электронная
72
печатная A5
360
16+
Незатейливая история

Бесплатный фрагмент - Незатейливая история

О том, как далеко можно уйти из дома


Объем:
190 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-0744-7
электронная
от 72
печатная A5
от 360

Пролог

Привычный маршрут «дом-работа» скользил под ногами: через двор, в проход между домами, мимо ещё не открывшихся ларьков, бегом через дорогу, на остановку.

Утро было заиндевелым. Заспанные деревья в кружевных чепчиках инея зябко жались к краям тротуара. Холодное дыхание ночи всё ещё лежало вокруг белёсой дымкой. Сиреневый намёк на солнце украдкой выглядывал из-за домов. Всё было готово ко дню.

Оксана остановилась на обочине в сомнениях: впереди лежали две полосы отполированного льдом асфальта, разделённые грязным ледяным гребнем. Поток машин был по-утреннему медлительным и неуверенным. Мелкими шажками, царапая полировку набойками, Оксана добралась до середины дороги. Она посмотрела направо, как завещали давным-давно, в первом классе, и, оценив расстояние до ближайшей машины, приступила к завершающему манёвру.

День сегодня обещал быть хорошим. Во-первых, она проснулась раньше будильника, во-вторых, успела и перекусить, и даже помыть посуду, и более того — немного прибраться на кухне. И даже после того, как она оделась и накрасилась, всё равно ещё оставалось время спокойно, не торопясь, добраться на работу. Муж ещё спал, когда она подошла поцеловать его перед уходом, и его тёплый вкусный запах стал уговаривать остаться. На пороге комнаты она ещё раз обернулась: в сумерках утра спальня казалась миражом. На работу совсем расхотелось. Но на сердце всё равно было легко. Да, день сегодня будет отличным.

И сейчас, когда до остановки оставалось меньше пары метров, а на горизонте уже появилась маршрутка, день всё ещё обещал быть хорошим. И даже когда Оксана начала понимать, что никак не успевает убраться из-под колёс машины, которая ехала прямо на неё и не собиралась тормозить, в придуманное обещание всё ещё верилось.

Как-то неожиданно быстро небо оказалось прямо перед лицом, а асфальт прямо за спиной. Глаза закрылись. Стало не хватать воздуха. Оксана вдохнула. Воздух оказался тёплым и жидким…

Глава 1. С самого начала

— С чего же мне начать рассказ, волхв?

— Ну, попробуй начать сначала. Многие басни начинаются именно с этого, — рассмеялся Наволод.

Хм.… Если бы я знала, где оно — это самое начало. Я посмотрела на вышитый временем узор моей жизни. Где же оно? Нет, не там, где тычет в меня пальцем старый Белозер. И не там, где лежу я, завёрнутая в мамину рубаху, в колыбельке. Нет в узоре стежков, с которых всё началось.

— Ну, если сначала, то история будет длиной, — предупреждающе прищурилась я.

— А куда нам торопиться?

— Тогда вот тебе рассказ с самого, что ни на есть, начала.

Началось всё тогда, когда меня ещё и в помине не было, и бабка Избава носила моего отца.

Пронеслась над окрестными деревнями Птица-Юстрица. Огонь жертвенника не гас ни днём, ни ночью, а люди продолжали исходить кровавым поносом и сохли на глазах. Но самый большой урожай Морана собрала тогда среди детей. В домах стало пусто и тихо. И страшно. Ходили по деревне не люди, а тени. И не понятно было — толи от болезни, толи от горя были эти запавшие глаза и сморщенная кожа.

Бабушка всё это время из дома вообще не выходила. Одежду не меняла и воды не пила, только жидкой кашей питалась. Дед Здибор долго боролся с болезнью и победил. Рассказывали, что от богатыря, каким он был, тогда ничего не осталось.

Прошло три месяца, и Избава родила мальчика. Имя ему дали Здирад.

Не смотря на то, что рос Здирад, оправдывая своё имя, бабка не находила себе места, твёрдо веря, что Морана приходила в чёрные дни болезни именно по его навь. Чтобы хоть как-то успокоиться, решила Избава сходить к волхву Белозеру — пусть он расскажет, что ждёт её сыночка в будущем. Волхв начал с хорошего, сказав, что проживёт Здирад долгую жизнь, что обойдут его стороной и болезни, и дикие звери, и нечисть, но тут же снова внёс в душу смятение. Сказал, мол, будет у сынка твоего несчастье, и принесёт это несчастье белобровая женщина.

Избава сначала пригорюнилась, но потом решила поспорить с Судьбой. Ведь не зря же назвали её Избавой.

И стала она караулить несчастье её сына, словно охотник — скрытно и хладнокровно. Ни одна женщина или девушка не ускользала от взгляда Избавы. Да они, собственно, и не старались. Им было невдомёк, что смотря им в лицо, ищет она беду.

Искать пришлось почти десять лет. И найти на лице шестилетней девчушки Люнеги.

Люнега была дочерью Яглики и Прелимира. Она и сама по себе-то не была крепышкой, а уж в перешитой из мамкиной рубахе казалась совсем крохой. И была она белой. Белой-белой — словно не сама Яглика выносила и родила её, а Луна оставила свою дочь на воспитание. Вроде и было Люнеги в кого такой уродиться, а всё равно была она белее и отца и матери. Волосы, ресницы и, главное для Избавы, брови были у Люнеги цвета выбеленного льняного полотна.

Через много лет я, по несчастью, стану племянницей Люнеги, а по счастью — внучкой Яглики.

А пока Избава не могла придумать — как же побороть ей её врага, который смотрел исподлобья незакалённой сталью своих огромных глаз, и думать себе не думал, что лишил Избаву сна.

Перебрав всё, что только можно было придумать, решила моя премудрая бабушка держать врага своего — как и положено — поближе к себе. Пусть Люнега будет ей дочерью — не посмеет она тогда своему брату вред причинить.

Сказано — сделано. Самая маленькая из сестёр Здирада, Янислава, чуть помладше белобровой девчонки. Скоро родители будут отправлять Люнегу со старшими в лес — за ягодами. Тут-то Янислава и поможет. Отправит её Избава вместе с ними, а Люнегу попросит как бы приглядеть за младшей подружкой. А дальше — Боги помогут, и получится всё так, как надеется Избава.

Можно сказать, что Боги помогли тогда. Подарили они Люнеге и Яниславе дружбу. Но не детскую, до первой ссоры, а настоящую — крепкую и мудрую. Они и, правда, стали как сёстры.

Но только ничего хорошего из этой помощи не вышло. А может и не помощь это была вовсе, а наказание Избаве, за то, что хотела она изменить то, что самим Богам изменить не под силу. Кто знает…

Радовалась бабка моя — каждый раз, когда прибегала Люнега в гости, когда усаживала её Избава за стол со своей семьёй, глядела тепло на мою, ещё только будущую, тётку, когда та за обе щеки уплетала угощения. Радовалась, думая, что перехитрила она Беду.

Ведь не люди, а Боги сказали — если ел с человеком один хлеб, значит, породнились. А уж против заветов Богов никто из смертных не может идти.

Но как часто бывает, пойдя окружным путём, мы именно там и встречаем того, с кем хотели разминуться.

Пролетело время, и Люнега сняла рубаху. И оказалось, что вовсе это и не маленькая щуплая девчушка, а девушка с точёным станом, большими серыми глазами и пушистой белой косой — время так и не смогло сделать её темнее.

Янислава по-хорошему, но всё же завидовала подруге — ей самой ещё рано было бегать на посиделки. Поэтому все новости приходили к Яниславе сами. Люнега исправно приходила в гости, щеголяя новенькой, чёрной в бело-голубую клетку, поневой.

Избава, как и прежде, усаживала подругу дочери за стол, но теперь с каждым разом делала всё менее охотно. Не нравилось ей, как Люнега смотрела на Здирада. Слишком уж прямым и ясным был этот взгляд. «Вся в мать» — хмурилась бабка и думала о том, что опять придётся идти к волхву.

Люнега, и правда, взяла нрав у матери, но не весь, а только часть.

Про мать Люнеги, мою бабку Яглику, я потом расскажу. Вот кто-кто, а она, действительно, была подарком Богов, и в первую очередь — мне.

А пока наступил тот вечер, когда дорога моей ещё не начавшейся нигде жизни сделала очередной крутой поворот.

Янислава очень любила вечера, когда все дела были переделаны, и она с матерью и сёстрами садилась за любимое рукоделие: Удеса плела кружева, Адела и Янислава вышивали. Так было раньше. А теперь, когда обеих старших сестёр выдали замуж, они сидели вдвоём с мамой. Теперь они могли вдоволь пошептаться, и хотя Янислава скучала по сёстрам, вечера ей стали нравиться больше. Шепталась, правда, в основном, она, а мама слушала, но и этого Яниславе этого было достаточно: чувство тайны поселялось в эти моменты где-то в животе и протягивало к сердцу свою пушистую лапку. От этого голос становился тихим и мягким, и тёплая, тянущая истома накрывала с головой. Янислава могла бы до утра проговорить, пересказывая принесённые Люнегой новости, свои мысли и домыслы, и спрашивая маму обо всём что, только приходило в голову.

В тот вечер Янислава была не особо разговорчивой. Потому что она узнала большую тайну. Тайну своей подружки. Этой тайной очень хотелось поделиться, но она не знала — хорошо ли это будет. Правда, Люнега ничего не говорила ей о том, чтобы не говорить маме, но… Вот здесь мысли Яниславы спотыкались, она принималась думать вновь и продолжала молчать.

Избава задумчиво смотрела на дочь и гадала — что же заставило молчать её сорочонка? Ведь не переслушаешь! А тут молчит, только лоб морщит.

— Что случилось, ластонька? Почему молчаливая такая сегодня? — не выдержала тишины Избава.

Слова матери застали Яниславу врасплох, и она выплеснула переполнившую её тайну:

— Люнега любит Здирада и хочет, чтобы он к ней посватался, а он даже на неё не смотрит. Мамочка, скажи ему, пусть он возьмёт в жёны!!! Мы тогда с ней совсем сёстрами станем!!!

— Тише, не кричи, отец с братом спят уже, — ответила Избава, чтобы хоть что-то ответить.

«Вот оно!!! Вот где беда подкараулила!» — мысли разметались в голове, — «что же я такое наделала, своими руками дверь открыла и горе впустила, и за стол посадила. Ведь не просто так он на неё не смотрит. Родная она ему, один хлеб ели. Любит он её, вот и смотреть боится. Боги, что же я натворила!!!»

— Нельзя Люнеге быть женой твоего брата — выдохнула Избава, собравшись с силами, — вы ведь все родные. Люнега итак сестра твоя, разве ты знаешь? Не по крови, а по хлебу.

— Как же так…? — Янислава смотрела на мать исподлобья, так словно тот самый хлеб, который, оказывается, роднил их с Люнегой, оказался горьким как полынь.

— Сами Боги так говорят, — к Избаве вернулось самообладание.

В этот момент Янислава готова была обидиться и на Богов, и на мать, и на Здирада. Ну, как же так…? Ведь она уже начала мечтать….

Ничего не сказав, Янислава отложила работу и ушла спать. И, вдоволь выплакав под одеялом свою обиду, крепко уснула.

А Избава всю ночь не сомкнула глаз, а утром, чуть только высинило за окном, пошла к волхву.

Белозер, выслушав мою бабку, покачал головой, посетовал на то, что все нынче хотят перечить Богам, и сказал, что Доля Здирада крепко к нему привязана, и что, сколько бы Избава не пыталась изменить её, ничего не поможет. Так Боги решили. Раз дали такую Долю, значит, так тому и быть.

Не видя тропки, шла моя бабка домой. Не помогло ей имя её. Ведь и к ней её Доля крепко-накрепко привязана.

Время шло, минутами как каплями туша улыбку в глазах Избавы. Теперь уже не она охотилась на несчастье, а оно на неё. И каждый день ждала моя бабка стрелы боли в сердце. И каждый день коварное несчастье посмеивалось где-то за углом и караулило её сыночка. И мучило Избаву неизвестностью. Она и сама не знала, что такого может натворить эта белобровая, но думалось ей — что бы это ни было, будет оно большим горем.

А мир вокруг менялся. И кипел. Во всяком случае, Люнеге, он казался кипящим, сотканным из жужжания веретена, стежков вышивки, переглядок, пересмешек, холодной росы под босыми ногами и её, Люнеги, любви. Любовь её еле-еле умещалась в маленьком сердце. Но было бы ещё ничего, если бы она просто там притаилась до поры до времени. Но нет. На каждое слово и каждый взгляд Здирада любовь начинала рваться из сердца, и оно едва не лопалось. Но всё это было напрасно. Слова все были ничего не значащими, а взгляды — пустыми.

Сколько раз искала она встречи со Здирадом, сколько раз хотела рассказать ему о том, что твориться у неё на сердце. Рассказать и не мучиться этой серой и тягучей неизвестностью. Но вот тут-то и ложилась ей поперёк дороги гордость. Спотыкалась Люнега и молчала. А когда принесла ей Янислава новость о том, что не судьба ей быть женой Здирада, тут ей и вовсе невмоготу стало. Боги, Боги, что же вы такие неправильные заветы-то дали, что житья от них никакого нет…?

Неизвестность эта, что мучила и Избаву, и врага её, была как плод — в конце концов, перезрела и упала.

Упала ранним утром, когда Здибор с Избавой и детьми сидели за столом и решали важное дело — когда Здирад жениться собирается. Мать с сестрой смотрели на него затаив дыхание, а отец хмурился — долго ещё первенец будет до полночи по посиделкам мотаться?

— Да скоро, скоро, — хмурился в ответ Здирад.

— Да ты скажи хоть к кому свататься будешь? — голос Здибора становился громче с каждым словом.

— Рано ещё к ней сватов засылать, — улыбнулся Здирад, — Кветаву я жду.

— А чем тебе Люнега плоха?! — вступилась за подругу Янислава

— Нельзя ему Люнегу в жёны брать, она ведь сестра вам, — уже спокойно сказал отец, — а Кветаву долго ждать не придётся. Люнега дома не задержится. Характер у неё в мать.

Кветава была младшей сестрой Люнеги. Не такая красавица, как сестра, но имя её ей очень подходило. Глаза синие, словно пригожница, щёчки румяные как ранний яблоневый цвет. Волосы были не такие светлые, как у старшей сестры, и стан был не точёный, да и росточком не вышла. Но только глядя на неё, у Здирада становилось тепло на душе, только ей в глаза не мог он спокойно смотреть, и только у неё был такой густой, такой полный и глубокий голос. И ради этого голоса Здирад согласен был ждать сколь угодно долго. Ждать пока снимет Кветава рубаху, ждать пока выйдет замуж Люнега, ждать… да чего угодно ждать.

Сейчас препятствий поубавилось — Кветава уже месяц ходила в поневе. Осталось дождаться, пока старшая сестра уйдёт из родительского дома. Вот только никак не мог подумать Здирад, что уйти Люнега хотела бы в его дом, мечтала она стать его, Здирада, женой.

Не видел он её полузаплаканных — полузлых глаз, не слышал стука её сердца, да и не к чему ему всё это было.

И уж совсем не ожидал он, что на празднике Купальницы подбежит Люнега именно к нему, именно его стукнет по плечу и именно ему, краснея, задиристо скажет: «Догоняй!!!». И побежит. Она побежит, а он останется сидеть. Тогда она остановится, повернётся, долго, не моргая, будет жечь холодным железом глаз, пока оно не нагреется от слёз. И тогда снова побежит. Уже в противоположную сторону. Под робкое хихиканье подружек, всегда завидовавших её красоте.

А через неделю разнесётся по деревне радостная весть — быть свадьбе скоро. Красавица Люнега выходит замуж за Литобора. Литобор в свои двадцать четыре года уже был воином и ходил с отрядом таких же неугомонных парней, собранным по всей округе, служить местному голове. Голова любил пугать соседей из других долин, прохаживаясь со своими молодцами вдоль границ. Войны давно никто не затевал. Боги хранили мир. И люди от них старались не отставать и держали мир и добрыми словами, и крепкими рукопожатиями, в которых сразу видна была сила протянувших руки, и высокими стенами крепостей, стоявших на страже переходов в долины, и блестящими мечами, которыми на ярмарках ненавязчиво хвалились некоторые ухари.

Литобор не был одним из тех, кто любил разгул походов, настойку на меду и рассказы о больших городах, где полным-полно оборотней в обличии прекрасной женщины, которые только и делают, что ищут молодых воинов, чтобы их обольстить. Вдумчивый и пытливый, Литорбор хотел научиться настоящему ратному делу. Хотел знать, как вдесятером одолеть сто человек, как взять крепость, в которой три кольца дубовых или даже каменных стен, как голыми руками победить врага в заговорённых доспехах. И ещё много чего хотел бы он узнать, но, сколько не ходил служить к голове, а всё без толку. Позвенев кольчугами в невысоком колючем кустарнике, который облюбовал склоны гор, отряд расходился по своим деревням до следующего вестника.

Вернувшись в очередной раз домой, надумал Литобор, что хорошо было бы, если бы ждала его дома жена. Но не просто жена, а красивая, да умная, да умелая. И когда на Купальнице увидел он, как сын Здибора собственными руками оттолкнул своё счастье, то медлить не стал. На следующий же день отправился он свататься к Люнеге.

Говорят, когда она спросила, мол, на что она ему, Литобору, тот ответил, что на счастье. Тогда она сказала, что он ей будет на утешенье. Литобор согласился. На том и сговорились.

После сбора первых яблок сыграли свадьбу.

Люнега заплела две косы, украсила поневу новыми стежками и стала какой-то грустно-спокойной. Улыбка как-то лениво набегала на её губы, да и то ненадолго. Серые глаза, казалось, стали ещё больше, стан ещё тоньше.

А тем временем к её младшей сестре заслал сватов тот, которого она всё ещё любила, но перед которым так отчаянно старалась быть счастливой, чтобы понял он, что на нём свет клином не сошёлся.

Люнега каждую свободную минутку бегала домой к родителям, вышивала вместе с Кветавой свадебное платье, давала советы. И очень хотела радоваться за сестру как за себя. И помогала потому, что всё это было для него, для Здирада.

Свадьбу моих родителей сыграли в начале зимы. А моя жизнь началась ровно через год. Началась не вовремя, раньше, чем надо было.

Как рассказывала мама, волки в ту зиму стали такими лютыми, что, не боясь сторожей и собак, таскали скот прямо из деревни. И тогда староста деревни решил проучить окрестные стаи.

Собрали охотников, наготовили стрел, сходили к волхву — узнать самый хороший день да заранее попросить прощения у Богов. А потом ушли горы. Вместе с ними ушёл и мой отец.

Маме надо было носить меня ещё целых две луны. Но моя тётка всё решила иначе.

Мама говорила, что с тех пор, как стало заметно, что она на сносях, Люнега сильно изменилась. В гости не ходила, к себе не звала. Если вдруг обе в родительском доме оказывались, то и двух слов сестре не говорила.

Поэтому, когда тётка Люнега ни с того, ни с сего пришла в дом моих родителей, мама не знала, что и думать. И, как и положено, решила думать о плохом. Люнега сказала, что вернулся отряд охотников, и что моего отца несут на носилках, что лицо его закрыто, будто у мёртвого.

Мама, в чём была, выскочила из дома и побежала на край деревни, где и встретила охотников. Люди и, правда несли носилки, на носилках и, правда, лежал человек, но лицо его было вовсе не закрыто, и был это не мой отец.

Потом Люнега отпиралась, мол, не узнала, мол, перепутала. Но это было уже потом. А пока мой отец смотрел, как мама бежит к нему в домашней рубахе и одних носках, по утоптанному хрустящему снегу, сквозь морозный искристый воздух.

Мама рассказывала, что он подхватил её на руки, словно соломенную куклу и отнёс домой. С полпути тянулся за ними сукровичный след. Баню тогда натопить не успели. Отец едва успел позвать бабушку Яглику.

Я родилась молча. Нить для Доли приготовить никто не успел, и бабушка сняла с шеи оберег, и тесёмкой, на которой он висел, перетянула пуповину, привязав ко мне мою судьбу.

Плакать я не плакала, дышать не дышала. Так и не услышав моего голоса, отец вбежал в баню и, тряся меня изо всех сил, стал кричать:

— Вернись!!! Слышишь?! Вернись!!!

Толи Боги тогда сжалились над ним, толи решили наказать его за то, что вмешался в их дела, но как рассказывала мама, я раскашлялась, проморгалась и, удивлённо оглядевшись своими затянутыми просинью глазами, расплакалась.

— Сбылась, — заулыбалась моя бабушка.

Так и назвали — Збина.

Глава 2. Новое имя

Тринадцать зим жизнь моя текла тепло и безмятежно. Были у меня два братика и сестрёнка. И семья наша никогда не знала ни бед, ни даже огорчений.

С самого моего рождения ни мама, ни папа даже словом не перемолвились с тёткой Люнегой. Та и бабушку Яглику просила помирить их с сестрой, и даже меня. Но всё было без толку. Родители мои и слышать ничего не хотели.

Когда наступила моя тринадцатая весна, я сняла рубаху. Мама давно уже приготовила мне поневу. Она ждала своего часа в дубовом сундуке, и по ночам я тихонько подкрадывалась к нему, чтобы приподнять крышку насколько хватало сил, и пощупать мой будущий наряд. Ткань была мягкая и гладкая. Для неё мама, не жалея пальцев, пряла тонкие-тонкие нити почти три луны.

Настал день, когда надо было идти к волхву за заступничеством. Встали затемно, меня даже будить не пришлось — я итак всю ночь не спала.

Волхв, как и было ему положено, жил далеко от деревни. Здесь иссякал лес, и вздымались горы. Ветер каждый день ходил здесь туда и обратно: утром — из долины в горы, вечером — с гор в долину. У ветра волхв узнавал все нужные ему вести, спрашивал волю Богов, с ним же передавал свои просьбы. Именно ветру должен быть рассказать волхв обо мне, замолвить за меня слово перед Богами, чтобы моя новая, взрослая, жизнь была ещё лучше прежней. Я шла по расхлябшей от вчерашнего дождя, тропке и представляла, как мы вернёмся домой, как натопит мама баню, как, отогревшись и намывшись, последний раз одену я свою детскую рубаху, как три дня буду сидеть запертой в горнице и прясть. Чем больше локтей напряду, тем щедрее жизнь ко мне будет. А потом будет праздник. И мама наденет на меня поневу.

И ради всего этого я карабкалась по скользкой тропинке, выпачкав руки по локоть, а ноги — почти по колено в грязи.

Перед тем как зайти в землянку, в которой жил волхв, мы с мамой, как положено, умылись в расине. Вода была такая холодная, что казалось, будто это лёд течёт сквозь пальцы.

Сердце билось так громко, что я сама себя не слышала, когда говорила заученные дома слова.

Белозер был уже стар. Боги не баловали его здоровьем, но и смерть дарить не спешили. К нему за таким же вот заступничеством ходила ещё моя бабка Избава. Сколько ему было лет, он, наверное, и сам не знал.

Время почти съело его глаза. И с каждым разом всё ближе и ближе приходилось подходить ему к человеку, чтобы увидеть прошлое, настоящее и будущее. Поговаривали, что раньше он мог о целой деревне рассказать, даже не заходя в неё.

Но в тот раз он подозвал меня к себе, усадил рядом и взял моё лицо в ладони. Долго-долго смотрел в глаза. А потом сказал, повернувшись к матери:

— Не будет ей моего заступничества. Не человек она.

— А кто же? — спросила мама, ещё не понимая, что случилась беда.

— Может оборотень, а может и не оборотень даже, а и того хуже, — спокойно ответил волхв, — души в ней только на половину. Нечисть она.

— Да какая же нечисть!!! — закричала мама, — я её под сердцем семь лун носила, сама выкормила, сама вырасти…

— Это я и без тебя знаю! Молчи! — спокойствие с Белозера словно его же дыханием сдуло, — а когда муж твой дитя ваше из рук Богов вырывал, неужели не думал, он, что Боги его накажут?!! В наказание она вам дана. Подменили тебе Боги дитя. Человека забрали, а нечисть дали! — ткнув жёстким пальцем мне в щёку, закончил свою речь волхв.

— Не верю я этому.

— Веришь, не веришь, а жить ей среди людей нельзя. Оставишь её — не будет твоим детям заступничества перед Богами, беду на них навлечёшь.

Слёзы по щекам начали струиться раньше, чем я обиделась на волхва. Такие горячие, такие солёные. Мне не было страшно. Меня душили обида и злость на этого белого от седины, полуслепого старика, который хотел лишить меня дома, мамы, жизни….

— Ты сам нечисть!!! — закричала я. — Не будет тебе покоя до самой смерти за твои слова!!! Человек я!!! Слышишь?!! Человек!!!

— Ах, ты, выродок!!! Визжать на меня смеешь!!! Пошли вон отсюда!!! — мне в тот момент показалось, что Белозер сейчас дымиться начнёт.

— А ты запомни, — крикнул он маме, — пока она будет среди вас жить, никому из вашей деревни не дам заступничества. Она — нечисть, а нечисть или по лесу бродит, или без головы закопанная лежит.

Вечером того дня хоть и было в нашем доме много народу, но было тихо и безрадостно. Все думали. И я думала. Думала, что вот сейчас отец хлопнет ладонью по колену, резко встанет, как всегда широко улыбнётся, и скажет: «Ну, чего приуныли?». И всё наладится. Ну, уж никак я не думала, что это были мой последний вечер и последняя ночь в родном доме.

Теперь-то я уже знаю, что ничего другого кроме как отправить меня в лес, родителям моим не оставалось. Иначе наши же родичи пристукнули бы меня по первому слову волхва. Ведь все знают — без Богов никуда, а заступник перед Богами только один — волхв.

Но бабушка Яглика спасла меня.

— Ничего. На Белозере свет клином не сошёлся. Он перед Богами не заступился, так кто-нибудь другой заступится.

— Кто? Один у нас волхв, — хмуро сказал отец.

— И на волхвах свет тоже клином не сошёлся. Собирайте Збину, завтра к видране пойдём. Уж она-то разберётся, что да как.

— К какой видране? — спросила мама.

— В долине Стражей Божьих Ворот живёт видрана. Я к ней когда-то сама ходила заступничества просить. Если Боги ещё не подарили ей смерть, то она должна нам помочь.

— Но кто же поверит чужой видране? У нас никто не послушает её.

— Так Збина больше и не будет нашей. Если ей не суждено быть нашей, значит, будет чужой.

Мама опять заплакала. Отец рывком вышел из избы. Избава и Здибор смотрели на меня неродными глазами и молчали. За весь долгий и невесёлый вечер никто из них не произнёс ни слова. Тётку Люнегу никто не стал звать. Дед Прелимир принялся утешать маму. И только до меня никому не было дела. Я уже стала чужой.

Разбудили меня даже не рано утром, а поздно ночью. Мама долго не выпускала меня из объятий. Она уже не плакала, но мне от этого было ещё страшнее. Нет, я не боялась того, что ухожу из дома. Я ведь не знала, что это навсегда. Я боялась видраны. Раньше я никогда не видела их. Бабушка Яглика сказала, чтоб я попрощалась с младшими. Все трое крепко спали. Я посмотрела на них, погладила сестричку по голове. Мне было неловко. На том я вышла за порог.

— Поклонись дому, — сказала бабушка.

Я поклонилась.

— Ну, пойдём, горе ты наше.

Шли долго. Поле сменилось кустарником, кустарник — лесом, потом лес опять обмельчал, спрятался между камнями.

Когда выбрались на самый гребень, бабушка первый раз остановилась. В предрассветных сумерках я едва различала её лицо, но было видно, что она улыбается.

— Здравствуйте, Божьи Врата, — сказала она, повернувшись лицом к югу.

Я посмотрела туда же, куда и она, но ничего не разглядела.

Было холодно. Склон с подветренной стороны скалился остатками снега в расщелинах.

Мы пошли на юг вдоль гребня, поднимаясь всё выше и выше.

Озябшее розовое солнце, выбравшееся из-за края земли, застало нас у подножья Божьих Ворот. Долина Стражей упирается в них наконечником стрелы. А самом острие возвышаются две огромные стены. Почти полторы дюжины локтей в ширину и чуть меньше трёх дюжин локтей в высоту каждая. Издалека кажется, будто они сплошь потрескались. Но когда мы подошли, я увидела, что на стенах выбито бесчисленное множество рун.

Видрана жила у самых ворот. Жила в маленькой избе, непонятно зачем обнесённой низким забором. Если бы я не знала, что хозяйка дома кудесничает, то подумала бы, что избу поставили только вчера. Меж хмурых серых глыб дом казался позолоченным. Брёвна ни посерели, ни почернели. Причелина была украшена рунами и витиеватыми узорами. Калитки в заборе не было. Был только широкий просвет в частоколе. От этого просвета и до порога избы вела мощёная камешками дорожка. И стоило нам ступить на неё, как хозяйка вышла на порог.

По правде сказать, я и не сразу сообразила, что это и есть та самая видрана, идти к которой я так боялась. На нас смотрела молодая женщина, младше моей мамы лет на пять. Добродушное лицо, светлые улыбчивые глаза.

— Ну, здравствуй, Яглика.

— Здравствуй, Нельда, — поклонилась бабушка.

Видрана посторонилась на пороге, жестом предлагая нам войти. Я поискала взглядом расину, но ничего похожего не увидела. Бабушка, видя мою нерешительность, подтолкнула меня вперёд. Я пожала плечами — может у видран так не принято.

— Долго же ты ко мне шла, Яглика, — Нельда и бабушка улыбнулись чему-то своему.

— Долго.

— А зачем? — без долгой беседы спросила видрана.

— За советом. Беда с моей внучкой, — Яглика кивнула в мою сторону, — не даёт ей Белозёр заступничества перед Богами. Говорит, что нечисть она. Да ещё и грозится, что в деревне никому помощи от него не будет, пока она там жить будет.

Нельда с любопытством посмотрела на меня.

— Как тебя зовут?

— Збина, — осипшим голосом отозвалась я.

— А чего ты там мнёшься у двери? Садись рядом, не бойся.

— Да я не боюсь, — буркнула я и села рядом с бабушкой на лавку.

Нельда взяла меня за руку.

— Ой, да ты холодная как ледышка!

Она навела небольшой жбан горячего душистого питья, кисло-сладкого на вкус.

— Пей меленькими глоточками.

Пока я жмурилась от пара и швыркала, бабушка в подробностях пересказывала о том, что со мной приключилось. Видрана кивала её словам, изредка косясь на меня. От отвара и, правда, стало теплее — и в теле, и на душе.

— Белозёру пора нового заступника деревне искать. А как найдёт — собрать пожитки и в Моранину Пустошь идти, — сказала Нельда, когда Яглика закончила рассказ.

Я фыркнула сдавленным смешком, но поймав строгий бабушкин взгляд, умолкла.

— Могу, кого хочешь в свидетели призвать, что она не нежить. Дорожка камешками заговорёнными выложена — ни одна нежить по ней пройдёт. И не оборотень — отвар весь выпила, ни разу не поперхнулась. Только вон разрумянилась да краше стала.

Я смутилась.

— Только вот какой совет дать — ума не приложу. Я если за неё перед Богами попрошу, толку большого не будет. Белозёру я не указ. На то он и волхв. В деревне вашей меня никто не знает, и заступничество моё — что звук пустой. Если только у Стражей её пристроить. Может, сумеешь с сестрой договориться?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 360