электронная
47
печатная A5
342
18+
Непреодолимая сила

Бесплатный фрагмент - Непреодолимая сила

Объем:
196 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-2120-5
электронная
от 47
печатная A5
от 342

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Нижеприведенный текст является литературным произведением.

Все совпадения имен, фамилий, ников и названий, так же, как и описываемых персонажей и событий с реальными являются случайными.


«Стороны освобождаются от исполнения принятых на себя договорных обязательств, если их невыполнение вызвано действием непреодолимой силы — форс-мажорными обстоятельствами…»

(из текста договора)

Глава 1. Торжественно клянусь…

Брат отмечал день рождения. В маленькой комнате собрались его одноклассники. Из катушечного магнитофона — огромного зеленого ящика под названием «Яуза» — прерывисто орала «Boney M». Коричневая пленка часто рвалась, и брат склеивал ее особым клеем, после чего казалось, что певцы заикаются.

Таню туда не допускали. Она не обижалась — привыкла. Мир старшего брата казался совершенно иным. Нет, конечно, он играл с ней «в охотку», но это случалось все реже. Через год Сережа заканчивал десятилетку. В школе они почти не встречались — младшие классы учились на другом этаже. Сталкиваясь с сестрой на перемене, он бросал: «Привет, сеструха, как дела?» и бежал дальше. Правда, девочки из его класса всегда были с ней ласковы.

Но сегодня им, разгоряченным, накрашенным, стало не до нее. Что-то другое, таинственное и опасное, мерещилось Тане в их глазах. Совсем взрослые, как ей казалось, шестнадцатилетние «тёти» только изредка выбегали на балкон покурить и снова скрывались в заманчивой темноте.

Родители уехали к бабушке, чтобы не мешать молодежи веселиться. Таню не взяли — возвращаться поздно, завтра в школу. Скорее бы они приехали… Из открытой форточки пахло весной, но выходить одной на балкон Тане запретили. Она посмотрела «Спокойной ночи, малыши», взялась читать «Остров сокровищ», однако грохот музыки не давал сосредоточиться, да и состояние было возбужденное.

И вдруг пришла Катя — она тоже училась вместе с братом и казалась девочке эталоном красоты. Из маминых телефонных разговоров ей стало понятно, что брат с Катей дружат. Наверное, она будет его невестой. Невеста… Как это замечательно! Таня тоже хочет быть чьей-нибудь невестой. Скорее бы вырасти. Но ей только десять лет! Только десять. Ну, через месяц одиннадцать — это ужасно мало…

— Скучаешь, сидишь? Бедненькая моя, — сочувственно проговорила Катя.

Ее огромные карие глаза странно блестели.

— Бросили девочку… Пойдем к нам!

— Не… Мне нельзя, Сережка рассердится, — Таня втайне надеялась на посредничество.

— А ну, пошли, — тряхнув чудесными каштановыми волосами, Катя решительно взяла ее за руку.

Глаза не сразу привыкли к темноте, а музыка в комнате звучала совсем оглушающе. Кто-то танцевал, на небольшом диване непонятным образом умещалось человек семь. Таня не сразу увидела брата, он выбирал пленки. Девочка уже разбиралась в названиях — Сережа часто поручал ей найти нужную коробочку с корявой надписью: «Машина времени», «Абба» или «Высоцкий».

Симпатичный светловолосый юноша приветливо махнул Тане рукой — Павлика она знает, он часто приходит. Учится Паша в восьмом, на год младше остальных ребят, но живет в одном подъезде со Звягинцевыми. Другой парень, Вова, только глянул и отвернулся — он никогда не здоровается. Зато девчонки увидели ее и потянули к себе. Таня чувствовала, что все доставшееся ей внимание предназначается каким-то образом брату.

Наконец Серега тоже заметил сестру, и лицо у него стало недовольным.

— А ты что здесь делаешь? Кто разрешил?

— Это я позвала, ей скучно одной, — Катя загородила девочку.

Брат скривился — отказать Кате он не решался.

— Потом всё родичам расскажет… — протянул он.

— Я? Я… когда рассказывала?! — на глазах у Тани появились слезы.

Ведь она ни разу в жизни не донесла на Сережку! Даже когда он так больно попал игрушечным пистолетом в горло, и у нее перехватило дыхание. И когда курил за школой. И когда кидал с балкона пакеты с водой, и толстая тетка пришла жаловаться маме… И когда свалился с «тарзанки». И когда, когда…

Таня была оскорблена. Она гордо развернулась и отправилась было восвояси, но брат поймал ее.

— Ладно, не злись. Это правда — ты верный товарищ. Сиди здесь и не приставай! — приказал он и потрепал ее по голове.

Таня сразу простила обиду и уселась в уголке на маленьком стульчике, стараясь, чтобы ее совсем-совсем не было заметно.

В прихожей раздался звонок.

— Ой, это Костик, — завизжали девчонки и бросились открывать.

Костю Таня тоже хорошо знала.

— Не, я смотрю, тут и без меня весело! Тогда я пошел, — шутливо произнес Костик, делая вид, что разворачивается. И сразу три девушки повисли на нем, хохоча и не пуская.

Но он все-таки вырвался в коридор и, как фокусник, достал из тамбура видавшую виды гитару. Проходя в комнату, Костик слегка наклонился, чтобы не удариться головой о притолоку. Обнялся с Серегой и протянул подарок — новенький серебристый магнитофон, размером с альбом, и крохотные пластмассовые кассетки. Все восхищенно ахнули — у некоторых уже был «кассетник», но такого классного — ни у кого. «Электроника»1, — прочел надпись Вова.

— Шикуешь, Лебедев, — обалдел брат. — Где достал?

— Заработал, — подмигнул Костик.

Таня слышала, как ребята шептались: Лебедев то ли разгружает вагоны, то ли моет машины. Звучало это почти криминально: комсомолец зарабатывает деньги! Правда, в комсомол Костю приняли в последнюю очередь: востроносая девушка-комсорг вынесла на общее собрание, что видела у него дома иконы. Мама у Кости была «практикующая верующая». Что это такое, Таня не знала, но так говорили родители. Востроносую девушку на день рождения, понятно, не пригласили. Верующих никто не понимал, но и доносчиков терпеть не могли. Между прочим, пронзительно-металлический голос комсорга вполне соответствовал фамилии — Лобзикова. На том собрании Костик в присутствии завуча послал активистку на три известные буквы, и ребята часто ржали, вспоминая об этом.

— Блин, такие бабки! Не меньше ста сорока… С дуба ты рухнул, что ли? Себе оставь!

— Обидеть хочешь, Серый? — прищурился Костик, — для друга не жалко. Так что не выдрючивайся. Привет, Катюха! Ирка, салют.

Он уже махал кому-то рукой, пытаясь вырваться от девчонок. Его непослушные черные кудри торчали в разные стороны. Из-под дивана извлекли шампанское и водку (а Таня помнила, что Сережа клятвенно обещал маме — никакого алкоголя не будет). И праздник начался с новой силой, причем присутствие Костика внесло большое оживление.

Девушки уселись к ребятам на колени. Стали петь под гитару. Костя играл лучше всех, а пел с такой нарочитой хрипотцой… Потом гитару забросили — врубили новый магнитофон. Звук оказался замечательным, без всяких шумов и «заиканий». Поставили медленную, красивую песню и пошли танцевать. Сережа, конечно, с Катей. Они так крепко прижимались друг к другу, что Таня боялась смотреть. Ей все казалось, что ее вот-вот прогонят, и она сидела тихо, как мышка. Костя тоже танцевал — то с одной, то с другой, очень ловко. Всё, что он делал, Тане безумно нравилось. А девочки, обнимающие его за шею, не нравились совершенно. Особенно раздражала Ира с жуткой химией на голове — она липла к Косте, как муха. Мама про таких говорит: «Совсем бесстыжая». И Таня повторяла про себя: «Бесстыжая, совсем бесстыжая».

Таня не знала, сколько прошло времени, кто-то ушел, кто-то, наоборот, пришел. Вова заснул в кресле, и его никак не могли разбудить. Ире стало плохо, и она пошла «тошнить» в ванную. Лучше всех выглядел Паша — он почти не пил.

— Ребят, надо Вовку вытрезвлять, — озабоченно говорил он, пытаясь привести приятеля в чувство.

Но никто не обращал внимания. Тане стало жаль Павлика, и она решила помочь. Подошла и нерешительно подергала его за рукав:

— Может, вызвать врача?

Паша тепло улыбнулся ей.

— Нет, Танюш, врача не надо, его бы головой под воду — в самый раз. А то твои придут — мало не покажется.

— А где Сережка? — она только сейчас заметила, что ни брата, ни Кати в комнате нет, и ей стало тревожно.

— Ну… наверное, пошли проветриться. Всем до фени, — вздохнул Павлик. — А нам с тобой не справиться.

— Может, попробуем? — смело предложила Таня.

— Нет, — он засмеялся. — Костян, ну иди же сюда, блин, даже ребенок — и тот помочь хочет, а от тебя никакого толку.

Костя, наконец, подошел к ним.

— А чё ты паришься? Проспится! — он уселся рядом, вытирая пот.

— Да хочу его в ванну засунуть, пока предков Серегиных нет.

— Ванна занята, — вдруг вспомнила Таня.

— Привет, малявка! — Костя, кажется, впервые заметил ее.

— Какая она тебе малявка? — вступился Паша. — Отличная девчонка. Подрастет — вообще будет умница-красавица. Нет, правда, нравишься ты мне, Танюша, вырастешь — женюсь на тебе! Слышь, Костян — такая разница — самый класс! Надо жену себе с детства растить. Как, Тань, согласна?

— Ничего она не согласна!

Костя схватил девочку за руку и притянул к себе, поставив между коленок. Его длинные ноги занимали половину комнаты.

Таня попробовала вырваться, но Костик держал очень крепко.

— Нужен ты ей, зануда! Она за меня замуж выйдет, правда, малявка? Ну-ка, отвечай! — он сурово уставился на нее своими выразительными серыми глазами.

Таня, конечно, понимала, что Костя шутит, однако точно знала, кого бы из них выбрала. Насупившись, она смотрела в пол.

— Чё молчишь? Нравлюсь я тебе, говори быстро!

Таня подняла голову и неожиданно для самой себя ответила:

— Я подумаю, — и сразу залилась краской.

Костик расхохотался.

— Нет уж, ты давай, думай сейчас. Мне тоже нужно жизнь планировать.

— Отстань от нее. Не обращай внимания, Танюша, мальчик у нас еще глупенький, — снова заступился Павлик.

— Ну, ты, партизанка! Пытать буду! Щекотки боишься?

Костик принялся ее щекотать, а она молча, сердито отбивалась. Наконец, вырвалась и убежала в большую комнату под оглушительный хохот ребят. Чем закончилась вечеринка, Таня не знала. Она долго лежала одетая на диване, прислушиваясь к шуму голосов и размышляя, была ли в Костином предложении хоть толика правды. И незаметно заснула.

Утром Таня поняла, что брат наказан, и ему запрещено идти в Парк Культуры. А она так мечтала напроситься с ним — на колесо обозрения и в комнату смеха… На все мамины вопросы, что же тут вчера происходило, Таня коротко отвечала:

— Не знаю. Я спала.


***


До конца учебного года оставалась пара недель, как вдруг в школе объявили сбор макулатуры.

— Последнее пионерское мероприятие в четверти! Учтите — это не просто сбор! Мы посвятим его предстоящей Олимпиаде! — заявила классный руководитель. — Норма — не меньше пяти килограмм с человека. Звягинцева, ты слышала?

И учительница бросила на Таню суровый взгляд. Девочка только вздохнула. В прошлом году, в начале третьего класса, она так мечтала о красном галстуке и значке! Таня была убеждена, что ее примут в числе первых, как круглую отличницу. Однако сначала в музей Революции отвезли тех, кому уже исполнилось десять лет, а Таня попала в последнюю группу. Все двоечники и хулиганы к тому времени уже носили галстук — правда, в основном, не на шее, а в кармане, жеванный и исписанный шариковой ручкой.

За год Таня серьезно остыла к пионерским мероприятиям. Она терпеть не могла всех этих общественных дел, конкурсы строя и песни, утреннюю политинформацию и чтение стихов со сцены в актовом зале. Но повышенное чувство ответственности не давало ей все это игнорировать. Вот и сейчас, услышав замечание классной, Таня занервничала. В прошлой четверти она, действительно, принесла только два килограмма — меньше всех в классе. Как ни старалась девочка, газеты и старые тетрадки, складываемые за дверцей в туалете, на большее не потянули.

К тому же проблему создавал брат — всякий раз он забирал себе львиную долю драгоценного вторсырья. Возражать было сложно — комсомольцы заполняли «личный комплексный план», достижения из которого в будущем обещали использовать в выпускных характеристиках.

Вот и сейчас отец только качал головой, наблюдая, как брат с сестрой дерутся за каждую старую газету:

— Танюш, ну, уступи Сереже, ему ведь нужнее! Эх, лучше бы на Драйзера подписались! В эту школу — как в бездонную бочку…

В начале года родители уже получили долгожданную открытку — подписку на трехтомник Пушкина, право на выкуп которого появлялось только после сдачи определенного количества макулатуры в ближайший ЖЭК.

В итоге боевых действий и последующих мирных переговоров Тане досталась плотно упакованная и перевязанная бельевой веревкой пачка в четыре с половиной кило. Утром, подвесив ее на безмен, папа оптимистично сказал:

— Ничего, округлят, будет тебе пять! Эй, Серега! Ты куда рванул? А сестре помочь?

Брат, действительно, спешил покинуть квартиру. Но не успел. Кроме своей и Таниной, ему пришлось тащить на себе целую связку для Кати. По дороге их нагнал запыхавшийся Пашка. Таня с завистью посмотрела на его увесистый сверток — килограмм десять, не меньше. Пашкин папа — научный работник, у него всегда полно журналов и черновиков.

За углом около школы уже толпился народ — здесь устроили импровизированную приемку. Сережа опустил на землю самую скромную упаковку:

— Всё, Танька, дальше сама!

Павлик кивком показал в сторону забора:

— Смотри, Серый, а Лебедь опять нарывается! Вот балда! Ну, Лобзикова напишет ему характеристику, будет знать…

На бетонном заборе, действительно, сидел и у всех на глазах курил Лебедев. Вокруг приемщика бумаги толпился народ — каждый пытался взвесить и сдать свою пачку вперед другого. У Кости же был совершенно безразличный вид — к суете вокруг макулатуры он не имел никакого отношения, просто решил подышать свежим воздухом перед первым уроком. Увидев друзей, он насмешливо махнул им рукой:

— Привет отряду ленинского комсомола! Стране нужна бумага! Все, как один, встанем в строй! То есть в очередь!

Серега только досадливо поморщился. Он увидел Катю и стал пробираться к ней, Пашка — за ним. Таня сделала несколько безуспешных попыток протиснуться сквозь толпу. Потом положила свою пачку на землю и уселась на нее — всё равно раньше, чем уйдут жлобы-старшеклассники, ей к весам не пробиться. В Костину сторону девочка не смотрела. Да и чего смотреть — он, как всегда, попросту ее не замечал.

Неожиданно кто-то гаркнул басом прямо над ухом:

— А ну, вставай, сопля! Чего на дороге расселась?

Сперва она увидела грязные, видавшие виды кеды невероятного размера, а потом, подняв голову, и их обладателя. Внутри всё похолодело: перед ней стоял самый страшный человек во всей школе — десятиклассник Саша Филин, кряжистый, носатый, с покатым лбом и огромными, как у орангутанга, ручищами. Да и выражение лица выпускника тоже наводило на мысль о предке человека, причем до того момента, как тот взял в руки палку. В свое время у директора был единственная, но, увы, весомая причина принять Филина в старший класс — парень оказался родным племянником методиста из РОНО.

Таня вскочила и уставилась на это чудовище снизу вверх. Она хорошо помнила, как говорил о нем брат — со страхом и ненавистью, награждая за глаза самыми скверными эпитетами. Действительно, Филина боялась и ненавидела вся школа — он был придурочным, в драке не знал никаких запретов, а недавно довел одного восьмиклассника до больницы — тот отказался платить «дань», которую Филин собирал с малолеток при входе в столовую. При этом он чувствовал свою полную безнаказанность — связываться с РОНО никто из учителей не хотел.

Филин просунул свой жирный палец между туго натянутой веревкой и тетрадкой по природоведению и приподнял, как будто взвешивая, драгоценную упаковку:

— Чё так мало? Обленились совсем, шмакодявки!

Говорил он, противно брызгая слюной из своих полных, вывернутых наружу губ. Потом легко подхватил пачку, которую девочка старательно собирала целый вечер — бумажка к бумажке, тетрадка к тетрадке.

— Ну, ладно, сойдет и это! Отзынь с дороги.

Непонятно, с чего это вдруг Филину, которому всё было по барабану, понадобилось участвовать в мероприятии? Вряд ли он заполнял «личный комплексный план». А может, просто не мог пройти мимо того, что плохо лежит? Как бы там ни было, но макулатура пропала… Однако Таня не могла так просто смириться с потерей. Филина она ужасно боялась, но куда страшнее казалось навлечь на себя гнев учительницы. Как это возможно: ничего не принести в честь Олимпиады?!

— Отдай! — проговорила Таня шепотом, одними губами.

Но тот уже отвернулся от нее и, грубо распихивая школьников, полез в середину толпы. В панике, что не догонит, девочка успела ухватиться за веревочку сбоку. Но Филин, даже не оглядываясь, выдернул пачку, и веревка больно врезалась Тане в палец, соскочив при следующем рывке. Тогда она закричала вслед громко и отчаянно:

— Отдай! Дурак, дебил, урод!

— Что ты сказала, сопля недорослая? — Филин обернулся.

Таня замерла, глаза ее расширились от ужаса. А он легко ткнул девочку кулаком в лоб — и она шлепнулась на асфальт. Боли Таня не почувствовала, стыд и унижение затмили всё. Она всеми силами держалась, чтобы не разреветься. «Только бы Костя не заметил, только бы не увидел», — повторяла про себя Таня.

Она поднялась, отряхивая платье и обнаружила, что испачкала новые белые гольфы. Это расстроило ее куда больше, чем ссадина на ноге, и глаза все-таки наполнились слезами. А Филин не уходил, с любопытством наблюдая за своей беспомощной жертвой — он никуда не спешил и собирался еще поглумиться. Таня поняла, что сейчас последует продолжение, и обреченно ждала своей участи. «Бить, наверное, не будет, заставит приседать». Она вспомнила, как развлекался Филин на переменах, поймав какого-нибудь потерявшего бдительность пятиклассника. «Приседать не буду, — твердо решила Таня. — Пусть хоть убьет!»

В поисках защиты она оглянулась вокруг, с тоской понимая — связываться с Филиным никто не рискнет. Учителей поблизости не было. И вдруг Таня увидела, как Костя соскочил с забора и двинулся к ним.

Филин тем временем бросил макулатуру на землю, протянул руку и захватил девочку за косичку, точнее, за ленточку в ней. Потянул — и ленточка начала вытягиваться, больно цепляя волосы и разрушая аккуратно сплетенные звенья.

В этот-то момент и подошел Лебедев. Чтобы привлечь внимание, он резко ткнул Филина локтем в плечо. Тот обернулся, в недоумении уставившись на неожиданную помеху.

— Ну, ты прямо герой, Филя! — негромко произнес Лебедев. — В детский садик не пробовал сходить? Там и помладше девочки есть — справишься!

— Чё-о-о? — угрожающе протянул Филин, и, выпустив ленточку, сжал увесистый кулак.

— Чё слышал, козел! Может, тебе уши прочистить? — повысил голос Лебедев.

Кое-кто уже на них оглядывался. На лице у Кости играла презрительная ухмылка, но Таня видела напряжение в его глазах. Он вытянулся, как пружина, и тоже сжал кулаки. Тане стало по-настоящему страшно, гораздо страшней, чем за себя. Костя всегда казался ей самым сильным, высоким и смелым. Но сейчас, по сравнению с Филиным, Лебедев выглядел куда слабее. Ростом они были почти одинаковы, но Костя — худее, тоньше в кости, да к тому же младше на целый год.

Вокруг собирались школьники — многие отвлеклись от взвешивания и с любопытством ждали, чем кончится конфликт.

— Кость… не связывайся, — в испуге прошептала неизвестно откуда взявшаяся Ирка.

Она потянула его за рукав, но тот только раздраженно повел плечом.

— Да ты у меня кровью харкать будешь… — на лице Филина, и без того не обремененном интеллектом, появилось абсолютно тупое, звериное выражение.

С левой ноги он шагнул Лебедеву навстречу, одновременно занося кулак. Костя тоже сделал шаг вперед и чуть вправо. Филин широко, со всего размаху ударил, Ирка взвизгнула, но Лебедев успел отклонить голову в сторону, и рука Филина пролетела мимо. От промаха он потерял равновесие, и его шатнуло вперед. Тогда коротким, быстрым движением Костя нанес своему противнику плотный удар в челюсть — и Филин рухнул. Он упал, как подкошенный, на асфальт, там, где только что лежала Таня — расплата свершилась.

Еще полными слез, но уже блестящими от восхищения глазами девочка смотрела на своего спасителя. Кое-кто даже захлопал — так радостно было видеть поверженного Филина, успевшего за десять лет достать всю школу. Таня боялась, однако, что тот вскочит и снова кинется на Костю. Филин, действительно, медленно поднялся. Костя спокойно ждал, не разжимая кулак. На всякий случай все отступили подальше. Но вид у громилы был растерянный — до этого момента никто не рискнул дать ему отпор.

К месту сражения подскочила завуч — вечно издерганная, немолодая женщина.

— Оба! К директору! — визгливо закричала она. — Устроили тут!

Костя молча повернулся и пошел в сторону школы. На Таню он так ни разу и не взглянул — видимо, ему было всё равно, за кого заступаться. Филин вразвалочку отправился следом, пытаясь восстановить на лице угрожающее выражение. Впрочем, это не слишком у него получалось, так как из разбитой губы текла кровь.

А Таня пошла в класс. Про макулатуру она забыла, и одинокий сверток в четыре с половиной килограмма так и остался валяться посредине школьного двора. Что объясняла на математике учительница — она не слышала. Выйдя после урока, Таня с удивлением обнаружила, что брат ждет ее в коридоре. Раньше он никогда не спускался к ней на этаж! Таня радостно подбежала к нему, но Серега нахмурился.

— Почему меня не позвала? — буркнул он, глядя куда-то в сторону.

— Тебя? — растерялась Таня. — Не знаю… Ты ушел…

Она поняла — брат расстроен, что не заступился за нее сам. А что это было бы? Да ужас просто! Наверняка, Филин Сережку побил бы…

— Чё он тебе сделал? Где болит? — допытывался Серега.

— Ничего… толкнул, я упала… — Таня показала ему ссадины на руке и ноге. — Гольфы вот… Сереж! А что Костя? Что директор сказала?

— Что, что… Мать в школу! За избиение.

— За… что?? — Таня задохнулась от возмущения и затараторила быстро-быстро:

— Это же он, Филин… Это же он! Костя ведь заступился! Надо ведь объяснить, сказать!

— Да без тебя сказали уже, — досадливо поморщился брат. — Ты что, не знаешь, кто у этого урода дядя? Все равно Лебедев виноват будет. Ладно… пойду, звонок скоро, а у меня физика.

Таня не помнила, как отсидела в этот день уроки. Вечером она не выдержала и всё выложила маме. Отцу решили не говорить — не дай Бог, еще отправится на разборки к родителям Филина. На другой день мама отпросилась с работы и сама сходила к директору, устроила там скандал, кричала, что таким, как Филин, место в детской колонии, а не в школе, и что она будет писать заявление в милицию. Вернувшись, мама рассказала, как директор — умная, суровая тетка, откровенно призналась разгневанной Звягинцевой, что с Филиным ничего сделать не может. «Слава Богу, — тихо добавила директриса, — скоро выпускной, и школа избавится от этого «сокровища».

Рассказ принес Тане утешение — вскользь мама оборонила, что Лебедеву ничего не будет, просто школа обязана была среагировать на драку.

— Конечно, спасибо твоему Костику, что вступился за девочку, — поджав губы, мама обращалась теперь к Сереге. — Но знаешь, что сказала директор? Лебедев этот — не многим лучше. В общественных делах не участвует, комсомолец — только на бумажке, мама у него с этой церковью мозги ему запудрила, наверное… Драка — тоже не первая, ему лишь бы в проблему ввязаться. И чего ты в нем нашел? Вот увидишь, и тебя втянет во что-нибудь!

— С кем хочу, с тем и дружу! — заявил Серега, насупившись. — Заметь — никто за Таньку не заступился, только он.

Девочка только энергично кивала головой, поддерживая брата. Нет, ну надо же быть такими неблагодарными! И какая разница, кто у Костика мама? Сам-то он в церковь не ходит, а дети за родителей не отвечают, вот!

Она потом еще долго переживала — не подкараулит ли чудовище Костю где-нибудь в переулке; а встретив своего спасителя в школе, благодарно заглядывала ему в глаза. А Лебедев по-прежнему не замечал ее и только, приходя в гости, бросал небрежно: «Привет, малявка!» Тане даже казалось, что он и вовсе не помнит, что защитил тогда от Филина именно ее. Но зато она теперь твердо знала: на всем белом свете нет никого лучше, сильнее и храбрее, чем Костя Лебедев!


***


В тот день, чудесно спасенная, Таня решила, что никогда и никого не будет любить, только Костика. Ей хотелось закрепить это решение, сделать его чем-то вроде клятвы. Таня слышала, что папа всегда говорил маме, когда обещал что-то: «Ей-богу, завтра сделаю! (принесу, куплю, починю)». Она подошла к отцу и спросила:

— Пап! А что такое «Ейбогу»?

— Ну… это приговорка такая. Вроде как Богом клянешься, — рассеянно ответил отец.

У телевизора давно отлетела ручка, и он переключал программы с помощью плоскогубцев. Кажется, снова барахлила антенна, и изображение прыгало. Раздраженный, отец стукнул сверху кулаком по корпусу, и неестественно вытянутые на экране футболисты на одну секунду приняли нормальный вид.

— А как клясться Богом? — почему-то испугалась девочка. — Разве так можно?

Слова отца вызвали у нее странный, почти суеверный страх. И даже не потому, что слово «Бог» было каким-то неприятным и запретным — на уроке им объяснили, что Бога нет, а злые, подлые попы специально внушали рабочим всякие глупости, чтобы несчастные терпели эксплуатацию и не возмущались своей долей.

Нет, для Тани это слово звучало так странно совсем по другой причине. Она не очень-то поверила тогда учительнице. Человек произошел от обезьяны? Сомнительно. Ну, разве что только Филин…

Бог… Это похоже на то, когда смотришь в звездное небо летней ночью на даче, а звезд — тысячи, миллиарды, триллионы. Они так близко, так далеко, и невольно думаешь: «Что это? Как такое может быть? Кто мог такое придумать? Как это появилось — само? И от кого вообще зависит все, что происходит и будет происходить в жизни?»

С церковью и с тем, во что верит Костина мама, Таня Бога не связывала. Церковь — это нечто темное, душное, где пахнет ладаном, поют что-то непонятное, а неприятные бабульки в платочках толкаются и злобно шепчут: «Ходют тут без косынки!» Они с мамой частенько заглядывали в поселковый храм, когда жили летом на даче — просто из любопытства.

— Бога нет, — рассеянно отвечал отец. — Просто люди за годы мракобесия привыкли думать, что это Он наказывает или поощряет их за плохие или хорошие поступки. Поэтому и клялись Его именем — чтобы уже не нарушать обещаний. Отсюда и пошло «ей-Богу».

— А откуда люди знали, что Он считает плохим, а что хорошим?

Отец, наконец, положил плоскогубцы и поднял на нее глаза:

— Что за дурацкие вопросы? Все, что на самом деле хорошо — считалось от Бога, вот и все.

— А как все узнали, что это хорошо? — допытывалась Таня. — И как мне, например, это узнать?

— Слушай. Ты у нас пионерка, кажется? Прочитай, что у тебя в пионерской клятве написано. А Бога никакого нет. И не вздумай где-нибудь спрашивать — решат, что мы дома такие разговоры ведем.

Не верить отцу она, конечно же, не могла. Таня послушно достала красную книжечку, по которой готовилась к вступлению в пионеры. На обложке была нарисована пятиконечная красная звезда с крошечным Ильичом посередине, а на первой страничке написан текст клятвы.

Ага… Раз Бога нет, можно поклясться Ленину. В конце концов, он великий, бессмертный (жил, жив и будет жить!), столько сделал для людей и совсем не виноват, например, что никто в школе не хочет быть искренним пионером. Кстати, надо подумать потом: а как это — бессмертный? Он ведь был человек и умер? А в туалет он ходил, интересно?

Таня сама испугалась своим крамольным, кощунственным мыслям. Она прогнала сомнения, даже помотала головой, чтобы не думать. Потом закрыла в комнате дверь, достала учебник, на первой странице которого был напечатан портрет вождя. Поставила его на подставку и тихим шепотом произнесла, обращаясь при этом почему-то не к Ленину, а к Костику: «Торжественно обещаю тебе, Костя Лебедев. Буду любить тебя всегда!»


***


Год, в который Серега заканчивал десятилетку, Таня запомнила, как сплошной кошмар. На ее собственную учебу никто не обращал внимания — все душевные и физические силы родителей были посвящены тому, чтобы брат хорошо сдал выпускные экзамены и поступил в институт. Таня даже научилась подделывать автограф родителей — учительница ругалась, что дневник не подписывается месяцами. И, полностью предоставленная самой себе, девочка становилась всё ответственнее — в журнале были одни пятерки, очень редко четверки.

Что касалось Сереги, скандалы, репетиторы, слезы мамы и крики отца — все это дало свои результаты. После десятого брат поступил — хоть и не в престижный ВУЗ, но на хороший факультет — машиностроительный. И в семье сразу же все устаканилось.

Паша учился там же, где и друг, только курсом младше. Вова не учился вообще. Родители сделали ему «психическую» справку, и он устроился автослесарем. А вот Костик неожиданно легко поступил в Бауманский, чем привел в шок школьную учительницу физики, никогда не ставившую ему выше тройки.

В Сережином институте существовала военная кафедра, и родители успокоились — армия сыну не грозила. Правда, на третьем курсе он заявил, что собирается жениться, разумеется, на Кате — других девушек для него до сих пор не существовало. Собственно, против его выбора никто не возражал — Катя всем нравилась. Она с отличием училась в педагогическом и вообще, была надежной и порядочной. Сына бы ей доверили со спокойной душой, но — двадцать лет! Рановато…

Темы разговоров были одинаковы: «На что вы собираетесь жить? Вы учитесь — а вдруг ребенок?» Потом Звягинцевы вели долгие переговоры с родителями Кати. И в конце концов сдались. Таня слышала, как мама говорила отцу: «Уж больно хорошая семья. А вдруг потом приведет неизвестно кого? Пусть лучше так». Сергей собирался перевестись на вечерний, чтобы работать и содержать семью, но родители боялись армии и решили: «Ничего, пусть учатся, поможем».

Свадьбу сделали скромную, позвали только самых близких родственников, Катину подружку Маринку и Пашку. Костю, которого так надеялась увидеть на свадьбе Таня, не пригласили. И домой к Сереге он практически не забегал.

Костик у них в семье последнее время считался персоной «нон гранта». Мама, папа и Катерина мощной стеной объединились против Лебедева и его влияния. Родители качали головой — куда смотрит Костина мать? Ведь парень занимается чем-то незаконным. То ли красит джинсы, то ли перешивает, а может, продает что-то импортное. Лишь бы не втянул в это Сережу!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 47
печатная A5
от 342