профилактику, там много социологии.

— Скукота — заявил Соломон, даже не взглянув на бумаги. — Ты хочешь превратить эту кровь и боль в сухие графики. «Проблема отзыва заявлений» — ты хоть представляешь, почему они их отзывают? Не потому, что любят, когда их бьют, а потому, что система защиты не работает. Вызывают полицию, она делает круглые глаза, составляет бумажку, а на следующий день этот «тиран» возвращается ещё более злым. Ребёнка могут забрать в приют, что для многих матерей страшнее побоев. Твои блоки не решают проблему, они её констатируют.

— А твои домыслы её решают? — вспыхнула Дана, наконец поднимая на него взгляд. Её серые глаза сверкали. — Нам нужен юридический анализ, а не журналистские зарисовки. Без чёткой структуры, без опоры на нормы права мы получим не работу, а манифест.

— Может, он и нужен, манифест? — парировал Соломон. Его голос звучал тихо, но с опасной интенсивностью. — Чтобы встряхнуть этих спящих умов в мантиях. Показать, что их законы в этой сфере — карточный домик. Ты предлагаешь латать дыры, а я говорю, что нужно снести и построить заново.

— Это утопия! Наивная и опасная! — её голос дрогнул от раздражения. Она ненавидела, когда кто-то ставил под сомнение саму систему. Система была её крепостью, её языком. — Твоя «реконструкция» оставит тысячи людей без какой-либо защиты в переходный период.

— А твоё «латание» оставляет их в аду навсегда — отрезал он.

Они смотрели друг на друга через баррикаду из книг. В воздухе висело непробиваемое взаимное непонимание. Для неё он был разрушителем, дилетантом, играющим в бунтаря. Для него она — слепым исполнителем, винтиком в машине, которая перемалывает судьбы.

Они не смогли прийти к общему выводу, каждая их редкая встреча заканчивалась тупиком. Дана писала свой вариант — безупречный, сухой, академичный. Соломон скидывал ей поток сознания — эмоциональные, резкие, блестящие, но абсолютно неструктурированные тексты, которые она с яростью отправляла в корзину. Их проект висел на волоске, угрожая потянуть за собой оценку за весь семинар.

Параллельно с этим Дана набирала обороты в университетской жизни. Её харизма была особого рода — не яркая, не огненная, а стальная. Она не шутила с толпой, не флиртовала. Она говорила: на студсоветах, на открытых лекциях, на дебатах. Говорила чётко, убедительно, с убийственной логикой и спокойной, непоколебимой уверенностью. Её начали уважать, к её мнению прислушивались. Она становилась голосом разума, эталоном компетентности. Первокурсники смотрели на неё с подобострастным страхом.

Но внешне она словно намеренно гасила любые попытки воспринимать её как девушку. Вся её одежда, купленная, кажется, ещё в десятом классе «на вырост», висела на её высокой, худощавой фигуре бесформенными мешками. Свитера скрывали линию талии, широкие брюки — длинные ноги. Единственным её украшением остались те самые рыжие волосы, но и те она прятала: то в небрежный, торопливый пучок, из которого выбивались десятки мелких прядей, то заплетала в две простые, почти детские косы. Ни намёка на макияж, кроме гигиенической помады зимой. Она будто говорила миру: «Смотрите не на оболочку, а на содержимое. Оценивайте мои аргументы, а не мой силуэт».

И мир принимал её правила игры. Её называли «мозгом потока», «ходячей энциклопедией», «железной леди МИПГУ», и всё чаще, за её спиной и глядя ей вслед, «заучкой». Особенно — одним голосом с задней парты.

Однажды, после очередного провального обсуждения их проекта в пустом коридоре, Соломон, проходя мимо, бросил не глядя:

— Расслабься, заучка, твои параграфы мир не спасут.

— А твоё позёрство его уже погубило — выпалила она в ответ, сжимая папку с его же, отвергнутыми, тезисами.

Он остановился, медленно обернулся. В его голубых глазах, обычно отстранённых, промелькнуло что-то острое, почти обидное.

— Знаешь, в чём разница между тобой и мной? — спросил он тихо. — Я хоть пытаюсь увидеть за статьями людей, а ты за людьми видишь только статьи… жалкое зрелище.

Он развернулся и ушёл, оставив её одну в холодном, освещённом люминесцентными лампами коридоре. Слова его жгли, как пощёчина: не потому, что были правдой, а потому, что в них была та самая снисходительность, которая уничтожала все её достижения, всю её больно выстроенную значимость. Он снова превратил её в функцию, в карикатуру.

Именно в тот момент, глядя на его удаляющуюся спину, Дана впервые почувствовала не просто раздражение. Она почувствовала ненависть: холодную, кристально чистую, требующую доказательства. Он считал её слепой? Он считал, что его псевдогуманный подход выше её закона? Он смел называть её жалкой?

Она дождалась, пока звук его шагов стих, потом глубоко вдохнула, поправила несуразный свитер и пошла прочь, к выходу из института. В её голове, отточенной, как скальпель, уже начал вырисовываться контур мысли: смутный, пока ещё неоформленный. Если он так ценит «человеческое», если так верит в силу чувств над буквой закона… Что, если доказать ему, насколько это «человеческое» — слабо, глупо и управляемо? Что, если его высокие идеалы разбить о простую, искусственную иллюзию?

Она отогнала эту мысль как абсурдную, так как нужно было направить все свои силы на сдачу проектной работы.

Дана провела субботнее утро в библиотеке, в ярости правя уже третий вариант введения к их работе. Соломоновы «тезисы» лежали рядом, испещрённые её яростными пометками на полях: «Не аргументировано!», «Эмоционально!», «Где ссылка на норму?».

Она понимала, что дальше тянуть нельзя, сдача уже в понедельник. Мысль о том, чтобы публично провалиться из-за его упрямства, была невыносима. Она открыла общий чат группы в соц. сети, нашла его контакт (никнейм просто «Sol», аватарка — размытый кадр с ночной улицы) и, недолго думая, написала в личные сообщения.

Её пальцы выстукали сообщение быстро и резко, как удар стилетом:

Дана: Моэнс, сдаем проект в понедельник. Твой текст негоден для научной работы. Нужно либо кардинально переписать часть про профилактику, взяв за основу мой план (прилагаю), либо я пишу всю работу сама, а ты отвечаешь только за презентацию. Выбери вариант до 18:00.

Она отправила сообщение и план-файл, и принялась ждать, глядя на экран с напряжённым ожиданием солдата перед атакой. Ответ пришёл не через пять минут и не через десять, а через сорок. За это время её раздражение успело перерасти в холодную ярость. Телефон завибрировал. В сообщении не было слов, лишь смеющиеся эмодзи. Дана замерла, не понимая, вскоре в чате появилась текстовая строка.

Sol: для начала привет или добрый день… или «привет, Соломон, как дела?», хотя у тебя явно проблемы не только с семейным правом, но и с базовым этикетом.

У неё перехватило дыхание. В самый ответственный момент он позволял себе пустую болтовню. Её пальцы взлетели над экраном.

Дана: У меня нет времени на светские беседы, у нас дедлайн, ты в курсе? Или субботние развлечения вытеснили из твоей памяти и без того скудные знания о проектном менеджменте?

Sol: Ого. Проектный менеджмент. Звучит страшно. Я в ужасе.

Спустя пару секунд ещё одно сообщение.

Sol: Расслабься, заучка. Мир не рухнет, если наша работа будет не похожа на инструкцию к стиральной машине. Насчёт моего текста — негоден он только для твоего шаблонного мышления. Я предлагаю живой взгляд, ты — сухой пересказ учебника, разница, думаю, очевидна.

«Живой взгляд»?! — мысленно выкрикнула Дана. Она почти физически ощущала, как по натянутым нервам бежит разряд.

Дана: Твой «живой взгляд» — это отсутствие структуры, аргументации и ссылок на источники. Это нарратив, а не научная работа. Преподаватель ждет анализа, а не исповеди. Перепиши, основываясь на статьях 116, 116.1 УК РФ и практике Европейского суда по правам человека или я сделаю это за тебя.

На этот раз ответ пришёл быстрее.

Sol: Ага. Впихнуть туда пару статеек и пару ссылок на ЕСПЧ, и вуаля — наука. Ты как робот, которому дали список команд: «Цитировать», «Структурировать», «Не думать». А я вот думаю, что пока мы будем играть в твои игры с цитатами, реальные люди будут продолжать молча страдать, потому что твоё «право» до них не доходит, оно живёт в твоих красивых папках.

Дана чувствовала, как теряет контроль. Он выводил её из себя, нажимая на самые больные места — её уверенность в системности, её веру в закон как в высший инструмент.

Дана: Твоя позиция инфантильна. Право — это инструмент, может, несовершенный, но единственный, который у нас есть. Ты предлагаешь заменить инструмент… чем? Сострадательным вздохом? Пламенной речью? Это детский сад, Моэнс. Взрослые решают проблемы с помощью механизмов, а не манифестов.

Она надеялась, что хоть это его заденет, заставит спуститься с небес на землю.

Sol: Взрослые, говоришь? Интересно… по-моему, как раз взрослые придумали эти «механизмы», чтобы не видеть боли и не пачкать руки. Удобно, правда? Ссылаться на «несовершенство системы» и спать спокойно. Ладно, слушай, я не буду переписывать всё по твоему шаблону. Я добавлю пару обязательных цитат, если тебя от этого хватит удар, но суть, структуру и выводы я оставлю свои. Соглашайся или нет, решать тебе… и да, добрый день всё же.

На этом, казалось, можно было бы и закончить. У него считывался хоть какой-то намек на уступку. Но фраза «добрый день всё же» стала последней каплей, ведь звучала как насмешка, плевок в её серьёзность. Она не могла оставить это просто так.

Дана: «Добрый день» бывает, когда люди ведут себя адекватно и уважают время друг друга. Ты же демонстрируешь обратное с самого начала. Поэтому никаких «добрых дней». Есть дедлайн и общий провал, к которому ты нас уверенно ведёшь. Делай, как знаешь. Я буду готовить свою версию работы целиком, а на защите посмотрим, чей подход окажется «инфантильным».

Она отправила сообщение и тут же поставила телефон на беззвучный режим, перевернув экраном вниз. Сердце колотилось, она не хотела видеть его ответ, так как знала, что это будет что-то едкое, насмешливое, что снова выведет её из равновесия.

Вечер опустился на город. Дана так и просидела в библиотеке до самого закрытия, строчка за строчкой создавая монолитную, безупречную работу. Она писала её одна, яростно, с чувством горького триумфа. Пусть он попробует что-то возразить этой логике. Пусть попробует.

Телефон лежал неподвижно, но она всё же бросила на него взгляд перед уходом.

Последнее сообщение в чате от «Sol» отправлено час назад. Там не было ни злости, ни даже раздражения. Всего одна строчка, которая поставила жирную точку в их субботнем «совещании»:

Sol: Как скажешь, заучка, готовь свою версию. Увидимся на семинаре, и да… всё-таки добрый вечер.

Она фыркнула, сунула телефон в карман бесформенного кардигана и вышла в прохладный осенний вечер. Они ни к чему не пришли.

Где-то в глубине, под слоем ярости и презрения, в сознании Даны уже тлела та самая опасная мысль. Мысль о том, что этого человека, с его глупыми принципами и насмешками, нужно не просто победить в споре, его нужно разоблачить. Доказать ему, что всё, во что он верит — иллюзия, такой же хрупкий и глупый конструкт, как его аргументы в защиту «живого взгляда», но для этого потребуется другой план… не академический.

Понедельник выдаётся тяжёлым. Четыре пары подряд, и на каждой преподаватель, встречая её уверенный взгляд, добавляет: «Лаврова, а вам, пожалуйста, ознакомьтесь со статьёй и подготовьте тезисы к пятнице». Или: «Дана, вы сможете взять на себя выступление по кейсу на следующем семинаре?» Они не спрашивают, лишь констатируют, зная её безотказность, и она не может отказать, ведь профессора — источник знания, авторитет, звено в той лестнице, по которой она карабкается. Она кивает, делая новые пометки в ежедневнике, и чувствует, как в висках начинает нарастать тупая тяжесть.

К началу пятой пары у неё не остаётся сил. Желудок пуст и ноет, но она даже не помнит, во сколько обедала и обедала ли вообще. Всё смешалось в серую кашу усталости, а ведь на пятой паре семинар по семейному праву. Она не готова. Вернее, готова её идеальная, написанная в одиночку версия, но она не готова к самому процессу защиты, к его присутствию и к очередному противостоянию.

Она заходит в кабинет одной из первых. Вместо привычного первого ряда выбирает парту почти в самом конце, у окна, прячется. Кладет тяжёлый рюкзак на столешницу и, не в силах держаться дальше, опускает на него лоб, глаза сами закрываются. Шум в висках стихает ненадолго.

Группа постепенно заходит, наполняет кабинет гулом голосов, скрипом стульев, запахом чужой еды из столовой. Она отрешённо слушает этот фон, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли о статьях, тезисах, дедлайнах.

Она вздрагивает от резкого, громкого звука — соседний стул с визгом отодвигается от парты, Дана поворачивает голову, всё ещё прижавшись лбом к рюкзаку.

Рядом опускается массивное, высокое туловище, заслоняя свет от окна. Соломон тяжело вздыхает, сбрасывая с плеч чёрный потрёпанный рюкзак.

— Надеюсь, пара закончится быстро — бормочет он себе под нос, больше констатируя, чем обращаясь к ней. Он достаёт из рюкзака стопку листов — его версию работы. Бумаги мятые, края загнуты.

Дана медленно выпрямляется. За два года обучения она ни разу не сидела с ним за одной партой. Она всегда в первых рядах, он где-то сзади. Она на виду, он в тени, а сейчас они оба оказались на одной, задней линии. Это странное, неловкое равенство в нежелании быть здесь.

Она вздрагивает снова, но теперь от резкого запаха. Не просто мужского одеколона — это пряный, древесный, немного дерзкий аромат, который явно не куплен в первом попавшемся магазине. Он перебивает запах пыли и мела, заполняет пространство вокруг него. Ей приходится собраться, отогнать внезапную дурманящую слабость от усталости и этого запаха.

Молча, стараясь не смотреть в его сторону, она опускает свой рюкзак на пол и кладёт на парту свою стопку бумаг. Аккуратно подшитую, с цветными разделителями. Рядом с его неопрятной кипой её работа выглядит как инопланетный артефакт.

Преподаватель открывает журнал, она смотрит на список, потом на аудиторию, и её взгляд скользит по задним рядам без особого интереса.

— Начнём с проекта по теме «Семейное насилие». Лаврова, Моэнс, вы готовы? К доске, пожалуйста.

Сердце Даны делает тяжёлый, неприятный толчок. Она встаёт, собирая свои листы. Соломон поднимается следом, лениво отталкивая стул. У доски они оказываются рядом. Дана отмечает про себя, что он на полторы головы выше. Она чувствует исходящее от него тепло и этот навязчивый запах.

— Мы представляем два взгляда на проблему — начинает Дана, и её голос звучит чуть хрипло от усталости. Она быстро берёт себя в руки, включая привычный режим докладчика. — Структурно-правовой анализ и критику существующих механизмов.

Она говорит первая: чётко, по пунктам, цитируя статьи, ссылаясь на статистику МВД и практику ЕСПЧ. Её часть — это холодная, безупречная машина. Преподаватель кивает, делая пометки.

Потом наступает его черёд, Соломон не подходит к ноутбуку. Он остаётся у доски, опираясь о неё рукой. Он не читает по бумажке.

— Всё, что вы сейчас услышали, — безупречно, — говорит он, и в его голосе нет насмешки, только усталая серьёзность. — И абсолютно бесполезно для женщины, которую бьют здесь и сейчас, потому что пока она будет собирать справки по пунктам 5.1 и 5.2, пока будет ждать решения суда о защитном предписании, он может убить её. Я предлагаю смотреть не на то, как красиво описать проблему в законе, а на то, почему закон в этом случае — медленный инструмент. Нужны не новые статьи, а мгновенные механизмы реагирования. Мобильные группы, убежища с юридическим и психологическим сопровождением в каждом районе, а не в одном на город. Право должно не констатировать насилие, а пресекать его в сию секунду.

Он говорит страстно, но без пафоса. Говорит о кризисных центрах, о работе с агрессорами, о том, как закон отстаёт от жизни на световые годы. Его аргументы — не статьи, а логика и отчаянная попытка докричаться.

Преподаватель слушает, сложив руки, когда он заканчивает, в аудитории повисает тишина.

— Интересно… — говорит она наконец. — Два полярных подхода. Лаврова дала нам академическую базу, Моэнс — социальный запрос. Вместе… получился потенциально сильный материал, но вы не синтезировали его. Вы просто вывалили два монолога. Вам стоило прийти к единому мнению, именно к такому и приходят законодатели, когда утверждают их. Оценка — «хорошо», для «отлично» не хватило работы в команде.

Она ставит отметку в журнал. Дана стоит, сжимая свои безупречные листы. Она чувствует не справедливую досаду, а яростную, обжигающую несправедливость. Её работа, её труд, её бессонные выходные и всё это уравняли с его эмоциональным выступлением. «Хорошо» — для неё это провал.

Она резко разворачивается и идёт к своей парте, Соломон молча следует за ней. Они садятся, пара продолжается, но Дана не слышит ни слова. В ушах шумит кровь. Она смотрит в окно на темнеющее небо, её пальцы бессознательно мнут уголок её идеального доклада.

Рядом Соломон тихо вздыхает, складывая свои мятые листы.

— Ну, хоть не «удовлетворительно» — глухо произносит он, больше для себя.

Она не отвечает. Внутри всё кипит: усталость, голод, унижение — всё смешивается в один чёрный ком, и виноват в этом он, со своими принципами, своим одеколоном, своим «живым взглядом», который разрушил её безупречность.

Именно в этот момент, глядя на его профиль, уставший и отстранённый, она понимает с кристальной ясностью: это не соперничество, а война. И, как известно, на войне все средства хороши.

Глава 4

Второй семестр в МИПГУ появляется новая, неофициальная икона, и это не профессор, не вундеркинд-программист, и уж точно не Дана Лаврова с её идеальными конспектами. Все лавры забирает себе Соломон Моэнс — главная спортивная надежда «Мышеловки», именно так называли МИПГУ за пределами его стен.

История всплывает внезапно, как газовый пузырь со дна болота. На сайте университета всё чаще можно прочесть: «Наш студент завоевал золото на региональных соревнованиях по плаванию!» Золото на межвузовских, золото на чемпионате Москвы. Новостные ленты на главной странице так и кричат его именем, сопровождая фотографиями: Соломон на пьедестале, с медалью на шее, мокрыми волосами и усталой, но победной улыбкой; Соломон у кромки бассейна, с обтекаемым, мощным телом, которое так контрастирует с его вечно мешковатой повседневной одеждой.

Слава его особая, почти языческая. Зал спортивного комплекса на соревнованиях ломится от зрителей. Половину, если не больше, составляют девушки с разных потоков и даже других факультетов. Они приходят «поболеть за главную звезду университета». Шепчутся, делают фотографии, вздыхают. Его имя теперь звучит с придыханием, окрашенное не уважением к уму, а восторгом перед красотой, силой и загадочностью.

Для Даны это становится последней каплей. Её власть, авторитет, построенный на бессонных ночах и безупречных ответах, вдруг оказывается не единственной валютой в их вселенной. Появилась другая: более простая, яркая, притягательная для толпы.

Она демонстративно игнорирует всю эту шумиху. Не читает новостные сводки на сайте, отворачивается, когда одногруппницы в курилке обсуждают его последний заплыв. Не произносит его имени, если это не связано с семинаром, а когда её напрямую спрашивают:

«Дана, ты не идешь на соревнования?», она отвечает ледяным тоном: «У меня есть дела поважнее, чем смотреть, как кто-то плескается в воде».

Она не посетила ни одного его выступления.

Во втором семестре, в один из промозглых мартовских дней, староста их группы получает сообщение. Занятие по физкультуре, которое обычно проходит в душном, пропахшем потом спортзале, отменяется. Его заменяют занятием в бассейне до конца семестра.

Вселенский вздох облегчения и восторга прокатывается по аудитории перед парой. Девушки замирают, переглядываясь, а потом их шепот сливается в радостный гул.

— Ты представляешь? Весь поток в бассейне! — шипит одна, поправляя чёлку.

— А вдруг он будет в нашей смене? — тут же подхватывает другая, и в её глазах зажигаются огони.

— Ну конечно будет, мы же в одной группе учимся.

— О Боже, я не переживу — третья прижимает руки к груди. — Главное, не утонуть от его вида. Говорят, у него спина… и плечи… просто скульптура.

— И он же нас будет видеть — шепчет первая, и в её голосе слышится и страх, и лихорадочное возбуждение. — В купальниках.

Их взгляды скользят друг по другу, оценивая, сравнивая. Веселье окрашивается оттенком тихого, соревновательного напряжения.

Дана сидит в своём углу, уткнувшись в учебник по уголовному процессу. Она пытается заглушить этот шепот, но слова впиваются в сознание, как иголки.

«В купальниках».

Она чувствует, как по спине бежит холодная, неприятная мурашка. Она не думала об этом. О том, что придётся быть рядом с ним почти в нижнем белье, что его взгляд, обычно ленивый или насмешливый, может скользнуть по её телу, по её фигуре, которую она так тщательно скрывает под мешковатыми свитерами и широкими штанами, по её бледной, веснушчатой коже, которую он, наверняка, найдёт смешной.

Она машинально закрывает уши ладонями, пытаясь заглушить смешки и обсуждения. Перед её внутренним взором, против её воли, возникает образ: огромный, освещённый голубоватым светом бассейн. Вода. Соломон, стоящий у бортика. Мокрый, с каплями, стекающими по рельефным мышцам. Его голубые глаза медленно скользят по ряду девушек, выстроившихся для сдачи норматива, затем он смотрит на неё. На её невзрачный, практичный купальник, на её худые руки и ноги, на её неуверенную позу, и в его взгляде не насмешка даже, а что-то хуже — равнодушная, быстрая оценка, и мгновенное отведение взгляда, потому что смотреть тут больше не на что.

Её пальцы впиваются в страницы учебника. Сердце бьётся где-то в горле, тяжёлое и частое. Это уже не просто раздражение, а панический, животный страх быть униженной на новом, незнакомом ей поле. Там, где её ум, знания, безупречные аргументы ничего не стоят. Там, где правят тело, ловкость и та самая уверенная, физическая сила, которой он обладает в избытке.

Девушки, хихикая и толкаясь, собирают вещи, Дана встаёт последней. Её движения замедленные, тяжёлые. Она смотрит в окно на серое небо и думает, что лучше бы она сдавала кросс на стадионе в двадцатиградусный мороз, чем этот бассейн, чем необходимость встретиться с ним на его территории. Там, где она всего лишь неуклюжая, рыжая аномалия в воде.

Спасение, как и беда, пришло в виде бюрократии. Занятия в бассейне, поставившее всех в восторг, были внесены в расписание на весь оставшийся семестр: дважды в неделю, во вторник и четверг. Для Даны эти дни стали днями стратегического отступления.

Она быстро сориентировалась. Её статус — лицо студенческого актива, правая рука деканата по внеучебной деятельности теперь стал её главным оружием. За неделю до первых занятий в воде она подошла к ответственному за физкультуру с идеей организации межфакультетского юридического дебат-клуба. Назначила первые организационные встречи именно на вторник и четверг, с четырёх до шести. Время с пяти до семи было отведено под бассейн.

«К сожалению, это моя гражданская позиция и ответственность перед университетом» — со деланным сожалением сказала она преподавателю физкультуры, показывая официальную бумагу с печатью студсовета. Тот, мужчина уже в возрасте, лишь хмыкнул и махнул рукой: «Ладно, активистка, но нормативы сдавать всё равно будешь. В индивидуальном порядке».

Первый месяц прошёл в состоянии лёгкой, почти эйфорической безопасности. Пока её одногруппницы мокли в хлорированной воде и краснели под предполагаемым взглядом Соломона, Дана сидела в тёплом кабинете, планировала мероприятия и чувствовала своё превосходство. Она не просто избегала неудобной ситуации, она делала это с пользой для карьеры, используя систему себе во благо.

Она и правда перестала переживать. Бассейн стал абстрактной угрозой где-то на горизонте, которую она успешно обходила по карте. Её уверенность вернулась, отточенная новыми успехами в организации. Она почти забыла о том липком страхе быть оценённой. Пока в один обычный понедельник, на паре по криминалистике, всё не рухнуло.

Группа разбирала сложный кейс, и атмосфера была разряженной, уставшей. В окно било яркое весеннее солнце, всем хотелось на улицу, а не слушать про вещественные доказательства. В одной из пауз, пока преподаватель искал схему в презентации, двое парней с задней парты — Костя и Игорь, известные балагуры и приятели Соломона по спортзалу — перегнулись через проход к её ряду.

— Лаврова, а ты что, так и не поплавала ни разу? — начал Костя с притворным любопытством.

Дана, не отрываясь от конспекта, пожала плечами.

— У меня другие приоритеты.

— Да, мы-то заметили — подхватил Игорь, ухмыляясь. — Но преподаватель наш тоже заметил. Он вчера на разминке ворчал, мол, «ваша отличница Лаврова физкультуру считает дисциплиной второго сорта». Говорит, «не нравится мне это».

В Дане ёкнуло что-то неприятное, тревожное, но она сохранила маску безразличия.

— У меня есть официальное освобождение на время подготовки мероприятий.

— Ну, освобождение-то временное — не унимался Костя. — Дебаты твои скоро закончатся, а семестр — нет. Придётся тебе к нам присоединиться.

Он сказал это громче, чем планировал, и его слова услышали соседние парты. Несколько человек обернулись, улыбаясь. Атмосфера в аудитории мгновенно переключилась с учёбы на лёгкое, глупое веселье.

— Да бросьте вы… — фыркнул Игорь, подыгрывая. — Может, она просто не хочет поражать нас всех своей красотой в купальнике? Бережёт наши мужские сердца.

Кабинет взорвался смехом. Смеялись по-дурацки, снимая напряжение, но для Даны каждый хохот был ударом хлыста. Она чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, окрашивая их предательским румянцем. Она пыталась улыбнуться, сделать вид, что это тоже шутка, но губы не слушались.

Сквозь общий гул прозвучал тонкий, язвительный голос. Лена, одна из тех девушек, что активно «болела» за Соломона у бассейна, сидела через ряд, она смотрела на Дану с холодным, оценивающим презрением.

— Ой, да ладно — сказала Лена с преувеличенной скукой, перебивая общий смех. — Как будто там есть что показывать. Там же смотреть не на что, вот она и ходит в лохмотьях.

Слова повисли в воздухе, острые и точные. Смешки на секунду стихли, сменившись неловким, приглушённым хихиканьем. Кто-то сзади крякнул:

— Как-то грубо, Лен, вышло.

Дана замерла, казалось, время замедлилось, она чувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, насмешливых, сочувствующих. Жар на щеках стал леденящим холодом. Её руки, лежавшие на столе, слегка дрогнули. Всё её существо съёжилось, пытаясь стать меньше, незаметнее. И в этот самый миг её взгляд, метнувшийся в сторону в поисках хоть какой-то точки опоры, наткнулся на него. Соломон сидел в своём привычном углу у окна. Он не смеялся, смотрел прямо на неё. Его голубые глаза казались внимательными, как будто он видел не просто сцену с подколами, а что-то другое. Видел, как она сжимается, как её гордая, неприступная маска даёт трещину, обнажая ту самую уязвимую, испуганную девочку, которую она так тщательно прятала под слоями принципов и амбиций.

Их взгляды встретились на долю секунды. Дана резко, почти судорожно, отвернулась. Уткнулась в конспект, но буквы плясали перед глазами, сливаясь в нечитаемые чёрные червячки. В ушах гудело, слова Лены «смотреть не на что» и этот взгляд, этот пронзительный, безмолвный взгляд — звенели в голове одним пронзительным, унизительным аккордом.

Преподаватель нашёл свою схему и снова начал говорить, шёпоты и смешки поутихли, пара продолжилась.

Но для Даны она уже закончилась. Она сидела, идеально прямая, глядя в одну точку на доске. Внутри бушевала метель из ярости, стыда и нового, острого осознания. Она избегала бассейна, чтобы не быть оценённой, а в итоге её оценили здесь — публично, жестоко и точно.

Глава 5

Инцидент с унизительной шуткой не прошел бесследно. На следующий день, в коридоре перед парой, к Дане подошли две однокурсницы, с которыми она обычно поддерживала нейтрально-приятельские отношения — Даша и Катя, их лица выражали не злорадство, а неловкое участие.

— Дана, слушай, насчет вчерашнего… — начала Даша, переминаясь с ноги на ногу. — Ты не обращай внимания, Ленка просто дура.

— Да, она завидует, что ты с преподавателем договорилась — кивнула Катя, но в её голосе звучала неуверенность, потом она, кажется, нашла «решение». — Если ты так сильно стесняешься идти в бассейн… ну, ты же не обязана быть в бикини. Есть же нормальные, закрытые купальники. Слитные… ничего открытого, как у спортсменок. Так все и ходят, кто не хочет светиться.

Они смотрели на неё с обнадеживающей улыбкой, предлагая этот компромисс как панацею. Просто надень что-то закрытое, и твой страх станет невидимым. Для них это была логика одежды. Для Даны — признание поражения. Признание того, что её тело нуждается в маскировке и что это — факт, очевидный для всех.

— Спасибо — сухо ответила Дана, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я подумаю над этим.

Она отвернулась, чувствуя, как предложение «слитного купальника» жжет её сильнее, чем вчерашние насмешки. Ей не нужен совет, как лучше спрятаться, ей нужно, чтобы эта тема исчезла навсегда.

Через несколько дней её, как активного члена студсовета, «добровольно-обязали» обеспечить работу секретариата на межвузовских соревнованиях по плаванию, которые проходили в их же университетском спорткомплексе. Пловцы съезжались со всей Москвы. Отказаться, сославшись на учебу, не вышло — её уже знали как «безотказную и ответственную Лаврову». Более того, её прямые обязанности важны: сидеть за столом, регистрировать участников, а позже вручать им дипломы и грамоты из стопки, которую ей выдали, неподписанные, чтобы она вписала имена победителей.

Мысль отправить кого-то вместо себя долго крутилась в голове, но каждый потенциальный кандидат находил причину отказаться. В итоге ей пришлось.

День соревнований выдался душным. Воздух в огромном зале бассейна был густым от хлорки, влаги и гвалта голосов, отражающихся от кафеля. Дана заняла свое место за длинным столом у стены, подальше от самой воды, но с видом на всю зону. Она надела самый строгий и простой костюм, что у нее был — черные брюки и белую водолазку, пытаясь создать максимальный контраст с окружающей атмосферой праздника тела.

Она методично раскладывала бумаги, проверяла списки, делала вид, что полностью поглощена работой. Её сердце, однако, бешено колотилось, когда в зал начали заходить спортсмены. Мужчины и женщины в плавках и купальниках, с разогретыми, гибкими телами, с сосредоточенными лицами. Она упорно смотрела в свои списки, вводя буквы в таблицу, до тех пор, пока в помещение не зашел Соломон в черных плавках-боксерах, с полотенцем, перекинутым через плечо. Его тело, которое она так старалась не представлять, было перед ней во всей своей физической очевидности. Широкие плечи, рельефный пресс, длинные, сильные ноги. Капельки воды от душа уже блестели на смуглой коже. Он что-то говорил своему тренеру, обернулся, чтобы оценить обстановку на дорожках, и его взгляд, скользнув по залу, наткнулся на её стол, затем, на неё. Он замер на долю секунды, брови чуть приподнялись. В его голубых глазах отразилось чистое, немое удивление.

«Ты? Здесь?»

Он явно не ожидал её увидеть в эпицентре «его», мира. Дана почувствовала, как бумага в её руках смялась под внезапным давлением пальцев. Она пыталась сохранить ледяное, деловое выражение лица, но знала, что её уши пылают. Она первой отвела глаза, резко опустив голову к документам, как будто обнаружила там критическую ошибку.

«Не смотреть — приказала она себе мысленно, и челюсти её сжались. — До конца соревнований, ты ни разу не посмотришь на него».

Она исполнила этот обет с железной дисциплиной. Она смотрела на списки, на часы, на экран с результатами, на своих коллег по студсовету. На всё, кроме бассейна и того, что в нем происходило. Вокруг неё, иронично, кипела жизнь. Её невзрачность в строгой одежде, контрастирующая с общей полураздетой обстановкой, и её официальная позиция за столом почему-то привлекли внимание.

К ней между заплывами начали подходить другие пловцы — парни из других университетов — загорелые, уверенные, с улыбками во всю зубастую белизну.

— Эй, секретарь, а когда наш заплыв? — кричал один, постукивая пальцами по её столу.

— Девушка, а вы сами не плаваете? С таким-то серьезным лицом должны быть чемпионкой! — подкатывал другой.

— Если я вдруг проиграю, вы же выпишите мне грамоту… за красивые глаза — шутил третий, подмигивая.

Они крутились вокруг, как шмели, не столько флиртуя, сколько выпуская пар, пытаясь снять предстартовое напряжение легкой болтовней с единственной «официальной» девушкой поблизости. Дана отвечала односложно, сухо указывая на расписание или суя им нужную бумажку. Её отстраненность, казалось, их только подогревала.

И пару раз, поднимая глаза, чтобы вручить очередную бумагу, она ловила взгляд. Не из воды, а с места, где сидела их университетская команда, ожидая своего заплыва. Соломон сидел на лавке, накинув полотенце на плечи, и смотрел в её сторону. Не на подошедшего к ней парня, а прямо на неё. Его лицо было невозмутимым, но в его глазах читалось то самое неодобрение, которое она видела в аудитории. Более тёмное, более сосредоточенное. Будто её вынужденное общение с этими ребятами было каким-то нарушением. Нарушением чего? Его неписаных правил?

Эти взгляды задевали её странным, смутным образом, вызывая вспышку раздражения.

«Самовлюбленный примат. Думает, имеет право что-то осуждать?»

Она тут же отворачивалась, забывая о нём, погружаясь в заполнение очередного бланка или отвечая очередному шутнику ещё более холодным тоном. Она исполнила свой обет: не смотрела, как он плыл, не видела, как он выигрывал (а он выиграл, она узнала по взрыву оваций со стороны трибун их факультета). Она не видела, как он поднимался на пьедестал.

Только когда ведущий объявил: «От нашего университета для вручения наград — представитель студенческого совета Дана Лаврова!», ей пришлось встать, с уже подписанными дипломами в руках она вышла к пьедесталу, и вручала бронзу, серебро, и наконец, протянула диплом и медаль за первое место.

Он был мокрый, дышал глубоко и ровно. Глаза блестели от адреналина и победы. Он взял из её рук бумагу и медаль, и их пальцы не соприкоснулись. Она смотрела куда-то в район его подбородка.

— Поздравляю — произнесла она механически, без интонации. Он что-то пробормотал в ответ, скорее всего «спасибо», но она уже разворачивалась, чтобы уйти. Её миссия выполнена, она выстояла, не дала ему ни малейшего повода думать, что его присутствие, его тело, его победа имеют для неё какое-либо значение.

После окончания церемонии тренер, запыхавшийся и увлечённый, попросил её:

— Лаврова, подожди в моём кабинете минут десять, пока все не переоденутся и не разойдутся. Мне нужно кое-что обсудить по организации. — Он махнул рукой в сторону маленькой, заваленной бумагами и трофеями комнатушки и скрылся в толпе.

Дана зашла, села на жесткий стул у стены. Кабинет тренера показался камерой пыток. Он находился вплотную к мужской раздевалке. Тонкая гипсокартонная стена и стандартная дверь, вот и вся преграда. Через эту перегородку, как сквозь сито, доносились все звуки: хлопанье шкафчиков, шум воды из душа, приглушенные голоса, гогот, гулкая перекличка. Она сидела неподвижно, стараясь дышать тише, слиться с мебелью, стать невидимой для этого мира мужской откровенности, который бурлил за стеной.

Десять минут тянулись бесконечно, тренер не возвращался. Возможно, его задержали, возможно, он забыл, она уже подумывала просто уйти, но боялась, что её сочтут неисполнительной.

Сквозь общий гул ей вдруг послышалось собственное имя, произнесенное негромко, но отчетливо. Она замирает, вслушиваясь в голоса, но за стеной лишь громкий смех. Её сердце начинает биться чуть чаще, тревожно и любопытно одновременно.

Она тихо подходит к двери кабинета, ведущей в коридор, приоткрывает её на сантиметр. Голоса из раздевалки теперь слышны яснее, они вырываются в коридор через щель в двери, кто-то вышел и не до конца прикрыл её, она никого не видит, лишь слышит.

— Так секретаршу зовут Дана — говорит незнакомый, чуть хрипловатый голос. — Вы тоже заметили, какая она красивая?

Раздевалка взрывается смехом, одобрительными возгласами. Дана замирает, её пальцы впиваются в дверной косяк.

— Даю пятьсот рублей на то, что она красивая и без одежды — парирует другой голос, полный наглого веселья.

Снова смех, у Даны холодеют кончики пальцев, но она не отпускает дверь. Внутри будто разливается странная смесь: леденящая волна стыда и… вспышка чего-то теплого, щекотящего. Её обсуждают, как девушку, считают её красивой, спорят на неё.

— Спорим, что я уйду сегодня с ней — заявляет первый голос, и в нём слышится вызов.

— Спорим на три сотни, что она тебя отошьет — отвечает кто-то третий.

Этот последний комментарий, грубый и приземляющий, как удар, обрывает странный гипноз. Красота, оказывается, не цель, а приз, ставка в дешёвом пари, ей становится противно. Тепло сменяется тошнотворной дрожью, она больше не хочет это слышать.

Она отпускает дверь, и та тихо закрывается. Она возвращается к стулу, садится, берётся руками за голову, теребя рыжие пряди у висков. Она чувствует смущение, раскалённое и тяжёлое.

«Льстит? Да, чёрт возьми, льстит, потому что этого никогда не было…, но подтекст этих слов оставляет во рту вкус грязи.»

Вскоре, наконец, приходит тренер, бормочет что-то невнятное про «хорошо поработала» и отпускает её.

Она выходит на прохладный вечерний воздух, глубоко вдыхая, пытаясь смыть с себя запах хлорки и неприятного разговора. Она направляется к выходу с территории спорткомплекса, когда у самой калитки замечает троих парней. Они курят, громко разговаривают. Она узнаёт в них спортсменов из другого вуза. Один из них, тот самый блондин с карими глазами и серебряной медалью на шее (она помнит его лицо, он подходил к её столу), поворачивается и замечает её.

Его друзья толкают его в спину, что-то шепчут. Блондин отряхивается, делает вид, что сердится, и направляется к ней, у Даны сжимается живот.

— Дана! — кричит он, улыбаясь во всю ширину лица. — Спасибо тебе за честное судейство!

Она замирает, пытаясь найти хоть кого-то знакомого вокруг, но вскоре понимает, что они здесь одни.

— Честно говоря, — продолжает он, снижая голос до доверительного тона и бросая взгляд на приятелей, которые делают вид, что не слушают, — я бы хотел отметить серебро с друзьями, но у них, к сожалению, у всех дела… — Он разводит руками с наигранным сожалением. — Поэтому если ты не против… я, конечно, не настаиваю…, но очень надеюсь, что ты составишь мне компанию. Может выпьем кофе?

Его карие глаза смотрят на неё с настойчивой надеждой, она понимает, что это та самая ставка «Уйду сегодня с ней».

Дана чувствует, как её мозг лихорадочно проигрывает варианты вежливого, но твердого отказа. «Извините, у меня занятие», «Я должна…». Она открывает рот, подбирая слова, и в этот момент чувствует, как чья-то большая, тёплая и невероятно крепкая рука обхватывает её правую ладонь, почти полностью скрывая её в своей.

Она вздрагивает и поднимает голову. Соломон стоит рядом, уже переодетый в свои обычные мешковатые джинсы и чёрную куртку. Он не смотрит на неё, его взгляд, холодный и тяжёлый, пригвождён к лицу блондина. Он склонился чуть вперёд, и в его позе, в сжатых челюстях читается безмолвная, но абсолютная власть.

— В другой раз — говорит Соломон, и его голос низкий, ровный, не оставляющий места для дискуссии. — Сегодня у неё другие планы.

Блондин замирает, его улыбка сползает с лица. Он на мгновение смотрит на их соединённые руки, потом на лицо Соломона, и что-то понимает. Быстро кивает, отступая на шаг.

— А, ясно… конечно… извини… тогда… тогда в другой раз.

Он разворачивается и почти бегом возвращается к своим приятелям, которые тут же окружают его, засыпая вопросами. Соломон не ждёт, не спрашивая разрешения, не глядя на неё, он поворачивается и тянет её за собой, удаляясь от входа, от света фонарей, в сторону тёмной аллеи, ведущей к главным корпусам.

Его шаг широкий и быстрый. Дана, оглушённая произошедшим, едва поспевает, её рука всё ещё зажата в его. Она чувствует жар его ладони, силу его хватки и полное отсутствие права выбора.

Они уходят вглубь аллеи, подальше от выхода и любопытных взглядов. Фонари здесь светят тускло, отбрасывая рваные тени от голых весенних ветвей. Его шаг не замедляется, он почти тащит её за собой. Её рюкзак бьёт по бедру, обувь цепляется за неровности асфальта.

— Эй! — наконец выдыхает она, пытаясь высвободить руку. — Отпусти! Что ты себе позволяешь?

Он резко останавливается, разворачивается к ней. В темноте его лицо кажется высеченным из гранита. Он не отпускает её руку, а наоборот, сжимает сильнее, заставляя её вздрогнуть от боли.

— Что я позволяю? — его голос тихий, но каждый звук в нём заострён, как лезвие. — Я только что спас тебя от самого дурацкого вечера в твоей жизни или тебе так понравилось, как они на тебя смотрели? Как обсуждали тебя в раздевалке, будто кусок мяса на прилавке?

Дана замирает.

«Значит, он слышал… или догадался».

Жар стыда обжигает её щёки.

— Это не твоё дело! — выпаливает она, но в её голосе нет былой силы, только защитная злость. — Я сама разберусь! Я бы ему отказала!

— О да, конечно — он фыркает, и в этом звуке столько презрения, что ей хочется провалиться сквозь землю. — Ты бы разыграла из себя «железную леди», сказала бы что-нибудь умное про дедлайны, а он бы тебя не услышал, потому что он слышит только то, что хочет. Он увидел тихую, странную девушку за столом, которая ни разу не подняла глаз, и решил, что с ней можно, и знаешь что? В чём-то он прав…

Он делает шаг ближе, и его фигура заслоняет от неё тусклый свет фонаря. Она отступает, упираясь спиной в ствол дерева.

— Ты сидишь на всех мероприятиях, строишь из себя неприступную крепость из учебников, а сама… — он делает резкий, раздраженный жест свободной рукой — сама не умеешь даже банально сказать «нет» таким, как он. Ты боишься, боишься показаться грубой, боишься испортить отношения, боишься, что про тебя плохо подумают. Вся твоя уверенность — фальшивка. Она работает только в стенах аудитории, а здесь, — он тычет пальцем в темноту, в сторону ушедших парней, — здесь ты просто добыча, и ты ведёшь себя соответственно.

— Замолчи! — шипит она, и в глазах у неё появляются предательские слёзы ярости и унижения. — Ты ничего не понимаешь! Ты просто… грубый, самоуверенный…

— Реалист — обрывает он. — В отличие от тебя. Ты думаешь, мир такой же упорядоченный, как твои конспекты? Что все играют по твоим правилам вежливости и академического этикета? Эти парни из другого мира, Лаврова. Для них твои оценки, твои доклады ничто. Они видят девушку, и твоё поведение: твоя скованность, твоё избегание взглядов для них сигнал. Сигнал неуверенности, уязвимости.

Он наконец отпускает её руку, на запястье остаётся красный след от его пальцев. Она тут же прячет руку за спину, как будто в этом её вина.

— Ты хотела доказать всем, что ты не такая, как они? Что ты выше этих глупых разговоров о телах и свиданиях? — Он качает головой. — Так веди себя соответственно. Не прячься, не позволяй им так о себе говорить, и уж точно не стоит смиренно ждать, пока какой-то придурок из чужого универа пригласит тебя «отметить серебро». Ты что, сувенир, который вручают вместе с медалью?

Каждое его слово звучало, как пощёчина. Они разбивают её тщательно выстроенную защиту, обнажая ту самую дрожащую, неуверенную девочку, которой она боится быть, и самое страшное — он прав.

— Зачем ты это делаешь? — выдыхает она, и голос её срывается. — Зачем ты вообще обратил на это внимание? И зачем… зачем ты вмешался?

Он смотрит на неё долгим, нечитаемым взглядом. Гнев в его глазах понемногу угасает, сменяясь чем-то более сложным — усталостью, досадой, может быть, даже каплей того самого презрения, которое он только что обличал.

— Потому что на это невыносимо смотреть — говорит он наконец, отворачиваясь. — Потому что даже ты, со всей своей заносчивостью, не заслуживаешь быть разменной монетой в их тупых спорах, и потому что, — он бросает на неё последний взгляд через плечо, — если бы что-то случилось, это был бы скандал, а скандалы портят репутацию университета, мою в том числе. Всё просто.

Он делает шаг, чтобы уйти.

— Я не просила тебя о помощи! — кричит она ему вслед, и в её голосе вся накопленная обида, весь стыд, вся ярость.

Он останавливается, но не оборачивается.

— Я знаю! — звучит его голос из темноты. — В этом-то и вся проблема, заучка. Ты никогда ни о чём не просишь. Ты просто ждёшь, что мир угадает твои правила, а когда он играет по своим, ты прячешь голову в песок. Подумай об этом.

На этих словах он уходит, его шаги быстро растворяются в ночи.

Дана остаётся одна, прислонившись к холодному дереву, дрожь пробегает по всему её телу. Его слова жгут, но они… приземлились, они нашли свою мишень. Он понял её страх и притворство, и это оказалось для него отвратительным.

Она медленно сползает по стволу на землю, обхватывает колени руками и зарывает лицо в складки своего нелепого кардигана. Слёз нет, есть только ледяная, кристальная ярость. Его жалость, его снисходительное «спасение», его отвращение к её слабости — всё это теперь становится топливом.

Она поднимает голову, глаза в темноте горят сухим, холодным огнём.

«Хорошо! Он считает меня слабой, трусливой, не умеющей жить по правилам „реального“ мира…» — проносится в её голове.

Она встаёт, отряхивается, её лицо снова становится маской, но внутри уже кипит работа.

Глава 6

Оставшуюся неделю после вечерних «отчитываний» Соломон демонстрировал идеальное, ледяное игнорирование. На парах он не смотрел в её сторону, не вступал в споры, где она принимала участие, проходил мимо, будто её не существовало. Его презрение сменилось на полное стирание её из своего поля зрения. и Дана… не сопротивлялась. Она принимала эту тишину. Её собственная ярость была слишком ценной, слишком горячей, чтобы тратить её на попытки вернуть его насмешливый, но хотя бы направленный на неё взгляд.

«Твоя уверенность — фальшивка». «Ты просто ждёшь, что мир угадает твои правила». «Прячешь голову в песок».

И на выходных, в тишине своей комнаты она приняла решение.

«Он, чёрт бы его побрал, был прав в одном — нельзя прятаться, но не для того, чтобы соответствовать их ожиданиям, а для того, чтобы сломать их ожидания».

Многие видели её забитой, нелепой «заучкой» в мешковатой одежде, и теперь ей хочется познакомить всех с другой её версией, с той, что существует на самом деле, но которую она сама же и прятала.

Она достала свой спортивный слитный купальник, чёрный, практичный, с чуть открытой спиной, надела, после чего встала перед зеркалом, и почувствовала… ничего. Вернее, чувство странной деперсонализации. Она казалась себе ещё более бесформенной, чем в своих балахонах. Ткань плотно облегала, но не подчёркивала, а скорее, создавала неудобный, чужой силуэт. Это была униформа для сдачи норматива, маска, за которой можно спрятаться.

«Опять спрятаться» — пронеслось в голове.

Тогда она, с неожиданной для себя решимостью, полезла на самую верхнюю полку шкафа. Там, в дальнем углу, лежала маленькая коробка, завёрнутая в шёлковый шарф. Подарок себе на совершеннолетие, который так и не был надет, она развернула её.

Глубокий, насыщенный, красный, как спелая малина или как оттенок её волос при определённом свете — раздельный купальник. Простой, но безупречный по крою. Она купила его в тот момент слабости, в порыве надежды, что однажды полюбит своё тело настолько, чтобы показать его.

Она надела его, ткань была прохладной и шёлковой на ощупь. Она медленно подошла к зеркалу во весь рост.

И… замерла.

Отражение было незнакомым и в то же время абсолютно своим. Красный цвет, который она обычно избегала, оказывался её цветом. Он не конфликтовал с рыжиной волос, а вступал с ней в дерзкий, гармоничный союз. Ткань не скрывала, а лишь слегка обозначала. Длинные, действительно длинные и стройные ноги — результат ежедневных, годами отработанных, почти механических комплексов упражнений утром и вечером. Плоский, подтянутый живот. Чёткая линия талии, которую бесформенная одежда успешно маскировала, и формы, не бросающиеся в глаза, но явные, красивые, женственные. Природа, в самом деле, не обделила её. Она замечала, но намеренно отводила взгляд, как от чего-то неважного, даже постыдного.

Она медленно распустила волосы из своего вечного пучка. Рыжие волны упали на плечи и спину, обрамляя лицо, смягчая его строгие черты. Она смотрела на себя долго, пытаясь привыкнуть.

Она никогда не считала себя уродиной, просто её приоритеты были иными. Она стремилась к мировому призванию, кроющимся за интеллектом. А тело… оно являлось отвлекающим фактором, риском, потому что мир, тот самый «реальный» мир, о котором говорил Соломон, судил по обложке. И она боялась, что если покажет обложку, то никто не захочет читать книгу, что её достижения спишут на «милую внешность» или, что ещё хуже, будут искать за ними что-то неприглядное. Проще было спрятать обложку насовсем, но теперь эта стратегия дала сбой.

«Значит, пора менять правила» — прошептала она себе.

Она смотрела на своё отражение в красном купальнике ещё несколько минут, а потом медленно, будто совершая ритуал, сняла его и аккуратно убрала обратно в коробку, но чувство от этого взгляда осталось. Чувство силы: не той показной, которую демонстрировал Соломон, а тихой, глубокой, идущей изнутри.

Он думал, что отчитал слабую девчонку, но не знал, что разбудил что-то иное — не желание спрятаться получше, а желание выйти в свет на своих условиях.

В понедельник он продолжил её игнорировать, но теперь она ловила его периферийное внимание. Минутные, невольные взгляды, когда он думал, что она не видит. Как будто его мозг, привыкший к её бесформенному силуэту, теперь с трудом считывал новую информацию — расправленные плечи, чуть более уверенную походку. Он не понимал, что происходит, и это было именно то, чего она хотела.

Во вторник она надела новый, тёмно-синий раздельный купальник. В раздевалке для девочек она, к удивлению, никого не встретила, но решив, что они, наверное, уже у бассейна, быстро переоделась. Она знала, что всем, кто идет плавать, необходимо надевать плавательные головные уборы и очки, она взяла их с собой, но решила надеть на месте. Дана поправила свои длинные, красиво уложенные волосы, и через душ вышла в зону бассейна.

Она ожидала увидеть свою группу, но к ее удивлению, здесь было тихо, лишь пару плавающих людей в бассейне не с ее курса.

— Ничего себе! Отличница решила пропустить дебаты — донесся знакомый голос тренера.

Она подняла голову, в метрах десяти над ней возвышался длинный балконный ряд, предназначенный для фанатов во время соревнований, своего рода трибуна, но сейчас она была пустой.

— Вот только сегодня ты не по расписанию!

— Не по расписанию? — тревожно переспросила Дана.

— Вам разве не сообщили, сегодня все занятия отменяются, мне надо подготовить нашего чемпиона к турниру.

Дана оцепенела, стоя в полном замешательстве.

— Но твое присутствие здесь, кстати! Поможешь мне.

— Я?? Чем?

— Подожди меня внизу, я сейчас спущусь.

Он скрылся также быстро и незаметно, как и появился. Она стояла, как наглухо застывшая статуя, пытаясь осмыслить свою нелепую ошибку. Её внимание привлекло громкое движение в воде. Кто-то мощно, несколькими гребками подплывает прямо к её ногам и хватается за бортик, вода хлещет по сторонам.

Дана инстинктивно отступает на шаг, но уже поздно, из воды появляется Соломон. Он резко выдыхает, закидывая голову назад, вода стекает с его тёмных, слипшихся от влаги волос, который едва торчат из-под головного убора. Он снимает плавательные очки, отодвигает их на макушку, оставляя красноватые следы вокруг глаз. Он проводит большими ладонями по лицу, стряхивая капли, и его движение полно чистой, животной физической силы.

Его взгляд, сначала расфокусированный, привыкший к хлорированной синеве, падает на её ноги, останавливается. Он видит длинные, бледные линии, чёрный педикюр на пальцах, вцепившихся в шершавую плитку. Всё в ней кричит о напряжении. Медленно, очень медленно, его взгляд ползёт вверх: по стройным, вытянутым икрам и бёдрам, по тёмно-синему, простому, но откровенно раздельному купальнику, который теперь, будучи мокрым, облегает её так, что скрывать уже нечего. Плоский, подтянутый живот, чёткая линия талии, которая всегда была спрятана под свитерами, и потом выше… плечи, шея… и, наконец, лицо.

Распущенные рыжие волосы, мокрые от влажного воздуха, они тяжёлыми, медными волнами лежат на её плечах и спине, обрамляя бледное, застывшее от шока лицо с широко распахнутыми серыми глазами.

Он замирает, всё его тело, только что динамичное и расслабленное после заплыва, коченеет. Руки всё ещё держатся за бортик, но пальцы белеют от напряжения. Вода капает с его подбородка в тишину, нарушаемую лишь гулким эхом плеска из другого конца бассейна.

Его голубые глаза, обычно насмешливые, холодные или неодобрительные, теперь просто поражённые. В них нет мысли, только чистое, немое удивление, граничащее с потрясением. Он смотрит, как будто видит её впервые.

Он не говорит ни слова, продолжает смотреть, и этот взгляд, лишённый всякой маски, всякой предвзятости, жжёт её сильнее, чем любая насмешка. В нём есть что-то первобытное, оценивающее, но не вульгарное, скорее… осознающее… осознающее, как сильно он ошибался.

Она не может выдержать этого, чувствует, как по её коже бегут мурашки от этого невыносимого, всевидящего внимания. Она хочет закрыться, убежать, но ноги приросли к месту.

— Ты… — наконец выдыхает он, и его голос хриплый, сорванный. Он не заканчивает, просто качает головой, как бы отгоняя наваждение. — Ты что здесь делаешь?

Вопрос звучит глупо, и они оба это понимают, но это единственное, что его мозг, перезагружающийся после увиденного, может выдать.

В этот момент сверху, с балкона, вновь раздаётся громкий голос тренера, ломая застывшую сцену:

— Моэнс! Не отвлекайся! Ещё один заплыв на время, и потом работа со снарядами! Лаврова, иди сюда, поможешь с таймером!

Заклинание рассеивается, Соломон отводит взгляд, резко отталкивается от бортика и уходит в воду, скрываясь под поверхностью мощным толчком ног.

Дана делает судорожный вдох, как будто всё это время не дышала. Она оборачивается и почти бежит к лестнице, ведущей на балкон, её сердце колотится где-то в горле. Она поднимается, чувствуя, как каждый его взгляд, каждое мгновение этой немой сцены, выжжено у неё на сетчатке.

Она помогала тренеру весь оставшийся час: нажимала кнопки секундомера, записывала результаты. Соломон плавал, но не смотрел на неё больше ни разу. Он сосредоточен, быстр, почти машинален, но в перерывах, когда он висел на бортике, тяжело дыша, она чувствовала тяжесть его молчаливого присутствия. Он знал, что она здесь.

Когда тренировка закончилась, и он вылез из воды, чтобы уйти в раздевалку, он прошёл мимо неё, вновь спустившуюся вниз, не глядя, но в последний миг, уже на пороге, он обернулся, их взгляды встретились снова. Теперь в его глазах не было шока, была сложная смесь — недоумение, досада, какое-то странное уважение и… интерес… глубокий, неподдельный интерес.

Он ничего не сказал, развернулся и ушёл.

Дана осталась стоять с секундомером в мокрой от пота ладони. Она выполнила своё обещание, не спряталась, но результат оказался совсем не таким, как она ожидала.

Глава 7

Следующая встреча с тренером по плаванию произошла в его кабинете, где теперь пахло не только пылью и потом, но и её унизительной ошибкой. Он сидел, развалившись в кресле, и смотрел на неё поверх стопки бумаг.

— Ну что, Лаврова, повеселилась на несанкционированном просмотре? — спросил он без предисловий.

Дана покраснела, но держалась.

— Я не проверила чат перед занятием, это моя ошибка.

— Ошибка на ошибке — вздохнул тренер, постукивая карандашом по столу. — Ты у меня уже месяц как в прогульщицах ходишь. По бумагам — ты активистка университета, по факту — ты мой должник по нормативам, и теперь вот ещё вольный визит в день, когда бассейн для тебя закрыт.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но я человек понимающий — продолжил он неожиданно. — Ты, вижу, девочка ответственная, умная, и, как выяснилось, — он многозначительно хмыкнул, — не лишена… спортивного интереса.

Дана сжала пальцы, она поняла, куда он клонит.

— Поэтому предлагаю сделку — Захар Иванович сложил руки на животе. — Я и дальше закрываю глаза на твои «студенческие мероприятия» и прочую лабуду во вторник и четверг, освобождаю тебя от общих занятий… при одном условии.

Он выдержал паузу для драматизма.

— По пятницам, с семи до девяти вечера, у меня индивидуальные тренировки с Моэнсом и другими членами команды, готовимся к чемпионату. У меня на всех времени не хватает. Ты же, как я погляжу, с секундомером управляешься. Будешь приходить, помогать, считать его время, записывать результаты, следить за пульсом после нагрузок, вести журнал продуктивности. Раз вы с ним с одного потока, и ты у меня такая ответственная, — он ухмыльнулся, — совместишь полезное с… ну, с тем, что совместится. За это дарю тебе свободный пропуск в остальные дни и зачёт автоматом в конце семестра.

Сердце Даны упало куда-то в сапоги. Она представила в голове: каждую пятницу, по два часа, наедине с ним (тренер то и дело отлучится куда-нибудь) в полупустом бассейне. Видеть его в этой стихии, быть вынужденной наблюдать, фиксировать, касаться для измерения пульса — это было хуже любого наказания.

— Я… я не уверена, что справлюсь с такой ответственностью — попыталась она выкрутиться, но голос звучал слабо.

— Справишься — отрезал тренер. — Или будешь, как все, отпахивать два раза в неделю, и сдавать норматив на время в конце, выбирай.

Выбора, по сути, не было. Согласиться — значило сохранить лицо и свободное время, но обречь себя на еженедельную пытку. Отказаться — признать поражение и погрузиться в ненавистный бассейн с головой.

— Хорошо — выдавила она. — Я согласна.

— Молодец, первая тренировка послезавтра, не опаздывай.

Тем временем, в академической жизни, война продолжалась, тема нового семинара по уголовному праву была взрывоопасной: «Мораторий на смертную казнь: pro et contra».

Аудитория наэлектризована, Дана Лаврова, как всегда, подняла руку первой. Её доклад безупречен, как отточенный клинок. Она говорит о принципе неотвратимости наказания, о запросе общества на высшую меру за особо тяжкие преступления — серийные убийства, терроризм, педофилию с летальным исходом. Она цитирует статистику (пусть и спорную) о потенциальном сдерживающем эффекте, говорит о финансовой нагрузке на государство от содержания таких преступников пожизненно, о психологической травме для семей жертв, которые знают, что убийца их ребёнка дышит, ест, смотрит в окно камеры.

— Право — не только механизм защиты личности, но и инструмент социальной справедливости — завершала она, и её серые глаза горели холодным огнём убеждённости. — И в случаях, когда зло абсолютно, неисправимо и чудовищно по масштабам, общество имеет моральное право применить высшую санкцию: не из мести, а как акт окончательного, бесповоротного правосудия и защиты от повторения подобного.

Она села под одобрительный гул части аудитории и пристальный взгляд преподавателя. Потом слово взял Соломон, он сидел, откинувшись на стуле, но его голос, низкий и весомый, наполнил комнату.

— Лаврова говорит о праве общества, — начал он — но забывает спросить: а какое общество мы строим? То, которое убивает, даже из самых благородных побуждений? Она говорит о неисправимости. Кто дал ей, нам, государству — право решать, исправим человек или нет? Это божественная прерогатива, а мы — не боги, мы такие же люди со всей нашей коррумпированностью, ошибками, сфабрикованными делами.

Он сделал паузу, посмотрев прямо на неё.

— Она упомянула финансовую нагрузку, подразумевая, что дешевле убить, чем содержать. Это экономика скотобойни, а не правового государства. Цена ошибки — не переплаченные налоги, цена ошибки — невинная жизнь, отнятая на законном основании. Государство, которое имеет легитимное право убивать своих граждан, даже самых отъявленных негодяев — это государство, которое всегда будет на шаг ближе к тому, чтобы расширить это право. Сегодня для маньяков, завтра для политических оппонентов, послезавтра для тех, кто просто «социально опасен». Механизм смерти, однажды запущенный, остановить невозможно.

Он говорил не эмоционально, а с леденящей, фатальной логикой. Его аргументы били не в статистику, а в самую основу, в философию права, в этику.

— Высшая мера наказания — это не сила права, а признание его слабости. Признание того, что система не способна ни исправить, ни безопасно изолировать. Это капитуляция, и капитулируя, мы не становимся справедливее, мы просто становимся убийцами — легальными, ритуальными, но убийцами.

В аудитории повисла тишина, Дана сидела, сжимая ручку так, что костяшки побелели. Его слова били в самое сердце её убеждений. Он снова делал её «бездушным механизмом», а себя голосом совести, и снова, как и в споре о семейном насилии, они оказывались по разные стороны пропасти. Для неё право — это холодный, совершенный инструмент порядка. Для него — живая, хрупкая материя, которую легко извратить.

Преподаватель, довольный накалом страстей, начал подводить итоги, но Дана уже не слышала. Она смотрела на Соломона, и в её голове, поверх ярости, возникал чёткий, парадоксальный вывод. Этот человек, так яростно защищающий неприкосновенность любой жизни, так боящийся ошибки системы… Какой идеальной мишенью для манипуляции он является. Нужно лишь создать иллюзию той самой «невинной жизни», попавшей в беду, той самой «ошибки системы», которую нужно исправить. Его благородные принципы станут его же клеткой.

И мысль о пятничных тренировках уже не казалась такой невыносимой. Теперь это становилось разведкой, возможностью изучить врага в его естественной среде, увидеть его слабые места не в споре, а в моментах физического напряжения и усталости. Увидеть, что скрывается за этим фасадом принципиальности и силы.

***

Пятница, семь вечера. Бассейн, обычно гулкий и переполненный, сейчас дышит пустотой и эхом. Под сводами горит только половина света, отбрасывая длинные, зыбкие тени на голубую воду. Захар Иванович, уже одетый в спортивный костюм, стоит у бортика рядом с Соломоном, который делает лёгкую растяжку.

Дана вошла, стараясь, чтобы её шаги не звучали громко в этой камерной тишине. Она надела чёрные, обтягивающие шорты выше колена и простой чёрный топ на широких бретелях — практично, ничего лишнего. Волосы подняты в безупречно тугой, гладкий пучок, как броня. Босиком её ступни ощущали холод шершавой плитки.

Тренер кивнул ей.

— Вот и наш хронометрист. Моэнс, с сегодняшнего дня Лаврова будет помогать на тренировках. Считает время, записывает, пульс проверять будет, ты не отвлекаешься, она всё фиксирует.

Соломон прекратил растяжку, он медленно выпрямился и посмотрел на Дану. В его взгляде не было ни потрясения, как тогда у бассейна, ни интереса, только плоская, безразличная стена. Он перевёл взгляд на тренера.

— Захар Иваныч, это лишнее. Я сам всё прекрасно помню и чувствую. Она только мешать будет.

— Не будет — отрезал тренер. — Тебе нужно сосредотачиваться на воде, а не на секундомере, привыкай к комфорту. Всё, начинаем, первый блок — разминка, 800 метров вольным стилем в спокойном темпе, Лаврова, на старт!

Дана, взяв в руки специальный водонепроницаемый секундомер, кивнула. Она почувствовала себя глупо, но взяла себя в руки.

— Приготовиться… Старт! — нажала кнопку.

Соломон даже не кивнул, он просто развернулся, сделал небрежный прыжок в воду и ушёл вглубь мощным, бесшумным движением.

Проблемы начались сразу, он плыл не «в спокойном темпе», а так, как хотел. То ускорялся на середине дистанции, то вдруг замедлялся почти до полной остановки, переходя на спину. Дана, сбитая с толку, пыталась фиксировать отрезки, но её команды, которые она пыталась подавать с бортика, тонули в пустоте зала. Он делал вид, что не слышит.

— Моэнс, держи темп! — крикнула она в какой-то момент, когда он после стремительного рывка снова почти замер.

Он не ответил, высунул руку из воды и сделал небрежный, раздражённый жест, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и погрузился снова.

Тренер, наблюдавший с другого конца, что-то покрикивал, но в основном был поглощён своим планшетом. Он доверил ей контроль, но этот контроль был фикцией.

Когда Соломон вылез после разминки, вода стекала с его напряжённых мышц. Дана, стараясь сохранить деловой вид, подошла с секундомером.

— Твоё время на восьмистах метрах — неинформативно. Ты не держал заданный темп, нужно плыть заново.

Он даже не взглянул на неё, прошёл мимо к стойке с инвентарём, взял колобашку.

— Следующее — работа на ноги с доской, 10 по 50 метров — бросил он ей через плечо, как будто это он отдавал приказы.

Она стиснула зубы.

«Хорошо — подумала она. — Играем по твоим правилам… пока что».

Тренировка продолжилась в том же духе. Он выполнял упражнения, но с такими вариациями и в таком ритме, что вести чёткий учёт было невозможно. Дана заполняла журнал, черкая что-то наугад, чувствуя, как гнев и беспомощность клубком подкатывают к горлу. Она была не помощником, а декорацией, которую упрямо игнорируют.

Наконец, после изматывающего блока спринтов, тренер крикнул:

— Всё, Моэнс, выходи! Замер пульса и заминка!

Соломон тяжело дышал, прислонившись к бортику. Грудь вздымалась, капли воды смешивались с потом на его лице. Дана, с блокнотом в руке, подошла, в её обязанности входило замерить пульс в течение первых 15 секунд после нагрузки.

— Дай руку — сказала она ровно, без интонации.

Он поднял на неё взгляд, его голубые глаза, уставшие, но острые, встретились с её серыми. В них читалось отвращение не к ней лично, а к самой ситуации, к её навязанному присутствию.

— Не надо — хрипло выдохнул он.

— Тренер приказал, мерить твой пульс после каждой тренировки, просто дай руку.

Он резко, почти отшвыривая, протянул ей левую руку. Его запястье было мокрым, мощным, с проступающими венами. Она положила два пальца на точку ниже основания большого пальца, стараясь не думать о тепле его кожи, о ритме, который должна была поймать.

В тот миг, когда её пальцы коснулись его пульсирующей артерии, он резко дёрнул руку, словно от ожога.

— Хватит! — прорычал он, отшатнувшись. — Я сказал, не надо!

Его движение было настолько резким и полным неприятия, что Дана инстинктивно отпрянула, её пальцы повисли в воздухе. Чувство глубочайшего унижения накрыло её с головой. Её прикосновение было для него оскорбительным.

Он тяжело дышал, смотря на неё с тем же холодным презрением, что и в той тёмной аллее.

— Бумагу — коротко бросил он.

Она, автоматически, протянула ему блокнот и ручку. Он выхватил их, отвернулся к стене, прислонился к ней плечом и начал что-то быстро, размашисто писать, заполняя графы своими, настоящими цифрами. Он делал это с сосредоточенной яростью, будто стирая сам факт её бесполезного присутствия.

Потом он швырнул блокнот обратно на стул, где она стояла. Бумага шлёпнулась и соскользнула на пол. Он не обернулся, быстрым рывком он вновь погрузился под воду.

Дана стояла неподвижно, потом медленно наклонилась, подняла блокнот. На странице, рядом с её нелепыми каракулями, его твёрдым, угловатым почерком были аккуратно вписаны все показатели: время на каждой дистанции, пульс, даже субъективные ощущения. Всё, что она не смогла сделать. Ясное, недвусмысленное послание: ты здесь не нужна, ты не справляешься.

Она закрыла блокнот, дрожь в руках понемногу утихла, сменившись тем самым знакомым, леденящим холодом в глубине груди. Она аккуратно положила блокнот в свою сумку, надела сандалии.

Каждая пятница теперь будет не пыткой, но тренировкой и для неё: тренировкой хладнокровия, терпения, наблюдения.

Она вышла из зала бассейна, оставив за собой запах хлорки, эхо ушедших шагов и твёрдую, как сталь, решимость. Война только начиналась, а она только что получила ценные разведданные о характере противника. Он ненавидел быть под контролем, ненавидел, когда ему навязывали чужую волю, ненавидел слабость и некомпетентность.

Глава 8

Следующие два месяца выстроились в чёткий, холодный ритм, похожий на удары метронома. Тренировки стали рутиной. Война перешла в фазу перемирия, основанного на взаимном игнорировании. Соломон перестал саботировать процесс откровенно. Он принимал её присутствие как неизбежную помеху, как дождь за окном — раздражает, но поделать ничего нельзя. Дана, в свою очередь, научилась не малому: она изучила его стиль, темп, перестала пытаться командовать, она просто фиксировала его мощные, экономичные гребки, его почти машинная выносливость в воде. Она видела, как его тело работает как идеальный механизм, и мысленно проводила параллели: такой же упрямый, сконцентрированный, холодно-эффективный в своей стихии, каким он был в спорах.

Единственной линией, которую он не позволял пересечь, оставалось прикосновение. После работы он вылезал из воды, тяжело дыша, и, не глядя на неё, отрывисто выкрикивал цифры: «Сто двадцать. Сто. Девяносто» — это был его пульс. Она молча вписывала их в журнал, никаких «Молодец», «Хорошо поработал». Только сухие данные, переданные в пространство, как будто он общался с голосовым помощником, а не с человеком.

Они не разговаривали, если только необходимость не вынуждала: «Следующий сет — 4 по 100 брассом?» «Да». «Тренер сказал добавить работу с лопатками». Кивок, вот и весь диалог. Иногда его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по ней, когда он думал, что она не видит, но в нём уже не было прежнего огня — ни гнева, ни интереса, была привычка, и лёгкая, вечная тень презрения к этой вынужденной близости.

Семинары проходили в прежнем энтузиазме. Здесь их холодная война становилась публичной. Казалось, что на всём потоке только двое по-настоящему мыслящих людей, не боящихся идти против течения или преподавательского мнения, и эти двое всегда оказывались по разные стороны баррикад.

Они стали главными действующими лицами любого обсуждения. Когда говорила Дана, все затихали, ожидая чёткой, безупречной структуры и убийственной логики. Когда вступал Соломон, атмосфера накалялась, он взрывал её аккуратную аргументацию эмоциональной, но не менее умной критикой, бил не по форме, а по самой сути, по этической подоплёке.

Их диалог (если это можно было назвать диалогом) стал легендой факультета. Преподаватели потирали руки, провоцируя их всё новыми темами. Сокурсники делали ставки, кто кого «переспорит» в этот раз. Они были как два бойца на ринге, отточенные, сильные и абсолютно чужие друг другу.

Однажды, состоялся семинар по уголовному праву, тема: «Любовь, страсть, сильная эмоциональная привязанность как аффект: смягчающее обстоятельство или отягчающий фактор?»

Аудитория наполнена, все ждут шоу. Дана сидит, как всегда, в первом ряду, её поза выглядит безупречно прямой, блокнот открыт на чистой странице. Соломон на своём месте в конце, полуразвалившись, но взгляд сосредоточен.

Преподаватель, пожилой, ироничный профессор Ковалёв, предложил начать с определения, Дана подняла руку первой.

— Аффект, в юридическом смысле — это сужение сознания, временное помрачение рассудка под влиянием сильного душевного волнения — начала она, её голос звенел в тишине. — Любовь, страсть, сильная привязанность — это мощные эмоции, но эмоция, даже самая сильная, не равна невменяемости. Более того, — она сделала паузу, чтобы подчеркнуть следующее, — я убеждена, что подобные чувства в ряде случаев должны рассматриваться не как смягчающее, а как потенциально отягчающее вину обстоятельство.

В зале прошелестел удивлённый шёпот.

— Объясните, Лаврова — попросил Ковалёв, пряча улыбку.

— Когда человек совершает преступление «во имя любви», он, как правило, не находится в состоянии внезапно нахлынувшего помрачения. Он действует обдуманно, движимый эгоистичным желанием обладать, сохранить, отомстить за «преданное чувство». Это не кратковременный аффект, а длительное, извращённое чувство, которое подчиняет себе волю и подавляет общественные нормы. Преступление из ревности, из желания «никому не отдавать» — это не вспышка безумия, а холодный, эгоцентричный расчёт, прикрытый высокими словами о чувствах. Такая «любовь» — не оправдание, а отягчающий мотив, говорящий о глубокой нравственной деформации личности, которая ставит своё чувство выше жизни, свободы и права другого человека.

Она закончила и села, её доводы висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые, выстроенные в защитную стену логики, многие кивали.

С задних рядов раздался голос, Соломон не стал тянуть руку.

— Лаврова, как всегда, путает причину и следствие — произнёс он, и в его голосе звучала усталая, почти жалостливая усмешка. — Она рассматривает любовь как ещё один пункт в уголовном кодексе, который можно взвесить и измерить. «Эгоистичное желание обладать». Это не любовь. Это её болезненная суррогатная копия.

Он откинулся на спинку стула, смотря куда-то в потолок, будто обращаясь к невидимому оппоненту.

— Настоящая, всепоглощающая любовь, страсть — это не «эгоцентричный расчёт». Это именно то состояние, когда разум отступает, когда привычные барьеры рушатся. Человек в таком состоянии способен на поступки, абсолютно немыслимые для него в обычной жизни: не из-за «нравственной деформации», а потому что всё его существо, вся его система координат переворачивается. Он теряет почву под ногами. Это и есть самый настоящий аффект — длительный, разрушительный, меняющий личность.

Он перевёл взгляд на Дану, и в его голубых глазах горел тот самый холодный огонь, который она видела только в самых жарких спорах.

— Вы говорите, что он «подчиняет себе волю», — продолжил он — а вы не задумывались, что воля в этот момент просто… исчезает? Остаётся только эта сила, и да, под её влиянием можно совершить ужасное, но вина ли это в полной мере? Или это трагедия? Трагедия человека, сломленного чувством, которое он не мог контролировать, потому что оно больше него самого. Признать это смягчающим не значит оправдать зло. Это значит признать, что мы, со всеми нашими законами и параграфами, до сих пор не научились понимать, что творится в человеческой душе, и что иногда душа сильнее любого кодекса.

В аудитории воцарилась гробовая тишина. Его слова, в отличие от её стальных конструкций, были живыми, дышащими болью и неким странным, трагическим романтизмом. Он говорил не как юрист, а как человек, который верит в иррациональную, разрушительную мощь чувств.

Дана сидела не двигаясь, его слова «любовь… это больше него самого» отозвались в ней глухим, тревожным эхом. Это было именно то, что она хотела от него услышать — это его ахиллесова пята, его вера в то, что чувство может быть сильнее разума, воли, закона.

Она подняла на него взгляд, их глаза встретились через всю аудиторию. Профессор Ковалёв рассмеялся.

— Браво! Два абсолютных, непримиримых взгляда! Право, как бесстрастный регулятор против права, как отражения человеческой трагедии! Это и есть сердцевина нашей профессии — выбор между справедливостью формальной и справедливостью по существу. Спасибо, Лаврова, Моэнс. Ваша дискуссия, считаю, исчерпала тему.

Семинар закончился, Дана собирает вещи, чувствуя, как внутри у неё всё застыло в чёткой, ясной решимости. Он сам, своими словами, дал ей формулу. Теперь она знает, какую именно «любовь» нужно ему подсунуть: не эгоистичную, не потребительскую, а всепоглощающую, трагическую, «больше него самого», ту, что сломает волю и заставит совершить немыслимое. Она вышла из аудитории, не оглядываясь. План, который до этого был абстрактной идеей мести, теперь обрёл плоть и кровь.

Глава 9

Идея оформилась не в один миг. Она вызревала, как кристалл в тёмном растворе злости, унижения и холодного интеллекта. Точкой кристаллизации стал тот самый семинар о любви и законе. Соломон, с его горящими глазами и словами о «силе, которая больше человека», дал ей не просто аргумент для спора, он дал ей ключ.

Той ночью, в тишине своей комнаты при свете настольной лампы, Дана достала чистый блокнот с чёрной, гладкой обложкой, на первой странице она вывела чётким, почти печатным почерком заголовок:

«ПРОЕКТ «ФАНТОМ»

Цель: Экспериментальная проверка гипотезы о подавлении критического мышления и воли индивида под влиянием искусственно сформированной романтической привязанности высокой интенсивности, с целью демонстрации уязвимости субъекта к манипулятивным практикам в цифровой среде.

Объект: S.M. (Соломон Моэнс).

Сроки: 2 курс (подготовка), 3 курс (активная фаза), 4 курс (завершение, фиксация результатов в дипломной работе).

Она отложила ручку и несколько минут просто смотрела на эти строки. Так они выглядели менее чудовищно, как научное исследование, а не как личная, грязная месть.

Её побуждения были слоеным пирогом: месть, самая простая, багровая прослойка, за унижение перед группой, за его презрительное «заучка», за тот отшатывающийся жест от её прикосновения у бассейна, за его уверенность в том, что он видит её насквозь и презирает то, что видит.

Доказательство себе и ему, что её «заучковый», системный подход сильнее его хаотичного «живого взгляда», что можно не просто победить в споре, а доказать экспериментально, что его святые принципы — любовь, вера в иррациональное, превознесение чувств над законом — это его же слабость, а её холодный разум — сила.

Власть: после месяцев чувства себя уязвимой, выставленной на показ (в бассейне, в спорах), ей отчаянно хотелось абсолютного контроля: над ситуацией, над ним, над его эмоциями. Стать кукловодом, дергающим за ниточки того, кто считал себя выше всех условностей.

Академический интерес тоже присутствовал. Она искренне считала свою будущую дипломную работу — анализ этого «эксперимента» — потенциально прорывной, рискованной, скандальной, но гениальной. Это станет её звездным часом, пропуском в любую магистратуру мира. Месть и наука сливались в единое, оправдывая любые средства.

Цель проекта сформулирована ею же в блокноте: «Довести объект S.M. до состояния глубокой эмоциональной зависимости от виртуальной личности («Фантом»). Используя эту зависимость, спровоцировать объект на совершение действия, находящегося на грани или за гранью правовых/университетских норм, демонстрируя тем самым подавление его собственных этических установок. Зафиксировать все стадии процесса: от зарождения интереса до готовности к противоправному поступку.

*Конечная цель: публичная демонстрация результатов (в анонимизированном виде) как доказательства уязвимости человеческой психики перед целевой манипуляцией, а также личное подтверждение субъектом (S.M.) факта манипуляции для полноты экспериментальных данных.

Последняя фраза означала простую вещь: он должен узнать, что его обманули, и это осознание станет её личной, сладкой победой.

Риски она оценивала трезво, записывая в столбик:

— Раскрытие. Если он заподозрит обман раньше времени, всё рухнет. Её репутация в университете будет уничтожена. Возможно, даже возбудят уголовное дело за клевету или что-то подобное (она тут же продумала, как минимизировать цифровой след).

— Эмоциональная вовлечённость объекта. S.M. мог действительно сильно пострадать психологически. Этот пункт она обвела в рамочку и поставила рядом знак вопроса. Риск вторичен по отношению к цели.

— Эмоциональная вовлечённость оператора, она сама. Не влюбиться ли она в процесс? Не испытает ли к нему жалости? Она тут же отбросила эти мысли. Она — исследователь, а эмоции здесь — загрязняющий фактор.

— Этические последствия для карьеры. Если правда всплывёт позже, даже после блестящей защиты, это может похоронить её будущее в юридическом сообществе. Риск высокий, но потенциальная награда — слава, научное признание, удовлетворение от мести — перевешивала.

Её мысли метались между ледяным расчётом и приступами сомнения.

«Нужна идеальная биография. Полуевропейка (испанка?). Свободная, творческая, но с трагическим флёром. Интересы: искусство, философия, что-то, что резонирует с его бунтарством. Никаких селфи. Только атмосферные, слегка размытые кадры, найденные в глубинках интернета. Речь — интеллигентная, но с искрой. Она должна задавать вопросы, которые заставят его думать, чувствовать себя понятым. Она должна быть не доступной, а желанно-недосягаемой».

Дана покрутила один из локонов большим пальцем, пытаясь додумать эту цепочку.

«А что, если у него проснутся настоящие чувства? Что, если я сломаю его по-настоящему?.. Нет. Он сам говорит, что под влиянием чувств человек невменяем. Он сам даёт индульгенцию на такой эксперимент. Он — идеальный доброволец, даже не подозревающий о своём участии. Это докажет его же теорию».

Она уже решила, что её диплом на четвёртом курсе будет называться: «Виктимологический потенциал цифровых романтических иллюзий: экспериментальное исследование на примере единичного кейса».

Руководителем она выберет того самого сухого, амбициозного профессора Ковалёва, он оценит дерзость, а «Габби»… «Габби» станет её тайным соавтором, невидимым инструментом, главным доказательством.

Она закрыла блокнот, положила его в потайное отделение своего старого рюкзака. Страх присутствовал, но он был сладким, головокружительным, как страх перед прыжком с высоты. Ещё сильнее была уверенность в своей способности всё просчитать, всё контролировать.

Она подошла к зеркалу, перед которым всего пару месяцев назад стояла в красном купальнике. Теперь она смотрела на своё отражение — строгое, бледное, с собранными волосами.

«Ты считаешь, что видишь людей, Соломон? — прошептала она своему отражению, а по сути ему. — Ты считаешь, что твои чувства — это нечто настоящее, а моя логика — пустая скорлупа? Хорошо. Я создам для тебя самое настоящее чувство: из воздуха, пикселей и тщательно подобранных цитат, и ты в него поверишь, потому что захочешь верить. А потом я тебе докажу, из чего оно было сделано, и тогда мы посмотрим, чей мир окажется прочнее».

Она выключила свет, в темноте, глядя в потолок, она уже продумывала первый шаг. Создание аккаунта… и первое сообщение… оно должно быть не от «Габби» к нему — это вызовет подозрение. Нужно, чтобы он сам нашёл её или чтобы у него создалось впечатление случайности. Нужно изучить его круг интересов в сети. Узнать, на какие группы он подписан, в каких сообществах сидит.

Она чувствовала себя не мстительной однокурсницей, а архитектором, закладывающим фундамент идеального, разрушительного здания, и первым кирпичиком в этом фундаменте было её абсолютное, непоколебимое презрение к его слабости — той самой слабости, которую он называл силой чувств.

ГЛАВА 10

Наши дни

Дана выждала ровно столько, чтобы двери за последним коллегой мягко закрылись, оставив в кабинете гулкую, наполненную прошлым тишину. Она медленно, не глядя на Соломона, вернулась за свой стол. Её движения отточены, экономичны. Она села, отрегулировала угол наклона монитора, собрала в идеальную стопку разбросанные ранее бумаги. Она делала вид, что он не более чем очередной неудобный файл, который нужно обработать.

Его ярость висела в воздухе плотным, горячим облаком. Он стоял посреди кабинета, дыша тяжело и неровно, как после спринта. Его взгляд, полный немого обвинения и шока, был пригвождён к ней.

Она подняла на него глаза, и её взгляд был пустым, как чистый экран. В нём не было ни узнавания прошлого, ни ужаса от совпадения. Только профессиональная скука, слегка окрашенная раздражением.

— И как ты умудрился убить человека в Лос-Анджелесе? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как лезвие в лёд.

Он вздрогнул, словно её слова были физическим толчком.

— Что ты сказала? — вырвалось у него, голос грубый, сорванный. Он сделал два резких шага к её столу, опершись на него ладонями. Его поза была угрожающей, но Дана видела за ней то же самое — вызов, бунт, нежелание подчиняться чужим правилам.

— То, что ты постоянно умудряешься попадать в неприятности — продолжила она тем же ровным, аналитическим тоном, будто читала диагноз. — У тебя явно проблемы с законом… на ментальном уровне. Ты будто соревнуешься с ним в силе, в своей… личной справедливости.

Точное попадание: не в его возможную виновность, а в самую суть его натуры, которую она изучила вдоль и поперёк ещё в «Мышеловке». Бунтарь, судья в последней инстанции, человек, который всегда ставит своё «я так чувствую» выше «так написано».

— Что ты несешь?! — его крик оглушительно прозвучал в стерильной тишине кабинета, он с силой хлопнул ладонью по столешнице, заставив вздрогнуть стопку бумаг и дорогую латунную ручку. — Ты здесь для того, чтобы меня защищать или читать мне нотации из нашего паршивого прошлого?!

Она не вздрогнула, медленно, с преувеличенным спокойствием, она отодвинула кресло от стола, встала. Её чёрный шёлковый блейзер лежал идеально по плечам. Она подошла к огромному панорамному окну, за которым Лос-Анджелес вечером зажигал свои бесчисленные огни — холодные, далёкие, как звёзды в чужой галактике.

— Ты до сих пор не усвоил урок? — спросила она, глядя в эту бездну света, не оборачиваясь.

За её спиной воцарилась тишина, а потом раздался звук. Сначала это был сдавленный, хриплый выдох, потом короткий, нервный смешок. Он перерос в отрывистый, истерический хохот, полный горькой ярости и абсолютного неверия. Она обернулась.

Соломон стоял, запрокинув голову, и смеялся. Смеялся так, будто это была самая абсурдная шутка во вселенной. На его лбу от напряжения набухла и пульсировала синяя вена. В его глазах, полных этого дикого смеха, не было веселья, только боль, злость и крушение всех представлений.

Он резко оборвал смех, как перерезал горло, в комнате снова стало тихо, но теперь тишина звенела, как натянутая струна. Он посмотрел на неё, и его взгляд был острым, как скальпель, вскрывающий нарыв.

— Как с твоими мозгами, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово с прежней, знакомой ей, уничижительной надменностью, — ты умудрилась стать ведущим юристом престижного адвокатского бюро в Лос-Анджелесе? Не иначе как всех здесь в своё «заучковатое» болото запутала.

Он снова был им, тем самым Соломоном с задней парты, только теперь его насмешка отравлена годами, деньгами, властью и обвинением в убийстве, но суть та же.

Дана не ответила сразу, она смерила его взглядом с головы до ног — дорогой, но помятый костюм, расстёгнутый воротник, тень щетины. Признаки стресса, бессонных ночей, потери контроля, а она стояла перед ним — ледяная, собранная, безупречная. Живое воплощение системы, против которой он всегда бунтовал.

Она сделала шаг от окна обратно к своему столу.

— Потому что я, в отличие от некоторых, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как гирька на весы, — научилась не соревноваться с системой. Я научилась её использовать, а ты, Соломон, как и десять лет назад, упёрся лбом в стену и кричишь, что она кривая, и теперь тебе грозит не «неуд» по физкультуре, а пожизненное заключение, и единственный человек в этом городе, который может заставить эту «кривую» систему работать на тебя — это я. Та самая, с «такими мозгами». Выбор, как и тогда в тренерской, у тебя небогатый: терпеть моё присутствие или гнить в камере, свято веря в свою правоту.

Дана выдержала паузу, дав его словам и его ярости рассеяться в воздухе, словно дым. Его выбор сделан, он остался, теперь её территория, её правила.

Она села, открыла чистый блокнот, взяла ручку. Её поза сменилась с конфронтационной на абсолютно профессиональную.

— Хорошо — её голос стал ровным, лишённым эмоций, как диктофон. — Давайте начнём с самого начала. Всё, что вы скажете, защищено правами адвоката и клиента, но ложь или умалчивание — мой худший враг и ваш приговор, понятно?

Он мрачно кивнул, сжавшись в кресле напротив.

— Зафиксируем для протокола: вы утверждаете, что не убивали Эшли Колдера, так?

— Да.

— Опишите ваши взаимоотношения с покойным за последние шесть месяцев. Были ли у вас конфликты, помимо обычных деловых разногласий?

Соломон провёл рукой по лицу.

— Конфликты были, он был против моего плана по расширению в Азию. Считал это авантюрой, мы часто спорили, иногда громко… при свидетелях.

— Конкретизируйте «громко». Были ли оскорбления, угрозы физической расправы?

— Нет — отрезал он. — Никогда. Споры были о цифрах, рисках, но никогда о личности.

— Когда вы видели его в последний раз живым?

— За день до… За день до того, как его нашли, мы пересеклись в нашем офисе в Санта-Монике. У нас была назначенная встреча в 17:30, мы обсудили текущие поставки, разошлись около семи вечера.

— Он что-либо говорил о планах на вечер? Встречался ли с кем-то ещё?

— Говорил, что ужинает с потенциальным инвестором, не назвал имени.

— А вы? Ваше алиби на вечер с 20:00 до полуночи?

Он напрягся.

— Я был у себя дома, один, работал с документами, сомневаюсь, что кто-то сможет подтвердить.

Дана сделала пометку: «слабое место = отличная почва для обвинения».

— На месте преступления найдены следы борьбы. Ваши отпечатки пальцев на дверной ручке, на бокале для виски — это объяснимо вашим частым присутствием в его доме, но также найден уникальный след от подошвы редкой модели кроссовок, ограниченной серии. Такие же кроссовки, согласно данным кредитной карты, вы приобрели три месяца назад. Где они сейчас?

Соломон побледнел.

— Я… я их не видел несколько недель, думал, затерялись в гардеробе или на корте.

— Их нет в вашем доме, нет в вашем офисе. Следователи уже получили ордер на обыск вашей яхты и загородного дома. Если найдут… — она не договорила, давая ему понять весь вес улики.

— Я не убивал его! — его голос снова сорвался, но теперь в нём было отчаяние. — Кто-то их подбросил! Это же очевидно!

— Очевидно для вас. Для прокурора — прямое доказательство. У вас были мотив (конфликт), возможность (отсутствие алиби) и теперь — вещественное доказательство. Триада собрана. — Она отложила ручку и сложила руки на столе. — Теперь вопрос, который важнее всех остальных. Не для суда, для меня.

Она посмотрела ему прямо в глаза, отбросив маску бесстрастного юриста. В её взгляде читался пронзительный, почти хирургический интерес.

— Ты действительно уверен, что не убивал его? Не во время очередной ссоры? Не в пылу, когда «система» снова показалась тебе несправедливой? Не в состоянии того самого «аффекта», о котором ты так поэтично рассуждал?

Его реакция была мгновенной и взрывной. Он вскочил с места, как будто его ударило током. Кресло с грохотом откатилось назад и ударилось о стену.

— Я не понимаю! — закричал он, и в его голосе звенела настоящая, животная ярость, смешанная с глубочайшим презрением. — Зачем я трачу своё время, свою жизнь на… такую поверхностную, глупую, надменную…

Он остановился на полуслове, сжав кулаки. Грудная клетка ходила ходуном. Он смотрел на неё так, будто пытался взглядом прожечь в ней дыру. В его глазах бушевала буря из обманутых ожиданий, из старой ненависти, из ужаса перед тем, что она, из всех людей, теперь держит в руках его судьбу.

Он не договорил. Резко развернулся и, не сказав больше ни слова, крупными шагами вышел из кабинета. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали бумаги на столе.

Дана не пошевелилась, она сидела, глядя на захлопнутую дверь, и медленно, очень медленно, на её безупречно-холодном лице появилась улыбка. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду. В её голове, чётко и ясно, как приговор, высеклась мысль, не оставляющая места для сомнений: «Он не убивал».

Это было не интуицией. Это было знанием, добытым годами изучения этого человека. Его гнев был подлинным, его ярость от бессилия и несправедливого обвинения, а не от страха разоблачения. Он способен на многое — на бунт, на нарушение правил, на яростную защиту своих принципов, но на хладнокровное убийство партнёра и подброс улик — нет. Это было слишком системно, слишком расчётливо, а его сила всегда была в прямом, грубом, эмоциональном ударе — в драке, а не в интриге.

Она открыла глаза, улыбка исчезла, теперь её лицо выражало лишь сосредоточенную решимость. Он невиновен, значит, его подставили: кто-то, кто знал об их конфликтах, кто имел доступ к его вещам, кто мастерски сыграл на его слабых местах — вспыльчивости, отсутствии алиби.

И этому «кто-то» теперь предстояло столкнуться не с бунтарём-одиночкой Соломоном Моэнсом, а с холодной, безжалостной логикой Даны Лавровой, и с темным, ядовитым знанием о нём, которое она вынесла из прошлого. Знанием, которое могло стать как самым страшным оружием против него, так и, как теперь выяснилось, ключом к его спасению.

Она снова взяла ручку, но теперь она писала не вопросы для клиента. Она начинала строить теорию защиты, и первым пунктом в ней стояло: «Найти того, кто знал Соломона достаточно хорошо, чтобы его подставить, и кто ненавидел его партнера достаточно сильно, чтобы убить».

ГЛАВА 11

Соломон просыпается от того, что его череп раскалывается изнутри. Гудящая, тяжёлая боль за глазами, сухость во рту, напоминающая песок. Вечер вчера был долгим, тёмным и алкогольным. Он пытается вспомнить детали, но память выдает только обрывки: потухшие огни города за стеклом, звон льда в бокале, гулкое эхо собственных мыслей, которые не давали покоя.

Резкий, настойчивый звонок в дверь врезается в этот туман, как дрель. Он стонет, натягивает на глаза подушку, но звонок не унимается. Кто-то явно решил, что семь утра в субботу — идеальное время для вторжения.

С трудом оторвавшись от матраса, он бредёт ко входу, спотыкаясь о брошенную на пол куртку, в голове стучит молот. Он щёлкает замком и распахивает дверь, готовый выругаться.

На пороге стоит Дана, но не та, что вчера в офисе — в строгом костюме и с ледяным взглядом.

Она небрежно облокотилась о косяк, доедая длинную палочку солёного кренделя. На ней открытые босоножки на высоком, но устойчивом каблуке, обтягивающие приталенные брюки бежевого цвета, заканчивающиеся точно у щиколотки, и короткая коричневая жилетка на пуговицах, с лёгким, но очевидным декольте, открывающим ключицы и длинную линию шеи. Через плечо перекинута большая кожаная сумка-тоут, от которой пахнет дорогой кожей и… кофе?

«Наверное, она таскает там ноутбук и прочий рабочий хлам» — мелькает у него в голове.

— Ууу… — протягивает она, облизывая пальцы от соли и оценивающе оглядывая его с ног до головы. — Кто-то вчера явно хорошо провёл ночь… или плохо, смотря как посмотреть.

И, не дожидаясь приглашения, она нагло проходит мимо него внутрь пентхауса, оставляя за собой лёгкий шлейф чего-то свежего, цитрусового.

Соломон замирает на секунду, пытаясь осознать происходящее, потом хмуро захлопывает дверь.

— Разве мы договорились о сотрудничестве? — его голос хриплый от недосыпа и вчерашнего. Он в серых спортивных шортах и мятой белой хлопковой футболке, которая делает его одновременно уязвимым и по-домашнему, опасно притягательным.

Она уже в центре гостиной, ставит свою сумку на диван из светлой кожи и осматривается. Её взгляд скользит по панорамным окнам, минималистичной мебели, пустой бутылке виски на барной стойке.

— Ты в курсе, что ты всё ещё подозреваешься в убийстве… — начинает она, но обрывает фразу, увидев, как он направляется к бару.

Он игнорирует её, подходит к стойке, берёт тяжёлый хрустальный стакан, наливает в него остатки янтарной жидкости из открытой бутылки. Его движения медленные, отрешённые.

— Мне плевать — бормочет он, поднося стакан ко рту. — Я сказал твоему боссу, чтобы мне дали другого адвоката или я найду другое бюро.

В тот момент, когда стекло уже касается его губ, её рука стремительно появляется рядом. Она не просто останавливает, а хватает его за запястье — крепко, почти грубо, и с силой опускает его руку вниз, заставляя его поставить стакан на стойку с глухим стуком. Виски расплёскивается.

— Мне плевать, что ты сказал моему боссу — произносит Дана, и её голос теряет всю прежнюю иронию. Он становится низким, ровным и невероятно серьёзным. Она не отпускает его запястье, заставляя его смотреть на неё. — Я всегда довожу свои дела до конца, вне зависимости от желания клиента, начальства или кого бы то ни было ещё.

Он пытается вырваться, но её хватка сильнее, чем он ожидал. В его глазах вспыхивает ярость, смешанная с похмельным недоумением.

— А насчёт других бюро, — продолжает она, наконец отпуская его руку, но не отводя взгляда, — успокой свой гонор. Все в этом городе уже считают тебя виновным. Ты — лакомый кусок для прокурора — красивый, богатый, надменный иммигрант, убивший своего партнёра, идеальный преступник для газетных заголовков. Завтра в десять утра следователь ждёт нас в участке на повторный, уже формальный допрос, и если там что-то, — она делает паузу, — пойдёт не по моему плану, тебя возьмут под стражу до суда, без права на залог. Твоя яхта, этот пентхаус, твоя «империя» — всё это станет просто фоном для твоей фотографии в наручниках.

Он стоит, сжимая и разжимая онемевшее запястье, глядя на неё с ненавистью.

— Так что, — резюмирует она, беря со стойки его стакан и выливая остатки виски в раковину с демонстративным презрением, — хватит пить и вести себя как обиженный первокурсник, которого отправили на пересдачу. Ты не на семинаре в «Мышеловке», тут ставки немного выше. Одевайся, у нас с тобой меньше суток, чтобы придумать, как не дать им повесить на тебя это дело.

Соломон стоит, всё ещё ощущая на запястье след её пальцев, и смотрит на неё с пристальным, вопросительным изумлением. Его взгляд скользит по её расслабленной, но уверенной позе на его диване, по её лицу, с которого исчезла ледяная маска офисного адвоката.

— Так ты веришь мне? — его голос звучит тихо, почти шёпотом, как будто он боится спугнуть этот странный момент между ними.

Дана откидывает голову на спинку дивана и издаёт короткий, ироничный звук, что-то среднее между вздохом и усмешкой.

— Охх, Моэнс… — она возвращается к своей привычной, слегка надменной манере, отводя взгляд к потолку. — Ты настолько предсказуем, что спланировать убийство выше твоих умственных способностей.

В комнате повисает тишина, но теперь она не колючая, а какая-то… заряженная нелепой, горькой иронией, и он первым её нарушает. Короткий, хриплый смешок вырывается у него, больше похожий на стон облегчения, чем на веселье, тут же, следом, смеётся она — негромко, но искренне. Это странное, почти кощунственное звучание их совместного смеха в этой стерильной, полупустой роскоши, на фоне висящего над ним обвинения в убийстве.

— Ты же не думал, — продолжает она, всё ещё с улыбкой в голосе, но взгляд её становится острым, — что такая «заучка», как я, откажется от возможности доказать самому Соломону Моэнсу, что система работает именно так, как она учила в скучных параграфах? Что она может спасти даже того, кто всю жизнь плевал на её правила? Это же мой звёздный час, Сол, апогей карьеры, идеальный кейс.

Он снова смеётся, уже громче, качая головой. В его смехе слышится и признание поражения, и странное уважение к её бесстыдной прямолинейности.

— Я приму душ — говорит он уже спокойно, голос прочистился — и вернусь.

Она просто кивает, делая легкий жест рукой. Он уходит вглубь пентхауса, и вскоре доносится отдалённый звук включившейся воды. Дана остаётся одна, её деловая маска мгновенно спадает. Она сбрасывает каблуки, поджимает под себя ноги и несколько секунд просто сидит, осматривая пространство вокруг, затем её охватывает любопытство.

Она встаёт и начинает бродить по пентхаусу, её босые ноги бесшумно ступают по прохладному полированному бетону и тёплому дереву. Она в лёгком шоке от масштабов и безупречного, мужского вкуса в оформлении. Всё дорого, минималистично, функционально, ничего лишнего.

Она заглядывает в гардеробную — комнату размером с её первую московскую квартиру. Ряды идеально отглаженных костюмов в тканевых чехлах, рубашек, разложенных по цветам. Она проводит рукой по плечу одного из пиджаков, чувствуя под пальцами тонкую шерсть. Затем открывает выдвижные полки: одна с десятками галстуков и бабочек, следующая с коллекцией часов в отдельных ячейках (не вычурных, но явно редких, механических), она бережно берёт один стальной хронограф, чувствуя его вес, и кладёт обратно.

Дальше полка с парфюмерией, флаконы разной формы, многие полупустые. Она берёт один с тёмным стеклом, снимает крышку и подносит к носу — пряный, древесный, знакомый аромат бьёт в память. Это тот самый запах, который витал вокруг него в университетской аудитории. Она на мгновение замирает, потом ставит флакон на место, и на её губах появляется едва заметная, непроизвольная улыбка.

Она выходит из гардеробной и проходит в кабинет — это большое, светлое помещение с таким же панорамным видом. На массивном деревянном столе царит строгий порядок и фотография в серебряной рамке: Соломон, явно несколькими годами моложе, между улыбающимися мужчиной и женщиной — его родителями, на заднем плане — суровый канадский пейзаж, скалы и океан.

«Значит, он правда тогда уехал в Канаду» — отмечает она про себя.

Её взгляд поднимается на стену: там, в тонкой рамке под стеклом, висит диплом магистра по международному праву, выданный одним из самых престижных университетов Торонто. Он выглядит скромно, но его наличие на столе говорит о многом, он им гордится.

Она возвращается в гостиную, к бару, наливает себе в тот же стакан, из которого он хотел пить, чистую воду со льдом. Присаживается на высокий барный стул и делает глоток, глядя на спящий город за окном.

Мысли в её голове работают с привычной скоростью. Его реакция, его предсказуемость, его… невиновность. Всё это складывается в мозаику, но главный кусок — мотив настоящего убийцы — пока не найден. Кто хотел его убрать, так мастерски подставив? Кто знал его достаточно, чтобы сыграть на его конфликте с Эшли и на его вспыльчивом характере?

Звук воды прекратился, скоро он выйдет. У них есть несколько часов до вечера, чтобы заложить основу защиты, и чтобы она вновь погрузилась в извилины ума Соломона Моэнса, но на этот раз, чтобы его спасти, и чтобы доказать, наконец, кому-то одному из них, что её мир (мир холодного расчёта и параграфов) сильнее.

ГЛАВА 12

13 лет назад

Проект «Фантом» перешёл из стадии планирования в стадию активной операции. В конце второго курса, пока все готовились к сессии, Дана создала аккаунт в одной из тогдашних социальных сетей. Фотография — расплывчатое пятно серого облака в пасмурном небе. Имя — Габриэлла, ник — Габби. Биография: студентка-культуролог из РГУК, увлечена философией, современным искусством и кинематографом «новой волны». Всё размыто, немного загадочно.

Она нашла его слабое место в цифровом пространстве. Соломон состоял в небольшой, но активной группе по обсуждению философии экзистенциализма и абсурда — Камю, Сартр, Ницше. Та самая тема, которую он так яростно, хоть и дилетантски, защищал на семинарах, противопоставляя «живое» чувство «мёртвым» параграфам. Для Даны эти тексты были отвратительны: бесполезное, болезненное самокопание, уводящее от практических решений, но теперь они стали её инструментом.

В июне, когда обсуждение в группе зашло в тупик вокруг темы «Моральная ответственность в мире, лишённом высшего смысла», Соломон высказался с присущей ему прямолинейной категоричностью:

«Ответственность — это выдумка трусов, которые боятся остаться наедине с пустотой. Настоящая свобода в признании абсурда и следовании своему собственному, пусть и бессмысленному, порыву. Правила — это костыли для тех, кто не умеет ходить в темноте».

Дана, сидя за своим ноутбуком в уютной комнате, почувствовала лёгкую тошноту от такой наивной, опасной риторики, но её пальцы уже выстукивали ответ от имени «Габби»:

«Интересная мысль, но разве сам акт выбора следовать „своему порыву“ уже не создаёт внутреннюю, новую мораль? Как у Камю в „Бунтующем человеке“ — бунт против абсурда сам по себе становится новой ценностью, связующей людей. Получается, даже в пустоте мы инстинктивно выстраиваем мостики. Может, это и есть та самая ответственность — не перед Богом или обществом, а перед самим фактом своего бунтующего существования?»

Она добавила пару точных, но не заезженных цитат, слегка смягчив его максимализм, но согласившись с базовой посылкой. Комментарий висел в сети, как заброшенная удочка.

Весь июль «Габби» была активна в группе. Она не бросалась в глаза, но её редкие, всегда точные и слегка меланхоличные комментарии попадали в самую суть дискуссий. Она говорила на его языке, но с женственной, вдумчивой интонацией, которой так не хватало резким выпадам Соломона. Она обсуждала абсурд театра Ионеско и параллели с современностью, тонко намекала на личные переживания, связанные с чувством потерянности.

Вв конце июля произошло то, чего она ждала. В списке уведомлений фейк-аккаунта появилось: «Sol» оценил (а) ваш комментарий, а через пару дней — запрос на добавление в друзья.

Дана, увидев это, не смогла сдержать широкой, почти детской улыбки торжества, сидя одна в своей комнате. Первый барьер взят, мышь не просто подошла к сыру, она приняла его за часть своего мира. Он сам протянул руку призраку.

В августе Дана на две недели уехала с семьёй в Грецию и сознательно не заходила в аккаунт «Габби».

«Пусть запрос повисит, пусть недоступность станет частью образа. Настоящая, свободная душа не сидит в соцсетях в разгар лета».

Третий курс начался в середине сентября, с непривычно позднего старта. Атмосфера в университете была расслабленной, ещё пропитанной летней ленью. Дана вернулась обновлённой, загорелой, но не внешне, а внутренне. Её ярость и напряжение, копившиеся два года, нашли выход в этом тайном проекте. Теперь она могла позволить себе быть спокойнее. Она по-прежнему училась блестяще, но перестала рваться отвечать на каждой паре, давая высказаться другим. Она посещала мероприятия студсовета через раз, сохраняя влияние, но без прежнего фанатизма. Она словно выпустила пар и теперь работала на тихом, уверенном ходу, держа руку на пульсе, но не суетясь.

Была только одна странность в начале семестра — Соломона не было несколько недель. Староста, на вопрос, лишь пожимала плечами: «По семейным обстоятельствам». Дана отметила это про себя, но не придала большого значения. Возможно, его отозвали в Бельгию, возможно, что-то случилось в его всегда загадочной семье.

Она зашла в аккаунт «Габби» только в конце второй недели сентября. Приняла запрос в друзья и отправила первое личное сообщение — нейтральное, но с намёком на продолжение той самой июньской дискуссии:

«Привет. Рада, что наш диалог в группе не остался незамеченным. Твой взгляд на абсурд заставил меня перечитать кое-что заново. Надеюсь, твоё долгое отсутствие в сети не сулит каких-либо проблем?»

Ответ от Соломона пришёл не сразу, лишь спустя три дня, глубокой ночью, когда Дана уже почти забыла о своём первом выстреле, на фейк-аккаунте всплыло уведомление.

Sol: Привет, спасибо. Обстоятельства серьёзные. Отец в Европе, проблемы с бизнесом, пришлось срочно ввязываться. Спасибо, что заметила отсутствие, немногие замечают.

Фраза «немногие замечают» зацепила её. В ней был тот самый налёт одиночества и самоиронии, который она угадывала в нём, но который он никогда не показывал ей, Дане Лавровой. Она закусила губу, продумывая ответ. Габби должна быть эмпатичной, но не навязчивой, умной, но не заумной.

Габби: Звучит тяжело… Бизнес — это как раз та сфера, где абсурд правит балом, только называется он «рыночными рисками». Надеюсь, удаётся находить в этом хоть какую-то свою, личную логику или хотя бы вовремя отключаться. Как ты отключаешься?

Он ответил почти мгновенно.

Sol: Отключаюсь в воде, когда плаваю. Длинные дистанции помогают расслабиться, пока сознание не отключается само. Ты права насчёт абсурда бизнеса, тут сплошные условности, которые все принимают за истину в последней инстанции.

Дана удивлённо подняла бровь. Он открывался виртуальной незнакомке, созданной его заклятым врагом, он рассказывал о своём способе справляться со стрессом. Она представила его, проплывающего километры в пустом бассейне, стирая мысли мышечной усталостью. Картина была… сильной и одинокой. Она отогнала эту мысль.

Габби: Вода — это хорошо, она стирает границы и шум. Книги — мой способ… хотя иногда кажется, что они только добавляют вопросов. Сейчас читаю «Чума» Камю. Болезнь как метафора абсурда… и сопротивления. Не находишь параллели с нашим временем? Со всеми этими… условностями, что ты упомянул.

Так и завязался диалог, который вёл Соломон Моэнс из Европы с Даной Лавровой, сидящей в московском университете. Он по-прежнему не появлялся в университете, и слухи множились, но у неё теперь был свой, тайный канал. Ей нравилось это чувство — знать, где он и о чём он думает, в то время как весь курс ломал голову над его исчезновением. Она контролировала повестку. Он шёл на поводу у Габби — умной, понимающей собеседницы, которая, казалось, видела мир так же, как он.

Их диалоги непохожи ни на что в её жизни, они говорили о философии, о смысле протеста в искусстве, о том, что такое подлинность в мире, где всё — игра. Соломон оживлён, остроумен, порой циничен, но без привычной грубости. Он ссылался на музыку, которую слушал, на фильмы, которые смотрел. Однажды он прислал фото — размытый снимок ночного Брюсселя из окна машины, с подписью: «Город спит, а абсурд не спит никогда».

Дана, глядя на это фото, неожиданно рассмеялась. Его мрачный, мелодраматичный юмор, направленный в никуда, попал точно в цель. Она ловила себя на том, что ждёт его сообщений, что её лицо расплывается в улыбке, читая его язвительные замечания по поводу «европейской бюрократии, которая и есть высшая форма абсурда».

А потом она вспоминала, как он общался с ней… с Дaной Лавровой.

«Заучка». Холодные, колючие взгляды. Резкие, рубящие фразы в спорах. Грубое «Не надо!» при попытке измерить пульс. Полное игнорирование или откровенная насмешка. С Габби он был другим, кардинально другим. С ней он был внимательным, терпеливым, даже галантным в своей странной, цифровой манере. Он спрашивал её мнение, развивал её мысли, делился сокровенным. Разница была настолько разительной, что поначалу вызывала у Даны приступы злорадства: «вот он, настоящий, слабый и нуждающийся в понимании, попался!»

Но постепенно злорадство начало смешиваться с чем-то другим: с обидой — глупой, детской, но обидой. Почему этому призраку, этому набору пикселей и выдуманных черт, он готов открыть душу, а живую, реальную девушку, которая рядом, которая соперничает с ним на равных, он презирает? Потому что Габби льстила его эго? Потому что она не бросала вызов, а поддакивала?

Однажды ночью, после особенно долгого и почти душевного разговора с «Соломоном» о страхе оказаться «не на своём месте», Дана закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. Она добивалась своего, но почему-то эта победа начала отдавать горечью. Она создала идеальную, по его мнению, девушку, и осознание того, насколько он слеп, насколько легко управляем, начинало раздражать её сильнее, чем его прежнее открытое презрение, потому что это означало, что всё его высокомерие, вся его «принципиальность» были хлипким фасадом, а за фасадом скрывался просто одинокий парень, который жаждал, чтобы его кто-то понял.

Она встряхнула головой, отгоняя слабость. Сентименты для проигравших. Она не проигрывала, а проводила эксперимент, и объект эксперимента вёл себя именно так, как она и предсказывала. Он был предсказуем в своей непредсказуемости, слабым в своей показной силе, и это всё, что ей нужно знать. Осталось только дождаться его возвращения и продолжить игру, и в виртуальном мире, и в реальном, где им предстояло снова встретиться глазами: он, не подозревая ни о чём, она, зная о нём всё.

ГЛАВА 13

Соломон вернулся в университет в конце сентября, когда осень уже плотно обложила Москву серым небом. Он вошёл в аудиторию на первой же паре с таким видом, будто вернулся не из Европы, а с другой планеты. Его отстранённость теперь граничила с полным отчуждением. Он стал тише, мрачнее. Взгляд его, обычно блуждающий или насмешливый, теперь прикован к столу или к окну. Он ни с кем не заговаривал первым, отвечал односложно, если спрашивали. Казалось, европейские «семейные обстоятельства» оставили на нём глубокий, невидимый шрам.

Дана наблюдала за ним с нового, двойного ракурса. Теперь она видела не только надменного оппонента, но и того одинокого собеседника, который по ночам делился с «Габби» своими мыслями об абсурде. Эта раздвоенность была странно щекочущей.

Однажды на лекции по истории государства и права, которую вёл уныло бормочущий профессор, Дана, сидя у окна, от скуки взяла в руки телефон. Она уже привыкла периодически проверять фейк-аккаунт, чтобы поддерживать легенду. Уведомление всплыло на экране, она машинально открыла его, всё ещё вполуха слушая про «Реформы Петра I».

И вдруг её мозг, привыкший к многозадачности, с ужасающей чёткостью сложил пазл. Сообщение было от Sol: «ты здесь?»

Она застыла, плечи сами собой напряглись, спина выпрямилась. Медленно, как в замедленной съёмке, она обернулась, её взгляд метнулся к последним рядам.

Соломон сидел там, согнувшись над телефоном, который держал под партой. Его голова опущена, лицом к экрану, а вторая рука нервно теребит прядь каштановых волос у виска. Тот самый жест неловкости, нетерпения, который она никогда не видела у него в реальной жизни.

Сердце Даны устроило в груди дикий перезвон, он писал ей прямо сейчас, на паре. В то время как реальная Дана сидела в десяти метрах от него и смотрела на это.

Она резко отвернулась, снова уткнувшись в свой телефон. Пальцы чуть дрожали, когда она открывала мессенджер фейк-аккаунта.

Габби: да

Ответ пришёл почти мгновенно.

Sol: захотелось поговорить…

Интерес подкрался к ней, острый и холодный. Насколько он честен с призраком? Осмелится ли признаться, что отвлекается на паре? Она решила проверить.

Габби: ты на паре?

Пауза. Она снова украдкой бросила взгляд назад, он замер, читая сообщение, потом снова начал быстро печатать.

Sol: да, пара скучная

Неожиданная, лёгкая улыбка тронула губы Даны, он признался, пусть и в такой форме — виртуальной подруге он мог пожаловаться на скуку.

Игра становилась ещё более захватывающей, она решила копнуть глубже.

Габби: как тебя встретили однокурсники?

Она ждала, глядя, как он читает вопрос, его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы снова задвигались.

Sol: они такие же скучные и поверхностные, как и эти параграфы в учебниках. Ничего не изменилось. Кроме одного человека, но она даже не в курсе.

Дана прочитала последнюю фразу, и что-то внутри неё ёкнуло. «Кроме одного человека…» Кого? Неужели… он мог иметь в виду её? Нет, это абсурдно. Он презирал её. Или… Габби так хорошо его понимала, что он начал по-другому смотреть на окружающих? Может, на ту самую «заучку», которая всё-таки была частью его мира?

Она не успела ответить, профессор неожиданно прекратил бормотать и объявил:

— Лаврова! К доске, проанализируйте значение Табели о рангах для формирования государственного аппарата!

Дана вздрогнула, как пойманная на чём-то, быстро сунула телефон в карман и поднялась. Проходя к доске, она почувствовала на себе его взгляд, она обернулась. Он смотрел на неё с каким-то странным, задумчивым, почти оценивающим вниманием, как будто впервые видел.

Она отвернулась, взяв мел, но щёки её горели. В голове крутились два параллельных диалога: тот, что сейчас шёл в её телефоне с ним, и тот, что мог бы быть здесь, в аудитории, и осознание пропасти между ними было одновременно и её величайшим триумфом, и какой-то необъяснимой, глупой обидой.

Он общался с призраком, а она, живая, умная, настоящая, была для него всего лишь частью «скучных и поверхностных» декораций, но это было по её же плану, почему же тогда её так раздражала эта мысль?

Мысли Даны метались, как мыши в лабиринте. Она стояла у доски, механически выводя мелом «Государственная служба…», а в голове гудело: «Наверное, он ждёт ответа от Габби, думает, почему я молчу? Что если он что-то заподозрит? Ну, конечно, это же очевидно, что Габби пропала ровно в тот момент, когда меня вызвали к доске. Зачем я вообще ему ответила, он же быстро раскусит меня»…

Её внутреннюю панику, отточенным резким лезвием, перерезал знакомый голос с последнего ряда.

— Лаврова — произнёс Соломон, его голос ровный, без интонации. — Вы перепутали. Табель о рангах 1722 года делила чины на военные, статские и придворные. Вы написали «гражданские» и «придворные», пропустив военные. Без военного сословия вся конструкция теряет первичный смысл — создание вертикали служения государю, а не обществу.

Это чисто техническая правка, фактическая, сухая, без единого намёка на «заучку» или снисхождение. Именно такую ошибку она с её патологической точностью, никогда бы не допустила, если бы не была поглощена своей же двойной игрой.

Она замерла с мелом в руке, чувствуя, как по спине пробежал холодок стыда: не из-за его замечания, а из-за своей оплошности. Он поправил её из-за её же рассеянности, вызванной им же самим, вернее, его виртуальным двойником.

Она молча кивнула, стёрла неверную запись и исправила. Профессор, довольный, что кто-то вообще следит, буркнул: «Спасибо, Моэнс. Продолжайте, Лаврова».

Когда она закончила, и преподаватель спросил: «Есть что добавить?», в аудитории повисла привычная ленивая тишина. Дана, уже садясь на своё место, невольно бросила взгляд на Соломона, она ждала колкости, какого-нибудь: «Ну, теперь хоть историю, а не фантазии излагаем» или просто его обычного, насмешливого взгляда.

Но его взгляд был другим: он не смеялся, не отворачивался, он сидел, подперев голову рукой, и смотрел прямо на неё. Его голубые глаза были задумчивыми, почти изучающими. В них не было ни привычного презрения, ни даже спортивного азарта. Был какой-то новый, непонятный для неё интерес. Как будто он увидел на доске не ошибку в датах, а трещину в её обычно безупречном фасаде, и эта трещина его… заинтриговала.

Она быстро отвернулась, уткнувшись в свои бумаги, но щёки горели. Это хуже любой насмешки. Сев за парту, она первым делом сунула руку в карман, нащупала телефон. Украдкой взглянула на экран под столом. Ничего, ни одного нового сообщения от Sol.

Странность ситуации обрушилась на неё с новой силой. Он сам начал диалог, написал «захотелось поговорить», а потом… просто замолчал. Не из-за её задержки с ответом, она же ответила «да». Он прервался сам, в момент, когда её вызвали к доске, в момент, когда она допустила ошибку, и он её поправил.

Мысль, невероятная и тревожная, пронзила её сознание: а что, если его молчание в переписке как-то связано с тем, что происходило в реальной аудитории? Что, если его внимание переключилось с виртуальной Габби на… реальную ошибку Лавровой?

«Нет, это параноидально. Он не мог связать одно с другим. Это невозможно. Просто совпадение. Наверное, он просто отвлекся… или передумал… или ему стало стыдно, что он пишет на паре.»

Но холодок сомнения уже поселился внутри. Игра, которую она считала абсолютно безопасной и контролируемой, только что дала первый, едва заметный сбой. Её цифровой аватар завис в ожидании, в то время как в реальности между ней и Соломоном произошёл странный, немой обмен — он поправил её, а она приняла поправку без спора, и это, кажется, привлекло его внимание больше, чем любой заумный философский спор с Габби.

Она выдохнула, пряча телефон подальше, нужно было вернуть контроль. Написать Габби что-то, что снова зацепит его, но что? Её обычно железная концентрация подточена этой неожиданной уязвимостью и его странной, безмолвной реакцией на неё.

Пара закончилась. Он вышел из аудитории одним из первых, не глядя по сторонам, а она ещё долго сидела, глядя на исправленную запись на доске, пытаясь понять новые, неучтённые правила в игре, которую сама же и затеяла.

ГЛАВА 14

Наши дни

Соломон вышел из душа, струйки воды стекая с тёмных прядей волос на лоб. Он одет в простые тёмно-синие джинсы и чёрное поло, которое, будучи слегка влажным, облегает рельеф груди и плеч, подчёркивая атлетичное телосложение, которое годы не изменили, а лишь отточили. Он прошёл в гостиную босиком, встряхивая головой, как мокрый пёс.

Дана, сидя на диване со стаканом воды, неспешно обвела его взглядом с головы до ног, и на её губах появилась ленивая, но очень знакомая ему улыбка.

— А ты ни капли не изменился — констатировала она, явно наслаждаясь моментом, потом откусила от яблока, которое прихватила с барной стойки, с хрустом.

Он остановился, вытирая шею полотенцем, и оценивающе оглядел её в ответ. Её расслабленная поза, простой, но безупречно сидящий наряд, уверенность, с которой она расположилась в его пространстве.

— Чего не могу сказать того же о тебе — улыбнулся он в ответ, и в его улыбке было больше не насмешки, а искреннего изумления.

— Ну да — согласилась она, пожимая плечом. — Я умею удивлять.

— Ты такая нарцисска, ты в курсе? — спросил он, но без прежней колкости, скорее, как констатацию факта.

Она лишь шире улыбнулась в ответ, не отрицая. Он перевёл взгляд на бар, где стояла пустая бутылка, напоминание о его вчерашнем провале, а потом на неё, спокойную и собранную в семь утра в субботу.

— Может, позавтракаем? предложил он, неожиданно для себя.

Её глаза тут же загорелись деловым, но по-детски искренним энтузиазмом.

— Я такая голодная, ты даже не представляешь — призналась она, откладывая ядро яблока.

Он кивнул, взял телефон, нашёл в контактах службу доступа своего жилого комплекса и сделал заказ — две порции полноценного завтрака: яйца бенедикт, свежие круассаны, ягоды, кофе, свежевыжатый сок.

Через пять минут, как по волшебству, у двери раздался мягкий звонок. Соломон открыл, и служащий в безупречной униформе вкатил внутрь сервировочный столик на колёсиках, застеленный белой скатертью и уставленный серебряными крышками и фарфором. Дана замерла, глядя на это изобилие. Это больше похоже на сцену из фильма или на праздничный банкет, чем на обычный утренний приём пищи.

— Твои холостяцкие завтраки явно вышли на новый уровень — пробормотала она, подходя поближе.

Он снял крышки, выпустив ароматы горячего бекона, свежей выпечки и кофе, и улыбнулся ей, жестом приглашая к столу.

— Приятного аппетита.

Они расположились на большом диване, переместив низкий кофейный стол ближе. Дана сбросила босоножки, поджала под себя босые ноги и с видом заправского гурмана, забыв о всякой осторожности, ринулась уплетать круассан, а затем принялась за яйца. Она ела с таким неподдельным, жадным удовольствием, что это было почти смешно. Он откинулся на спинку дивана, отхлебывая кофе, и просто наблюдал за ней. За этой новой, невероятной версией Даны Лавровой, которая деловито уничтожала завтрак в его пентхаусе, а завтра должна спасать его от тюрьмы.

Мысли текли странно. Он думал, что больше никогда её не увидит, что «заучка Лаврова» навсегда останется в пыльных коридорах «Мышеловки» — неприятным воспоминанием о юношеском максимализме, а теперь она сидит тут, на его диване, с крошкой круассана в уголке рта, и от её уверенности, от её присутствия в его нынешнем, сломанном мире, исходила какая-то необъяснимая, твёрдая опора.

Он поймал себя на том, что снова улыбается: не той защитной, циничной ухмылкой, к которой привык, а простой, лёгкой улыбкой человека, который обнаружил что-то неожиданно хорошее посреди полного хаоса.

— Что? — спросила она, заметив его взгляд. — На моей щеке варенье?

— Нет — покачал головой Соломон. — Просто… странно всё это.

— Что странно? — она отпила апельсиновый сок.

— Всё… — он махнул рукой, очерчивая пространство вокруг. — Это. То, что мы здесь, то, что ты здесь… в Лос-Анджелесе…

Она посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнуло что-то понимающее, почти мягкое, но лишь на мгновение.

— Держись, Моэнс — сказала она, возвращаясь к своей тарелке. — Впереди произойдет ещё много странного. Начнём с того, что после завтрака мы садимся и ты рассказываешь мне всё о своём покойном партнёре Эшли. Не только то, что в протоколах. Всё. Какой кофе он пил, с кем спал, кому завидовал, кого боялся. Понял?

Он кивнул, и странное, мирное настроение сменилось холодной реальностью, но даже эта реальность с ней рядом казалась уже не такой безнадёжной. Как будто против всей этой машины обвинения выставили не просто адвоката, а ту, которую он никогда не мог победить, и впервые в жизни он был этому по-настоящему рад.

После завтрака, убрав остатки еды, они переместились в его кабинет. Дана села в кожаное кресло для гостей, достала из своей сумки тонкий планшет и стилус. Соломон устроился напротив, за своим массивным столом, отодвинув в сторону фотографию с родителями.

— Хорошо — начала Дана, её голос приобрёл рабочий, сосредоточенный тон. — Рассказывай о вашей структуре. Кто был у руля, кроме тебя и Эшли? Кто входил в ближний круг, с кем ты делил не только прибыль, но и информацию?

Соломон вздохнул, откинувшись в кресле. Он смотрел не на неё, а в окно, как будто разглядывая невидимую организационную схему в небе.

— Нас было трое у руля американского филиала. Я, Эшли Колдер и… Лора Митчелл. — Он произнёс последнее имя чуть быстрее, почти скороговоркой, и его взгляд на мгновение метнулся в сторону, к книжному шкафу. — Компания принадлежит моему отцу, формально я являюсь исполнительным директором. Эшли отвечал за связи с государственными структурами, за портовые контракты, лоббирование. Он был нашим «лицом» в Лос-Анджелесе, знал всех нужных людей, умел решать вопросы там, где правила писались по ходу дела.

Дана кивала, быстро делая пометки на планшете.

— А вы? — спросила она.

— Я отвечаю за логистику. За всё, что происходит с грузом от погрузки в Европе или Азии до выгрузки здесь, в портах Лос-Анджелеса и Лонг-Бич. За флот, за графики, за безопасность поставок, за сокращение издержек. Моя зона — вода, контейнеры, цифры и договоры с перевозчиками. Эшли работал с людьми на берегу, я с процессами на море и бумагами.

— Понятно, а Лора Митчелл? — Дана задала вопрос ровно, не поднимая глаз от планшета, но всем существом чувствуя лёгкое, почти неосязаемое напряжение, возникшее в воздухе при этом имени.

Соломон на секунду замолчал, он взял со стола тяжёлую металлическую линейку и начал переворачивать её в пальцах.

— Лора… — он начал, и в его голосе появилась какая-то нехарактерная осторожность. — Лора — финансовый директор. Всё, что связано с деньгами. Бюджеты, отчётность, налоги, инвестиции, банки. Она… блестящий аналитик, жесткий и эффективный.

Он говорит о её профессиональных качествах, но тщательно, намеренно обходит всё остальное. Не сказал, как с ней общались, какие у них были отношения, как она вписалась в их триумвират. Это было неестественно.

Когда он говорил об Эшли, сквозь раздражение и уважение проскальзывали живые детали: «любил дорогие сигары», «носил эти дурацкие яркие носки на важные встречи», «мог перепить любого моряка в баре», о Лоре только сухие, отполированные формулировки, как в резюме.

Дана заметила это сразу, резкий контраст, но она лишь подняла бровь, делая вид, что полностью поглощена конспектированием.

«Лора Митчелл. Финансовый директор. Что-то значила для него. Личное. Неприятное или слишком личное» — пометила у себя в блокноте.

— Были конфликты между вами тремя? — спросила она, переходя к следующему пункту.

— С Эшли постоянно — Соломон хмыкнул беззвучно. — Он хотел вкладываться в локальные политические кампании, я считал это пустой тратой денег и риском. Он настаивал на работе с определёнными, «проверенными» портовыми чиновниками, которых я считал коррумпированными и ненадёжными. Мы громко спорили в кабинете и на встречах при всех, но это всегда было… частью процесса.

— А с Лорой?

Он снова замолчал, линейка в его руках замерла.

— С Лорой… нет, не было конфликтов, в смысле, открытых. У нас были разногласия по бюджетам, по оценке рисков некоторых сделок, но она всегда… рациональна, приводила цифры, с ней не поспоришь. — Он сказал это так, будто «не поспоришь» было не комплиментом, а констатацией некой стены.

«Избегает… — мысленно поставила галочку Дана. — Глубоко личное. Возможно, роман. Возможно, разрыв. Напряжение.»

— Отец… — вдруг перевёл тему Соломон, как будто с облегчением. — Он прилетает через три дня, тоже даст показания. Формально компания его, и он должен подтвердить мою роль и… характер наших с Эшли разногласий.

Говоря об отце, Соломон снова напрягся, но по-другому. Не так, как при упоминании Лоры. Тут было не личное, а какое-то давнее, фундаментальное давление. Его плечи слегка ссутулились, челюсть сжалась.

— Он тебе не доверяет? — мягко уточнила Дана.

— Он доверяет системе — горько ответил Соломон. — И тому, что он видит, а он увидит сына, впутавшегося в уголовное дело об убийстве в Штатах. Для него это будет… катастрофой репутации, и доказательством того, что я, как он всегда и думал, слишком импульсивен и не умею держать ситуацию под контролем.

Дана записала: «Отец — ключевая фигура. Отношения напряжённые. Давление. Мотив для Соломона что-то скрывать или делать глупости?»

Она отложила планшет и посмотрела на него.

— Так, у нас есть ты — упрямый идеалист, отвечающий за логистику. Эшли — амбициозный лоббист, который договорится с кем-угодно, и с которым ты постоянно ругался. Лора Митчелл — блестящий, рациональный финансовый гений, с которой у тебя… полное профессиональное взаимопонимание. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть. — И все трое знали друг друга до предела. Значит, если кто-то хотел подставить именно тебя, он знал, как это сделать. Знал о твоих конфликтах с Эшли, знал твой характер, и, возможно, — она чуть склонила голову, — имел доступ к твоим личным вещам. Например, к тем самым кроссовкам.

Соломон молчал, переваривая.

— Ты исключаешь Лору из подозреваемых — констатировала Дана не как вопрос, а как факт.

Он резко поднял на неё взгляд, в глазах вспыхнула искра старой защитной реакции.

— Я ничего не исключаю, просто говорю факты.

— Факт в том, что ты о ней говоришь, как о безэмоциональном калькуляторе, а о людях, которые для нас что-то значат, мы редко говорим вот так, ровно. Особенно в кризис, особенно когда они — часть узкого круга подозреваемых.

Он отвёл взгляд, признание без слов.

— Хорошо — сказала Дана, поднимаясь. — На сегодня хватит, дай мне все контакты — Лоры, помощников Эшли, твоего отца, и доступ к твоей рабочей переписке за последние полгода. Я буду копать, а тебе совет: до прилёта отца не делай резких движений, и подумай хорошенько, что ещё ты мне не сказал, потому что то, что ты умалчиваешь, скорее всего, и будет той нитью, за которую тебя тянут в тюрьму.

Она собрала вещи, чувствуя его тяжёлый взгляд в спину, вышла из пентхауса с чётким пониманием: в этой истории три ключа. Эшли — жертва, Соломон — козёл отпущения, а третий ключ… либо у Лоры Митчелл, либо у его отца или у них обоих, и один из этих ключей явно открывал не только финансовые отчёты, но и что-то глубоко личное в Соломоне Моэнсе, то, о чём он даже ей, своему адвокату и старому врагу, не решался сказать.

ГЛАВА 15

13 лет назад

Утро началось с цепкого диалога, Габби и Sol продолжали вчерашний разговор, и на этот раз он был более личным. Он спрашивал её мнение о каком-то нашумевшем художественном фильме, который она, конечно же, видела и заранее подготовила для Габби глубокий, слегка меланхоличный анализ. Печатая ответы, подбирая слова, которые зацепили бы его, Дана полностью потеряла счёт времени.

Когда она наконец посмотрела на часы, её сердце провалилось в замешательстве. Полчаса! Лекция по сравнительному правоведению уже началась. Она никогда не опаздывала, ни разу за три курса. Её репутация безупречного автомата трещала по швам, и виной тому был он же, Соломон, только в своей цифровой ипостаси.

Она металась по комнате, натягивая первое, что попалось под руку — мешковатые серые штаны и простой серый топ, заканчивающийся чуть выше линии талии. Сверху накинула длинный кардиган из тонкого джерси, но в спешке даже не подумала его застегнуть. Волосы, ещё влажные после утреннего душа, она не успела убрать, они свободно спадали рыжими волнами на плечи. Она схватила рюкзак и вылетела из квартиры, даже не взглянув в зеркало.

Добравшись до института и вбежав в нужный корпус, она посмотрела на часы в холле. Её щёки пылали от бега и смущения. Она толкнула дверь в аудиторию.

Войдя, она замерла на пороге, переводя дух. Кабинет битком набит, видимо, какая-то общая лекция для нескольких групп. Десятки пар глаз уставились на неё. Ребята из её потока переглянулись, и по рядам пробежал сдержанный смешок и шепот. «Лаврова опоздала? Апокалипсис…», «Смотри, она распустила волосы…».

Дана, стараясь сохранить остатки достоинства, не смотрела ни на кого, уткнувшись взглядом в пол. Преподаватель, суровый профессор по конституционному праву, неодобрительно кивнул вглубь аудитории, давая понять, чтобы она не загораживала вход.

Она опустила голову ещё ниже, машинально убрала мешающую прядь волос за ухо, и пошла вдоль ряда, ища своё привычное место в первом ряду. Оно занято каким-то незнакомым студентом, она прошла дальше, вглубь, сердце колотясь всё сильнее. Свободных мест почти не было.

Но вскоре она увидела одно — в самом конце, у стены. Подойдя ближе, она обнаружила, что на парте разлёгся, опершись на одну руку, Соломон. Он смотрел в окно, его поза выражала привычную скуку. Услышав шаги, он лениво поднял взгляд, и тут же выровнялся. Не резко, но заметно. Его голубые глаза, обычно скользящие по окружающим с равнодушием, остановились на ней. Они медленно прошли по её фигуре: от взъерошенных рыжих волос, по лицу, по открытой, в спешке неприкрытой линии живота между топом и низкой посадкой штанов. В его взгляде не было привычной насмешки или оценки, было чистое, немое удивление. Как будто он увидел не Даму Лаврову, а кого-то другого.

Дана, следуя за его взглядом, наконец осознала, как она выглядит. Она почувствовала, как по коже живота пробежали мурашки. Быстрым, почти паническим движением она прикрыла оголённый участок полами кардигана, сжав их в кулаках, и молча опустилась на свободный стул рядом с ним.

Она уставилась в свой блокнот, который достала из рюкзака, но чувствовала, как его взгляд всё ещё прикован к ней. Он не отводил глаз. Она поправила волосы, теперь уже убрав их за оба уха, пытаясь привести себя в хоть какой-то порядок. От его внимания исходила почти физическая теплота, смущающая и необъяснимая.

— Заблудилась в параграфах, заучка? — наконец прозвучал его голос рядом.

Она не ответила, лишь сильнее сжала ручку. В голове гудело от противоречий. В его телефоне лежали тёплые, почти доверительные сообщения для Габби, а здесь, в реальности, он смотрел на неё, на настоящую её, с этим новым, изучающим интересом, который сбивал её с толку больше, чем любая открытая враждебность. Кто из них был настоящим? Тот, кто писал виртуальной девушке? Или тот, кто сейчас сидел рядом, наблюдая, как она пытается спрятаться в своём же кардигане? И самое главное — какая из этих двух Дан была сейчас настоящей? Собранная, стратегирующая создательница Габби? Или эта смущённая, опаздывающая девушка в мешковатой одежде с внезапно распущенными волосами?

Пара тянулась мучительно долго. Голос профессора, монотонно бубнившего о различиях между англосаксонской и романо-германской правовыми семьями, накладывался на густой гул усталости в голове Даны. Бессонная ночь, проведенная в переписке, и утренняя спешка давали о себе знать. Веки наливались свинцом.

Сначала она облокотилась на руку, подперев голову, и старалась удерживать взгляд на доске, буквы расплывались. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться, потом, на мгновение, её глаза сами собой закрылись. Она резко встряхнула головой, откинувшись на спинку стула, и украдкой посмотрела по сторонам. Её взгляд наткнулся на Соломона.

Он наблюдал за ней, не скрывая этого. Уголок его губ поднят в лёгкой, незлой ухмылке. В его глазах читалось какое-то потешное удивление. «Неужели железная Лаврова тоже может клевать носом?» — казалось, говорил его взгляд. Она быстро отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жар.

Она снова попыталась сосредоточиться, но силы были на исходе. Через несколько минут небо за окном, ещё недавно ясное, вдруг затянулось тяжёлыми, низкими тучами. Свет в аудитории, и без того тусклый, стал совсем сумрачным. Преподаватель щёлкнул выключателем, зажглись люминесцентные лампы, но их холодный, мертвенный свет только усилил ощущение оторванности от реальности и желание закрыть глаза.

Это была последняя капля, сопротивляться стало невозможно. Уютный полумрак, монотонное бормотание лектора, тёплая усталость во всём теле… Дана, пользуясь тем, что сидит на самом последнем ряду у стены, медленно, почти незаметно облокотилась на свою согнутую руку, положив голову на ладонь. Она механически повернулась лицом к Соломону, сидевшему слева от неё. Её щека легла на прохладную поверхность стола, рыжие волосы веером рассыпались по тёмному дереву.

Она ещё на секунду задержалась в этом пограничном состоянии, слыша, как голос профессора превращается в далёкий, бессмысленный шум. Потом веки сомкнулись окончательно, и она погрузилась в глубокий, беспробудный сон, отгороженная от всего мира своим собственным утомлением и массивной спиной соседа по парте.

Сон был глубоким и мутным, как вода в лесном озере. Дана просыпалась обрывками: шёпот студентов, скрип мела по доске, собственное тяжёлое дыхание. В каждом проблеске сознания она отмечала одно: теплое, крупное присутствие слева. Соломон всё ещё сидел рядом, значит, пара не кончилась, и это знание, странным образом, было успокаивающим. Не нужно было никуда бежать, ничего решать. Можно было просто спать, пока он сидит рядом и слушает скучную лекцию вместо неё. Эта мысль была такой абсурдной, что в полудрёме вызвала у неё смутную улыбку.

Она снова проваливалась в сон, уткнувшись носом в складки своего кардигана на плече, пахнущего теперь ещё и едва уловимым, чужим запахом.

Последний раз она проснулась от прикосновения: что-то тёплое и шероховатое легко провело по её щеке, сдвигая непослушную прядь волос. Инстинктивно, ещё не открывая глаз, она потянулась щекой навстречу этому касанию, как котёнок к ладони, и на губах её заиграла сонная, довольная улыбка, но потом пальцы коснулись её кожи снова, уже более настойчиво, отодвигая волосы за ухо, и это щекотание заставило её дёрнуть головой. Она медленно открыла глаза, и мир сперва был размытым пятном.

Пятно сфокусировалось, в сантиметрах от её лица, склонившись над партой, смотрели на неё голубые глаза — ясные, с длинными, чуть тёмными ресницами, и с выражением, которого она никогда раньше в них не видела: внимательным, изучающим, но без тени насмешки. Он смотрел на неё так, будто разглядывал сложный, но интересный текст.

Она застыла, дыхание перехватило. Мозг, отяжелевший от сна, отказывался складывать реальность.

«Соломон Моэнс… так близко… касается её лица… разве не он на 2 курсе в бассейне разозлился на её прикосновение?»

— Пара скоро закончится — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. Его голос был низким, ровным, без обычной грубоватой манеры. — Если не хочешь, чтобы преподаватель заметил твоё… состояние, советую прийти в себя.

Затем он так же медленно отодвинулся, уронив взгляд на свой развернутый блокнот, на котором, как она заметила краем глаза, были не конспекты, а какие-то хаотичные наброски и штрихи. На его губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка.

Дана ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на его профиль. Удивление, замешательство и остатки сна сплелись в клубок в её груди. Он… разбудил её. Не пнул под столом, не бросил в неё бумажкой, не фыркнул с презрением, а разбудил… аккуратно.

Она медленно, лениво выпрямилась на стуле. Потянулась, закинув руки за голову, выгнув спину в дугу, позвоночник приятно хрустнул, затем она опустила руки, помяла шею, сжала и разжала пальцы, и наконец сделала глубокий, полный вдох, ощущая, как сонливость отступает, сменяясь странной, свежей бодростью. Сон, как ни парадоксально, пошёл ей на пользу.

Пара закончилась, студенты задвигались, загремели стульями. Дана быстро собрала свои вещи, застегнула кардиган на змейке и встала.

— Спасибо — пробормотала она, не глядя на него, больше в пространство, чем ему.

— Не за что — так же спокойно ответил он, складывая свой блокнот. — Выспаться успеешь, а вот конспект по романо-германскому праву я тебе не отдам.

Она улыбнулась, и это прозвучало почти по-дружески.

— Я как-нибудь разберусь с этим — парировала она уже на ходу, пробираясь к выходу.

— В этом я не сомневаюсь, заучка — донёсся его голос ей вслед, но в нём теперь снова была знакомая, чуть насмешливая нотка, но после всего случившегося она уже не резала слух, была какая-то… игра.

Выйдя в коридор, Дана прислонилась к прохладной стене, в голове был кавардак. Общение с Габби, его утренние сообщения, его взгляд на её живот, его прикосновение к её щеке, его… забота? Нет, не забота. Скорее, какое-то непонятное любопытство. Как будто он обнаружил у своего давнего противника новую, неизвестную функцию и решил её протестировать.

И самая тревожная мысль: ей это… понравилось. Эта минута пробуждения, его близость, его тихий голос. Это было опасно для проекта «Фантом», опасно для её холодного расчёта, потому что если он, настоящий Соломон, начинал вызывать в ней не только ярость и желание победить, но и это странное, смутное тепло, то игра могла выйти из-под контроля.

Она встряхнула головой, как бы отряхиваясь от этого ощущения.

«Нет. Это просто сонливость. Смешение реальности и виртуальности. Она — Дана Лаврова, он — объект эксперимента S.M., всё остальное помехи, на которые нельзя отвлекаться.

Но, спускаясь по лестнице, она невольно прикоснулась пальцами к той щеке, к которой прикасался он, кожа под пальцами казалась ещё теплее.

Вторая пара — интеллектуальное право. Дана вернулась к привычному порядку: первый ряд у окна, блокнот наготове. Соломон, как и с самого первого курса, устроился на своём «забронированном» месте сзади, у противоположной стены. Расстояние между ними огромное и ощущается вернувшейся нормой после того странного утреннего инцидента.

Лектор, молодой и увлечённый, говорил о патентах и авторском праве, но мысли Даны упрямо уползали в сторону. Она вспоминала тепло его пальцев на щеке, его близкое лицо, чтобы заглушить это навязчивое эхо, она потянулась к телефону, лежавшему рядом с блокнотом. Механически открыла мессенджер и зашла в аккаунт «Габби».

Она посмотрела на экран пару секунд, а потом, почти на автопилоте, отправила сообщение:

Габби: ты здесь?

Ответ пришёл мгновенно, заставив её слегка вздрогнуть, он тоже сидел с телефоном на паре.

Sol: да

Она замерла. Что писать дальше? Обычный их разговор вращался вокруг абстракций, а сейчас ей, почему-то, хотелось чего-то… приземлённого, связанного с настоящим. Она видела, как в окне чата замигали три точки — он печатал.

Sol: что делаешь?

Облегчённый выдох, он дал тему.

Габби: сижу на скучной лекции, а ты?

Sol: я тоже

Неожиданная, лёгкая улыбка тронула её губы. Значит, ему тоже скучно. Они связаны не только виртуально, но и в этой реальной, унылой действительности — это знание было странно приятным.

Габби: сплю на ходу

Sol: та же история. Преподаватель как будто читает инструкцию к тостеру, без эмоций.

Дана улыбнулась шире. Точно. Она могла слышать монотонный голос лектора по интеллектуальному праву. Оба умирали от скуки и утопали, переписываясь друг с другом.

Габби: хоть народ вокруг развлекает? У нас тут все как сонные мухи.

Она сделала паузу, ожидая. Три точки мигали дольше обычного.

Sol: Народ… как обычно. Одни спят, другие в телефонах. Есть одна девочка на потоке, всегда сидит в первом ряду. Рыжая. Обычно такая вся из себя собранная, а сегодня утром прибежала сонная и чуть ли не в пижаме, потом на паре проспала пол лекции. Забавно было смотреть.

Дана почувствовала, как кровь ударила в лицо. Он писал о ней вымышленной Габби. Он рассказывал виртуальной подруге о реальной Дане и называл это «забавно». Не «жалко» или «отвратительно», а забавно. Её пальцы затряслись.

Габби: о, звучит необычно, а почему «забавно»? — она рискнула, выдавив из себя этот вопрос.

Пауза стала тягучей, как резина.

Sol: выглядело интересно и немного противоречиво. Обычно она ходячий учебник, а тут такие человеческие слабости. Как будто картинку в книге оживили. Но общаться с ней невозможно, у неё вместо языка — уголовный кодекс, а в глазах — вечный спор.

Дана прочла это и что-то внутри ёкнуло — обидно и горько. «Общаться невозможно». В то время как с Габби он мог говорить часами. Значит, дело не в её уме или принципах. Дело в… чём? В её маске? В том, как она себя подавала?

Габби: может, она просто боится показать, что она не только «ходячий учебник»? Многие прячутся за правилами, когда не уверены в чём-то другом.

Она отправила это и закусила губу. Не слишком ли? Не наводит ли это на мысль, что Габби слишком хорошо её понимает?

Ответ пришёл не сразу. Она украдкой обернулась, чтобы посмотреть на него. Он сидел, уткнувшись в телефон, его лицо было серьёзным, задумчивым.

Sol: возможно, но если прячешься, то будь готова, что однажды кто-то этот фасад сорвёт… случайно или нарочно. — Пауза, затем новое сообщение: — Кстати, ты из Москвы? Может, мы даже в одном университете учимся, раз лекции скучные в одно время.

Лёд под ногами Даны затрещал, он начал сближать виртуальное с реальным, это был опасный поворот.

Габби: возможно — уклончиво ответила она. — Но университет большой, легко пройти мимо, даже сидя в одной аудитории. Может, та самая рыжая девочка из твоего первого ряда — это я? — Она добавила смайлик с подмигиванием, чтобы снять напряжение.

На этот раз он ответил почти сразу, и его сообщение заставило её кровь похолодеть.

Sol: Нет, ты на неё не похожа. Ты… живее, даже в тексте.

Дана отложила телефон, словно он вдруг стал раскалённым. Она смотрела на доску, не видя её. Его слова резанули глубже, чем все его прошлые оскорбления. Габби — «живее». Дана Лаврова — просто «ходячий учебник», «противоречие», объект для забавного наблюдения.

Следующая пара была практической — введение в криминалистику. Группу из сорока человек разбили на четыре подгруппы по десять человек и распределили по разным углям длинного лабораторного кабинета. Дана попала в команду к строгой, но справедливой ассистентке, Соломон в соседнюю, к молодому аспиранту. Между их рабочими зонами стояли столы с оборудованием и другие студенты, но сквозь этот живой частокол они всё равно время от времени видели друг друга.

Задание было увлекательным: снимать гипсовые слепки с подошв обуви, а потом практиковаться в дактилоскопии — брать друг у друга отпечатки пальцев с помощью специальной краски и валиков. В кабинете стоял весёлый, деловой гул. Такие пары обожали все — теория оживала, можно покричать, посмеяться, почувствовать себя настоящим следователем.

Дана полностью погрузилась в процесс. Она была в своей стихии: чётко следовала инструкциям, но при этом не была зажатой. Когда очередь дошла до того, чтобы снять отпечатки у Кости, известного балагура и приятеля Соломона по спортзалу, началось веселье.

Костя, ухмыляясь, то и дело подставлял ей не пальцы, а весь кулак: «Ну давай, обними мою руку, как следует, детектив!» Или притворно жаловался: «Ой, у меня пальцы скользкие, наверное, преступник! Нужно больше краски!»

Дана не злилась, напротив, она громко смеялась, её смех был звонким, чистым, без обычной сдержанности.

— Да прекрати ёрзать, подозреваемый! А то отпечаток получится, как у осьминога! — парировала она, пытаясь поймать его непослушные пальцы.

В какой-то момент, смеясь и отворачиваясь от очередной его шутки, она поймала на себе взгляд. Соломон стоял в метрах пяти, у своего стола, держа в руках гипсовый слепок, но смотрел на неё. Его взгляд был непроницаемым, но в нём читалась та самая оценивающая внимательность, которую она заметила утром. Он наблюдал: как она смеётся, как легко общается, как её глаза блестят не от гнева в споре, а от искреннего веселья.

Ей вдруг стало жарко от этого взгляда и от активности. Она отступила от Кости, сказав:

— Минуту, преступник, перекур! — и подошла к своей парте, где лежали её вещи. Аккуратными, быстрыми движениями она сняла кардиган и сложила на стул, оставаясь в простом сером топе. Штаны с заниженной посадкой обнажили широкую полоску кожи над талией, когда она потянулась, чтобы поправить волосы.

Возвращаясь к своей группе, она услышала несколько громких, одобрительных выкриков с другого конца кабинета. Парни из соседней группы, увидев её в новом, более открытом виде, не удержались.

— Вау! Это что, та самая Лаврова? Наша главная активистка? — крикнул один.

— Почему она до сих пор не мисс университета? Совсем там в студсовете ослепли? — подхватил другой.

— Смотрите-ка, а «заучка» оказывается красотка! — слова звучали по-дружески, восхищённо.

Дана засмеялась, покраснев от смущённого удовольствия. Она помахала им рукой, словно отмахиваясь от назойливых мух:

— Ладно вам, работать давайте, а не невест высматривать!

Она чувствовала себя… спокойно, не зажато, не так, как в том злополучном бассейне. Это были свои ребята, шутки добрыми, а её новая, чуть более раскрепощённая версия встречала не осуждение, а одобрение. Её волнистые рыжие волосы, не собранные в пучок, мягко касались локтей, когда она наклонялась, чтобы помочь соседке разобраться с валиком.

Она краем глаза заметила, что Соломон больше не смотрит. Он отвернулся к своему столу и что-то яростно растирал в ступке, будто замешивая не гипс, а свои мысли. Его спина была напряжённой.

Позже, когда пары закончились и все высыпали в коридор, Костя, проходя мимо Даны, подмигнул:

— Неплохо сегодня держалась, Лаврова, а то я уж думал, ты только параграфы можешь цитировать.

— А я думала, ты только штангу поднимать можешь — парировала она с улыбкой.

Она собирала вещи, и тут её окликнули:

— Лаврова.

Она обернулась и увидела два голубых глаза. Он стоял в полуметре, держа в руках тот самый гипсовый слепок, как оказалось, это был оттиск его собственной обуви.

— Ты забыла — он кивнул в сторону её стула, где всё ещё лежал её сложенный кардиган.

— А, спасибо — сказала она, беря его.

— Ты сегодня… другая — произнёс он наконец, не как вопрос, а как констатацию.

Она пожала плечами, натягивая кардиган, но уже не застёгивая.

— Может, просто ты раньше не с той стороны смотрел — бросила она, проходя мимо него к выходу.

Остановившись в дверях, она обернулась, он всё ещё стоял на месте, с гипсовым слепком в руке, глядя ей вслед.

В этот момент в её голове всплыло сообщение от Sol — Габби: «Ты… живее». Он сравнивал виртуальную подругу с ней, реальной, и находил её, реальную, менее «живой», а сегодня он увидел её смеющейся, раскрепощённой, и сказал: «Ты сегодня… другая».

ГЛАВА 16

Студенческие выездные мероприятия считались особой привиллегией в жизни МИПГУ, это считалось знаком отличия, наградой за активность или выдающиеся успехи. Попасть в список участников означало не просто бесплатную поездку (транспорт, гостиница, питание — всё за счёт организаторов), но и признание: ты — лицо университета. Такие поездки кипели смесью учёбы и отдыха: серьёзные семинары и круглые столы соседствовали с командообразующими играми, спортивными турнирами и неформальным общением со студентами из других городов. Это был микрокосм будущих профессиональных связей и личных драм, упакованный в три интенсивных дня.

Декан факультета юриспруденции, суровый Николай Петрович, вызвал Дану и Соломона в перерыве между парами. Они вошли в кабинет с разными выражениями лиц: он с привычной отстранённой настороженностью, она с дежурной, собранной вежливостью.

— Лаврова, Моэнс, садитесь — буркнул декан, не глядя на них, просматривая бумаги. — На следующей неделе, с 12 по 14 октября, в Ярославле проходит межвузовский юридический саммит «Право и вызовы современности». От нашего факультета делегируем четверых… лучших. По итогам двух курсов, активности и потенциалу вы оба включены в этот список. Едете вместе с Мариной Соколовой (отличницей с четвертого курса) и Ильёй Волковым (председателем студсовета). Всё организовано. Будете представлять институт на семинарах и в дебатах. Соревновательный дух, — он наконец поднял глаза, и в них мелькнул огонь, — как у нас на факультете, не подведите. Подробности в отделе по внеучебной работе.

Он отдал им официальные приглашения, Дана и Соломон автоматически взяли бумаги, их взгляды встретились на долю секунды. В его глазах промелькнуло что-то вроде «опять?», в её холодное, быстрое осмысление новой переменной в уравнении:

«Вдвоём в другом городе… на три дня»

— Спасибо, Николай Петрович — чётко сказала Дана, Соломон лишь кивнул.

Выйдя из кабинета, они разошлись в разные стороны, не проронив ни слова друг другу.

Оставшуюся неделю Дана вела себя стратегически. В реальности она полностью игнорировала Соломона. На парах не смотрела в его сторону, на общих собраниях по подготовке к саммиту (которые проводила Марина Соколова) отвечала только на прямые вопросы, адресованные ей лично, и никогда не вступала с ним в дискуссию, даже если он что-то говорил. Она была вежливой, холодной и абсолютно недоступной, как дипломат на враждебной территории. Ей нужно создать максимальный контраст, стереть в его памяти образ смеющейся, раскованной девушки с практики и вернуть дистанцию. Но в цифровом мире, в мире «Габби», всё сделать с точностью до наоборот.

Она увеличила частоту и глубину их общений, и Соломон, казалось, только этого и ждал. Его сообщения к Габби стали более частыми, более личными, более… тёплыми.

Sol (вечером в день объявления): Ты когда-нибудь была в Ярославле?

Габби: Нет, но мечтаю. Говорят, там невероятные церкви и ощущение, будто время замедляется, а ты?

Sol: Еду на следующей неделе, на какой-то студенческий слёт. Скучно будет, наверное. Семинары, дебаты, соревнования, как будто, их в университете не хватает.

Габби: Скучно? С тобой? Не верю. Ты же всегда найдёшь, как взбунтовать даже самую скучную систему изнутри или хотя бы найдешь в ней абсурд и посмеёшься.

Sol: Ты меня слишком хорошо понимаешь… иногда даже страшно.

Он писал о страхе понимания, Дана, читая это, чувствовала ледяное удовлетворение, он поддаётся.

Sol (в другой день, глубокой ночью): Знаешь, что самое странное? Еду я с одной девушкой с моего курса. Та самая, о которой я тебе писал. Рыжая, «ходячий учебник». Раньше я её просто не выносил, а на днях увидел её… другую. Смеётся, шутит, и теперь не знаю, что думать.

Габби: Может, «ходячий учебник» — это просто панцирь? Как у рака-отшельника, а внутри кто-то совсем другой живёт. Тот, кто боится, что его не примут, если он вылезет.

Sol: Ты про меня?

Габби: Я про всех, кто носит маски, включая тебя, философ, а что насчёт той девушки? Теперь интересно стало…

Sol: Не знаю… интересно, да, но она сейчас снова стала ледяной статуей. Как будто тот день был галлюцинацией. А с тобой… с тобой проще, ты не играешь в эти игры.

Ирония была настолько густой, что Дана чуть не рассмеялась вслух. «Не играешь в эти игры». Если бы он знал…

Sol (накануне отъезда): Завтра едем, дорога займет часов пять. Буду скучать по нашим разговорам.

Габби: Я всегда на связи. Обещай найти в Ярославле что-то прекрасное и бессмысленное и прислать фото. Только не семинаров, а чего-то настоящего.

Sol: Обещаю! Спасибо, что ты есть.

«Спасибо, что ты есть». Эти слова, отправленные виртуальному призраку, сожгли что-то внутри реальной Даны, чем-то более острым и горьким. Он благодарил вымысел за то понимание и лёгкость, которые она, настоящая, отчаянно скрывала под маской «заучки» и теперь под маской ледяной дистанции.

Перед отъездом, на последней общей встрече в университете, Соломон попытался заговорить с ней о логистике поездки. Она, не поднимая глаз от блокнота, ответила односложно: «Всё согласовано с Мариной. Встречаемся у автобуса в 7:30» и отвернулась.

Он замолчал, и в его глазах она мельком увидела знакомое раздражение, смешанное с тем самым непонятным интересом. Контраст работал, реальная Дана снова становилась загадкой, «статуей», а Габби оставалась тёплым, понимающим голосом в его телефоне, который будет с ним всю долгую дорогу до Ярославля.

Она закрывала свой ноутбук, готовясь к отъезду, с чётким осознанием: предстоящие три дня будут самым сложным и рискованным этапом её эксперимента. Ей предстоит балансировать на лезвии бритвы, играя две роли одновременно в условиях повышенной близости, но в её холодных серых глазах горела решимость. Она доведёт это до конца и заставит его, в конце концов, увидеть в «статуе» то, что он ценил в призраке, и тогда, когда иллюзия и реальность столкнутся, она нанесёт свой финальный удар.

Организаторы решили отправить делегацию на современном скоростном поезде «Ласточка». Внутри — удобные сидячие вагоны с блоками по четыре кресла, разделёнными столиком. Естественным образом (или нет?) Дана и Соломон оказались друг напротив друга у окна, их разделял лишь узкий пластиковый столик. Рядом с Соломоном устроилась Марина Соколова, сдержанная и умная, рядом с Даной — Илья Волков, председатель студсовета, парень общительный и с заразительным чувством юмора.

Поезд тронулся, Илья сразу же вовлёк Дану в разговор о предстоящих на саммите дебатах и смешных случаях из жизни студсовета. Дана, чувствуя себя в своей тарелке, легко поддержала беседу. Они смеялись, вспоминали абсурдные бюрократические проволочки, шутили. Вскоре к ним присоединилась и Марина, обсуждая темы семинаров.

Соломон сидел молча и смотрел в окно на мелькающие за стеклом дачи и леса, изредка поглядывая на оживлённую троицу напротив. Он не был угрюм, просто отстранён, как посторонний наблюдатель на чужом празднике.

В какой-то момент Илья, пытаясь вовлечь и его, спросил:

— Сол, а ты в Ярославле раньше бывал?

Соломон медленно перевёл на него взгляд и пожал плечами:

— Нет.

И тут, сам того не ожидая, откуда-то из глубины памяти, Соломон выпалил, глядя в свою кружку с чаем:

— Зато говорят, там невероятные церкви и ощущение, будто время замедляется.

Воздух в их квартете на секунду замер. Фраза повисла, точная, почти поэтичная. Дана сама почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Это же дословно то, что она написала с аккаунта Габби!

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Соломоном. Он смотрел на неё с тем самым пристальным, изучающим вниманием, которое она начала в нём узнавать. Его голубые глаза сузились чуть заметно, будто он пытался сопоставить увиденное с чем-то в своей голове.

Дана нервно улыбнулась, стараясь сгладить неловкость, и сделала глоток чая, хотя во рту пересохло. Его взгляд жёг её, он уже цитировал её же вымышленного персонажа в реальной жизни! А потом в памяти всплыло его ночное сообщение Габби: «Спасибо, что ты есть» Благодарность, адресованная фантому, и эта мысль, смешавшись с его текущим взглядом, вызвала в ней не холодное торжество, а приступ чистой, белой ярости. Он благодарил пустоту, а её, живую, умную, сидящую в метре от него, он игнорировал или раздражался на неё.

В этот момент её телефон, лежавший на столике, тихо завибрировал. Она машинально потянулась к нему, и на экране всплыло уведомление от «Sol».

Её глаза округлились, кровь отхлынула от лица.

«Не может быть. Сейчас?! Прямо сейчас, когда он сидит напротив?» Она резко подняла голову, сканируя его лицо, руки. Он не смотрел на неё. Он смотрел в свой собственный телефон, лежавший у него на коленях, потом перевёл взгляд в окно. Его лицо было спокойным, задумчивым.

«Значит, он пишет Габби прямо сейчас, сидя напротив меня.»

У неё дрожали пальцы. Она быстрым, скрытым движением выключила звук и вибрацию, а затем открыла мессенджер фейк-аккаунта. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно через гул поезда.

Sol: может поговорим?

Она едва сдерживала панику. Она печатала быстро, украдкой бросая взгляды по сторонам, делая вид, что просто листает ленту новостей.

Габби: как обстановка?

Sol: скучно…

Она видела, как он набирает ответ. Видела, как его пальцы двигаются по экрану. Это было сюрреалистично — наблюдать за ним в трёхмерном пространстве и одновременно читать его слова в двухмерной плоскости телефона.

Габби: поговори с ребятами

Она отправила это и тут же пожалела, слишком прямо, слишком похоже на совет из реальности. Он прочитал, а затем резко поднял голову. Их взгляды сцепились снова. В его глазах читалось раздражение, почти досада, и что-то ещё — усталость от непонимания. Он смотрел на неё так, будто она была частью этой «скучной» обстановки, которую он только что описал Габби.

Дана, пойманная на месте преступления (хотя он и не знал, в чём именно), неуклюже отвернулась к окну, опустив телефон на колени. Через пару секунд на экране всплыл его ответ.

Sol: не с кем говорить

Она прочла эти три слова, и что-то в ней надломилось. Он сидел в метре от трёх живых, интересных людей, в том числе от неё, а он писал вымышленной девушке, что «не с кем говорить».

Ирония была удушающей, её гнев сменился леденящим, ясным осознанием. Она контролировала обе стороны этого абсурдного уравнения. Он был в ловушке, которую даже не видел, а она сидела в самом её центре, чувствуя, как стены между её реальными и виртуальными «я» начинают истончаться до прозрачности, грозя обрушиться в самый неподходящий момент, и этот момент мог наступить в любой из этих трёх дней в Ярославле.

Поезд мчался, а квартет у окна жил своей жизнью. Илья и Марина увлеклись обсуждением предстоящего кейс-чемпионата. Дана поддерживала беседу, но часть её внимания прикована к вибрации телефона на её коленях. После той роковой фразы о Ярославле и его сообщения «не с кем говорить», тишина длилась минут десять.

И тут телефон снова дрогнул, новое сообщение от Sol.

Sol: Только что увидел в коридоре проводницу. Она так сосредоточенно вытирала пыль с таблички «не прислоняться», что чуть не прислонилась к ней сама всей массой. Высший пилотаж абсурда, почти хайку получается: Старая табличка / Новая тряпка проводницы / Не прислоняйся к судьбе.

Дана прочла это и не смогла сдержать короткий, звонкий смешок. Он вырвался неожиданно и громко, перекрыв на секунду рассказ Ильи.

Все трое, Илья, Марина и Соломон, повернулись к ней.

— Что такое? — улыбнулся Илья.

— Ничего — Дана, покраснев, быстро смахнула телефон, будто пытаясь стряхнуть с него виновника смеха. — Просто… дурацкое видео прислали. Котик, который пытается поймать свой хвост и падает с дивана. Классика. Вам тоже перешлю!

Она сделала вид, что ищет в телефоне, чтобы отправить им несуществующее видео. К счастью, Илья и Марина уже погружались обратно в свой разговор и лишь вежливо кивнули. Дана быстро надела наушники, включила фоновую музыку, что-нибудь нейтральное, без слов, создав себе алиби. Теперь она могла переписываться, не привлекая внимания.

Дана задумалась о том, как нелепо получилось. Он написал что-то смешное, по-настоящему смешное, ироничное и живое: про абсурд бытия в лице проводницы РЖД, и она вслух рассмеялась.

Она ответила, стараясь попасть в тон:

Габби: Гениально. Ты запечатлел момент вечной борьбы человека с инструкцией. Надо бы добавить: «Пыль стирается с таблиц / Но не с нашей природы / Прислоняться к запретному.» Правда, грустновато выходит.

Она отправила и поймала себя на том, что улыбается. Глупо, широко, прямо в экран телефона. Она быстро огляделась, Илья и Марина уже были в своих наушниках, Соломон… он смотрел в свой телефон, и на его губах тоже играла лёгкая, непривычно мягкая улыбка. Габби явно его развеселила.

Sol: Грусть — это когда кофе в стаканчике протекает, а это просто жизнь. Хаотичная и нелепая. Как ты там, кстати? Не уснула от тоски?

Габби: Со мной всё в порядке, пока ты пишешь такие хайку. Это лучше любого кофе, а что, у тебя там совсем траур?

Она отправила и тут же заметила, что теребит кончик своего рыжего локона, накручивая его на палец. Старая детская привычка, которая вылезала, когда она волновалась или была чем-то увлечена.

Sol: Траур — громко сказано, просто тишина. Тишина и твой голос в голове, вернее, текст — странное сочетание.

Дана замерла. «Твой голос в голове». Её пальцы застыли над экраном. Это уже не просто общение, а… внедрение. Он думал о Габби, когда вокруг тишина.

Она увидела, что он печатает уже долго. Три точки мигали, казалось, вечность. Она не могла оторваться, продолжая машинально накручивать волосы на палец, её взгляд бегал от экрана к его лицу. Он тоже сосредоточен, его брови слегка сведены, губы поджаты в сосредоточенной гримасе. Он обдумывал каждое слово для виртуальной девушки.

Наконец пришло сообщение.

Sol: Знаешь, я сейчас смотрю в окно: лес, поля, какая-то одинокая корова, и думаю: а ведь я понятия не имею, как ты выглядишь. Только твои слова… и почему-то представляю тебя кем-то… с веснушками, и взглядом, который видит ту самую корову и тоже находит в этом какой-то смысл… или хотя бы повод для плохой шутки.

Дана откинулась на спинку кресла, выронив из рук свой локон. Веснушки. Он представил Габби с веснушками. Как у Даны. Случайность? Подсознательное сближение образов? Её план работал слишком хорошо, слишком страшно.

Она не знала, что ответить, её пальцы зависли. Она просто смотрела на его профиль. Он отложил телефон и снова уставился в окно, но улыбка не сходила с его лица. Задумчивая, немного смущённая, настоящая.

В её наушниках играла музыка, но она её не слышала. Она слышала только гул колёс и бешеный стук собственного сердца. Граница между Габби и Дaной, между местью и… чем-то другим, стиралась прямо у неё на глазах, и она, архитектор этого коллапса, сидела в его эпицентре, не зная, радоваться ли триумфу или паниковать от того, что игра вышла из-под контроля и заиграла с ней самой.

ГЛАВА 17

Наши дни

Ровно в восемь утра у подъезда его пентхауса, с тихим урчанием двигателя, стоял чёрный кабриолет BMW 8 серии с откидным верхом. Дана сидела за рулём в тёмно-синем строгом, но безупречно скроенном костюме, её рыжие волосы собраны в низкий, элегантный пучок, а лицо скрывали большие чёрные солнцезащитные очки. Она выглядела как живая реклама успеха и власти.

Соломон вышел, одетый в лёгкий бежевый костюм, без галстука. Увидев машину и её за рулём, он замер на секунду, потом медленно рассмеялся, разводя руками.

— Ничего себе! — воскликнул он, опускаясь на пассажирское кожаное сиденье. — Ты даже в машине умудряешься выглядеть так, будто вот-вот выиграешь дело в Верховном суде.

Дана плавно тронулась с места, ловко вливаясь в утренний поток машин на Сансет-бульвар. Она слегка приспустила очки, глядя на него поверх оправы.

— Да, Лос-Анджелес, — сказала она с лёгкой, самоуверенной улыбкой, — мне явно к лицу. В отличие от некоторых, я научилась пользоваться его правилами, и его игрушками.

Он хмыкнул, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел на мелькающие пальмы.

— Напомни мне никогда с тобой не спорить об имущественном праве.

— О, Моэнс, мы с тобой уже спорили обо всём, и всегда ты проигрывал. Надеюсь, сегодня ты усвоишь главное правило: молчи, когда я говорю. Никаких эмоций, никаких вспышек, никаких личных комментариев. Ты понял?

— Понял, капитан — пробормотал он, но в его голосе не было прежнего вызова. Была усталая готовность следовать инструкциям.

Офис следователя прокуратуры округа Лос-Анджелес находился в непримечательном административном здании. Воздух в коридорах пахнет дезинфекцией, страхом и дешёвым кофе. Следователь, детектив Майкл Бойд, мужчина лет пятидесяти с усталым, но проницательным взглядом, пригласил их в кабинет.

— Господин Моэнс, мисс Лаврова, присаживайтесь.

Дана села первой, положив на стол тонкую папку из кожи. Соломон сел рядом, сложив руки на коленях.

— Мой клиент готов ответить на ваши вопросы в рамках, предусмотренных законом, детектив Бойд — начала Дана, её голос был ровным, дружелюбным, но в нём не было ни капли тепла. — Однако, учитывая, что мы предоставили вам все необходимые документы и доступ к финансовым записям господина Моэнса за последние восемнадцать месяцев, я полагаю, этот допрос носит формальный характер перед слушанием об избрании меры пресечения.

Бойд изучающе посмотрел на Соломона, потом на неё.

— Формальный не значит бесполезный, мисс Лаврова. Улики говорят сами за себя. Мотив, возможность, вещественные доказательства.

— Мотив на основе деловых разногласий, которые имели место быть в присутствии свидетелей и носили исключительно профессиональный характер, не является достаточным для обвинения в убийстве первой степени — парировала Дана, не моргнув глазом. — Возможность — вы имеете в виду отсутствие алиби, которое мой клиент не обязан предоставлять, согласно пятой поправке, что касается вещественных доказательств — кроссовок, — она открыла папку и вытащила распечатку, — мы уже подали ходатайство об исключении их из числа доказательств. Они были изъяты во время обыска на яхте моего клиента, однако ордер на обыск яхты выдан на основании косвенных улик, что может быть расценено как «плод отравленного дерева». Кроме того, у нас есть показания сотрудника химчистки, который подтвердит, что господин Моэнс сдавал эти кроссовки в чистку за три недели до убийства и не забирал их, квитанция у нас также имеется.

Она положила копию квитанции на стол, Бойд взял её, бегло просмотрел.

— Удобно — пробурчал он.

— Это не удобно, детектив, это факт — поправила его Дана. — И пока вы строите обвинение на сомнительных уликах, настоящий убийца, который мастерски подставил моего клиента, пользуется вашей самоуверенностью.

— У вас есть версия? — Бойд приподнял бровь.

— У меня есть несколько версий, и все они упираются в людей, которые имели доступ к распорядку и вещам господина Моэнса, знали о его конфликте с Эшли Колдером и были заинтересованы в устранении их обоих. Мы проводим своё расследование, но пока вы держите моего клиента на крючке, ваши ресурсы тратятся не на поиск истины, а на давление.

Диалог длился ещё полчаса, Дана отвечала за Соломона на все технические вопросы, ссылаясь на законы штата Калифорния, прецеденты и процедурные нормы. Она безупречна, как швейцарские часы. Соломон сидел молча, лишь изредка подтверждая её слова коротким «да» или «именно так». Он наблюдал за ней, и в его глазах читалось не привычное раздражение, а что-то вроде уважающего изумления. Он видел её в деле, видел, как её ум, который он когда-то высмеивал, превращался в грозное, неуязвимое оружие.

В конце концов Бойд откинулся на стул и вздохнул.

— Хорошо, на сегодня хватит, но, господин Моэнс, вы остаётесь под подпиской о невыезде. Покидать территорию округа Лос-Анджелес без уведомления прокуратуры запрещено. Нарушение будет расценено как попытка бегства.

— Он никуда не уедет — уверенно сказала Дана, подписывая документы вместо него. — У него здесь бизнес, который сейчас нуждается в его внимании как никогда, и первоклассный адвокат, который проследит, чтобы все процедуры соблюдались.

Когда они вышли на парковку, солнце било в глаза. Соломон глубоко вдохнул, как человек, вышедший на свежий воздух после долгого удушья.

— Спасибо — тихо сказал он, когда они сели в машину.

— Не благодари, это же моя работа — отрезала Дана, заводя двигатель. — А теперь самая интересная часть. Следующий на очереди у Бойда — твой отец. Его показания могут всё изменить, а вот в какую сторону — зависит от того, что он скажет, и от того, что он на самом деле думает о тебе, о твоём бизнесе и об Эшли. Так что готовься. Нам нужно встретиться с ним до того, как его заберут следователи, и тебе придётся поговорить с ним по-настоящему.

Она посмотрела на него, и в её взгляде не было ни насмешки, ни холодного превосходства. Была жёсткая, профессиональная решимость. Они были в одной лодке, и от того, как он поведёт себя с отцом, зависело, утонут они оба или доплывут до берега.

Кабриолет свернул с шумного бульвара на тихую, засаженную пальмами улицу в Беверли-Хиллз, где за высокими заборами и воротами с видеокамерами скрывались многомиллионные особняки. Дана подъехала к одному из таких кованых въездов, набрала код на панели, и ворота плавно разъехались.

— Куда мы? — спросил Соломон, насторожившись, когда они начали подниматься по крутой подъездной аллее.

— К Лоре Митчелл — ответила Дана, не сводя глаз с дороги. — Я договорилась о встрече, она ждёт.

Соломон резко повернулся к ней.

— Что? Ты с ума сошла? Я не хочу… Мы не можем просто…

— Можем и должны. Пока следователь разговаривает с твоим отцом, мы поговорим с ней, она — ключ к деньгам, а деньги — всегда ключ к мотиву.

Машина остановилась перед огромным, выдержанным в стиле модернизма особняком из стекла и бетона с безупречным газоном и бирюзовым бассейном, отражавшим небо. Соломон узнал это место. На его лице промелькнуло что-то между досадой и болезненным узнаванием.

— Дана, я подожду в машине, ты поговоришь с ней одна — сказал он, сжимая дверную ручку.

— Ничего подобного — она уже вышла, обойдя машину, и открыла его дверь. — Ты — часть этой истории, вот ты и будешь смотреть ей в глаза. Встань, Моэнс, время прятаться закончилось.

Её тон не оставлял пространства для дискуссий. Он вышел, по-прежнему неохотно, его плечи напряжены.

К ним уже шли двое охранников в тёмных костюмах. Дана коротко представилась, и те, кивнув, проводили их не в главный вход, а по каменной дорожке вокруг дома на задний двор.

Задний двор открывал панорамный вид на весь Лос-Анджелес, и там, у края бесконечного бассейна, под белым шезлонгом, ждала их Лора Митчелл.

Она выглядит эффектно. Молодая, примерно ровесница Даны. Идеально уложенные волны светлых, явно крашенных волос. Безупречный макияж с акцентом на яркую, почти фуксию, помаду. На ней короткое коктейльное платье из шёлкового шифона нежно-голубого цвета, которое облегает фигуру и развевается на лёгком ветерке. Высокие каблуки-шпильки в тон. Она выглядит как живая иллюстрация из глянцевого журнала о жизни миллионеров, а не как финансовый директор, переживающий смерть партнёра и уголовное дело против коллеги.

Дана первым делом бросает взгляд на Соломона, он не смотрит на Лору. Его взгляд прикован к полированной поверхности стола у шезлонга, будто он изучает узор дерева, он явно избегает её — напряжённо, почти физически.

Лора же медленно поднялась, и её взгляд скользнул по Дане с холодной, оценивающей вежливостью, а потом упал на Соломона. В её глазах что-то мелькнуло и тут же скрылось за безупречной улыбкой.

— Мисс Лаврова, Сол, как неожиданно — её голос был сладким, но в нём слышался лёд.

— Мисс Митчелл, спасибо, что нашли время — начала Дана, останавливаясь в паре метров от неё. — Как вы понимаете, в свете последних событий, нам нужно прояснить некоторые финансовые аспекты бизнеса.

— Конечно, всё, что угодно для Соломона — сказала Лора, но при этом смотрела не на него, а на Дану. Она говорила о нём в третьем лице, как об отсутствующем предмете. — Ему сейчас, наверное, очень тяжело. Он всегда был таким… импульсивным, но я рада, что у него теперь есть такой… компетентный защитник. — Последнюю фразу она произнесла с едва уловимым, но явным флиртом, направленным почему-то в сторону Даны, будто намекая на что-то общее между ними, что исключало Соломона.

Дана отметила этот тон. Это была игра на публику, но какая? Унижение Соломона? Попытка заигрывания с ней, чтобы сместить фокус?

Соломон наконец поднял глаза, но не на Лору. Он сурово посмотрел на Дану.

— Мисс Митчелл, ваши личные комментарии излишни — холодно парировала Дана. — Давайте о деле. Нас интересует доступ к финансовым отчётам за последний квартал. Все транзакции, связанные с Эшли Колдером, и, что самое главное, — она сделала паузу, — ваше алиби на вечер убийства — детальное, с подтверждающими документами.

Лора сделала глоток из бокала с чем-то зелёным и мятным.

— Моё алиби? О, я была на благотворительном аукционе в отеле «Беверли-Уилшир». Там были десятки свидетелей. Фотографии есть в соцсетях, если вам так интересно, а что касается отчётов… — она лениво махнула рукой — можете получить у моего юриста. Я уже передала копии вашим… людям из бюро.

Её тон показался вызывающе небрежным.

Соломон не выдержал, резко развернулся.

— Я подожду у машины — пробормотал он и быстрыми шагами направился обратно к дорожке, не оглядываясь.

Лора проследила за ним взглядом, и на её губах появилась странная, почти жалостливая улыбка.

— Бедняга, он никогда не умел справляться с… неудобными ситуациями.

Дана не стала комментировать его уход. Она сделала шаг ближе к Лоре, понизив голос, но сделав его твёрдым, как сталь.

— Послушайте, мисс Митчелл. Я не знаю, что было между вами, и мне, честно говоря, всё равно, но я скажу вам одно: я не верю в случайности. И я не верю вашему идеальному алиби. Слишком гладко. Слишком… выставлено напоказ. Мой клиент, возможно, глуп в личных делах, — она позволила себе этот укол, видя, как брови Лоры дёрнулись, — но он не убийца, а значит, убийца — кто-то другой, и если этот «кто-то» думает, что, подставив Соломона, он останется в тени… то он жестоко ошибается. Я докопаюсь до истины, и, если ваши финансовые отчёты пахнут хоть каплей крови Эшли Колдера, я это найду, и вас уже не спасёт ни один благотворительный аукцион, это понятно?

Она не ждала ответа, развернулась и пошла вслед за Соломоном, оставляя Лору одну у бассейна с застывшей на лице напускной небрежностью, которая теперь треснула, обнажив холодную, расчётливую злость в её глазах.

Дана догнала Соломона у машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел куда-то в сторону ворот, его челюсть была сжата так, что выступили белые полосы на скулах.

— Ты с ума сошла? — вырвалось у него, как только она подошла достаточно близко. Он повернулся к ней, и в его глазах бушевала ярость, смешанная с унижением. — Ты могла хотя бы предупредить! Я не хотел её видеть! Ты не имела права просто тащить меня сюда, как какого-то щенка!

Дана холодно посмотрела на него, сняв солнцезащитные очки.

— Ты сейчас под следствием по обвинению в убийстве, Моэнс — её голос был резким, как хлыст. — Твои «не хотел» и «не имела права» — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Здесь нет места твоим личным капризам и старым счётам. Если ты хочешь гнить в тюрьме из-за того, что тебе неловко смотреть в глаза бывшей любовнице — это твой выбор, но я свой гонорар за проваленное дело получать не намерена.

— Она не… — начал он, но смолк, сжав кулаки. — Это не важно. Ты ничего не добилась! Она просто… флиртовала и отпускала колкости! Пустая трата времени!

— О, мы добились гораздо большего, чем ты думаешь — парировала Дана, открывая дверь водителя. — Садись или иди пешком, если твоя гордость важнее твоей свободы.

Он в ярости швырнул свою куртку на пассажирское сиденье и грузно опустился рядом, машина рванула с места.

— И что же мы, по-твоему, «добились»? — язвительно спросил он, глядя в окно.

Дана перестроилась в другой ряд, её лицо было сосредоточенным.

— Во-первых, мы подтвердили, что между вами было что-то личное, и это «что-то» закончилось плохо. Ты избегал её взгляда, как будто она тебя могла заразить, а она… — Дана усмехнулась — она пыталась флиртовать передо мной. Знаешь, зачем? Чтобы унизить тебя, чтобы показать, что ты здесь ничто, что она уже переключилась и даже твой адвокат для неё интереснее, чем ты. Это чистая, злая месть.

Соломон промолчал, что равносильно признанию.

— Но это цветочки — продолжила Дана. — Ягодка в другом. Её алиби — «Благотворительный аукцион в „Беверли-Уилшир“. Десятки свидетелей. Фотографии в соцсетях».

— Ну и? Это же железное алиби! — выдохнул Соломон.

— Слишком железное, Сол. Слишком… публичное. Идеальное для человека, который хочет быть на виду, но знаешь, что я заметила? — Дана бросила на него быстрый взгляд. — Её пальцы… когда она делала глоток. На правой руке, на безымянном пальце, след от кольца. Чёткий белый след на загорелой коже, где кожа не загорала. Кольцо снято недавно, совсем недавно.

Он нахмурился.

— И что? Может, она просто сняла украшение.

— На благотворительный аукцион, где все выставляют напоказ свой статус и богатство? Женщина, одетая с иголочки, с идеальным маникюром и макияжем? Снять заметное кольцо? — Дана покачала головой. — Не верю, это помолвочная линия. Тонкая, но дорогая, я такие знаю. Она его носила, а в день убийства, или сразу после, сняла, почему?

Она позволила вопросу повиснуть в воздухе.

— Ты думаешь… её алиби фальшивое? И кольцо сняли, чтобы оно не мешало… чему? — медленно спросил Соломон, его гнев сменился сосредоточенностью.

— Не знаю. Может, чтобы не оставить следов где-то, где его могли бы найти. Может, потому что подарил его ей не тот человек… или потому что оно напоминало о чём-то, что случилось в тот вечер. — Дана свернула на их улицу. — Но это зацепка. Первая настоящая зацепка. Пока все смотрят на тебя и твои «мотивы», она сидит в своё вилле с идеальным алиби и белым следом от кольца на пальце, и я намерена выяснить, что скрывает этот след, потому что если она что-то скрывает, то у неё есть на это причина, и эта причина может быть как раз тем, что спасёт твою шкуру.

Она заглушила двигатель у его дома, Соломон сидел, переваривая информацию. Его лицо было бледным.

— Лора… она амбициозна, холодна, но убийство… — он не договорил.

— В большинстве случаев люди убивают из-за денег, Соломон, а она — финансовый директор. Она знала все потоки, и, если между ней, тобой и Эшли что-то пошло не так… — Дана заглушила мотор. — То она может стать следующим подозреваемым/сообщником или свидетелем преступления.

После разговора о следе от кольца напряжение в машине сменилось тяжелой, сосредоточенной тишиной. Дана решила копнуть в другом направлении.

— Вернёмся к кроссовкам — сказала она, не заходя в дом, а оставаясь в машине. — Их подбросили на твою яхту. Значит, у кого-то был доступ. Ты говорил, они пропали из твоего пентхауса несколько недель назад. Вспомни, кто был у тебя дома в ту неделю? Прислуга? Друзья? Подруга? Девушка?

Соломон, который только начал приходить в себя после визита к Лоре, снова напрягся. Он смотрел не на неё, а на свои руки, сложенные на коленях.

— Не помню — пробормотал он слишком быстро. — Народу всегда ходит много. Клинеры приходят дважды в неделю. Кто-то из команды мог забежать по делу…

— А Лора? Она бывала у тебя дома?

Он резко качнул головой, как от удара.

— Нет. Мы… не общались в таком формате.

— Но кто-то был — настаивала Дана, ловя его избегающий взгляд. — Кто-то, кого ты не хочешь называть. Соломон, это не время для джентльменских соглашений. Если у тебя есть девушка, которая могла иметь доступ…

— Нет никакой девушки! — отрезал он, и в его голосе прорвалось раздражение, но в нём слышалась и доля правды.

Он врал, умалчивал, и Дана это ясно видела.

— Хорошо — сказала она холодно. — Не помнишь… Как удобно… Значит, мне придётся выяснить это самой.

Соломон ничего не ответил, он сжался в своем кресле, будто пытаясь стать меньше. В этот момент его телефон зазвонил. Он вздрогнул, посмотрел на экран, и лицо его побелело, он поднял трубку.

— Отец.

Дана наблюдала, как он слушает, почти не отвечая, лишь издавая короткие, отрывистые звуки подтверждения.

— Я… понял. Сейчас. Да, один… — наконец произнёс он и отключился.

Он опустил телефон и несколько секунд смотрел в пространство, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Он прилетел раньше — глухо сказал Соломон. — Ждёт меня на семейной вилле в Малибу, я должен ехать.

— Мы должны ехать — поправила его Дана, уже переводя ручку коробки передач.

— Нет! — его отказ прозвучал резко, почти панически. — Он сказал «один». Это… это будет сложный разговор, семейный. Я должен поговорить с ним наедине.

Он посмотрел на неё, и в его глазах читалась не просьба, а отчаянная необходимость: не адвоката, а личного пространства.

Дана измерила его взглядом. Она понимала — разговор с отцом, который считает тебя позором семьи не то дело, где нужен посторонний свидетель, даже если это твой защитник. Но отпустить его одного, когда он уже лжёт о пропаже кроссовок…

— Хорошо — неожиданно согласилась она. — Езжай, но завтра утром, в девять, ты полностью в моём распоряжении, и ты расскажешь мне всё, что сказал отец, каждое слово. И мы вернёмся к вопросу о том, кто был в твоём пентхаусе, понял?

Он кивнул, уже открывая дверь.

— Понял, до завтра… и… спасибо.

Он вышел и быстрым шагом направился к гаражу, где стояли его машины. Дана смотрела ему вслед, её пальцы барабанили по рулю.

Он что-то скрывал, что-то важное, связанное с кроссовками и с доступом к его дому. Лора со своим следом от кольца была одним вариантом, но была и другая тень, и, возможно, эта тень связана с его семьёй. С отцом, который так вовремя прилетел, и с которым ему нужно поговорить «наедине».

Она завела мотор, у неё было дело поважнее, чем ждать. Нужно срочно получить записи с камер наблюдения жилого комплекса Соломона за последний месяц и выяснить, кто же, кроме клининговой компании, приходил в его пентхаус в ту роковую неделю. Кто-то, кого он так отчаянно не хотел называть.

ГЛАВА 18

13 лет назад

Дорога, размещение, встреча организаторов — всё пролетело как в тумане. Комнаты в гостинице оказались стандартными, без изысков. Дверь в номер Марины и Даны действительно находилась напротив двери Ильи и Соломона. Дана, бросая быстрый взгляд на эту дверь, поспешно проскользнула к себе.

Церемония открытия в актовом зале прошла торжественно и скучно. Соломон сел справа от неё, и несколько раз за время выступлений их локти случайно соприкасались на общем подлокотнике кресла. Каждое такое касание Дана ощущала как слабый электрический разряд, заставляющий её внутренне вздрагивать и отодвигаться, но свободного места не было. Он же, казалось, не обращал внимания, погружённый в собственные мысли или просто дремал под монотонные речи.

Обед — шведский стол в студенческой столовой — стал для Даны отдушиной. Нервы, дорога, странная близость с Соломоном — всё это требовало компенсации. Она набрала полную тарелку: салаты, горячее, даже два кусочка десерта. Илья, увидев это, рассмеялся.

— Я и не знал, что у тебя такой аппетит, Лаврова! Где ты всё это помещаешь?

Она лишь улыбнулась в ответ, чувствуя себя глупо, но по-хорошему. За их общим столом царила лёгкая, походная атмосфера. Все, кроме Соломона, который ел мало и молчал.

После обеда началось разделение по секциям. Когда объявили списки, оказалось, что на все лекции и профильные семинары по международному праву и криминалистике Дана и Соломон попали в одну группу. Марина и Илья ушли в другую, на политологию. Дана почувствовала смешанное чувство — предстоящие часы наедине (в окружении других людей, но без своих) с ним были и вызовом, и возможностью.

Они шли по коридору в указанную аудиторию, и Дана уже представляла, как займёт место подальше, погрузится в конспекты, будет играть роль сосредоточенной участницы…

— Дана…

Голос за спиной показался знакомым и сладковато-наглым. Она замерла, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Они с Соломоном обернулись одновременно.

Перед ними стоял тот самый блондин с карими глазами. Миша — серебряный призёр по плаванию, тот, что подходил к ней тогда у бассейна, пока Соломон не увёл её за руку. Он улыбался во всю ширину лица, явно довольный встречей.

— Вот уж не думал вас двоих здесь встретить! — протянул он, его взгляд скользнул по Соломону, оценивающе, потом вернулся к Дане. — Меня зовут Миша.

— Соломон — откликнулся он, и его голос прозвучал плоским, без эмоций. Он пожал протянутую руку, но его хватка, как показалось Дане, была чуть крепче, чем требовала вежливость.

Дана нервно кивнула, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

«Не сейчас — думала она панически. — Только не сейчас, не при нём».

— Ты и здесь секретарем будешь? — с подтекстом спросил Миша, явно вспоминая их прошлую встречу и её официальную должность на соревнованиях.

— Нет — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В этот раз просто участник.

— Хорошо — он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно. — Тогда до встреч, ещё увидимся, наверняка.

— До встречи… — прошептала она, машинально поправляя волосы, жестами пытаясь создать хоть какую-то защиту.

Миша кивнул им обоим и пошёл дальше по коридору. Как только он скрылся за углом, Дана рискнула взглянуть на Соломона. Он смотрел на неё неодобрительно, холодно. В его голубых глазах читалось то самое знакомое раздражение, смешанное с… предчувствием проблем. Он ничего не сказал, просто резко развернулся и пошёл вглубь аудитории, уже наполнявшейся студентами из других вузов.

Дана, сжав папку с бумагами, последовала за ним. Она выбрала место не рядом, а через ряд. Он сел у окна, она ближе к проходу. Лектор, энергичный молодой профессор, начал говорить о современных вызовах в области транснационального уголовного права.

Дана пыталась концентрироваться, выписывала термины, схемы, но её мысли летали где-то ещё. Она чувствовала его присутствие через проход. Видела, как он, не конспектируя, смотрит то на лектора, то в окно. Временами его взгляд скользил в её сторону, быстрый, оценивающий, и она тут же опускала глаза к своим записям.

В голове крутился Миша, его улыбка, его «ещё увидимся», реакция Соломона. Почему его это так задело? Ревность? Нет, не ревность. Скорее… брезгливое раздражение от того, что его вынужденный спутник (она) снова привлекает к себе «неправильное» внимание. Такое же, как тогда у бассейна. Он видел в ней слабое звено, магнит для проблем.

И в этот момент её телефон в кармане джинсов тихо завибрировал. Одно короткое оповещение, она украдкой достала его под столом.

Это было сообщение от Sol в аккаунте Габби.

Sol: Лекция скучнейшая, спасай.

Она прочла и не смогла сдержать лёгкую, едва заметную улыбку. Всё напряжение от встречи с Мишей на мгновение испарилось. Он писал Габби, сидя в той же аудитории, где она пыталась слушать о транснациональной преступности, и жаловался ей на скуку.

Она быстро спрятала телефон, оглядевшись. Он смотрел в свой, спрятанный за папкой, и на его лице тоже играла лёгкая, задумчивая улыбка. Он улыбался своим мыслям, адресованным призраку.

Дана украдкой, под прикрытием папки, открыла сообщение. Его жалоба на скуку была знакомой, почти уютной, но следующий текст заставил её затаить дыхание.

Sol: и народу тут… не самое приятное соседство. Опять тот самый тип с соревнований плавает где-то здесь, и моя рыжая одногруппница, кажется, как магнит для таких историй. Уже предчувствую, что к концу саммита она снова влипнет во что-нибудь, и мне придётся… не знаю. Просто раздражает.

Дана прочла это, и её пальцы сами потянулись ответить. Габби должна быть вне этих историй, но одновременно понимающей.

Габби: ты так о ней печёшься… это странно, учитывая то, как ты о ней отзывался.

Пауза. Она видит, как он читает, его брови слегка сдвинулись. Он печатает дольше обычного.

Sol: да, странно, сам себе удивляюсь. Раньше переживал (злился, скорее), потому что она была слепой и глупой. Жила в своём мире параграфов и не видела реальных людей и реальных опасностей, как ребёнок, который вышел на оживлённую трассу с учебником ПДД в руках, а сейчас… — тут он сделал паузу в печати, и Дана видела, как он задумчиво смотрит в пространство перед собой — сейчас она стала… эффектнее, заметнее, сбросила часть этой дурацкой брони, и это делает её ещё более уязвимой. Потому что те, кто раньше просто смеялись над «заучкой», теперь смотрят на неё иначе, а она, похоже, до сих пор не понимает разницы между безобидной шуткой одногруппников и… целевым вниманием.

Дана читала эти строки, и в горле у неё встал ком. «Слепая и глупая». «Эффектнее. Заметнее». Он видел перемену, его беспокойство было не отвращением, а… чем-то вроде ответственности. Как будто он, наблюдая за её метаморфозой, почувствовал, что теперь должен быть настороже. Не потому, что она его, а потому что она стала видимой в мире, правила которого она, по его мнению, не понимала.

Это была не та реакция, которую она ожидала. Она рассчитывала на презрение, на насмешку над её попытками измениться, а он… беспокоился.

Она не знала, что ответить. Габби должна была утешить, но как? Сказать «не переживай»? Это было бы слишком просто.

Габби: может, она сильнее, чем ты думаешь? Просто учится по-своему. Не через падения, а через… наблюдение, и, может, ей не нужен страж. Может, она сама справится.

Она отправила и тут же пожалела. Это прозвучало как защита самой себя, но отменять было поздно.

Sol: надеюсь, что ты права, но что-то мне подсказывает, что твоё «наблюдение» и «реальность» — это разные вещи, а пока… буду держать ухо востро. Хотя бы ради собственного спокойствия. Скучная лекция стала немного интереснее. Спасибо.

Он закончил диалог, Дана выключила экран и убрала телефон. Она больше не слышала лектора, сидела, глядя в свою тетрадь, но не видя строк.

Он держал ухо востро ради собственного спокойствия. Значит, её состояние теперь влияло на его покой. Это было… ново и опасно, потому что если его «спокойствие» связано с ней, реальной Дaной, то, где тогда грань между его отношением к Габби и его отношением к ней?

Она украдкой взглянула на него. Он смотрел прямо на лектора, но взгляд его был отсутствующим, сосредоточенным на внутренних мыслях. Его пальцы барабанили по обложке блокнота. Он действительно был настороже.

В этот момент её собственный телефон в кармане завибрировал снова, но на этот раз это был не Sol, а сообщение в общем чате делегации от Ильи: «Вечером в холле гостиницы сбор и неформальные дебаты! Всем быть!»

Вечерние неформальные дебаты в холле гостиницы обещали быть жаркими. Тема, предложенная модератором из питерской делегации, была классической для студенческих вечеринок: «Технологический прогресс: освобождение человека или новый вид рабства?» Традиционно Соломон должен оказаться на стороне бунтарей, видящих в прогрессе угрозу человеческой свободе, а Дана — защищать системный, рациональный взгляд, видя в технологиях инструмент.

Группы разделились, Соломон, как и ожидалось, встал под знамя «нового рабства». Дана, к удивлению многих (и в первую очередь, его самого), после короткой паузы тоже сделала шаг в его сторону.

— Лаврова? — недоуменно пробормотал Илья, стоявший рядом. — Ты точно туда?

— Абсолютно — ответила она спокойно.

Дебаты начались. Оппоненты, в основном ребята из технических вузов, сыпали цифрами, примерами роста качества жизни, говорили о доступности информации, медицинских прорывах.

Когда слово дали их стороне, первым заговорил Соломон. Он был в своей стихии — эмоциональный, образный, бил по философской подоплёке:

— Вы говорите об освобождении времени, а кто забирает это освобождённое время? Соцсети, алгоритмы, бесконечный контент, который проектируют, чтобы вы не могли оторваться! Это не освобождение — это замена одного хозяина на другого, более изощрённого!

Он закончил под одобрительный гул своей группы, далее слово взяла Дана.

— И я полностью согласна со словами Соломона — начала она, и в холле на секунду воцарилась тишина. — Но давайте добавим юридический аспект. Прогресс создаёт новые, невидимые формы зависимости, которые право просто не успевает регулировать. Алгоритмическое рабство в экономике, где нет контрактов, только «соглашения». Сбор и монетизация персональных данных, где мы, по сути, сами, добровольно, подписываемся в крепостные к своим цифровым профилям, и самое страшное — это создание правовых систем, основанных на искусственном интеллекте, где решение о вашей виновности или кредитоспособности принимает «чёрный ящик», не поддающийся человеческому пониманию и обжалованию. Это не просто «новый вид рабства», а рабство, упакованное в красивую обёртку «удобства» и «объективности», и потому в разы более опасное.

Она говорила чётко, холодно, подкрепляя каждый тезис примерами из европейской и американской юридической практики. Она не спорила с Соломоном. Она брала его эмоциональный посыл и усиливал его стальным каркасом фактов и правовых норм. Их выступления смотрелись не как два отдельных мнения, а как слаженная атака с двух флангов.

Соломон сначала смотрел на неё с недоумением, потом с нарастающим изумлением. Когда она закончила под аплодисменты даже части оппонентов, он просто стоял, глядя на неё, словно видел впервые. Дебаты в итоге свелись вничью, но их дуэт запомнился всем. Когда всё закончилось и группы стали расходиться, Соломон догнал Дану у лифта.

— Что только что произошло? — спросил он прямо, без предисловий, блокируя ей путь к кнопке.

Она подняла на него удивлённые глаза, делая вид, что не понимает.

— О чём ты?

— Ты поддержала моё мнение на дебатах. Не просто кивнула, а развила его, с цитатами и статьями. — В его голосе звучало недоверие, смешанное с какой-то тревогой.

— И что? — она пожала плечами, нажимая на кнопку вызова. — Почему тебя это так удивляет? Мы же не всегда обязаны спорить до хрипоты.

— Но мы всегда спорим до хрипоты — возразил он, не отступая. — Это… наш способ общения, а в последнее время… с тобой что-то происходит, но я не могу понять что.

Лифт приехал с тихим звонком, Дана вошла внутрь, и он шагнул следом.

— Не придумывай — сказала она, глядя на цифры над дверью. — Я всё та же Дана. Просто в этот раз я правда согласна с твоей позицией. Ты же не думаешь, что я настолько упёртая, чтобы спорить ради самого спора? Мы же можем иногда сходиться во мнениях. Уверена, у нас может быть много общего, если мы уберём в сторону наше вечное соперничество.

Он резко повернулся к ней.

— Я не соперничаю с тобой.

Она медленно перевела на него взгляд, и в её серых глазах вспыхнула знакомая, острая усмешка.

— Ну конечно — протянула она так, что эти два слова прозвучали как самое язвительное опровержение.

Лифт остановился на их этаже, двери открылись. Она вышла первой и пошла к своей комнате, не оглядываясь. Он остался стоять в кабине лифта, смотря ей вслед, пока двери снова не сомкнулись.

Сердце её билось часто и глухо. Она сделала это намеренно. Она нарушила шаблон и его реакция — это замешательство, попытка понять, что происходит — была именно тем, чего она хотела. Пусть гадает, пусть ищет объяснения. Пусть его образ «слепой и глупой заучки» треснет окончательно.

Но почему-то её собственная фраза «у нас может быть много общего» отдавалась в душе не фальшивой нотой, а странным, тревожным эхом чего-то, что могло бы быть правдой. Если не война, которую она сама же и вела на двух фронтах: против него в реальности и за его доверие в виртуальности, и сегодня эти фронты опасно сблизились.

После дебатов все были на взводе, и мысль о тихом «отбое» казалась преступной.

— Давайте соберёмся в нашем номере, вчетвером, сыграем во что-нибудь. Правду или действие! — предложил Илья, и в его глазах блестело озорство.

Дана тут же отказалась. Идея сидеть в тесной комнате с Соломоном посреди ночи, играя в игры на откровенность, казалась ей худшим из возможных кошмаров. Особенно после сегодняшних дебатов и того странного разговора в лифте. Но Марина, обычно сдержанная, вдруг оживилась:

— Давай, Дана! Расслабься! Это же всего игра. Мы все взрослые люди.

Илья поддакивал, под их дружным напором, а также из-за тайного опасения, что они что-то заподозрят, если она будет упираться слишком яростно, Дана сдалась.

Около полуночи, уже переодетые на ночь, они с Мариной на цыпочках пробрались через коридор в номер Ильи и Соломона. Дана чувствовала себя нелепо в своих длинных розовых пижамных штанах и свободной рубашке в клетку — одежде, купленной мамой ещё в школе, но внезапно ставшей единственной тёплой и удобной для поездки. Её рыжие волосы собраны в небрежный пучок, на лице нет и следа макияжа.

Комната была такой же, как их, но казалась более «мужской» — разбросанные вещи, запах чужого одеколона. Соломон сидел на своей кровати, прислонившись к изголовью, в простых тёмных шортах и футболке. Он кивнул им, когда они вошли, и в его взгляде не было насмешки, только лёгкая усталость и любопытство.

Илья расстелил на полу плед, расставил припасённые пакеты сока и пачку чипсов. Правила простые: бутылка крутится, на кого покажет — тому выбирают «правду или действие».

Первый круг прошёл невинно: Илья должен был станцевать ламбаду, Марина назвать свою самую нелепую школьную ошибку. Дана, когда бутылка указала на неё, без колебаний выбрала «правду». Илья спросил, было ли у неё прозвище в школе кроме «заучки». Она честно ответила: «Рыжая Бестия». Все посмеялись.

Потом бутылка указала на Соломона.

— Действие — сказал он. — Только без идиотизма.

Ему велели изобразить знаменитого политика, и он, скривившись, довольно метко спародировал декана их факультета, чем вызвал новый взрыв смеха.

Круг замкнулся, бутылка снова закружилась и, сделав несколько неуверенных оборотов, остановилась, чётко указывая на Дaну.

— Правда — автоматически выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Право задавать вопрос перешло к тому, на кого указывал нос бутылки, к Соломону. Он отложил свой пакетик сока, обвёл взглядом её лицо, и в его голубых глазах промелькнула та самая пристальная, изучающая искорка, которую она начала в нём узнавать.

Он задал вопрос просто, без предисловий, тихим, но чётким голосом, который прозвучал в внезапно наступившей тишине:

— Ты когда-нибудь выдавала себя за другого человека?

Мир вокруг Даны сузился до точки, воздух вырвался из лёгких, в ушах зашумело. Она почувствовала, как по спине и рукам пробежал леденящий пот, а лицо, наоборот, вспыхнуло жаром. Он знает, он всё знает. Как? Где прокололась? Аватарка? Стиль речи? Он связал Габби с ней?

Паника, острая и слепая, сжала её горло, она не могла дышать. Её взгляд, широко открытый от ужаса, был прикован к его лицу. Он смотрел на неё не со злорадством, а с тем же самым сосредоточенным вниманием, будто наблюдал за её реакцией, как за химическим экспериментом.

— Дана? — тихо позвала Марина, обеспокоенная её молчанием и внезапной бледностью.

Этот голос вернул её к реальности. Игра — это всего лишь игра, случайный вопрос. Он не может знать, она должна ответить. Она сделала судорожный глоток воздуха и выдавила хриплый смешок, который прозвучал фальшиво даже в её собственных ушах.

— Что за вопрос… — прошептала она, отводя глаза и начиная теребить край пижамных штанов. — Ну… если не считать того, что на школьном утреннике в третьем классе я играла Снегурочку… то нет. В смысле, серьёзно, нет. Зачем мне это?

Она подняла на него взгляд, пытаясь вложить в него вызов, но внутри всё дрожало. Соломон несколько секунд молча смотрел на неё, потом медленно кивнул, как будто удовлетворённо отмечая про себя какой-то факт.

— Ясно — произнёс он нейтрально и отпил из своего пакетика, отворачиваясь.

— Слабый вопрос, Моэнс! Надо было спросить что-то поинтереснее! — выкрикнул Илья и запустил бутылку снова.

Дана сидела, как парализованная, слыша, как её сердце колотится о рёбра. Она едва заметила, как бутылка указала на Марину, а та выбрала «правду». Вопрос задавал Илья, но её мозг отказывался воспринимать слова.

Потом бутылка снова закрутилась, и остановилась на Соломоне.

— Правда — сказал он, глядя на Марину, которая выпала спрашивать.

Марина улыбнулась, её глаза блеснули любопытством.

— Окей. Соломон, тебе сейчас кто-нибудь нравится… по-настоящему?

Комната затихла, Илья замер с печеньем на полпути ко рту. Дана, всё ещё не оправившаяся от своего шока, машинально подняла глаза на Соломона.

Он не спешил с ответом, медленно перевёл взгляд с Марины на потолок, потом снова вниз. На его лице не было обычной насмешки или отстранённости. Была какая-то странная, непривычная серьёзность.

— Да — наконец сказал он тихо, но твёрдо. — Нравится.

— Ого! — выдохнул Илья. — Кто она? Из нашего универа?

— Это уже следующий вопрос — парировал Соломон, но в его голосе не было раздражения. Был лёгкий, смущённый оттенок. — Один вопрос за круг.

Бутылка снова пошла по кругу, но Дана уже ничего не слышала. В её голове гудело. «Нравится.» Кто? Габби? Или… кто-то в реальности? Её мысли метались между паникой от своего провала и странным, щемящим чувством от его признания. Игра, которую она затеяла, внезапно вышла на новый, непредсказуемый уровень, где правда и ложь, реальность и вымысел, её страх и его тайное чувство сплелись в тугой, неразрешимый узел здесь, в полутьме чужого номера, под смех Ильи и шёпот Марины.

После взрывоопасного раунда «правды или действия» Марина, видимо, пытаясь сгладить напряжение, предложила:

— А давайте посмотрим фильм! Тихий, какой-нибудь мелодраматичный, чтобы настроение сменить. — Илья тут же поддержал и достал свой ноутбук.

Свет выключили, комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь мерцающим экраном. Марина без лишних слов устроилась рядом с Ильёй, облокотившись на подушки у изголовья. Дане не оставалось выбора, кроме как сесть на вторую кровать, где уже устроился Соломон, прислонившись к стене.

Она села на самый край, держась на почтительном расстоянии, но из-за этого экран ноутбука, стоявшего на табуретке посередине, ей был виден под неудобным углом. Она щурилась, пытаясь разглядеть субтитры.

— Ты так ничего не увидишь — раздался рядом его тихий, спокойный голос. — Садись ближе.

Она молча, не глядя на него, подвинулась на полметра, но между ними всё ещё оставалась пропасть. Достаточная, чтобы не касаться, но недостаточная, чтобы считать это близостью.

Фильм оказался удивительно скучным и предсказуемым. Голливудская мелодрама про двух людей из разных миров, которые почему-то должны влюбиться. К середине фильма Марина тихо посапывала, привалившись к плечу Илье, который тоже клевал носом.

Дана посмотрела на них, потом на Соломона.

— Может, выключим? — прошептала она. — Они уснули.

Он не отрывал взгляда от экрана, где героиня лила слёзы под дождём.

— Тебе неинтересно, чем всё закончится?

— Просто… они уснули — повторила она, чувствуя себя неловко. — Может, разбудим?

— Я хочу узнать конец — коротко отрезал он, и в его голосе прозвучала та самая упрямая нота, которую она знала.

Что ему могло быть интересно в этой мыльной опере? Но спорить не стала. Они продолжили смотреть в тишине, нарушаемой лишь храпом Ильи и диалогами с экрана. Скука, усталость после долгого дня, нервное напряжение от игры и его вопроса — всё это навалилось на Дану тяжёлым одеялом. Глаза начали слипаться, последнее, что она помнила — это мутное пятно экрана и тёплое свечение настольной лампы у кровати Ильи. Она боролась со сном, но её голова неудержимо клонилась в сторону, в какой-то момент борьба оказалась проиграна.

Она проснулась первой. Сознание вернулось постепенно, вместе с ощущением непривычного тепла, мягкости и… ритмичного, спокойного дыхания где-то прямо под её ухом. Она лежала не на краю кровати. Она лежала перпендикулярно кровати, её голова покоилась не на подушке, а на чьей-то груди, а её тело аккуратно укрыто одеялом, которого раньше не было.

Мозг включился с паническим треском. Она медленно, чтобы не выдать себя, приподняла голову, под ней спал Соломон. Он лежит на спине, одна его рука закинута за голову, другая покоится поверх одеяла у её спины, как будто невольно придерживая. Его лицо в предрассветном полумраке, пробивающемся сквозь щели в шторах, кажется разительно другим. Без привычной напряжённости, насмешки или отстранённости — спокойное, почти беззащитное. Длинные тёмные ресницы отбрасывают тень на щёки и она, зачем-то, застыла, разглядывая детали: крохотную, почти невидимую родинку у мочки правого уха. Ещё одну, чуть темнее, в ложбинке под нижней губой. Заострённый кончик носа, мягкую линию скулы…

Она не помнила, как долго смотрела. Секунду? Пять минут? Время потеряло смысл. В этой тишине, в этой странной, вынужденной близости не было места их обычной войне. Было только его спящее лицо и бешеный стук её собственного сердца где-то в горле.

Вдруг его дыхание изменилось, брови чуть дрогнули, он начал просыпаться.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Дана резко, почти подпрыгнув, оторвалась от него и вскочила с кровати, чуть не запутавшись в одеяле.

— Эй, всем вставать! — её голос прозвучал хрипло и громко в тишине комнаты. — Уже почти семь! Завтрак к восьми! Пропустим!

Она принялась трясти за плечо Марину, потом толкать ногой Илью, стараясь не смотреть в сторону Соломона. Её щёки горели огнём.

Марина что-то возразила, Илья пробормотал что-то невнятное. Дана, не оборачиваясь, бросилась к двери.

— Я пойду первая в душ! — выпалила она и выскочила в коридор, хлопнув дверью.

Она прислонилась к холодной стене напротив, закрыв глаза. В ушах стоял звон. Она всё ещё чувствовала тепло его груди под щекой и запах — чистый, мужской, смешанный с ароматом постиранного хлопка, и его лицо, такое близкое и незнакомое одновременно.

Внутри бушевал ураган из стыда, смущения и какой-то невыносимой, запретной нежности, которую она тут же попыталась задавить.

«Это ничего не значит. Он просто… переложил меня, потому что я мешала. Из вежливости или чтобы не падала с кровати. Всё.»

Но убедить себя не получалось, потому что она помнила его руку на своей спине, и то, как он, вопреки всему, захотел досмотреть скучный фильм до конца, и свой собственный, затянувшийся взгляд на его спящее лицо.

ГЛАВА 19

Завтрак в столовой проходил в сонной, зевающей тишине. Дана, налив себе кофе, села напротив Марины, стараясь занять как можно меньше места за столом. Когда Соломон с Ильёй подошли и сели, она уткнулась в тарелку с овсянкой, будто это самая интересная вещь на свете.

Он мельком взглянул на неё через стол, его взгляд был нейтральным, чуть затуманенным недосыпом.

— Доброе утро — выдавил он сухо, больше, как формальность, чем приветствие.

Дана нервно кивнула, не поднимая глаз, и тут же принялась размешивать в каше несуществующие комочки. Утренний инцидент висел в воздухе невысказанным, но ощутимым, как запах грозы: ни он, ни она не собирались к нему возвращаться.

День, последовавший за этим неловким началом, оказался насыщенным до изнеможения. График саммита составлен безжалостно: каждые два часа — новая активность, лекция, семинар или деловая игра, и странным образом, этот день стал днём их немого, параллельного триумфа.

На утреннем семинаре по международному торговому праву Дана одержала победу, блестяще разобрав сложный кейс с санкциями. Соломон, обычно равнодушный к таким «сухим» темам, на этот раз внимательно слушал её выступление, а в конце, когда открыли вопросы, задал один, но такой каверзный и по существу, что даже преподаватель одобрительно кивнул. Она парировала безупречно.

На послеобеденной деловой игре «Модель международного трибунала» Соломон, назначенный «обвинителем», буквально разнёс в пух и прах команду «защиты» из другого вуза своей яростной, но юридически безупречной речью. Когда пришло время для вопросов от «судей», Дана, выступавшая в роли одного из них, задала ему такой уточняющий вопрос, который не оставил камня на камне от последних сомнений в виновности «подсудимого». Их взгляды встретились через зал, её холодно-оценивающий, его с искрой почти что уважительного вызова. Это была не помощь, как вчера, а признание достойного противника на поле боя.

На спортивной эстафете, где смешали команды, они снова оказались в разных. Соломон, как всегда, неудержим в плавательном этапе, принеся своему квартету огромный отрыв. Дана, к всеобщему удивлению, оказалась профессионалом в интеллектуальном квесте на знание конституций разных стран, отыграв у соперников драгоценные минуты.

К концу дня, когда солнце уже клонилось к закату, а участники валились с ног от усталости, между делегациями ходил шепот: «Эти двое из МИПГУ… просто машины». Их негласное соревнование, ранее такое личное и болезненное, здесь, на чужой территории, превратилось в странную форму синергии. Они по очереди поднимали планку, и каждый следующий успех одного, как будто бросал вызов другому, заставляя выкладываться на полную.

Когда прозвенел последний звонок, возвещающий об окончании официальной программы дня, и все поплелись в сторону гостиницы, у Марины и Даны нет сил даже на разговоры.

— Я умру, если сейчас же не лягу — простонала Марина, открывая дверь в их номер. — Сегодня никаких игр, фильмов, только сон.

— Поддерживаю — согласилась Дана, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от напряжения и концентрации.

Они быстро привели себя в порядок и завалились на кровати. Дана, едва коснувшись подушки, почувствовала, как сознание начинает уплывать в тёплые, тёмные волны. Она почти уже там, на грани, когда в тишине комнаты прозвучал тихий, но отчётливый звук — вибрация её телефона на тумбочке.

Она приоткрыла один глаз и посмотрела на экран. Сообщение светилось в темноте.

Sol: не спишь?

Все остатки сна как рукой сняло. Дана замерла, держа телефон в дрожащих пальцах. Прошлая ночь — его странный вопрос на игре, его признание, что кому-то «нравится», их неловкая близость во время фильма, её пробуждение на его груди… и теперь очередное сообщение по среди ночи Габби.

Она посмотрела на время: 00:47, за стеной, в соседнем номере, он не спит, пишет ей.

Марина мирно посапывала на соседней кровати, в комнате тихо. Дана лежала в темноте, и экран телефона освещал её лицо холодным синим светом, на котором отражалось смятение и усталость.

Она вдохнула, пытаясь отодвинуть собственную усталость и смущение, и начала печатать, входя в привычную, но сейчас такую хрупкую роль.

Габби: я всегда на связи для ночных философов. Как прошел твой день? Было что-то… необычное?

Она хотела узнать, вспомнит ли он их дневные дуэли-победы, но его ответ показался уклончивым.

Sol: ничего особенного, очередные лекции, игры, всё, как всегда.

Он не хотел делиться с Габби этими деталями… или не считал их важными. Это немного задело, но она продолжила.

Габби: тогда почему ты не спишь? Уже почти час ночи.

Пауза затянулась. Три точки мигали, пропадали, снова появлялись, будто он обдумывал, что сказать.

Sol: мне редко удаётся нормально поспать. В последние годы… почти не высыпаюсь, постоянно что-то крутится в голове, но вчерашняя ночь была исключением.

Дана замерла. «Последние годы» — это отсылка к его европейским «семейным обстоятельствам»? К тому, что гложет его? Но фраза «вчерашняя ночь была исключением» ударила прямо в цель. Вчерашняя ночь… когда они смотрели фильм… когда она уснула… на нём.

Её пальцы затряслись, но она заставила их двигаться.

Габби: что же необычного во вчерашней ночи? Спокойная обстановка или что-то ещё?

Она ждала, затаив дыхание. Будет ли он говорить о ней? О том, как она уснула?

Ответ пришёл медленно, обдуманно.

Sol: не знаю, сам не понял. Просто… почему-то мне хотелось спать. Не валило с ног, как обычно, от усталости, а именно хотелось, и когда я проснулся утром… то почувствовал, что на самом деле выспался. Впервые за долгое время.

Дана откинулась на подушку, уставившись в потолок. Её сердце колотилось где-то в висках. Он выспался рядом с ней. Вернее, с ней, уснувшей на нём. Он не говорил об этом прямо, но контекст ясен. Его бессонница, его вечные мысли отступили на одну ночь, и причиной, сознательно или нет, он видел ту самую ночь. Их совместное, неловкое, сонное существование в одной комнате.

Что ей на это ответить? Габби не может знать деталей, но должна утешить.

Габби: иногда нашему мозгу просто нужен… переключатель. Тишина или ощущение, что ты не один в этой тишине. Даже если это молчаливое присутствие. Может, в этом секрет?

Она отправила и тут же пожалела.