электронная
36
печатная A5
360
18+
Нереальное - реально

Бесплатный фрагмент - Нереальное - реально

Нечто сродни мистике

Объем:
190 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-0213-8
электронная
от 36
печатная A5
от 360

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Геннадий Иванович Мурзин, публицист и литератор (автопортрет)

Мечтать — не вредно

— Пошли, мужики. Не будем писателю мешать, — мотая в мою сторону рыжеволосой и кудлатой головой обычно говорил испитым голосом Олег Игнатов, организатор и вдохновитель вечных пьяных застолий.

Парни с пониманием кивали и молча десантировались в соседнюю общежитскую комнату, где и продолжали гульбу.

И что же писал тогда, в далеком 1959-м? Прозвище, конечно, прозвищем, но я и в самом деле возомнил себя на тот момент писателем. А творил я повесть о войне. Откуда фактура? Из рассказов отца. Сюжет таков: танковый полк оказывается в окружении, командование принимает решение: прорываться с боем. Завязывается сражение. Но силы слишком неравны. Один за другим горят танки, гибнут их экипажи. Но гвардейцы с прежним ожесточением противостоят проклятым фашистам. Командир, истекая кровью, целует гвардейское знамя полка и просит командира одного из танков гвардии младшего лейтенанта Морозова сберечь символ боевой чести воинского соединения. Морозов торжественно принимает из рук комполка знамя и клянется доставить его в целости и сохранности к своим. Морозову действительно удается оторваться от фашистов, но потом все-таки и его машину подбивают. Морозов покидает горящую машину и лесами, болотами, из последних сил, теряя в стычках с немцами последних боевых товарищей, идет к своим. И выходит. И выносит боевое знамя полка. Свои его торжественно встречают. Радуются. Младшего лейтенанта Морозова вызывает сам маршал Конев, троекратно, по русскому обычаю, целует и прикрепляет к пропахшей гарью гимнастерке орден Красного Знамени, а потом подносит ему граненый стакан русской водки и произносит тост: «За мужество и героизм русского офицера-солдата!»

Написал повесть, помнится, быстро, перечитал, поправил, переписал начисто в общую тетрадь и бандеролью отправил… Свое «гениальное» творение не мог, понятное дело, доверить абы кому, первому встречному журналисту или заштатному, с провинциальным запашком, журналу. Посчитал, что моя повесть явится украшением журнала «Огонек» — самого популярного тогда издания. Да, чего там мелочиться. Публиковать так уж публиковать. Не в многотиражке же!

Одна неделя сменяла другую. Приходя со стройки, у вахтерши общежития каждый день с душевным трепетом спрашивал:

— Тетя Шура, мне… ничего?..

— Ждешь? Письмо?

Я с придыханием, боясь вспугнуть маленькую надежду, отвечал:

— Д-д-да.

— Нет, голубок, ничего тебе нет.

Понурив печально голову, отходил. Но по-прежнему не терял надежду.

В одну из ночей…

…Вижу, будто прихожу с работы, а меня встречает сияющая тетя Шура. Она, размахивая в воздухе объемным заштемпелеванным вкривь и вкось конвертом, радостно возвещает, пританцовывая: «Письмо, тебе письмо, голубок!»

Хватаю конверт, тут же разрываю, достаю оттуда лист бумаги, начинаю читать. Точнее — гляжу в конец письма и вижу, что его подписал сам главный редактор «Огонька», сам великий писатель Софронов. Только потом возвращаюсь к началу письма и читаю:

«Дорогой собрат по перу!

Я с огромным вниманием лично прочитал твою повесть «Преодоление» и был просто-таки потрясен той правдой жизни, которая содержится в твоем, не побоюсь этого слова, по-настоящему талантливом произведении.

Поздравляю! Крепко жму твою мужественную руку, коллега!

Я счастлив, что нашему полку гениальных советских писателей прибыло.

Я рад сообщить, что в одном из ближайших номеров моего журнала твоя рукопись увидит свет, и миллионы читателей смогут познакомиться с твоим творением.

Я буду рад, если ты, дорогой коллега, удостоишь мой журнал следующими твоими романами.

Кстати. Твою рукопись я взял на себя смелость показать товарищу Хрущеву Никите Сергеевичу. Он — в восторге и считает, что твое произведение следует выдвинуть на соискание Ленинской премии в области литературы.

Будешь в столице — заходи. Выпьем по чарочке, по нашей, фронтовой.

До встречи, собрат по перу!

С величайшим уважением к тебе и твоему таланту — Анат. СОФРОНОВ»

Эмоции хлещут через край и я дико кричу во всю мощь:

— Ура! Есть! Победа! Я победил!..

И тут просыпаюсь, открываю глаза и вижу лицо сожителя по комнате Олега Игнатова, который трясет меня за плечо.

— Что с тобой, писатель? Чего орешь, оглашенный?

Я молча (недоволен, что разбудили на самом интересном месте) поворачиваюсь на другой бок и вновь засыпаю в надежде досмотреть столь приятный сон до конца. Но, увы…

Сладостное испытание

Вчера, когда задувало с севера, было довольно свежо, сегодня, когда ветер с юга, — жарко и душно. Средний Урал… Чего от него ждать-то?

…Стою напротив большой рубленой избы. Вижу: створка одного из низко посаженных окон полуоткрыта. Значит, есть кто-то дома. Сворачиваю с дороги и подхожу. Распахиваю настежь оконную створку, приподнимаюсь на цыпочки и заглядываю внутрь. У окна — она! По юному полуовалу лица блуждает счастливая улыбка, а васильковые глаза, чуть припухшие и потому по форме напоминающие спелую сливу, заглядывают мне в душу.

— Привет! — говорю и посылаю собственную улыбку, при этом на моих щеках появляются очаровательные и неотразимые (такого мнения придерживаются женщины) глубоко посаженные ямочки.

Замечаю: в глубине комнаты ходят люди, которых я не знаю.

— Здравствуйте, — тихо отвечает девушка и меня обдает жаром своей юности. Потом чему-то громко смеется и озорно встряхивает небольшой головкой. На лоб и часть лица падает длинный, вьющийся на конце, русый локон, прикрыв собой один из ее глаз.

— Вернулась? — спрашиваю я.

Спросил, не зная, о чем. Спросил, очевидно, первое, что пришло на ум. Ездила девушка куда-либо или нет — мне неведомо. И вообще: кто это юное создание? Ее образ мне кого-то смутно напоминает. Но кого?! Силюсь, а вспомнить не могу. Да и что я делаю, в конце концов, возле этого окна?

Девушка удивляет своим ответом:

— Да… Еще вчера, — и спешит пояснить. — Летала в Нью-Йорк.

— Вот оно что… И как? Террористы не шалили?

— Обошлось, — отвечает девушка и вновь обжигает меня взглядом.

Я говорю:

— Понавезла, пожалуй, всякой всячины, разных заокеанских диковинок.

Девушка кивает:

— Было, — она нагибается, достает из-под ног несколько футболок и кладет на подоконник.

Беру в руки одну из них, с изображением статуи Свободы на груди и надписью на английском языке, в котором я — ни бельмеса, прикидываю к себе и, огорчившись, замечаю:

— Подростковая… Что, все такие маленькие? — спрашиваю и делаю обиженное лицо.

— Остались только эти… На всех не хватило… Возьмите… Внуку подарите… Будет рад…

Надуваю губы и гляжу в сторону.

— Я — не «все».

И чем я такой особенный? Кто объяснит? Кстати, откуда это милое существо знает, что у меня есть внук? Поражает и, в то же время, чувство такое, будто девушку знаю целую вечность.

Обида быстро прошла и я, подтянувшись на руках, ставлю одно колено на подоконник, демонстрируя намерение таким способом проникнуть внутрь дома.

— Можно? — с некоторым опозданием спрашиваю я, спрашиваю, скорее, ради формы.

Девушка громко смеется в ответ.

— Конечно, можно, но почему через окно, когда есть двери?

— Ах, да… Верно…

Спрыгиваю молодцевато (совсем не по возрасту) на землю, иду через калитку во двор и оказываюсь…

…Я лежу на мягкой кушетке и смотрю в потолок. Там несколько сучков на потолочных плахах образуют нечто, напоминающее небесное созвездие, — Большую Медведицу. Лежу, не стыдясь проходящих мимо каких-то людей, уже в одних коротеньких трусиках. Почему? И когда скинул брюки? Зачем? Может, из-за духоты? Ну, нет: в деревянной избе — прохладно и дышится легко даже в самый нестерпимый зной.

Мимо прошла, скосив в мою сторону влажный взгляд, та девушка. Еще и еще раз продефилировала. На ней — очень коротенькое и легонькое ситцевое платьице, а плечи окутывают густые и длинные русые волосы.

«Хороша! — про себя восклицаю я. — Как только-только поспевшее яблоко… И — ни грамма макияжа».

Душа томится. Как сладко!.. От одних лишь предположений, а что если на самом деле?.. Помереть!..

Проходя мимо в седьмой раз, девушка вдруг останавливается напротив, подумав о чем-то несколько секунд, ложится рядом. Я — освобождаю ей место на узкой кушетке, придвинувшись ближе к спинке. Приподнимаю ее головку, просовываю свою руку и прижимаю к себе. От ее волос веет чистотой и свежестью луговых трав. Я нестерпимо хочу эту девушку, готов взять ее и овладеть одним рывком, по-звериному. Однако что-то останавливает.

Левая ее ладонь, мягкая и горячая, шаловливо скользит по моей груди, продвигаясь все ниже и ниже. И вот уже пальчики на вздувшемся бугорке трусиков. Находит девушка то, что хочет, и сильно надавливает, а потом с тем, что нашла, начинает играть через трусики. Сексуальное влечение становится невыносимым. Я со стоном выдыхаю и говорю тихо-тихо, целуя легонько девушку в глаза:

— Что ты со мной делаешь?.. Я же — живой!..

Девушка только улыбается и ничего не говорит. А потом, того хуже, начинает поднимать вверх, то одну, то другую ногу, показывая, до чего они стройны. В самом деле, ножки замечательные: не лытки с сухожилиями, как у некоторых, а с крепкими и упругими мышцами, играющими при каждом движении.

Красавица продолжает сексуальные телодвижения. Вот, отвернувшись, выпятив в мою сторону ягодицы, оказавшись на боку, стала демонстрировать и эту часть прелестей — небольшую, но такую аппетитную. Подол платьица задрался, и показались крохотные оранжевые с белыми полосками трусики, впившиеся своими краями в полушария.

Я застонал:

— Изнемогаю… Какое испытание…

Девушка резко повернулась и горячо задышала в мое ухо.

— Возьми меня!.. Скорее, ну!.. Так хочу!

А мимо проходят какие-то люди, бросают в нашу сторону взгляды, не произнося ни слова, лишь понимающе улыбаясь, проходят.

Я резко отстранился.

— Что ты говоришь?!

— Не хочешь, да? — заглядывая мне в глаза, обидчиво (так мне показалось) спросила она.

— Ну, что ты! Как можно тебя не хотеть?! Из последних сил держусь…

— Зачем?..

— Странный вопрос… Затем, чтобы не обвинили в совращении малолетки.

Девушка обиженно отвернулась.

— Я — не малолетка!

— А кто же?

— Девушка… Мне три дня назад исполнилось восемнадцать… И сама распоряжаюсь своей судьбой.

Я продолжаю возражать:

— Пусть так, но все равно… У нас такая большая разница в возрасте.

— Причем тут возраст!? — воскликнула девушка, и в краешках глаз появились слезы.

— Притом! — по-стариковски назидательно сказал я. — Уж больно неравные отношения.

— А если я люблю?..

— Кого?!

— Вас! — выкрикнула девушка и отвернулась. Всхлипывая, продолжила вопросом. — Помните, ваш день рождения?

— Слава Богу, на склероз не жалуюсь, — иронично ответил я.

— Так вот… Вы получили странную поздравительную открытку?

— Да… Была одна… Без подписи… По подчерку определил: женской рукой подписана… Это было страстное признание в любви… Подумал, что кто-то разыгрывает.

— Это — моя открытка.

— Да?.. Ну… Даже не знаю, что сказать… Если это правда, то я, как порядочный человек, обязан жениться, но…

— Что вам мешает?

— Повторяю, девушка, еще раз: это будет слишком неравный брак… Не хочу портить тебе молодую жизнь… Ты найдешь еще себе парня и будешь счастлива.

— А я хочу быть с вами… Только с вами… И буду счастлива… Так, как ни с кем больше.

— Ты преувеличиваешь… Максимализм молодости… Пройдет…

— Никогда-никогда не пройдет! — девушка зарыдала.

Взяв девушку за плечи, потянул на себя. Она не сопротивлялась. Наоборот, впивалась в меня, крепко-крепко придавливая свой лобок к моему лобку. Я стал целовать в глаза, осушая девичьи слезы. Она выгнула спину, и по молодому телу пробежали судороги. Руки девушки ухватились за мои трусы и…

…Противно завыла сирена: это — сработала чья-то автосигнализация, вой проникал в квартиру через форточку. Проклиная всё и вся, отодрал голову от подушки, посмотрел в окно. Между штор крался узкий ранний лучик солнца. Подумал: не больше шести.

— Гады, — проворчал я, и голова вновь упала на подушку. — На самом интересном!..

Попытался вновь уснуть и увидеть продолжение. Но, увы… Хорошего — помаленьку.

Долго лежал, плотно закрыв глаза, а в голове вертелось одно и тот же: «Если вижу такие сны, то жизнь моя продолжается и у нее все еще есть будущее…»

Старый гриб

…Руководитель, исподлобья глядя в мою сторону, цедит:

— Назначаю (так и быть) главным редактором газеты…

Я встаю, обидчиво произношу тираду. Руководитель не слышит. Ну, ясно: гнев мой лишь в мыслях. Это странно. Боязно вслух произнести? Прежде ничего подобного за собой не замечал. Лупил любому правду-матку только так.

Паузу прерывает руководитель. Он бросает в свойственной ему манере:

— Приступай!..

Я выхожу. Спускаюсь по широкой мраморной лестнице со второго этажа на первый, поворачиваю направо и иду в глубь длинного коридора. Иду и думаю ворчливо: «А когда-то, в прежнюю мою бытность, редакция располагалась на третьем этаже».

Редакция сейчас занимает две смежных комнаты. Вновь мысль: «А тогда имели пять комнат».

Вхожу. Никто даже головы не повернул в мою сторону. Одни — гоняют чаи, другие — в шашки играют, третьи — вяжут носки.

— Привет, коллеги! — хочу выглядеть этаким бодрячком, будто мне всё нипочем, даже море по колено. — Плохо встречаете главного редактора. Что так? Откуда холодок и такое равнодушие?

Вера Сарварова откладывает в сторону недовязанный носок, протыкает иглой клубок ниток, еще ниже спускает на лоб черный платок.

— А, это ты… Что надо? Хочешь, научу вязке носок?

Смотрю и с трудом узнаю. Думаю: «Тогда была интереснее. Не красавица, а все же… Постарела, сильно постарела. Ну и я ведь за прошедшие годы не помолодел».

Я со злостью отвечаю:

— Пришел сюда, чтобы вас отучить от вязки носок, а не наоборот.

— Кто ты такой, чтоб отучать? — Вера хмурится.

— Не надо прикидываться: все и всё уже знают.

— Да? Я, представь себе, ничего не знаю.

— Ты?! — восклицаю я. — Первая сплетница и не знаешь?

— Обижаешь, — смиренно говорит Вера и крестится.

Думаю: «Странная какая. Прежде бы такие истерики закатила, а тут…»

— Я, — стараюсь говорить с апломбом, чтобы слова звучали весомее, — новый главный редактор.

— Новый, но со старыми дырами, — замечает Вера и хмыкает.

Там, в дальнем углу комнаты, один из играющих в шашки Владимир Попов прыскает: это его естественная реакция на женский афоризм.

Я спрашиваю:

— Где ответственный секретарь?

Кто-то из гоняющих чаи кивает в сторону соседней комнаты. Иду туда. Вижу, что Гоша Чуев, уронив плешивую голову на столешницу, храпит напропалую. От храпа на затылке, топорщась, вздрагивает единственный хохолок. Я трясу его за плечи.

— Пора просыпаться. Настало время браться за работу.

Чуев трясет головой, фыркает (видимо, сон прогоняет), отрывается от столешницы, смотрит на меня. И ворчит:

— Нет от тебя покоя. Угомонишься когда-нибудь или нет?

В ответ цитирую Блока:

— И вечный бой! Покой нам только снится.

Гоша соглашается.

— Он, то есть покой, мне и снился сейчас, а тут ты… Принес же черт!

— Не вспоминай черта всуе, — говорю я. — А пришел, чтобы расшевелить ваше болото и возродить вновь газету.

Чуев скептически смотрит на меня и замечает:

— Сидел бы на печке, старый гриб, и не вонял тут.

Я взбеленился.

— На кого хвост топорщишь? На главного редактора, да? Ну, я тебе покажу!

— Не страшно… Не прежние времена.

— Разболтались без меня! Я научу всех, как свободу любить! — восклицаю и просыпаюсь.

Просыпаюсь оттого, что этажом выше, надо мной кто-то стучит по полу сапожищами.

Чуть-чуть жаль, что сон оборвался на самом интересном месте. Лежу, смотрю в темноту раннего утра и спрашиваю себя: «Что сие означает? Ведь не первый раз вижу нечто подобное. Думаю об этом? Неправда: все в давнем прошлом. И уж тем более не смею мечтать вновь занять кресло главного редактора».

Чудинка психопата

Некое присутственное место. Одни — сидят, другие, притулившись к стенке, — стоят, скучающе глядя по сторонам. Напротив меня, под потолком (повыше — надежнее, а то ведь стибрят) — экран телевизора. Заставка информационной программы и потом ведущая с печальной миной на лице начинает вещать: «Увы, но блок новостей вынуждена начать с трагедии, о которой нам стало известно только что…»

Я хмыкаю и громко, чтобы непременно все слышали, выкладываю свой комментарий:

— То же мне новость… Первая, что ли, трагедия?! Они следуют одна за другой и каждая траурнее предыдущей, — люди заозирались, найдя источник крамолы, то есть меня, с недоумением стали всматриваться. Поощряемый вниманием публики, с еще большим жаром продолжаю ораторствовать. — Пора нам трезво взглянуть на политическую ситуацию в России и признать: у нас — безвластие. В экономике — стабилизация (подобное положение когда-то назвали более точно — застоем). В политике — словоблудие, безудержное восхваление одного лица и одной партии (это мы уже проходили и не раз). Я спрашиваю: за что возносят хвалу? За построение «вертикали»? Да, этот проект успешен, единственный, кстати, однако, — того больше возвышаю голос, — власть чиновника стала еще коррумпированнее, и мы достойно заняли по этому показателю сто двадцатое место в мире.

Оцепенение, похоже, прошло: очухавшись, люди зашикали на меня, красноречиво вертя пальцами у висков, а один, наклонившись к уху, зашептал:

— Люди в сером, гляди, снимают и записывают твою трепотню, — потом, осуждающе покачав головой, спросил. — Приключений, да, ищешь на задницу?

Вполне советское предостережение соседа. Несмотря на умный совет, продолжаю энергичнее прежнего гнуть свою линию:

— Пора менять такую власть, прежде всего, президента. Люди, проснитесь! Оглянитесь вокруг! Кучка, близкая к власти, жирует, а мы, лохи, что?

Кто-то в первых рядах произносит:

— Спятил мужик… В психушку его, в психушку!

Грустно качая головой, обвожу публику взглядом. И тут замечаю одного из тех, которые в сером, грозящего издали мне пальцем: все, мол, попался, пескаришка проклятый; на крючочке у нас теперь, голубчик. Чувствую, как с боков начинают меня сильно теснить.

Только тут понимаю, что уже блокирован, что свободы — тю-тю. Начинаю задыхаться. Становится страшно. Рывок в сторону выходной двери, однако держат цепко. Тогда истерично кричу:

— Не замолчу!.. Нет!.. Никогда!..

Чувствую, как по лицу начинают сползать слезинки. Становится жутко стыдно.

…Открываю глаза и долго не могу понять, сон это был или по правде смелую речь толкал в массы?

Правдоруб

То ли это красный уголок жилконторы, то ли иное присутственное место. Сюда нагрянул, окруженный прихлебателями, сам Эдгар Стессель, губернатор. Злой, как черт: седой головой трясет, слюной брызжет, матерится, будто ломовой извозчик. Что он здесь делает? Прибыл на разборку. Что я делаю тут же? Скорее всего, нарочным вызвали.

Россель сидит за грубо сколоченным столом и изучает тексты. Скрупулезно изучает, пристрастно, ни одну запятую не оставляет вне своего внимания.

Я же стою перед губернатором. Не на навытяжку, между прочим, стою, а этаким независимым фертом и всем своим видом как бы говорю: меня, брат, на испуг не возьмешь.

Скосив глаз влево, вижу: в углу сидит ведущий информационно-аналитической программы четвертого канала Екатеринбургского ТВ Егор Овнин. Он молчит и лишь угрюмо смотрит на происходящее. В моей голове проносится: «Что он-то здесь делает и почему без привычных телекамер?»

А… Ну, ясно: присутствует на разборке в качестве соучастника, сообвиняемого, соответчика по делу.

Вновь скосив в сторону Овнина глаз, подмигиваю: не боись, мол, выкрутимся; не в таких передрягах бывал, а ведь жив, слава Богу. Овнин не откликается. Наоборот, отворачивается.

Стессель щелкает пальцами: это он так подзывает обслугу, то есть прихлебателей. Те всем гамузом устремляются к нему, но впереди всех, растолкав локтями, оказывается председатель облдумы Никита Воробьев. Он заискивающе и, скрючившись в полупоклоне, ест глазами губернатора.

— Фурычишь что-нибудь? — спрашивает Россель и тычет пальцем в ноутбук.

— Всенепременнейше, Эдгар Эдуардович, — отвечает Воробьев и скрючивается еще замысловатее.

— Ну, так найди! — командует Стессель.

Воробьев быстро-быстро стрекочет клавишами и находит.

— Извольте лицезреть, дорогой наш и незабвенный Эдгар Эдуардович, — говорит Воробьев и, не разгибая спины, пятясь, отступает, но продолжает преданнейше пожирать взглядом губернатора.

С моей стороны экран не виден. Любопытство разбирает: что там? Приподнимаюсь на цыпочки и заглядываю через верх. Понятно: диаграмма, которую вчера показал в своей программе Овнин; для диаграммы взяты данные из моих статей в Интернете. Уж как Овнин меня нашел — одному Богу известно.

— Лжешь, мерзавец! — кричит Стессель на меня, разглядывая диаграмму. — С чего, хрен собачий, взял, что уровень жизни в руководимой мною области неуклонно снижается? Статистики не знаешь, да?

В ответ хихикаю.

— Известно всем: есть ложь, есть большая ложь и есть еще чудовищная ложь, то есть статистика.

Стессель сверлит меня взглядом.

— Ну, не ханурик ли, а?! С кем, чувырло подзаборное, споришь?! — он протягивает в мою сторону огромный кулак, и я замечаю, что ко мне тянется что-то жутко волосатое и когтистое, не человечья рука, а лапа орангутанга. Губернатор привстает и шипит мне в лицо. — Такие, как ты, слизняк, все здесь у меня, понял?! Прикажу, и тебя по стенке размажут. Кто ты и кто я?! Никто мне не указ! Никто!

— А президент? — ехидно, с подначкой спрашиваю я.

— Этот, что ли? — он смотрит куда-то вверх и злорадно ухмыляется. — Да он… мне во всем верит… Ха-ха-ха! Дурачок ваш президент… Развожу его только так.

Я возражаю:

— Это не мой, а твой, Эдгар, президент, — говорю по-свойски, и сам удивляюсь своей смелости. — И вообще: не сверкай на меня своими глазищами — не из пугливых.

— Ты — клеветник! — взвизгивает, как недорезанный поросенок, Стессель и в мою сторону летит слюнявый фонтан. — А с клеветниками знаешь, что полагается делать?

— Не знаю, — все с той же подначкой отвечаю я.

— Так сейчас узнаешь, — губернатор смешливо кивает в сторону крохотного квадратного оконца. — Они тебе сейчас покажут! Я руки о такую мразь пачкать не стану. Мой электорат за меня все сделает. И как сделает?! Любо-дорого!

Гляжу в оконце и вижу, как в нашу сторону течет взбаламученная толпа, состоящая из баб: что-то кричат и кулаками по верх голов размахивают. Впереди толпы — председатель женсовета, активистка «Единой России». Это она организовала группу поддержки.

Егор Овнин встает и презрительно сплевывает на пол.

— Меня — увольте! — говорит он и направляется к выходу. — В вашем идиотическом шоу участвовать не желаю, — Овнин громко хлопает дверью и скрывается.

Стессель цедит сквозь зубы:

— Рупор дерьмократии изволил удалиться. Тоже мне, птица. Мирюсь. Но до поры, до времени ведь. Лопнет терпение мое, и подрежу крылышки-то, ой, как подрежу.

Я снова подначиваю:

— Ты, Эдгар, на всё горазд. Кроме одного: за двенадцать лет так и не смог сделать жизнь народа достойнее.

— А это мы сейчас увидим и услышим, — хихикает Стессель. — Как говорится, глаз народа — глаз Божий. Народ уж близок, грядет твой час расплаты.

— Думаешь, боюсь, да? — спрашиваю, с прищуром разглядывая губернатора. — А вот и нет! Иду я сам толпе навстречу!

Выскакиваю из помещения. Вижу разъяренных старух. Уже издали кричу им:

— Остановитесь, дурочки!

Председатель женсовета, оглядываясь на ведомых, почему-то жалким голоском, похожим на голос председателя правительства области, пищит:

— Не слушайте! Он — провокатор! И большой баламут!

Я в ответ громко хохочу.

— Ха-ха-ха! Самый большой баламут в области — это ты. Баламут и демагог! Послушайте, что я скажу, — это я обращаюсь к толпе.

Толпа сбавляет бег, но напор ее не ослабевает. Самая разгоряченная бабонька кричит:

— Так, это ты виновник всей бучи?! Бабы, давайте разберем его на кусочки и по кусточкам раскидаем!?

Толпа, тяжело дыша, надвигается.

— Кого вы защищаете, кого? Вы, получающие скудную пенсию, на которую прилично жить невозможно, идете защищать человека-обманщика, человека жирующего? Вам обещана прибавка к пенсии в двести пятьдесят рублей, в то время как Стессель для себя сделал прибавку к своей зарплате в пятьдесят тысяч рублей сразу.

Услышав эту цифру, остановилась одна сморщенная старушонка.

— А не врешь?

— Сами можете спросить.

— Стоп, бабы! — машет сухонькой ручонкой старуха. — Надо разобраться.

Толпа останавливается, но продолжает полыхать жаром. Председатель женсовета, не замечая, что за ней уже никто не следует, продолжает столь же ретиво бежать и что-то лозунгово кричать.

Благоприятный момент и я им пользуюсь.

— Согласитесь, бабы: губернатор — не президент Америки, даже не президент России.

Старушонка чешет в затылке.

— Чего ты мелешь? Зачем приплетаешь Америку? Причем тут она?

— А притом! — кричу громко, чтобы услышали даже в задних рядах. Зарплата президента самой богатой и самой могущественной страны всего сто тысяч долларов…

— Ничего себе, — старушка качает головой, пытаясь в голове, видимо, перевести на наши деньги. — Много получается.

— Совсем немного, — возражаю я. — Сто тысяч долларов в год, а в месяц получается, что восемь тысяч триста тридцать три доллара. Пересчитав по курсу (двадцать шесть рублей за доллар), оклад Буша получается двести шестнадцать тысяч шестьсот пятьдесят восемь рублей. Это у Буша, а у Стесселя…

— Ну, у него, конечно, меньше.

— А вот и нет! — радостно выкрикиваю я. — С первого апреля две тысячи седьмого года его оклад будет составлять двести тридцать тысяч рублей в месяц.

Старушка с сомнением качает головой.

— Чтобы Стессель получал больше, чем Буш, — не верю…

— А вы проверьте! Пойдите и спросите его самого.

Кто-то из толпы говорит:

— Если это правда, то…

— Правда! Правда! Правда! — задыхаясь, что меня начинают слушать, кричу я. — Облдума только что закон приняла. Всем бюджетникам зарплата повысится, — и ехидно добавляю. — Учителю на пятьсот рублей, а губернатору — на пятьдесят тысяч.

— Мда-а-а, — кто-то тянет вслух.

— Такова социальная справедливость, — торжественно заключаю я.

Мне хочется ликовать. Ведь удалось-таки раскрыть глаза одурманенной толпе. Но мне нечем дышать… Пот градом льется по мне.

…Просыпаюсь. Гляжу в окно: темно, значит, до рассвета еще далеко. В самом деле, вспотел, хотя все форточки — настежь. И понятно: батареи нагреты так, как не случается в лютые морозы. На улице же плюсовая температура. И не отключишь батареи. Я, выходит, за свой счет отапливаю атмосферу. Настолько богат?.. Нет, конечно: власть меня и всех других обязывает отапливать улицу. И ведь ничего с этим не поделать.


P.S. Кстати, о сне. Слышал, что сон со среды на четверг, — непременно в руку. Иду по одной из центральных улиц Екатеринбурга, по улице Куйбышева. Половина двенадцатого. Справа — длинный и высокий бетонный забор, за которым что-то строится (между прочим, давно), справа — проезжая часть улицы, по которой летят машины. Один спешащий на службу чиновник, проезжая на иномарке и на огромной скорости, обливает меня с головы до пят грязной снежной жижей. Обливает и уезжает. Что мне остается? Возвращаться в этаком виде домой и долго отмываться.

…И все — счастливы!

Странная история

Зазвонил у меня телефон. Подошел, снял трубку. Слышу: знакомый голос. Это — приятель.

— Знаешь, — спрашивает Радис Сибагатуллин, — что на открытие волейбольного турнира приехал Ельцин? — я ответил отрицательно. — Ну, ты, брат, даешь: совсем впал в отшельничество.

Для порядка спросил:

— Где остановился?

— В «Атриум палас отеле», что на Куйбышева.

— Странно. Борис Николаевич прежде всегда останавливался в загородной гостевой резиденции.

Приятель рассмеялся.

— Это когда-то… А сейчас он — простой российский пенсионер, как мы с тобой.

Я фыркнул.

— Нашел кого и с кем сравнивать.

— А что такого? Мы — не люди, что ли?

— Люди, но не того полета, — ответил я. После секундной паузы спросил. — А тебя-то, с какой стати заинтересовал приезд Ельцина?

— Ну, как же! — пафосно воскликнул приятель. — Я же фанат российского волейбола. Это, во-первых. А, во-вторых, для журнала поручили сделать снимки.

— Ух, ты! — с долей сарказма откликнулся я. — Вон, как тебя заносит.

Сибагатуллин, не заметив сарказма, еще и похвастался:

— Допущен, только представь себе, и в личные покои именитого земляка.

— Позволят, думаешь, и там пощёлкать?

— Договорились. Есть пропуск, подписанный шефом протокола господином Шевченко.

— Надо же… Повезло… А не разыгрываешь?

— Нет. А кстати, — последовала секундная пауза, и Радис неожиданно предложил, — пойдем со мной.

— Как это? — растерянно спросил я.

— Очень просто.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 360