электронная
144
печатная A5
421
18+
Ничего общего

Бесплатный фрагмент - Ничего общего

От космических пахарей


5
Объем:
278 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-7388-0
электронная
от 144
печатная A5
от 421

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

На земле обитает около 30 тысяч видов рыб. Кто был в океанариуме, знает, какое это завораживающее зрелище: все возможные геометрические формы, от треугольника до овала, все оттенки цвета, от черного и густо-сиреневого до лимонного и голубого, плывут перед тобой в зеленоватой воде за толстым стеклом, двигают плавниками и прячутся под камни. Разнообразие — синоним жизни. Как только появляется стандарт, шаблон, объем сменяется плоскостью, жизнь — смертью. На самом деле это я и про литературу тоже. Чтобы она была живой, она должна быть представлена в самых разных формах — привычных, экзотических, основательных, хрупких, долговечных и однодневных. В разных! Чтобы литературный процесс осуществлялся, словесность развивалась, нужны большие и маленькие рыбки, разноцветные и едва заметные, прозрачные. И такие вот пестрые сборники очень разных — по уровню исполнения и тематике — рассказов, собранные волей и энергией самих авторов, в данном случае выпускников онлайн-курсов CWS, тоже совершенно необходимы. И потому выход каждой такой книги для меня — большая и всегда очень личная радость, еще один звоночек: «не зря!».

Майя Кучерская,
писатель, руководитель CWS

Ничего общего

Вадим Юрятин

Лольно, кечно и сважжно

Суббота

Мне очень страшно. Уже третий день снится, как я тонул. Мне тогда было десять лет. Мы с отдыхали на Ладоге у дяди Макара. Неловкий шаг в сторону — и вода уже выше подбородка. Я карабкаюсь наверх, барахтаюсь. В нескольких метрах от меня смеются родители (они тогда еще не развелись), дядя Макар, приобнимая тетю Таню, со стаканом вина в руке рассказывает что-то веселое. Хохот доносится до меня волнами. Я его то слышу, когда голова находится над водой, то не слышу, лишь стоит уйти под воду. Пузыри переливаются искрами, преломляя солнечные лучи. Иногда я вижу лицо мамы. Она тоже смеется. Я тогда выплыл. Долго потом лежал на коврике, пытаясь отдышаться, и слушал веселую болтовню дяди Макара. А во сне я каждый раз захлебываюсь и иду ко дну.

— В общем, или СПИД, или сифилис.

— Сдурел? Какой СПИД? Откуда?

— Есть одно подозрение.

— Обоснованное?

— Ты понимаешь, что я умираю?!

— Да с чего ты взял?!

— У меня язык обложен! Белый налет по всей поверхности. Не то жжет, не то колет.

— Покажи.

Открываю рот и приближаю его к камере.

— Не видно ни хрена. Посвети фонариком и язык отогни ложкой.

— Ложки нет, но есть палочки от суши.

Неясно, что он там видит, но по окончании осмотра физиономия Матвея выражает смесь презрения и отвращения.

— И еще меня слегка трясет. Как будто легкая лихорадка, понимаешь? К тому же какая-то сыпь странная вот тут и вот тут.

— Ну и?

— Что значит «ну и»? Я вчера весь вечер в инете сидел, пытаясь установить диагноз.

— То есть ты на основании того, что у тебя легкий похмельный тремор с небольшой примесью гриппа, пара прыщиков, а также, как и у всех перманентно бухающих и жрущих не пойми что идиотов, белый налет на языке, возомнил себя тяжело больным? А диагноз тебе поставил анонимный робот с сайта, предназначенного для рекламы недействующих лекарств?

— …

— Андрюх, если ты чем-то и болен, то только паранойей. Она, увы, неизлечима, особенно в твоем случае. А вообще, сдай анализы.

— Как это?

— Приходишь в клинику. Говоришь: «Можно сдать у вас кровь на ВИЧ и сифилис?»

— Стыдно же? А вдруг услышит кто?

— Стыдно в первый раз презики покупать. Беги в клинику, заодно и общий анализ сдай, вдруг пригодится.

Посреди ночи кто-то бьет меня изнутри в солнечное сплетение. Синяк на сгибе локтя пугает. Где-то сейчас мои пузырьки с кровью? Господи, сделай так, пожалуйста, чтобы там не обнаружили ничего такого.

Воскресенье

Мне всего двадцать семь. Пушкин с Лермонтовым уже все написали и умерли. А я? Кроме трех десятков тупых роликов на ютубе и вспомнить-то нечего. Да и то, не сам я их сделал, это все Матвейка. Талант свой променял на… Хотя какой там талант! Конечно, играл на одной сцене с… Тоже, конечно, не пойми с кем. И главное — что я скажу Машке?

— Молодой человек, у вас умер кто-то?

— Нет пока.

Из пояснений тетки выходит, что «во здравие» свечки надо ставить в круглый «тазик» — это, типа, для живых, а квадратный «поднос», в который я по незнанию воткнул свою свечу, предназначается для мертвых.

Я давно не плакал, да еще и в объятиях какой-то незнакомой тетеньки, впаривающей красные свечки по сто рублей штука — они, типа, «праздничные». Я что-то бормотал ей, пока моя свеча, криво установленная в середине «тазика», постепенно клонилась вбок. Тетка развела меня на купить книжку. Библия очень толстая — не взял. Приобрел «Законъ Божiй». Он тоже толстый, но с картинками.

— Матвей, я решил уйти в монастырь.

— Куда?!

Удивленно-заспанное лицо Матвея смотрит на меня с экрана лэптопа.

— Надеюсь, в женский?

— Матвейка, это серьезно. Ты выслушай, пожалуйста, а потом уж решай, язвить или нет, но лучше просто помолчи.

— Молчу.

— Я всю ночь почти не спал, думал. Эта моя болезнь — она лишь отражение… Как бы сказать. Вот чем мы с тобой занимаемся? В том смысле, что к чему это?

— Андрюх, ты сейчас о чем? О нашем совместном творческом экспириенсе или о духовной парадигме всего поколения?

— ..?

— Андрей, у нас с тобой завтра запись. Тысячи твоих сопливых фанатов, точнее в основном фанаток, ждут от тебя новых забойных пинчей, кульных шуток, отвязных приколов. Давай-ка в душ и бегом ко мне, тебе еще текст учить.

— Мама, привет.

— Привет, Андрюшенька. Не забыл все-таки. С Пасхой тебя! Христос воскресе!

— Спасибо, мам.

— Слушай, Андрюх, я тут подумал. Если уж ты решил свалить из этого мира в поисках своей бессмертной души, то можешь хотя бы попробовать принести пользу человечеству. Это очень интересная тема — зайти, так сказать, в церковь с заднего прохода. Тихой сапой проникаешь к ним на «базу» и все снимаешь. Потом накладываем на картинку твой рэпачок. Кинешь пару пинчей, типа: «эрпэцэ — это пэцэ», «не гунди, Гундяев». Versus отдыхает! Надеваешь камеру GoPro и идешь к ним в самое логово. Я, кстати, нагуглил пару адресов. Ты еще не передумал?

Господи, сделай так, чтобы у меня были хорошие анализы!


Понедельник

По указанному Матвеем адресу нашлось какое-то древнее здание из красного кирпича со следами облезлой белой краски на стенах. Оставил машину и пошел искать кого-нибудь из церковных. Встретил мужика лет так сорока пяти с характерными следами неумеренного потребления. Видимо, нарик или алкаш. Спросил у него, где тут монастырь. Мужика зовут Иваном. Он сказал, что скоро приедет отец Павел, который тут за главного.

— Андрюх, ты только не впадай в мистицизм. Это все уже давным-давно развенчано. Почитай хотя бы Рассела. Мы живем в оцифрованном мире, где нет места релятивизму, только не путай, пожалуйста, релятивизм с релевантностью. А религия — это такая телегония мозга, если ты, конечно, понимаешь, о чем это я.

Я давно уже не понимал, о чем это он.

— Между прочим, Вассерман, который Онотоле, доказал небытие бога.

— Как?

— Да очень просто. Математически. Через теорему Геделя.

— Шел бы ты отсюда. Здесь тебе не барбершоп.

— Отец Петр, вы же меня совершенно не знаете! Может, у меня душа тянется к богу.

— Вижу я, к чему она тянется. Ты посмотри на себя!

— Я просто сплю в последнее время мало, поэтому мешки под глазами. А вообще, могу у вас работать за бесплатно. Вон какой тут у вас бардак.

— Ладно, сейчас придет отец Павел, разберется.

Публика тут такая. Отец Павел — седой крупный мужчина лет пятидесяти с чем-то. Он, типа, гендир. Отец Петр — молодой, не старше тридцати лет, типичный священник, он, вроде как, заместитель у отца Павла. Еще приходит матушка Наталья — жена отца Петра. Она нам поесть приносит. Про Ивана я уже говорил. И у Павла, и у Петра есть свои приходы поблизости, а сюда они приезжают сверхурочно. Отец Павел сказал, что рабочие руки лишними не бывают. Отцы побыли недолго и уехали. До вечера таскал с Иваном какие-то кирпичи. Ночевать мы остались с Иваном в пристрое. Иван как лег, так и заснул сразу, а я замерз и решил растопить печку. Разбудил Ивана, тот сказал, что дров нет, но, если я найду ненужные доски, то могу их использовать.

Господи, ну почему еще не пришел результат?!

Вторник

Доски, которые я вчера с таким трудом разломал, испачкавшись в цементе, и истопил, оказались опалубкой. Иван по этому поводу с утра сильно разорялся. Днем приехал отец Павел и спросил, крещен ли я? Я сказал, что не знаю. Позвонил маме, она ответила, что «к сожалению, нет, потому что твой отец всегда был против». Я согласился на предложение отца Павла. Постоял со свечкой, три раза плюнул, три раза дунул, сказал, что-то вроде «отрекаюся от тебя аццкий сотона» и вслед за отцом Павлом ходил по кругу. Зашли в алтарь, который отгорожен гипсокартоном от основной части церкви. Это самая святая часть в храме, хотя тут тоже валяются ведра и мешки с грунтовкой. Отец Павел сказал, что завтра будет служба. Разрешил взять GoPro. В свободное от перетаскивания тяжестей время читаю «Законъ Божiй».

Среда

— Гомосятина там у вас есть? Монастыри — это ж рассадник содомии.

— Какой содомии? Тут всего-то народу четыре человека со мной.

— Две пары!

— Матвей, иди на хрен.

Утром была служба. Пришли какие-то крестьяне из соседних деревень. Две тетки подпевали отцу Павлу. В церкви нельзя быть в шлеме, поэтому примотал GoPro ко лбу бинтом из автомобильной аптечки. Очень устал стоять, но терпел. В конце службы надо было целовать руку отцу Павлу, затем крест, а потом еще и прикоснуться лбом к кресту, я прикоснулся камерой. Замучался отправлять ролик Матвею, все деньги потратил — вайфая-то тут нет!

Господи-господи… Анализы-анализы…

Четверг

— Хайп до небес!

— В смысле?

— Я смонтировал эту тягомуть церковную с твоими старыми неиспользованными рэпаками. Помнишь, мы готовили серию про новое звучание советских песен: «Пусть всегда будет Джа», «Втроем втройне веселей», «Потому, потому что мы пелотки» и все такое. Глянь.

Самый популярный комментарий: «Шикардоссно потроллили. Лольно, кечно и сважжно».

— А что значит «кечно» и «сважжно»?

— Учи родной язык! Это наречия, образованные от kek и swagg. Последнее, конечно, уже устарело.

— Матвей, убери это безобразие.

— Хорошо же они тебя успели обработать!

— Матвей, убери этот видос! Мало того, что нас посадить могут, так это еще и… нехорошо.

— Отец Павел, поговорите со мной, пожалуйста. А то уедете опять.

— Да, Андрюша.

— Мне очень страшно. Боюсь, что болен.

— Давно это у тебя?

— Где-то неделю.

— Ничем ты не болен. Работай. Заведи дневник.

— Я думал, вы меня молиться отправите.

— Ты ведь и так все время молишься.

— Отец Павел! Посоветуйте: я чувствую, мне как будто что-то надо сделать, а я не знаю что.

— Андрей, тебе нужно добровольно и намеренно отказаться от чего-то лишнего.

— От чего?

— Я уверен, ты и сам прекрасно знаешь.

Господи. Я тебя очень прошу, сделай так, чтобы в моих анализах не было ВИЧа и сифилиса. Добровольно и намеренно отказываюсь… И обещаю, что не буду пить и курить, скажем, полгода.

Пятница

— Алло, это клиника! Я анализы сдал, но почему-то до сих пор на почту не пришли результаты. Сколько можно!

— А вы оставляли свою почту?

— Конечно, оставлял!!!

Показал отцу Павлу «Законъ Божiй». Он похвалил, сказал, что это «репринтное издание», книжка для детей эмигрантов. Писал дневник. Что-то еще делал сегодня, но ничего не помню, ничего.

Господи, спасибо тебе, что у меня нет сифилиса, жалко, что с базофилами не очень, но это ерунда, главное, пусть у меня не будет ВИЧа! Я ведь такой молодой! Помоги, пожалуйста, а я пить, курить и даже вейпить не буду целый год!

Суббота

— Ты говорил, что у тебя есть подозрения. Бабу трахнул без резины?

— Не совсем.

— Не совсем без резины?

— Не совсем бабу. И не совсем трахнул. Точнее будет сказать, мы с Настей использовали некоторые предметы, в гигиенической чистоте которых я не уверен.

— Тебе бы кроссворды сочинять. Никто б не разгадал.

— Матвей, я боюсь, что им нельзя положительные результаты посылать по электронке, можно только лично вручать, под расписку, понимаешь? Чтоб пациент был ознакомлен об уголовной ответственности за распространение и все такое.

— Она тебя отстрапонила, что ли?

— Я с ума тут схожу, а ты надо мной только издеваешься!

— Анализ тебе пришлют, не ссы. Ящик перепутали или еще что. Это ж Россия. А из монастыря тебе валить надо. Они тебя обманывают, смеются втихаря над тобой.

Воскресенье

Пикнула почта. Нет, не буду смотреть. Даже не взгляну. Вдруг там «положительно». Господи, пожалуйста-пожалуйста. Подари мне вторую жизнь. Я правда-правда буду лучше. Блин, почему тут нормального интернета нет?! С сегодняшнего дня ни капли! Да сколько можно загружаться!

— Иван, тебе сколько лет?

— Тридцать.

— Тридцать?! А почему ты здесь?

— Мне нельзя в миру. Я там сразу же сторчусь. В первый месяц готов был уколоться хоть чем, лишь бы из вены что-то торчало. Осиновые шишки собирал и перетирал пополам с укропом, чтобы покурить. Выл, по земле катался. Мне дорога — или в тюрьму, или сюда. Слаб я. Ты сильнее.

— Какое там, сильнее. В первый же день обещание нарушил.

Понедельник

— Отец Павел, извините меня за вчерашнее.

— Ничего.

— Не вышел из меня монах.

— Не всем дано.

— А почему тут у вас нет никого? Это же монастырь?

— Был. Сто лет назад. Потом его закрыли, использовали как склад. Потихоньку восстанавливаем с Божьей помощью.

— То есть вы меня обманули?

— Нет.

— Смеялись надо мной…

— Отец Петр сказал, что ты известная в определенных кругах личность, а я увидел испуганного мальчика. Тебе нужна была помощь.

— Спасибо вам.

— Не плачь. Езжай домой, послушай музыку. Ты что обычно слушаешь?

— Русский рэп.

— Ну что за поколение! А рок? «Procol Harum», «Talking Heads»…

— Не слышал никогда.

— Закачай с айтюнса.

— Знаете, отец Павел, вот вы такой умный человек и посреди всей этой разрухи… Иван говорит, вы большой пост в Москве занимали, в смысле, карьеру делали в церкви, а они вас сюда сослали. А здесь же нет никого! Три мужика да полторы бабы. В магазине два сорта водки! Потом вас же еще и обвинят в некомпетентности.

— …

— Зачем вам это? А вы знаете, что Вассерман доказал небытие бога с помощью теоремы Генделя?

— Геделя. Вообще, этих теорем две. Я когда-то на мехмате учился. Не исключаю, что Вассерман смог доказать небытие Бога, но я лично верю в то, что Бог может с легкостью доказать небытие Вассермана.

— Вам бы с Матвеем поговорить.

— Иди с Богом, Андрей. Домой иди, к друзьям.

Вторник

Оставил «Законъ Божiй» Ивану, а то у него тут из всей литературы только «Повести о партизанах». Какое наслаждение снова сесть за руль! Как приеду, первым делом куплю жидкость для боксмода. Кстати, сыпь вроде бы стала проходить и язык уже не так жжет. Может, это из-за вейпа было?

— Маша, привет.

— Мне Матвей все уже рассказал. Вали к своей сатанистке и трахайся с ней сколько захочешь! Прикуплю вам фаллоимитаторов и плеток.

— Маша!

— Что?

— Не бросай трубку. Прости меня.

— Я не ослышалась? Наша звезда просит прощения?

— Мне правда очень жаль.

— Ты где сейчас?

— В машине.

— Это я и так слышу. Ты что, действительно в монастыре был?

— Да.

— С каким-нибудь… духовником общался?

— Типа такого.

— И о чем говорили?

— О рок-музыке.

— Какой-то прогрессивный у тебя духовник.

— Маш, а можно я сейчас к тебе приеду?

— Можно.

— Матвей.

— О! Бывший звездный мальчик ютуба, а ныне скромный монах-схимник соизволил мне позвонить! Не переживай, чувства верующих не задеты. Ролик я удалил. Почем у вас нынче опиум для народа?

— Какой опиум? Я, кроме ганджи, ничего и никогда. И вообще решил завязать. Скажем, на месяц.

— Вот до сих пор не пойму, за что тебя бабы любят? Неужели только за смазливую мордашку и кубики на животе?

Похоже, я выплыл. Меня оставили жить дальше. Хотя, если верить толстой книжке с забавными старинными буквами, которую я оставил своему случайному знакомому-наркоману, книге, предназначенной для русских детей, выросших на чужбине в середине прошлого века, вся моя жизнь — всего лишь мгновение, секунда, затерянная посреди седьмого дня творения.

— Мама?

— Привет, Андрюш. Что-то ты зачастил.

— Я тоже рад тебя слышать. Мам, я хочу тебя кое с кем познакомить. Думаю, заедем к тебе на днях. Ты как?

— Конечно.

— Мама, а ты помнишь, как я тонул?

— Когда?

— На Ладоге, лет семнадцать назад. Ты загорала с папой и не видела, а дядя Макар анекдоты свои чесал. Я в какую-то яму провалился и тонул, тонул. Было такое?

— Нет, Андрюша, тебе, наверное, показалось. Я бы почувствовала…

— А на этой неделе ты что-то почувствовала?

— Ты о чем?

— Ладно, мам. Вот что. Я в позапрошлый наш разговор кое-что забыл, точнее не знал. В общем, воистину воскресе.

Мака Канделаки

Воздушные змеи

Антон погиб пять дней назад. 24 декабря Нина, Петр и Васо ехали с похорон. Петр полудремал на заднем сидении автомобиля, когда Нина предложила ему половину папиросы. Она сидела рядом с водительским местом, смотрела на дорогу и протянула руку, не оборачиваясь. Движения ее были осторожны, сигарета крепко зажата между большим и указательным пальцами. Петр взял, затянулся глубоко.

— На фига еще травка? И так джетлаг, — со школьных лет в их компании тучный Васо правил, как ему казалось, бал и при всех обстоятельствах за рулем неизменно сидел сам. — Устала ты после перелета, — Васо подался вперед, выискивая Нинины глаза. — Не плачь.

— Нормально. Выплакала уже, — Нина провела ладонями по скулам — «разогнать кровь и успокоить глаза».

Они дружили с детства, со школы. Правильный Петр, громоздкий Васо, живчик Антон и любвеобильная Нина. Дружба казалась настоящей, без всяких, как бывает, человеческих проявлений двух противоположных начал. Был еще Миша, Нинин будущий муж. Он вошел в их компанию позже, им было уже по семнадцать. Миша с первых же дней знакомства назвал Васо Василисом и сдружился с ним крепче всех остальных.

— Миша говнюк, конечно же, — подытожил Васо.

— Василис, не планировал он сюда на Рождество, — Нина отвернула голову к окну. — А потом… эта нелепость. Миша не смог сорваться с работы. В последнюю минуту. Сложно в Штатах, ты знаешь же.

— Петька вот смог.

Кроме Васо, все уже давно разъехались. Большой Васо никуда не уезжал из родного города, много пил и работал тоже много — когда не пил. В конце декабря Антон неизменно приезжал из Швейцарии сам и старался собрать по возможности всех разлетевшихся. Пять дней назад вернулся. И нелепость произошла.

— Не могу поверить. Самый жизнелюбивый из нас… — голос дрогнул. Опустила окно. Город приволок гудки автомобилей. Из проезжающей машины обдала музыка — «сколько же здесь попсы, во всем».

— Все еще кашляю. Все, блин, как раньше, — Петр закашлял неестественно громко — он боялся женских слез и эмоций в целом.

— Все как раньше. Без Антона только, — Васо проглотил все буквы «о». — Нина, а поехали на твою дачу? Запасные ключи все там же, у соседей, правильно? Там и напьемся. Не хочу никого видеть.

— Гениально это, — прозвучало без особого энтузиазма. — Сколько мы там уже не были? — Нина обернулась, улыбнулась Петру: — Перестань уже, задохнешься. Поехали, да? Вечером обратно в город.

Снег монотонно валил. Петр отвечал на бесконечные телефонные звонки коллег. Васо бурчал: «24 декабря короткий день, нет? Или немцам по фиг?», боролся с ослепляющим глаза заходящим солнцем, тихо ругался, что забыл очки, и много курил. А Нина уснула под знакомое с детства постоянное недовольство большого Васо. Открыла глаза — уже подъезжали к даче.

— Алебастровые горы. С желтизной, — Нина прищурилась на кипенный горный хребет. «Монумент, а не горы», — каждый раз подчеркивал Миша. И даже в ту первую их ночь — в самой незрелой юности, на самом удобном в мире диване — он вспомнил горы.

— Вот сегодня попрошу без алебастровых. Даже гор. Тем более блондинок, — Васо, тяжело дыша, парковался задним ходом. — Сегодня напьемся без твоих соплей по мужу Мишке и его былой любви на стороне к алебастровым. Усекла?

Нина ловко спрыгнула с высокого порога внедорожника — никаких пятидесяти лет.

— Окей. Но если Петр вспомнит все наши истории, будет весело, — Нина захлопнула за собой дверцу.

— Даже не думай, — Васо придержал Петра. — Не все истории, Петя. Я сказал, ты понял. Это в Германии своей ты шеф. Здесь я вас всех по-прежнему строю.

— Вах ме! Большой Васо дрейфит, с чего бы?

                                        * * *

Петр бродил по дому в поисках стабильной сотовой связи — голос его звучал из самых неожиданных углов. Нина долго курила у окна в гостиной, выдыхая дым прямо на стекло. Густая белая струя расползалась в кружевной овал на долю секунд и оставляла поцелуй-испарину на стекле. За такие «целованные» стекла ее ругали мама, бабушка, а потом еще и Миша.

— Ну же, так и буду пить в одиночестве? — и Нина, и Петр точно знали, Васо обратился к каждому из них.

Нина посмотрела в его сторону. На пыльном столике выделялись темные следы от бутылок. Пустая бутылка виски, и еще одна — полупустая. И непочатая водки. Васо добивал очередной бокал виски, сидя на краю дивана. Диван, задетый временем серыми островками на изначальном горчичном, был полноценной частью этого дома. Огромный, он всегда стоял в центре гостиной, на нем всегда лежали книги и альбомы. Теперь на нем сидел Васо, не особо жалующий книги. И Васо было неудобно. Он ерзал, расставлял широко ноги — дать пространство животу, съезжал на край или, наоборот, вваливался глубже. Диван его явно не принимал. «А Мишу, помнится, сразу».

— На похоронах сына отсутствовать. Как тетя Аня смогла… Я понимаю, верующая она, но все же… — Нина перевела взгляд обратно на окно. — Антон любил жену. Я это знаю сейчас. Все эти его похождения на стороне. Это все ни о чем. Я тоже не понимала, зачем он на ней женился, этой никакой прыщавой. Когда вокруг… все за него цеплялись. Всю жизнь, — Нина хотела прикурить, но передумала. — Но недавно я поняла. Их отношения с женой, эти постоянные перебранки, они гармоничны были для них. Понимаете? Это — их масштаб и пространство. Куда мы лезли? Двадцать лет. Как же не пара?

— Не пара. Это факт, — включился Петр, выходя из глубины комнаты.

— И тетя Аня… Тоже не должна была, — прикурила-таки. — Отсюда и срыв в Швейцарию.

— Швейцария это не наказание, — Петр подошел к Нине, заправил ей за ухо упавшие на лицо волосы. Поцеловал в лоб. — Рыба ты наша.

Нина отстранила Петра слишком поспешно, будто ждала его приближения.

— Я должна как-нибудь выбить из тети Ани согласие впустить меня к ней.

— Пронесло, — улыбка каждый раз делала Васо на несколько лет младше своего возраста, — хорошо, что плач не об алебастровом горе.

— Васо нализался.

— Васо хоть по врачам тетю Аню возил. Я ни разу ей даже не позвонила. И с Антоном тему его отношений с мамой не поднимала. Мол, жена твоя — не наш человек. А мать, мать — да. А сейчас его нет. Назло матери. И нам.

— Ты глупости не говори. Назло матери… — Васо наконец отлипнул от неудобного дивана и пересел в кресло. — Причем тут мать?

— Ну хорошо, не из-за матери, конечно. Но ему было тревожно, может, больно… — Нина поспешно подошла к освобожденному дивану. — Не может, а точно. — Влезла с ногами и устроилась удобно. — А мы чем помогли? «И что такое наша дружба? — подумала Нина, выпуская дым сигареты. — Только времяпровождение и пересказ историй прежних лет».

— Любил Антон свою жену или нет, это не наше дело, — Васо кивком подтвердил самому себе правильность своих слов. — Я ее не любил. Вы тоже.

— Гениальный, наш самый-самый Антон женился на никакой ней. А мы все вокруг такие тоже полугениальные. Как минимум. Снобами как и были, так и… — Нина была благодарна Америке, которая ей помогла, как она думала, разобраться в главных ценностях, — так и остались. Антона это мучило.

— Мучило или нет, не знаю, — Петр примерял перед старым пыльным трюмо найденные здесь же солнечные очки, — но примирить его с матерью стоило, согласен.

— Хорош совать нос в чужую жизнь. Мы тут поскромнее вас, получается. Не лезем с советами.

— Василис, рыба моя, ведь врешь, — Нина затушила сигарету в пачке. — Ко мне ты лез, то есть рядом был. Звонил все время дохлой мне. И Петя старался как мог, когда не на конференциях. Антон само собой. Всегда рядом. Перманентный проксимальный фейерверк. Для всех и всегда.

— Воздушные змеи, — произнес осторожно Петр. — Четыре змея в небе. Помните? Потом добавил и пятого, для Миши. И мы этим жили. Набирали энергию.

— Вампиры мы, получается. Всего высосали. Гадко как-то. Я должна позвонить тете Ане.

— Я звонил вчера. Не хочет нас видеть. Никого. Кроме Василиса.

Васо долил виски в свой бокал, быстро его опустошил.

— Миша плачет все время, — Нина сбилась на полуслове. — Как, говорит, без Антона дальше жить.

— А приехать не смог. Говнюк, — Васо налил еще виски.

Петр перевел взгляд на Нину. Она помотала головой.

— Ой, да пусть нажрется, раз ему надо! Взрослый уже. Я-то причем?

— Ты у нас, Нин, везде и во всем. Только вот потрахаться ни у кого из нас с тобой не получилось. Пришел Миша и взял тебя. Цепью огородил. И из страны вывез в срочном порядке.

— Кому она нужна была! Рыба моя, не обижайся, — Васо попытался положить ногу на ногу, но мешал живот, — я тебя люблю. Друг. Ты есть друг. Бесполый.

— Я себя виню. Это не от водки. Я виню себя, что…

— Бабские какие-то разговоры пошли.

— Это по твоей части, Василис, — Петр чеканил слова. — Бегал к Мише, советовал. Не пара она тебе, не пара.

— Кто не пара? — удивилась Нина.

— Ты. Мише. Мучила его семь лет. Вот Василис и посчитал своим долгом вмешаться и объяснить, что ты с ним поступаешь подло.

— Это когда?

— И что нового ты сейчас сказал, Петька? — Васо умел поставить голос, сейчас голос его играл в безразличие.

— Еще скажу. Нина, и тогда. И после. И недавно.

— Ну тогда, да. Я с тремя вместе встречалась. Параллельно. По молодости. А после и недавно — это что? В чем подлость-то моя?

— Ты не поняла. «И тогда, и после, и недавно» — это Василис советовал Мише. От тебя избавиться. Вот Мишу и потянуло, наконец, на алебастровых.

— Хуйню несешь, — в голосе Васо звучало сожаление.

— Ага, — улыбнулась, — Миша только и делает, что слушает Василиса по жизни. Прям.

— Значит, совпадение, — удивился Петр своей болтливости.

— Значит, ты, Петр, говнюк и сплетник, — сказал Васо.

— Ссоритесь. Блин. Серьезные дяди. Друзья детства. Оплакивают друга.

— Будешь ведь? — Петр налил Нине водку. — Чего-то я… Извини, если что не так. Травка, может, подействовала.

— Нин, а хочешь правду? — Васо встал с кресла, оставив за собой глубокую вмятину, подтянул брюки. — Да, я твердил Мише. Всю жизнь. Не любишь ты его. Так думаю. И что? Вы с Мишей вместе тридцать лет. И Антону, на хуй, надо было жить не с этой женой.

— Ведь я не позвоню тете Ане, — Нина, казалось, не слышала Васо. — То есть позвоню, она откажется от встречи, и я ничего больше не сделаю.

— И вот что из всего этого вышло, — Васо поморщился. — Он сделал это. На паркинге.

— Антона нет. И получается, держаться больше не за что. Надо ехать, — решил Петр.

— Травка еще есть? — Нина после паузы.

— Оставил на столе, — Васо проглотил все гласные.

— Ага. И Антон письма на столе жене оставил. И матери.

— Не за что, — недовольно пробурчал Васо.

— Держаться не за что. Ты прав, — Нина закрыла глаза.

— По домам? — предложил Петр.

— Я остаюсь. Утром вызову такси. Мне так удобнее, — вжалась в диван.

— Я, как Миша, не знаю, как без Антона жить… — Васо стоял посреди гостиной и походил на обиженного ребенка.

— Пошли уже, — велел Петр. — Прощай, — кивок Нине.

                                     * * *

Нина лежала на диване. Ей было уютно. И было это важнее всего. Одиночество радовало. И знала, завтра утром обведет глазами декабрьское небо и увидит двух упущенных воздушных змеев. «И сколько их в небе? Два, три или все четыре?» — была мысль, уже перед тем как уснуть.

Дарья Александер

Живой

Вот так всегда: приближаешься к кабинету Валерия Степановича и дрожишь. Еще бы! Одна его дверь чего стоит. Прямо как врата ада: огромная, тяжелая, явно обитая кожей нас, грешников. Принесешь отчет какой-нибудь и ждешь, ждешь… Потом дверь медленно открывается, и вот он стоит — ростом немного пониже меня, ну а я-то никогда высоким не был. Ручки тоненькие, ножки щупленькие, но какая внутренняя сила, какая мощь! Даже лысина вызывает уважение… А говорить когда начнет — ну прямо генерал перед ротой солдат! Представляю, какой он сегодня поднимет крик. Ладно бы просто баланс неправильно свел… а тут…

— Чего тебе? — окликнул меня Валерий Степанович. Оказывается, что начальник все это время стоял за моей спиной, мелко прихлебывая кофе из тяжелой кружки.

— Говори тут, нечего туда идти, — велел он.

Вот оно как. Даже в кабинет не пригласил.

— Даже не знаю, как начать, — пробормотал я. — Так оно случилось, что…

— Чего еще у тебя случилось?

— Тут такое дело… В общем…

Я огляделся по сторонам. Никого вокруг не было. Тогда я осторожно склонился к лысине и зашептал.

— В общем, помер я. Вот свидетельство о смерти. Вот договор на оказание ритуальных услуг. Также при содействии родственников могу предоставить информацию о проведении погребения, прошедшем неделю назад.

Липкими руками я протянул Валерию Степановичу бумажки.

— Помер? Да знаю я, знаю, — нетерпеливо сказал начальник. — Жена твоя приходила, документы приносила. Уже и бумаги все твои выкинули, и стол другому сотруднику отдали. Так что не понимаю, чего ты тут торчишь.

— Ну как же, я проинформировать хотел. Кроме того, так сложилось, что я не смогу сдать баланс за июнь.

— Ладно, обойдемся. Незаменимых у нас, как известно… Еще вопросы есть?

— Да я так только… Спасибо вам, Валерий Степанович.

— Давай-давай, иди отсюда, — прорычал начальник, с усилием открывая неподъемную дверь. Дверь утробно взвыла и захлопнулась за ним.

Хоть убей, не помню, как это началось… Кажется, сидел на кухне, ждал, когда жена мои любимые бараньи котлетки принесет — и все. Каюк. А может, поскользнулся где. А может, сердце прихватило. Да какая теперь разница? Помню, что тряслись в пазике на пути к кладбищу. Лежать в этом дурацком ящике было неудобно, уж лучше бы я сидел, как все. Цветы какие-то разляпистые полевые принесли, а у Лизы на них аллергия. Да и вообще, зачем ребенка на кладбище таскать? Она так перепугалась, вжалась в автобусное сиденье и боялась на меня смотреть. А я все думал: «Вот, Лиза, папка твой не в форме, лежит посреди автобуса, словно пьяный в стельку, и ничего сделать не может. Даже утешить».

Приехали на кладбище, быстренько меня выгрузили, чего-то там про мой хороший характер пробормотали и в землю положили. Цветы сверху накидали и домой отправились, пить за свое здоровье и «Ой мороз, мороз» петь. И вот теперь стою я под дверью начальника без паспорта, без работы, без планов и перспектив.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 421