Бесплатный фрагмент - Не чужие люди

Глава 1. Подкидыш

— Мам, может, я Наську к себе заберу? Не чужие же люди. Видел, как она по улице шла, грязная, в одежонке какой-то драной. И мелкая совсем. Ей уже семь лет, а она маленькая, как пятилетка. Они совсем её не кормят что ли?

— Да как ты её заберешь, Федя? У неё же родители есть. И куда тебе, такому молодому еще один ребенок? Своих дома двое.

Елена вспоминала этот разговор с сыном. С того дня прошло всего полгода, и теперь она уже сама прижимала к себе Настюшку. Ребенка бывшего мужа, чужую по крови, но родную… дочку.

Всё случилось так, что и в романе не прочитать. Порой жизнь сама такие истории подбрасывает, что кажется, такое и придумать невозможно.

Свой брак Елена вспоминала с недоумением. Как она — умница и красавица, умудрилась полюбить такого оболтуса, как Витька Соколов? Да не просто полюбить, а выскочить за него замуж сразу после школы, а потом и двоих детей родить. Вот только за детей Елена и благодарна была Вите. А те годы, что жила с ним, даже вспоминать не хотела.

Семейная жизнь сразу у них не задалась. Родители Елены изначально были против этого брака, но куда деваться, когда дочка уже на третьем месяце беременности. Село маленькое, позора не оберешься, если девка без мужа родит. Да и дочка шальными глазами смотрит, видно же, что родителей слушать не будет.

Свадьбу сыграли, а муженек молодой по холостяцкой привычке домой не ходит, по дружкам да подружкам шастает. Дома жена сидит, никуда с дитём не денется. А он еще орёл, ему жить ярко хочется. Елена как ни плакала, как ни умоляла — Витёк всё одно гулял. А потом Елене самой не до мужа стало — вторая беременность оказалась тяжелой, почти весь срок в больнице пришлось пролежать. За это время Витёк совсем с катушек слетел, баб даже домой стал приводить.

Когда из роддома Елена вернулась с новорожденной дочкой, то узнала, что старший сын Федька все это время у деда с бабушкой жил, а не дома с отцом. Те не хотели расстраивать беременную дочь и ничего ей не говорили. Посмотрела Елена на тот бардак, что дома творился, да и сама к родителям попросилась, а те и рады дочку с внуками принять, не чужие же люди.

Жизнь покатилась своим чередом. В декрете Елена долго не стала сидеть, родители с детьми с удовольствием водились. Закончила она курсы бухгалтеров и устроилась на работу младшим бухгалтером в сельском потребительском обществе. Оказалось, что у неё талант — Елена тонко чувствовала все финансовые документы и даже неплохо разбиралась в юридических вопросах, за что её ценило начальство, постоянно подкидывало поощрительные премии и постепенно переводили на более выгодные должности.

Годы шли, детки росли. От Витьки Елена ни копейки алиментов не получала, детей сама растила. Так и привыкла жить «я сама». Неудачная семейная жизнь отбила охоту к новым отношениям. Хоть и были у Елены ухажеры, но дальше пары встреч ничего не получалось. То ли серьезность Елены отпугивала «женихов», то ли она не видела в них мужчин, готовых взять не только её в жены, но и её детей полюбить. Ей хотелось, чтобы рядом был мужчина сильный и ответственный, любящий и заботливый. А где вы таких видели холостых после сорока? Хороших мужиков еще щенками разбирают…

Сына Федьку она старалась воспитывать на своих идеалах. Да и родители хорошей подмогой были. Видел Федя, каким надо быть мужиком, чтобы перед людьми не стыдно было, чтобы родные гордились. Закончил школу с золотой медалью, отучился в лётном училище, стал военным. К 26 годам и по службе поднялся, и женился удачно, и детишек двоих нарожал на радость бабушке. Дочка Мария тоже умница и красавица — институт юридический закончила и замуж вышла. Детей пока не родила, но по секрету маме сказала, что хочет тоже, как брат, дочку и сына.

Вот теперь бы Елене жить да радоваться, с внуками водиться. Да только тоска её заела. Вроде говорят, что 45 — баба ягодка опять. А она не чувствовала ни прыти юношеской, ни радости от жизни. Зеркало честно показывало и морщинки на лице, и седые волоски среди каштановой шевелюры, и потухший взгляд. Жить стало не для кого. Дети и внуки далеко, каждый день не наездишься в город. Родители уже года три как покинули этот мир. И осталась она одна в большом доме, где некогда звучали детские голоса. А бросать всё и ехать в город к детям? Да кому она там шибко нужна? И работу новую в её возрасте уже сложно найти, и не хотела она быть обузой детям.

Так бы и зачахла Елена, если бы не появилась в её жизни Настюшка.

Витёк и в сорок пять жил так, как в двадцать — пил, гулял, с бабами таскался. За эти годы кого у него только не было. В основном, конечно, женщины нетяжелого поведения. Да его и устраивало всё. Слышала, правда, Елена, что в последние лет восемь Витёк остепенился, с одной молодухой сошелся. И даже ребенка общего заделали. Видела она бывшего мужа даже как-то на улице: довольная пьяная рожа, куртка без застежки нараспашку. Герой — штаны горой!

А по селу разговоры шли, что девочка Настя живет с такими родителями как сирота. В детский садик её никто не водил, там бы хоть кормили и играли с ней. А так она по селу бродит в том, что добрые люди отдают. Грязная и голодная. Вон, даже сын Федька как-то её увидел на улице, растрогался. Знал ведь, что она его сестра по отцу. Жалко стало девочку. В следующий раз, когда в гости к матери приезжал, он для сестрёнки привез одежду и попытался отдать её девочке. Но та испугалась и убежала.

Но Федя не успокоился, стал наводить справки, как бы сестрёнке улучшить условия жизни. И тогда и произошел тот разговор. Возьму, говорит, Настю к себе домой, и всё.

Елена только головой покачала. Знала она, что по закону никто не имеет права так просто ребенка забрать даже у плохих родителей. Там такая канитель с соцслужбами, пока суд да дело, и ребенок уже вырос. А то и хуже, просто заберут девочку, и будет она жить в детском доме. И никакого права ни Федя, ни Елена не имеют в отношении этого ребенка.

Но жизнь такая жизнь. Однажды Елене на телефон позвонила знакомая из социальной службы.

Звонок застал Елену врасплох.

Она как раз собиралась обедать — сварила себе суп с лапшой, отломила краюшку хлеба, налила чай в большую кружку с петухами. За окном кружила позёмка, заметая следы к соседям, печка в доме гудела ровно и тепло, и Елена уже почти настроилась на спокойный вечер перед телевизором.

Телефон зазвонил настойчиво, с каким-то надрывом.

— Лена, у нас такая ситуация. Не знаем, что и делать. Тут твой Витька со своей шалашовкой драку устроили. То ли зарезали дружка своего, то ли просто подрались. Сейчас они в кутузке, а их девочка одна. Мы её пока забрали, и сидим думаем, куда её. В город в службу опеки передать можем, те в детский дом будут оформлять. Но пока всё оформят, может она у тебя поживет. По фамилии она тоже Соколова, как и ты. Считай, не чужие люди. А через пару недель мы её заберем.

Елена слушала и уже натягивала пальто, прижимая телефон плечом к уху. В валенки влезла не с первого раза, шарф намотался кое-как, дверь за спиной захлопнулась, и только тогда она поняла, что даже свет в доме не выключила.

— Бегу, — выдохнула она в трубку. — Ждите.

Дорога до сельской администрации показалась бесконечной. Снег валил густо, лип к ресницам, забивался за воротник. Елена бежала, скользила на утоптанных тропинках, хваталась руками за заборы и всё повторяла про себя: «Господи, только бы успеть, только бы не отдали никуда».

Она сама не понимала, почему так несётся. Чужая девчонка, Витькина дочь, которую она видела всего пару раз издалека — тощую, грязную, шарахающуюся от людей. А сейчас сердце колотилось где-то в горле, и ноги сами несли вперёд.

В администрации было натоплено, пахло казёнными бумагами и крепким чаем. Елена влетела в кабинет, сбивая снег с валенок, и сразу увидела её.

Девчушка сидела на стуле в углу, завёрнутая в старое замызганное одеяло. Одеяло было когда-то синим, а теперь — не пойми какого цвета, с какими-то тёмными разводами. Из-под него торчали худые ножки в обуви, которая явно была велика размера на три — видно, чужие обноски. Лица не разглядеть — голова опущена, волосы свалялись в колтуны.

— Вот, Лена, принимай, — Зоя развела руками. — Мы её помыть пробовали, так она в крик, чуть кабинет не разнесла. Боится воды, что ли. Ты уж сама как-нибудь.

Елена подошла ближе. Девочка даже не подняла головы, только сильнее вжалась в стул.

— Настя, — позвала Елена тихо. — Пойдём домой.

Девочка молчала. Плечи её вздрогнули, но головы она так и не подняла.

Елена протянула руку, осторожно коснулась одеяла. И тут Настя подняла глаза.

У Елены внутри всё оборвалось. Глаза были огромные, серые, Витькины — та самая порода, от которой она когда-то потеряла голову. Но не было в них ни озорства, ни жизни — только страх, глубокий, звериный, и какая-то взрослая обречённость.

— Пойдём, маленькая, — повторила Елена и, сама не зная зачем, сбросила с себя шарф и укутала им девочку поверх одеяла.

Настя не сопротивлялась, когда Елена взяла её на руки. Но и не обняла — висела тряпичной куклой, чужой и безвольной. И только когда вышли на улицу, в снегопад и ветер, Елена почувствовала, как девочка мелко-мелко дрожит. То ли от холода, то ли от страха.

— Ничего, родная, — бормотала Елена на ходу, прижимая к себе лёгкое, почти невесомое тело. — Сейчас придём, печку истоплю, тепло будет. У меня суп с лапшой, пирожки с картошкой. Есть хочешь?

Настя молчала.

Дома Елена осторожно опустила девочку на лавку в прихожей, помогла разуться. Ботинки чужие, драные, внутри мокрые — ноги под ними синие, ледяные. Елена ахнула про себя, но виду не подала. Стянула с девочки верхнюю одежду — какую-то куртёнку на рыбьем меху, под которой ничего тёплого не оказалось, только тонкое платьице в цветочек, грязное и застиранное до дыр.

Она усадила Настю поближе к тёплой стенке, закутала в пуховый платок, сунула в руки кружку с горячим чаем. Девочка сжимала кружку обеими руками, смотрела в одну точку и молчала. Чай не пила.

Пока грелась вода, Елена хлопотала по кухне, а потом обернулась и увидела, что Настя забилась в уголок кухни и зыркала оттуда большими глазенками. Елена понимала, что девочка напугана, что она сейчас в чужом доме, и старалась не напугать ребенка еще больше. Она не вытаскивала девочку из угла, а потихоньку стала ходить по кухне и спокойно говорить.

— Ох, и выстудила я дом, пока бегала. Дверь забыла закрыть. Ничего, сейчас печку протоплю, тепло будет. А потом обедать буду. Куриный супчик с лапшой сварила, да много. Эх, и кого бы угостить. А супчик вкууусный. А к нему еще пирожки с картошкой.

Елена видела, что девочка принюхивается к аппетитным запахам, но пока не выходит из угла. Пришлось пересиливать себя и самой садиться за стол. Елена делала вид, что ест суп, а у самой слёзы капали прямо в ложку, так было жалко девчушку.

— Тётя, я кушать хочу! — услышала она тихий голосок из угла. Скольких усилий стоило Елене, чтобы не схватить этого ребенка и не прижать к груди, кто бы знал. Но Елена сдержалась, взяла себя в руки, и просто жестом позвала девочку к столу, где уже для неё стояла тарелка с супом и пирожки.

Ванна была испытанием. Как только Елена поднесла Настю к воде, та задрожала сильнее, вцепилась в дверной косяк и затрясла головой. Молча, без крика, но так отчаянно, что Елена сразу вспомнила Зоины слова: «Воды боится».

— Ладно, ладно, — зашептала она, присаживаясь на корточки перед девочкой. — Не хочешь в ванну — не надо. Я просто тряпочкой, потихоньку. Можно?

Настя замерла, потом еле заметно кивнула.

В ванной девочка сидела деревянной куклой и молчала. Никак не реагировала ни на ласковый голос Елены, ни на яркие игрушки, которые были куплены на приезд внуков. Девочка была как будто замороженная, без эмоций и движений. В глазах испуг и обреченность. Но Елена делала вид, что всё хорошо, говорила ласковые слова, которые всегда приговаривала своим детям. Пусть не родная это девочка, но не чужая же. Она просто ребенок, которому нужна нормальная жизнь…

Елена мыла её долго, в несколько вод. Грязь, казалось, въелась в кожу — пришлось оттирать осторожно, чтобы не сделать больно. Когда Елена впервые увидела её тело — рёбра торчат, ключицы выпирают, руки-спички, — она закусила губу и продолжила мыть, только движения стали ещё осторожнее.

Спать Настюшку Елена положила в комнате дочери. Там и внуки ночевали. Была это настоящая детская комната с уютной кроваткой, игрушками и ночником. Елена постелила свежее бельё, взбила подушку, включила ночник — маленький, в виде зайчика. Настя стояла на пороге и не заходила.

— Это твоя комната теперь, — сказала Елена. — Насовсем. Поняла?

Настя подняла на неё глаза. Впервые за весь вечер в них мелькнуло что-то, кроме страха. Недоверие? Удивление? Елена не разобрала.

— Ложись, маленькая. Завтра всё будет по-другому.

Она укрыла девочку одеялом, поправила подушку, погладила по голове — осторожно, чтобы не спугнуть. Настя лежала каменная, не шевелилась, только глаза бегали по комнате, впитывая каждую деталь.

— Спи, — шепнула Елена и уже повернулась уходить, когда почувствовала, что её руку сжали тонкие пальцы.

Она обернулась. Настя смотрела на неё — и в этом взгляде было столько мольбы, что у Елены сердце перевернулось.

— Я никуда не уйду, — сказала она просто. — Я в соседней комнате. Если что — позови, я сразу приду.

Настя пальцы не разжала. Тогда Елена села на край кровати, взяла девочку за руку и стала гладить по ладошке большим пальцем — медленно, успокаивающе.

— Ты теперь здесь будешь жить, — заговорила она тихо, как заклинание. — Никто тебя не тронет. Никто не обидит. Тут тепло, тут еда, тут я. Понимаешь?

Настя молчала, но дыхание её становилось ровнее, веки тяжелели. Елена всё говорила и говорила — про то, что утром напечёт блинов, что в шкафу есть старые Машины игрушки, можно поиграть, что скоро Федя приедет, он хороший, он не обидит. Говорила, пока пальцы девочки не разжались сами собой — Настя уснула.

Елена ещё долго сидела рядом, глядя на это худенькое личико с тёмными кругами под глазами, на острые скулы, на тонкую шейку. И думала о том, как же так вышло, что рядом с ней, в одном селе, рос ребёнок, которому никто не был нужен. И о том, что теперь, кажется, будет нужен.

Она вышла из комнаты на цыпочках, прикрыла дверь и только на кухне позволила себе всплакнуть — уткнулась в полотенце и плакала без звука, чтобы не разбудить.

А ночью её разбудил крик.

Елена вскочила, не помня себя, влетела в детскую. Настя металась по кровати, вскрикивала, сбивая одеяло, и не просыпалась. Елена присела рядом, обняла, прижала к себе, зашептала на ухо:

— Тихо, тихо, маленькая. Это сон. Это просто сон.

Настя открыла глаза — дикие, непонимающие — и вдруг вцепилась в Елену мёртвой хваткой, прижалась всем телом, зарылась лицом в плечо. И заплакала — беззвучно, только плечи тряслись.

Елена качала её, гладила по спине, целовала в макушку и всё повторяла:

— Всё хорошо, маленькая! Я тебя никому не отдам, плохие люди в этот дом не зайдут. Спи, солнышко…

Так они и сидели до утра — Елена в ночной рубашке, прижимая к себе чужого, испуганного, грязного, голодного ребёнка, и чувствуя, как этот ребёнок становится своим.

За окном мела позёмка, печка в доме гудела ровно и тепло. Новая жизнь начиналась с крика и объятий.

И Елена впервые за долгие годы почувствовала, что она кому-то нужна. По-настоящему.

Глава 2. Накормить и обогреть

Елена проснулась на рассвете и первым делом прислушалась — из детской не доносилось ни звука. Сердце тревожно дернулось: вдруг девочка убежала? Вдруг ей приснилось, что она дома, и она ушла в тот страшный дом, где пьяные драки и голод?

Елена накинула халат и на цыпочках подошла к двери, осторожно заглянула.

Настя не убежала. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку. Взгляд был пустой, отсутствующий. Ночник всё ещё горел — зайчик глупо улыбался, освещая детскую, но девочка будто не замечала ни его, ни ярких игрушек на полках, ни уютного одеяла с мишками.

— Доброе утро, — тихо сказала Елена. — Как спалось?

Настя перевела на неё глаза — и снова отвернулась. Молча.

Елена вздохнула про себя. «Не прорывайся, не дави, — приказала она себе. — Терпение, только терпение».

— Я сейчас завтрак приготовлю, — сказала она обычным голосом. — Блинчики будешь? С вареньем?

Настя молчала. Но когда Елена уже повернулась уходить, раздалось тихое:

— Нет…

Елена обернулась. Настя смотрела на неё исподлобья, как зверёк, который не знает, укусят его или погладят.

— А что ты хочешь? — спросила Елена спокойно, будто ничего особенного не случилось.

— Кашу, — еле слышно сказала Настя. — Манную. Бабушка… одна бабушка давала. Вкусно.

— Будет каша, — кивнула Елена и пошла на кухню, чувствуя, как от этого короткого разговора внутри разливается тепло. «Говорит. Уже говорит. Значит, не всё потеряно».

Завтрак прошёл в молчании. Настя ела жадно, быстро, низко склонившись над тарелкой, будто боялась, что еду отнимут. Ложка в тонких пальцах дрожала. Елена подкладывала ещё и ещё, но когда попыталась положить добавку, девочка вдруг прикрыла тарелку рукой.

— Наелась, — буркнула она. — Можно… остальное с собой?

Елена замерла.

— Зачем с собой, глупенькая? — мягко спросила она. — Еда никуда не денется. Захочешь есть — попросишь.

Настя недоверчиво посмотрела на неё, но руку убрала. А через минуту спросила:

— А долго я здесь буду?

Вопрос повис в воздухе. Елена понимала: врать нельзя, но и правда была слишком сложной для семилетнего ребёнка.

— Пока будешь здесь, — сказала она осторожно. — Потом… посмотрим. Тебе здесь плохо?

Настя пожала плечами и уставилась в тарелку.

— Странно, — сказала она. — У вас чисто.

— У нас, — повторила Елена. — Ты сказала «у вас». А надо говорить «у нас». Потому что теперь это и твой дом тоже. Поняла?

Настя подняла глаза, и в них снова мелькнуло что-то, похожее на недоверие. Но она кивнула.

***

День тянулся бесконечно. Елена хлопотала по хозяйству, а Настя ходила за ней хвостиком, но держалась на расстоянии. Зайдёт в комнату, постоит у двери, понаблюдает и уйдёт обратно в детскую. Игрушки не трогала, книжки не листала. Просто сидела на кровати и смотрела в окно.

Елена пробовала подойти, поговорить — Настя замыкалась, отвечала односложно, а то и вовсе молчала.

«Что у неё в голове? — думала Елена, раскатывая тесто для пирожков. — О чём она думает? Боится? Ждёт, когда вернутся родители? Или уже ничего не ждёт?»

В обед пришла соседка, тётя Нюра. Увидела Настю, всплеснула руками:

— Господи, Ленка, ты что, правда Витькину дочку подобрала? Да зачем тебе это? На старости лет приключений захотелось?

Елена выпроводила её в сени, чтобы Настя не слышала.

— Нюра, ты это при людях не говори, — попросила она. — Ребёнок же.

— А что ребёнок? — не унималась соседка. — Порода у них такая, Витькина. Вырастет — такой же отброс и будет. Ты ж её не переделаешь, кровь не вода.

Елена еле сдержалась, чтобы не нагрубить. Вернулась в дом — Настя стояла в прихожей, сжавшись в комок, бледная.

— Я слышала, — сказала она тихо. — Я отброс?

Елена присела перед ней на корточки, взяла за плечи.

— Никакой ты не отброс, — сказала она твёрдо. — Ты ребёнок. А тётя Нюра дура старая. Не слушай её.

Настя долго смотрела ей в глаза, будто проверяла, врёт или нет. Потом кивнула и ушла в комнату.

Вечером, укладывая Настю спать, Елена снова села рядом. Девочка лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на ночник.

— Страшно? — спросила Елена.

— Нет, — ответила Настя. И вдруг добавила: — А вас… тебя… моя мама искать будет?

Елена вздохнула.

— Не знаю, маленькая. Может, будет. А может, и нет.

— А если будет, ты меня отдашь?

Сердце у Елены сжалось.

— А ты хочешь к ней?

Настя долго молчала. Потом покачала головой.

— Не хочу. Там страшно. Там пьют и дерутся. И меня… — Она замолчала, не договорив.

— Что — тебя? — осторожно спросила Елена.

— Ничего, — буркнула Настя и отвернулась к стенке.

Елена поняла: не время. Рано. Девочка не доверяет, проверяет, боится открыться. И правильно боится — жизнь научила.

— Спи, — сказала она, погладив Настю по голове. — Никто тебя не заберёт, пока ты сама не захочешь. Обещаю.

Ночью снова был крик. И снова Елена сидела рядом, качала, шептала ласковые слова, пока девочка не затихала у неё на руках.

Утром пришло сообщение от Феди. Сын писал: «Мам, как вы там? Я всё думаю про Настю. Если что надо — скажи. Я с Никой поговорил, она не против, если что, помочь. Но ты сама как? Не надорвёшься? Ты же не молодая уже. Может, лучше правда к нам?»

Елена отложила телефон и долго смотрела в окно на заметённую снегом улицу. Федя прав — она не молодая. И неизвестно, чем всё это кончится. Может, через неделю припрётся Татьяна и заберёт дочку. Может, органы опеки решат по-своему. Может, сама Настя не захочет оставаться.

А может, и захочет.

«Поживём — увидим, — решила Елена. — А пока — кормить, греть, любить. А там будь что будет».

***

Утром третьего дня в калитку постучали. Елена выглянула в окно — ну так и есть, Марьяна с бидончиком. Соседка, у которой она молоко брала который год. Марьяна была бабой говорливой, любопытной до невозможности, но молоко у её коровы было жирное, вкусное, да и творог всегда свежий. Так что Елена терпела её язык ради продукта.

— Ленок, принимай молочко! — Марьяна уже входила в сени, отряхивая валенки от снега. — Ох, и холодина нынче! А я тебе тут свеженького принесла, парное, утром Зорька дала…

Она вошла в кухню, поставила бидон на табурет и тут же уставилась в сторону детской, где мелькнула Настина тень.

— О-о-о, — протянула Марьяна с таким выражением, будто увидела невидаль. — Так это правда? Это ж та самая, Витькина? Слушай, Лен, а ты чего это? В уме ли?

— Здрасьте, Марьяна, — спокойно сказала Елена, принимая бидон. — Сколько с меня сегодня?

— Да погоди ты с деньгами! — отмахнулась соседка, усаживаясь на табурет по-хозяйски. — Ты расскажи, как оно? Сама-то как решилась? Чужая вроде — это ж обуза. Тебе на старости лет дитё малое, да ещё такое…

— Какое — такое? — Елена нахмурилась, но виду не подала. Достала банку, стала переливать молоко.

— Ну, такое… — Марьяна понизила голос. — Ты ж знаешь, откуда она. Там же Витька со своей… Слушай, ты слышала, что там случилось-то? Как они в кутузку загребли?

Елена молчала, но Марьяна и не ждала ответа — она пришла новости рассказывать, а не спрашивать.

— Там такое дело было, — затараторила она, подавшись вперёд. — Витька-то со своим дружком, с Коляном, выпивали. А эта его, Танька, там же, при них. Ну и Колян, царствие ему небесное или где он там теперь, полез к ней с ласками. А она, говорят, сама сначала кокетничала, а Витька и взбеленился. Схватил нож — и пырнул Кольку. Одни говорят — насмерть. Другие, что выжил, но крепко ему досталось. А Колян тоже не промах — стулом по голове Витьку шандарахнул. Короче, пока скорая приехала, пока полиция — обоих замели. И Таньку тоже, за соучастие, потому что она, говорят, кричала: «Витя, бей его!» Вот тебе и любовь.

Елена слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Настя в соседней комнате — слышит или нет? Успела ли прикрыть дверь?

— А Таньке той сколько? — спросила она, чтобы перевести тему.

— А молодая, — хмыкнула Марьяна. — Витьке-то сорок шесть, а ей и тридцати нет. Лет двадцать пять, не больше. Крашеная, худая, вся в татуировках. Он когда с ней сошёлся, первое время только и делал, что ухажёров её отваживал. Она ж деваха видная, к ней мужики так и липли. А он ревновал, буянил. А потом, глядишь, и сдружились — на фоне выпивки-то. Теперь вместе пьют, вместе и сидят.

Марьяна перевела дух и продолжила, понизив голос до шёпота:

— И вот что удивительно, Лен. Ты подумай: она же, Танька эта, говорят, по молодости по мужикам ходила, беременела да три раза подшивалась. Врачи сказали — детей не будет. А тут — на тебе, Настька родилась. И здоровая вроде, не инвалид. Чудо, да и только. Только вот что из этого чуда вырастет, если мать с отцом — алкаши? Гены-то, их, знаешь, пальцем не задавишь… Может, ещё проявится чего. В смысле, по здоровью-то. Или с головой чего. Нехорошее.

Елена резко обернулась.

— Ты это чего мелешь, Марьяна? Ребёнок семи лет, а ты уже ей болезни какие-то приписываешь?

— Да я ничего, я ж как лучше, — заюлила соседка. — Я ж к тому, что проверить бы не мешало. Вон у нас фельдшер новый. Может, сводить её к нему, пусть поглядит?

Елена насторожилась.

— Какой новый фельдшер?

— А ты не знаешь? — обрадовалась Марьяна возможности еще почесать язык. — Наталью Петровну-то нашу проводили на пенсию. Тридцать пять лет отпахала, золотая женщина. Теперь нового прислали, уж год как. Из города, говорят, приехал. Мужик, представляешь? У нас в ФАПе мужик! Николай Петрович, кажись. Лет под пятьдесят, наверное. Вдовец, говорят. Без детей. И, говорят, умный шибко, из города-то. Только вот справится ли с нашим народом? У нас бабы, сам знаешь, — пальца в рот не клади. А он, поди, городской, тонкий.

Марьяна хитро прищурилась.

— Местные крали уже глаз на него положили. Вон, Любка из третьего дома, та, что разведённая, уже два раза в ФАП ходила — то давление померить, то справку взять. А здоровая, как лошадь, никогда ничем не болела. Так что, Лен, гляди, упустишь мужика. Тебе тоже не помешало бы…

— Марьяна! — осадила её Елена. — Ты про дело говори, а не про моё личное.

— А что про дело? — встрепенулась соседка. — Про дело я тебе и говорю. Про тебя вон всё село судачит. Кто говорит — молодец Ленка, добрая душа, не бросила дитё. А кто — совсем рехнулась баба, на старости лет подкидыша взяла, да ещё от Витьки, который её всю жизнь изводил. Я уж молчу, что говорят. Но ты ж понимаешь, село — оно такое, языки без костей.

Елена слушала и вдруг поняла: ей всё равно. Совершенно.

Ну, судачат и судачат. Пусть. Она за свою жизнь наслушалась всякого. И про неудачный брак, и про то, что одна детей тянет, и про то, что гордая слишком, ни с кем не сходится. Пережила. И это переживёт.

— Марьян, ты молоко-то принесла, я взяла. Держи деньги. — Елена протянула соседке купюры. — А про то, что говорят, — не твоя забота. Моя.

Марьяна поняла, что пора закругляться, подхватилась, попрощалась и ушла, унося в своей авоське пустой бидон и неутолённое любопытство.

А Елена задумалась.

Фельдшер новый… Это хорошо. Надо бы Настю сводить, показать. Всё-таки ребёнок из такого аду вышел. Может, и правда проверить надо — вдруг чего не так. Хоть выглядит девочка здоровой, кроме худобы, но мало ли. И прививки наверняка не делали, в садик не водили, врачам не показывали. Надо навёрстывать.

Она подошла к детской, приоткрыла дверь. Настя сидела на полу и перебирала старые Машины куклы — трогала их, вертела, но не играла. Просто трогала, будто проверяла, настоящие ли.

— Насть, — позвала Елена. — Хочешь, сходим к врачу? Просто проверимся, как здоровье?

Настя подняла голову. В глазах мелькнул страх.

— Не надо к врачу, — тихо сказала она. — Я не больная.

— Я знаю, что не больная, — мягко сказала Елена. — Но надо просто посмотреть. Чтобы всё хорошо было. Ты же хочешь, чтобы всё было хорошо?

Настя подумала и кивнула.

— А он не будет… больно делать?

— Кто?

— Врач. Тот, дядя.

Елена улыбнулась.

— Не будет, маленькая. Он добрый, говорят. Новый фельдшер, Николай Петрович. Вместе сходим? Я рядом буду.

Настя снова кивнула, но в глазах осталась настороженность. Слишком много «добрых» людей она, видно, встречала в своей жизни.

«Ничего, — подумала Елена. — Потихоньку. Всё потихоньку».

Она закрыла дверь и пошла на кухню, а в голове крутилось: «Николай Петрович, вдовец, без детей, из города…» И тут же она себя одёрнула: «Ты чего, Лена? Тебе ли об этом думать? Тут ребёнок, тут жизнь с нуля, а ты про мужиков».

Но мысль о новом фельдшере зацепилась и не отпускала. И почему-то вспомнились Марьянины слова: «Местные крали уже глаз положили». А ей-то что за дело? Ничего. Совсем ничего.

Наверное.

***

Фельдшерско-акушерский пункт в селе стоял на самом въезде — небольшое кирпичное здание, обшитое сайдингом. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и ещё чем-то неуловимо больничным, от чего у Елены всегда слегка сжималось сердце. Она не любила врачей — привыкла лечиться сама, травами, как мать учила. Но для Насти надо.

Девочка шла рядом, держась за руку, но на каждом шагу замирала, озиралась по сторонам, будто ждала подвоха. Елена чувствовала, как тонкие пальцы то сжимаются, то разжимаются — Настя то ли боялась, то ли просто не привыкла, что её кто-то держит за руку.

— Не бойся, — сказала Елена, открывая дверь ФАПа. — Это просто врач. Он посмотрит, скажет, здоровая ты или нет. И всё.

— А если нездоровая? — тихо спросила Настя.

— Тогда лечить будем. Ничего страшного.

Внутри было чисто, но по-деревенски просто: старый линолеум в клеточку, деревянная скамья у стены, плакаты про здоровый образ жизни, пожелтевшие от времени. В углу стоял высокий фикус в кадке — видно, ещё Натальи Петровны наследство.

Из кабинета донёсся мужской голос:

— Проходите, открыто.

Елена толкнула дверь и вошла. За столом сидел мужчина. Елена ожидала увидеть кого угодно — молодого специалиста, суетливого, или наоборот, важного городского, который смотрит на деревенских свысока. Но Николай Петрович оказался совсем другим.

Ему было около пятидесяти, может, чуть меньше. Русые волосы с обильной сединой, лицо спокойное, даже немного усталое, с мелкими морщинками у глаз — теми, что появляются не от смеха, а от долгого смотрения на чужую боль. Глаза серые, внимательные, но не колючие, а какие-то… тёплые, что ли. Одет просто: под больничным халатом серая рубашка, простые брюки, на ногах — разношенные ботинки, явно удобные для ходьбы по сельским дорогам.

Когда Елена с Настей вошли, он поднялся из-за стола — и сразу стало видно, что он высокий, чуть сутулый, будто привык наклоняться к больным. Руки опустил вдоль тела, и Елена невольно на них засмотрелась. Руки были крупные, но не грубые — с длинными пальцами, аккуратными, чистыми. Руки человека, который старается, чтобы было не больно.

— Здравствуйте, — сказал он негромко, с лёгкой хрипотцой. — Проходите, садитесь. Вы, наверное, Соколова Елена? Мне Марьяна Васильевна говорила, что вы придёте.

— Уже доложили, — усмехнулась Елена. — Быстро у нас новости расходятся.

— А то, — Николай Петрович улыбнулся краешком губ. — Село маленькое. Присаживайтесь, не стойте.

Елена опустилась на стул у стены, а Настя так и осталась стоять у двери, вцепившись в ручку и готовая в любой момент выскочить обратно в коридор.

Николай Петрович не стал настаивать. Он спокойно сел обратно за стол, сложил руки перед собой и обратился к девочке:

— Тебя Настя зовут, я правильно понял?

Настя молчала, только смотрела на него в упор своими огромными серыми глазами.

— А я Николай Петрович, — продолжил он, будто не замечая её молчания. — Я здесь фельдшером работаю. Недавно приехал из города. Ты знаешь, где город?

Настя чуть заметно кивнула.

— А я там жил в квартире, на девятом этаже. Представляешь, всё время казалось, что дом качается. А у вас тут тихо, земля твёрдая. Мне здесь больше нравится.

Он говорил спокойно, неторопливо, будто не приём вёл, а просто так, разговор по душам. Настя потихоньку расслабилась, даже пальцы от двери отпустила.

— Ты, главное, не бойся, — сказал Николай Петрович. — Я тебя раздевать не буду, уколов делать не буду, ничего такого. Я просто посмотрю на тебя, послушаю, как ты дышишь. Можно?

Настя подумала и шагнула вперёд. Один шаг. Потом второй.

— Умница, — тихо сказал он и пододвинул для неё стул. — Садись вот сюда, на свет. Чтобы я тебя видел хорошо.

Настя села на краешек стула, сжавшись в комок. Николай Петрович не спешил. Он просто сидел напротив, смотрел на неё спокойными глазами и ждал, пока она перестанет дрожать.

— Ты в школе учишься? — спросил он вдруг.

— Нет, — еле слышно ответила Настя.

— Ничего, — кивнул он. — Успеешь. Знаешь, я в школу пошёл в восемь лет, потому что родители переезжали, папа у меня военный был. И ничего, я выучился, вон даже врачом стал.

Настя чуть приоткрыла рот от удивления.

— В восемь?

— Ага. Так что ты не переживай. Всему своё время.

Он осторожно взял её за руку — медленно, чтобы она успела отдёрнуть, если захочет. Настя не отдёрнула. Он посчитал пульс, хмыкнул что-то себе под нос, потом заглянул в глаза, попросил открыть рот, посмотреть язык.

— Горло красноватое, но ничего страшного, — говорил он негромко, будто сам себе. — Миндалины чистые. Зрачки нормальные.

Достал фонендоскоп, подышал, чтобы согреть металл, и только потом приложил к Настиной груди поверх платья.

— Дыши глубоко, как я. Вдо-о-ох, вы-ы-дох. Ещё разок.

Настя слушалась, затаив дыхание. Елена сидела, не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий контакт.

— Лёгкие чистые, — сказал Николай Петрович, убирая фонендоскоп. — Сердце тоже хорошо работает. Ты молодец.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Настю уже не как врач, а как человек:

— Есть хочешь? — спросил он вдруг.

Настя удивлённо моргнула.

— Ну… да.

— А что ела сегодня?

— Кашу манную. Тётя Лена давала.

— Тётя Лена, значит, — он кивнул в сторону Елены. — Хорошая у тебя тётя Лена. Заботливая.

Настя покосилась на Елену, но ничего не сказала.

Николай Петрович повернулся к Елене. Лицо его стало серьёзным, но не строгим.

— Истощена, — сказал он негромко, чтобы Настя не очень слышала. — Авитаминоз, это точно. Кожа сухая, волосы… ну, вы сами видите. Психологическая травма, это без слов понятно. Но организм молодой, справится, если кормить хорошо и не дёргать.

Он порылся в ящике стола, достал коробочку с витаминами.

— Вот, пусть принимает. Тут комплекс, детский. По одной таблетке в день. И молоко обязательно, творог, мясо. Но вы, я думаю, и сами знаете.

— Знаю, — кивнула Елена.

— И ещё, — он помялся, — вы это… с ней поосторожнее. Она как дикий зверёк, к рукам привыкать будет долго. Но привыкнет, если не давить. Вы молодец, что взяли. Не каждая бы решилась.

Елена почувствовала, как от этих простых слов что-то тёплое разливается в груди. Не похвала даже, а понимание.

— Я за ней послежу, — добавил Николай Петрович. — Если что, вы приходите, не стесняйтесь. В любое время.

Он снова посмотрел на Настю и улыбнулся — просто, по-доброму.

— Ты, Настя, главное, слушайся тётю Лену. Ешь хорошо, спи много. И на улице гуляй, снег нюхай. Воздух у вас тут знаешь какой? В городе такого нет.

Настя вдруг спросила:

— А вы правда вдовец?

Елена поперхнулась воздухом. Николай Петрович на секунду замер, а потом тихо рассмеялся.

— Правда, — сказал он. — А ты откуда знаешь?

— Тётя Марьяна говорила. Она громко говорит.

— Ах, тётя Марьяна, — покачал головой Николай Петрович. — Ну да, вдовец. Жена умерла давно, детей Бог не дал. Вот я и переехал сюда, чтобы людям помогать.

Настя серьёзно посмотрела на него, будто что-то взвешивая в голове, и кивнула — удовлетворённо.

— Ладно, — сказала она и слезла со стула. — Пойдём, тёть Лен.

Елена поднялась, чувствуя, как горят щёки от этого детского допроса. На выходе она обернулась, встретилась взглядом с Николаем Петровичем. Он смотрел на неё всё теми же спокойными, усталыми, но такими тёплыми глазами.

— Спасибо, — сказала Елена.

— Не за что. Приходите.

Они вышли на улицу. Настя шагала рядом, молчала, но руку больше не отдёргивала. А Елена всё думала о тех руках — аккуратных, больших, которые так осторожно касались девочки. И ловила себя на том, что ей хочется, чтобы эти руки коснулись и её.

«Господи, о чём я думаю? — одёрнула она себя. — С ума сошла на старости лет. Не до того».

Но мысль осталась, тёплая, как те руки.

Глава 3. Она теперь наша!

Вечером, уложив Настю спать, Елена долго сидела на кухне, глядя на телефон. Нужно было звонить Федьке. Сын, конечно, сам бы набрал, но она знала: он ждёт, когда она объявится. Весь в неё — такой же осторожный, не хочет давить, в чужую душу не лезет.

Настя за стеной вроде затихла. После ужина долго сидела с куклой — просто держала в руках, не играла. Елена предложила почитать сказку, девочка кивнула, слушала внимательно, но в полглаза — всё косилась на дверь, будто ждала, что кто-то войдёт. А когда Елена погасила свет и прикрыла дверь, Настя вдруг сказала:

— А ты долго будешь тут?

— Я всегда тут, — ответила Елена. — Я в соседней комнате.

— Нет, ты вообще… долго будешь? Не уйдёшь?

Елена вернулась, присела на край кровати.

— Я никуда не уйду, маленькая. Это мой дом. Я здесь живу.

— А-а, — протянула Настя и, кажется, успокоилась.

Теперь, сидя на кухне, Елена думала об этом «а-а». Ребёнок проверяет границы. Ищет, насколько можно верить. И как же это правильно — быть здесь, не уходить, не исчезать. Для Насти это, наверное, главное чудо: взрослый, который не сбегает.

Она набрала номер.

Федя ответил после первого гудка, будто ждал.

— Мам! Ну, наконец-то. Я тут места себе не нахожу. Как вы там? Как Настя?

— Нормально, сынок. Всё хорошо. Притираемся потихоньку.

— Рассказывай.

Елена и рассказала. Про тот вечер, как летела по снегу, про Настю в грязном одеяле, про первую ночь с криками, про ванну, про то, как девочка забивается в углы и молчит. Про Марьяну и её сплетни, про нового фельдшера, про витамины.

Федя слушал молча, только в трубке дыхание слышно было — ровное, спокойное, как он сам.

— Мам, ты молодец, — сказал он, когда она закончила. — Я так и знал, что ты справишься.

— Справлюсь ли, — вздохнула Елена. — Тяжело с ней. Она как зверёк дикий, всего боится.

— А ты сама подумай, мам. Она откуда взялась? Там, у этих… — он запнулся, подбирая слово, — у родителей её, наверное, и не гладили никогда, и не жалели. Только били, может. А ты её моешь, кормишь, сказки читаешь. Она отогреется. Дай время.

— Дай время, — повторила Елена. — Твоя правда, Федь. Помню, ты ещё маленький был, вечно меня успокаивал. Помнишь, как мы от отца ушли?

Федя усмехнулся в трубку.

— Помню. Мне пять лет было, а я тебе говорил: «Мам, не плачь, мы сами справимся». Глупый был.

— Не глупый, — сказала Елена. — Умный. Ты всегда умный был.

Она закрыла глаза и увидела его маленького — серьёзного, с насупленными бровями, похожего на воробья. Федька рос не по годам ответственным. В школе учился так, будто от этого жизнь зависела — все пятёрки, грамоты, похвальные листы. Учительница говорила: «Лена, у вас сын золото». А Елена только вздыхала — знала, что это не просто характер, это броня. Он рано понял, что мать одна, что отца нет, и надо держать удар.

В старших классах Федя загорелся небом. Увидел по телевизору передачу про лётчиков и заболел. Достал где-то книги, вырезки, плакат с самолётами над кроватью повесил. Елена поначалу отмахивалась — ну куда, из нашего села да в лётное училище? А он сдал экзамены, прошёл медкомиссию, поступил. И выучился. И стал офицером.

— Ты как там, на службе? — спросила Елена. — Не сильно гоняют?

— Всё нормально, мам. Служба есть служба. Зато небо вижу каждый день. Помнишь, я тебе обещал, что покатаю?

— Обещал, — улыбнулась Елена. — До сих пор жду.

— Дождёшься. Вот выберемся все вместе…

Федя женился в двадцать один. Совсем еще мальчик. Вероника — девушка из хорошей семьи, с педагогическим образованием, работала в школе. Елена сначала переживала: городская, не захочет с деревенской свекровью знаться. А Ника оказалась простая, душевная. Приезжала в гости, помогала по дому, с детьми своими возилась так, что залюбуешься.

Двоих родили. Старшая, Аринка, — мамина радость, хохотушка, вся в кудряшках. И младший, Ванятка, ещё совсем карапуз, трёх лет нет. Елена души в них не чаяла, но видела редко — всё больше по фотографиям да по видео, которое Федя присылал.

— Ты это… — сказала Елена, отгоняя воспоминания. — Вы с Никой если соберётесь приехать, захватите чего из одежды для Насти. Аринкино, из чего выросла уже. А то у нас тут с этим… Сама понимаешь, покупать всё надо, а я в город не выберусь.

— Мам, ну ты чего! — Федя даже обиделся в голосе. — Конечно, привезём. Мы и сами хотели. Ника уже собирает пакет, там и платьица, и кофточки, и бельишко тёплое. Аринка из всего быстро вырастает, вон сколько всего накопила, всё добротное, почти новое. И игрушек положим.

— Спасибо, сынок.

— Да не за что, мам. Считай, не чужая же она нам.

Елена улыбнулась в темноту кухни. Опять эта фраза. Крутится в их семье, как ниточка, всех связывает.

— Ты только это… — Федя замялся. — Ты с документами как? Я наводил справки. Это надолго, мам. Опека, суды, если удочерять решите. И Татьяна эта… Она же мать, у неё права есть, даже если она в тюрьме.

— Знаю, Федь. Пока не думаю об этом. Пусть девочка поживёт, привыкнет. А там видно будет.

— Правильно, — согласился сын. — Не торопись. Мы с Никой подсобим, если что. И деньгами, и советом. Мария тоже подключится, она юрист, в таких делах разбирается.

— Мария… — вздохнула Елена. — А она что говорит?

— Молчит пока, — честно ответил Федя. — Но я знаю её, она сначала переживает внутри, а потом принимает. Ты не думай о ней плохо, мам. Все будет хорошо.

— Вы с Вероникой когда приедете?

— На выходные постараемся. Я позвоню.

— Хорошо, сынок. Спасибо тебе.

— Мам, — Федя помолчал. — Ты только себя береги. Ладно? И Настю береги. Она теперь наша.

— Наша, — повторила Елена.

Положила трубку и долго сидела, глядя в окно на снег. За стеной тихо — Настя спала. А в груди разрасталось тепло: Федька одобрил. Федька сказал «наша». Значит, всё правильно.

Она встала, прошла в детскую, поправила одеяло, укрыла Настю плотнее. Та во сне вздохнула, перевернулась на другой бок и вдруг пробормотала:

— Ма-а-ам…

Елена замерла. Сердце ухнуло и понеслось.

— Что, дочка? — шепнула она.

Но Настя не ответила — спала. Просто слово это вырвалось из самого нутра, как самое нужное, самое главное.

Елена постояла ещё немного, потом вышла, прикрыла дверь. На кухне села и заплакала — тихо, чтобы не разбудить. От счастья, от страха, от надежды.

Федькина правда была простая: семья — это не только кровь. Семья — это те, кто рядом. Кто не уходит. Кто говорит «наша».

***

Федька приехал в субботу утром.

Елена ещё с вечера наводила порядок, хотя в доме и так было чисто. Настя крутилась рядом, наблюдала за ней с тем особенным выражением, которое Елена уже научилась различать: девочка пыталась понять, что происходит, но не спрашивала, боялась.

— Завтра брат твой приедет, Федя, — объяснила Елена, когда Настя в десятый раз заглянула в её комнату. — Помнишь, я рассказывала? Совсем уже взрослый, но он хороший. У него дети есть, Арина и Ваня. Может, когда-нибудь и с ними познакомишься.

Настя кивнула и ушла, но Елена видела: девочка напряглась. Слишком много новых людей, слишком много неожиданностей. Для ребёнка, привыкшего к тому, что взрослые либо бьют, либо не замечают, любое внимание — стресс.

Утром Федька позвонил с дороги:

— Мам, я один. Ника не смогла, у Ванятки температура, слёг. Но она передачу собрала, огромный пакет, я еле в машину запихнул. И Насте привет передавала, и тебе обнимашки.

— Да что ты, Господи, — забеспокоилась Елена. — С Ваняткой-то что?

— Простыл, наверное. Ника сказала, не переживай, скорую вызвали, педиатр придёт. Ты главное Настю готовь к знакомству, а то я тут с подарками, как Дед Мороз, а вдруг испугается.

Елена вздохнула. Испугается — это в точку.

Машину Федька поставил у ворот, и Елена вышла встречать. Настя осталась в доме, но Елена видела в окно, как занавеска в детской колыхнулась — девочка смотрела.

Федька вылез из машины, широко улыбаясь. Крепкий, подтянутый, в камуфляже, с короткой стрижкой — настоящий военный. Елена всегда любовалась сыном, но сегодня особенно: какой же он у неё замечательный.

— Мама! — Он обнял её, приподнял, закружил, как ребенка. — Соскучился!

— Да опусти ты, медведь, — смеялась Елена. — Кости переломаешь. Я ведь уже старая.

— Не старая, — серьёзно сказал Федя, ставя её на землю. — Ты у меня самая молодая и красивая. Ну, показывай, где там наша новая родственница.

Он открыл багажник, и Елена ахнула. Там лежал огромный пакет, туго набитый вещами, и ещё один, поменьше, с игрушками, и коробка конфет, и даже маленький плюшевый заяц в прозрачной упаковке.

— Федь, вы чего? Зачем столько? — всплеснула руками Елена.

— Ника сказала: для девочки ничего не жалко. Тем более для такой. Там и бельё тёплое, и колготки, и платьев несколько, и курточка демисезонная, Аринка носила, но почти новая. И обувь есть, смотри, валенки детские, Ника специально купила, в магазине, не бэушные.

Елена смотрела на всё это богатство и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Хорошая у Феди жена. Душевная.

Они зашли в дом, шумно внося пакеты. Елена позвала:

— Настя! Иди посмотри, кто приехал.

Тишина. Потом из детской донеслось:

— Не пойду.

Елена вздохнула.

— Федь, ты посиди пока на кухне, чай пей. Я к ней схожу.

Федя кивнул, сел за стол, разглядывая знакомую с детства кухню, где каждая царапина на столе напоминала о прошлом. А Елена пошла к девочке.

Настя сидела на кровати, сжавшись в комок, и смотрела на дверь круглыми от страха глазами.

— Это Федя, — мягко сказала Елена, присаживаясь рядом. — Мой сын. Я тебе про него рассказывала. Помнишь, он тот самый, который тебя на улице увидел и пожалел. Он одежду тебе привёз. И игрушки. И конфеты. Хочешь посмотреть?

Настя затрясла головой.

— Не хочу. Он чужой.

— Он не чужой, — терпеливо сказала Елена. — Он тебе брат. По папе. У вас один папа, Витя. Понимаешь?

Настя подняла глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес, но страх был сильнее.

— А он бить будет?

Елена прикрыла глаза, чтобы не видела девочка, какую боль причиняют эти слова.

— Нет, маленькая. Никто тебя здесь бить не будет. Никогда. Федя добрый. Он своих детей растит, и никого не бьёт. Хочешь, я его позову, и он сам тебе расскажет? А ты в дверях постоишь, если захочешь — уйдёшь.

Настя подумала и кивнула.

Елена вышла, кивнула Феде. Тон понял сразу — встал, неторопливо, руки держал так, чтобы было видно, что они пустые. Подошёл к двери детской, остановился в проёме, не заходя внутрь.

— Привет, Настя, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я Федя. Ты не бойся меня, ладно? Я просто посидеть с вами приехал, чаю попить. И гостинцы привёз. Там заяц есть, мягкий, хочешь покажу?

Настя молчала, но смотрела на него уже не с ужасом, а с любопытством. Федя был большой, но двигался медленно, осторожно, будто боялся спугнуть птичку.

— Можно я на стул сяду? — спросил он, показывая на стул в коридоре. — Тяжело стоять, я с дороги устал.

Настя чуть заметно кивнула.

Федя сел, оказавшись с ней почти на одном уровне, и заговорил, не глядя на неё в упор, а куда-то в сторону:

— А знаешь, кто я? Я твой брат. У нас с тобой один папа. Витя. Я старше тебя намного, мне уже двадцать семь. Я давно от мамы Лены отдельно живу, в городе. У меня жена есть, Вероника, и двое детей. Аринка, ей шесть, и Ванятка, совсем маленький, три года. Они бы тоже приехали, но Ванятка заболел, температурит. А так бы они с тобой поиграли. Аринка, она как ты, девочка, только помладше чуть. Она бы с тобой подружилась.

Федя говорил спокойно, неторопливо, будто сказку рассказывал. Настя слушала, затаив дыхание.

— А ты чего боишься? — спросил он вдруг.

Настя молчала долго, потом выдавила:

— Всех. Всех боюсь.

— Понятно, — кивнул Федя. — Это правильно. Когда много плохого было, бояться — это нормально. Но ты не переживай, тут у мамы всё по-другому. Она у нас добрая. Я её знаю, она никогда не обидит.

— Тётя Лена добрая, — неожиданно твёрдо сказала Настя.

Федя улыбнулся.

— Вот видишь, ты уже поняла. Ну что, пойдём гостинцы смотреть? А то заяц там один скучает, тебя ждёт.

Настя подумала, слезла с кровати и осторожно, мелкими шажками, пошла за Федей на кухню.

Дальше был час разглядывания сокровищ. Федя доставал вещи из пакета, показывал, рассказывал, где что купили, примерять пока не заставлял, просто давал трогать. Настя гладила мягкие кофточки, разглядывала узоры на колготках, прижимала к себе зайца и не верила, что всё это — ей.

Потом Елена накормила их обедом, и Настя ела, сидя рядом с Федей, и уже не забивалась в угол, а даже улыбнулась пару раз, когда он рассказывал смешные истории про своих детей.

А вечером, когда Настя ушла в детскую играть с новыми игрушками, Федя и Елена сидели на кухне, пили чай и говорили.

— Мам, ты как? — спросил Федя, глядя на неё внимательно.

Елена задумалась. Вроде бы устала, вроде бы спит мало, дел прибавилось — а на душе легко.

— А я и не знала, сынок, что мне этого так не хватало, — сказала она тихо. — Я ведь уже и жить переставала. Дом — работа, работа — дом. А тут… она. Маленькая, несчастная, а внутри — огонёк. Хочется его раздуть, чтобы горел.

Федя смотрел на мать и видел то, чего не замечал уже несколько лет: глаза её горели. Не потухший взгляд, не усталость, а жизнь. Мать ожила.

— Я рад за тебя, мам, — сказал он просто. — И за неё рад. Хорошая девочка, видно. Оттает.

— Дай Бог, — вздохнула Елена.

Они ещё долго сидели, говорили обо всём — о Фединой службе, о внуках, о жизни. А из детской доносился тихий голосок — Настя разговаривала с новым зайцем, рассказывала ему что-то про своё, детское, тайное.

И в этом доме, где ещё недавно было так пусто и тихо, теперь жила жизнь.

***

31 декабря 2005 года

Елена суетилась с утра как угорелая.

Настя крутилась под ногами, наблюдая за приготовлениями с тем особенным выражением, которое Елена уже научилась читать: девочка не понимала, что происходит, но чувствовала — что-то важное.

— А чего это? — спросила Настя, когда Елена достала с антресолей большую коробку с ёлочными игрушками.

— Новый год сегодня, — ответила Елена. — Ёлку будем наряжать. Ты когда-нибудь ёлку наряжала?

Настя помотала головой.

— А что такое Новый год?

У Елены внутри всё оборвалось. Ребёнку семь лет, а она не знает, что такое Новый год.

— Это… это праздник, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Самая волшебная ночь в году. Приходит Дед Мороз, подарки приносит. Ёлку наряжают, огоньки зажигают. Мандарины едят.

— Мандарины? — переспросила Настя. — А это что?

Елена молча встала, достала из холодильника сетку с яркими оранжевыми плодами, положила один на тарелку, очистила. Протянула дольку Насте.

— Попробуй.

Настя взяла, понюхала, осторожно положила в рот. И замерла. Глаза её расширились, на лице появилось выражение такого чистого, такого детского удивления, что у Елены защипало в носу.

— Вкусно? — спросила она, хотя ответ был очевиден.

Настя закивала, быстро схватила ещё дольку, потом ещё. Елена смотрела и думала: Господи, ну почему? Почему дети должны расти в аду, когда вокруг столько простых радостей? Мандарины, ёлка, огоньки — для кого-то обыденность, а для этой девочки — целый новый мир.

— Вечером ещё будет. Сразу много нельзя, живот заболит с непривычки. — сказала она мягко. — А сейчас пойдём ёлку наряжать.

Они достали искусственную ёлку — Елена давно купила, но не каждый год наряжала — не для кого было. Настя сначала просто стояла и смотрела, как Елена расправляет ветки. Потом осторожно протянула руку, потрогала колючую зелень.

— Она настоящая? — спросила девочка.

— Нет, искусственная. Но красивая, правда?

Настя кивнула. А когда Елена раскрыла коробку с игрушками, девочка замерла. Там были шары — красные, золотые, синие, стеклянные сосульки, смешные фигурки зверей, дождик, мишура. Для любого ребёнка это сокровище, а для Насти — чудо из чудес.

— Можно? — спросила она, показывая на золотой шар.

— Можно, — улыбнулась Елена. — Только осторожно, стеклянные, разбить можно.

Настя взяла шар обеими руками, поднесла к свету, рассматривая, как переливаются блёстки. И вдруг улыбнулась — впервые так открыто, без страха.

— Красиво, — сказала она.

Они наряжали ёлку вдвоём больше часа. Елена вешала игрушки повыше, Настя — те, до которых могла дотянуться. Девочка то и дело отходила, чтобы посмотреть на результат, и глаза её сияли.

— У нас дома никогда не наряжали, — сказала она вдруг. — Там всё равно всё ломали, когда пьяные были.

Елена прикусила губу, чтобы не разреветься, и притянула Настю к себе.

— Теперь будет, — сказала она твёрдо. — Каждый год будет. Обещаю.

***

К вечеру начали съезжаться гости.

Первыми приехали Федя с семьёй. Машина набилась битком: Федя за рулём, на заднем сиденье Аринка, Вероника с младшим на руках, и куча пакетов, сумок, свёртков.

— С приездом! — Елена выскочила на крыльцо, забыв про тапки.

Аринка выскочила первой, повисла на шее, тараторя без умолку про какие-то свои девчачьи секреты. Ванятка спал на руках у Вероники — раскрасневшийся, но уже без температуры.

Настя стояла в прихожей, вцепившись в косяк, и смотрела на это нашествие круглыми глазами. Елена подвела её ближе:

— Знакомьтесь. Это Настя.

— Привет, — Аринка подошла сразу, без страха, как умеют только дети. — Ты Настя? А мне шесть. А тебе сколько? А ты в какие игры играешь? А у тебя куклы есть?

Настя сжалась, готовая убежать. Но Аринка взяла её за руку и потащила в комнату:

— Пойдём, я тебе игрушки свои покажу, я много привезла!

Елена хотела вмешаться, но Вероника остановила:

— Пусть, идут. Дети сами разберутся.

И они разобрались. Через полчаса из детской доносился такой гвалт, что Елена не сразу поверила своим ушам. А когда заглянула — увидела, как Настя, её Настя, забитая, молчаливая, испуганная, носится по комнате с Аринкой, пытаясь поймать Ваньку, и смеётся.

Смеётся!

Елена прислонилась к косяку и слушала этот смех, как самую лучшую музыку.

Вероника подошла, встала рядом.

— Хорошая девочка, — сказала она тихо. — Видно, что натерпелась. Но душа живая.

Вечером, когда накрывали стол, Вероника достала отдельный пакет.

— Это Насте, — сказала она. — Я подумала, ей в школу скоро, надо готовиться.

Там были книжки — красивые, с яркими картинками, азбука большая, раскраски, карандаши. Настя смотрела на это богатство и не верила глазам.

— Это мне? — переспросила она. — Всё мне?

— Тебе, тебе, — засмеялась Вероника. — Будешь учиться, читать научишься. Хочешь?

Настя кивнула, прижимая к себе азбуку, как самую большую драгоценность.

***

Мария приехала последней, когда уже стемнело.

Елена вышла встречать, и сердце её дрогнуло. Маша была красивая, ухоженная, городская — пальто дорогое, сапожки на каблуках, причёска уложена. Она чмокнула мать в щёку, скользнула взглядом по дому и спросила:

— Ну и где она, наша новая родственница?

— В детской, с детьми играет, — ответила Елена. — Ты только осторожнее с ней, она пугливая.

— Да понятно, — Мария сбросила пальто и прошла в дом.

Елена заметила её взгляд, когда они вошли в детскую. Мария посмотрела на Настю, на её худенькую фигурку, на старенькое платьице, которое Елена пока не успела сменить на новое, и в глазах дочери мелькнуло что-то… Елена не разобрала. То ли жалость, то ли пренебрежение. А может, показалось.

— Привет, — сказала Мария девочке. — Ты Настя? Я Маша, твоя сестра. Ну, так… сестра Феди.

Настя спряталась за Аринку и только кивнула.

Мария пожала плечами и пошла на кухню помогать.

Новый год встречали тихо, по-семейному. Елена специально не ставила на стол спиртного — ни капли. Чтобы Настя не видела, не боялась, не вспоминала.

— Правильно, мам, — одобрил Федя. — И нам полезно.

В двенадцать открыли шампанское для взрослых, детям налили лимонаду. Загадывали желания под бой курантов. Елена загадала одно: чтобы у Насти всё было хорошо. Чтобы оттаяла, чтобы поверила и стала счастливой.

Потом Дед Мороз (в роли Феди, переодетого в старый мамин тулуп и с ватной бородой) раздавал подарки. Настя получила свой — большой конструктор, который Елена тайком купила в сельпо пару дней назад. Девочка держала коробку и не верила, что это всё по-настоящему.

— Спасибо, — прошептала она, глядя на Елену.

И это «спасибо» стоило всех денег мира.

***

Когда дети уснули, взрослые сидели на кухне, пили чай и говорили. Мария достала блокнот, посерьёзнела.

— Мам, давай о деле, — сказала она. — Я навела справки. Удочерение — процесс долгий. Тебе придётся собирать документы, проходить комиссии, доказывать, что ты можешь быть матерью. С твоим возрастом…

— Что с моим возрастом? — насторожилась Елена.

— Ничего, просто формальность. Но главное — родная мать. Татьяна. Она отсидит, выйдет, и теоретически может потребовать ребёнка обратно. У неё есть права, даже если она их не исполняла.

Елена побледнела.

— Но как же? Она же пила, она не занималась ей, она…

— Я знаю, мам, — мягко перебила Мария. — Но закон есть закон. Нам нужно будет собрать доказательства, что она ненадлежащим образом исполняла родительские обязанности. Свидетели, показания, может, даже медицинские заключения. Это всё реально.

Федя слушал молча, потом спросил:

— А если Татьяна не захочет забирать?

— Тогда проще, — кивнула Мария. — Если она даст согласие на удочерение или просто не будет возражать, дело пойдёт быстрее. Но готовиться надо к худшему.

Она посмотрела на мать, и взгляд её потеплел.

— Но ты не бойся, мам. Я помогу. Если надо, подключу знакомых юристов, проконсультируюсь. Мы это сделаем.

Елена смотрела на дочь и чувствовала, как страх отпускает. Трудно будет. Очень трудно. Но они справятся. Вместе.

— Спасибо, дочка, — сказала она тихо.

Мария пожала плечами:

— Не чужие же.

И Елена улыбнулась. Снова эти слова. Крутятся в семье, связывают, греют.

За окном падал снег, в доме пахло ёлкой и мандаринами, из детской доносилось ровное дыхание спящих детей. И Елена вдруг подумала: какой же это был правильный год. Самый трудный и самый счастливый.

Всё только начиналось.

Глава 4. «Отдавай мою дочь!»

После новогодних праздников жизнь вошла в новую колею.

Елена вставала затемно, топила печь, кормила Настю завтраком и начинала свой бесконечный марафон по инстанциям. Сельская администрация, опека, собесес, паспортный стол — за первые две недели января она оббила пороги всех учреждений, какие только были в районе.

В опеке сидела суровая женщина Зоя Михаловна, та, что звонила тогда в декабре. Теперь она смотрела на Елену не как на спасительницу, а как на очередную проблему.

— Соколова, ты понимаешь, во что ввязываешься? — говорила она, перебирая бумаги. — Удочерение — это не кошку с улицы взять. Тут тебе и справки о доходах, и характеристика с места работы, и медицинское заключение, и жилищные условия проверят. А ты женщина одинокая, возраст уже…

— Сорок шесть, — спокойно отвечала Елена. — Ещё не старуха.

— Я не про то, — вздыхала Зоя Михаловна. — Просто учти: проверять будут строго. Ты одинокая, поддержки у тебя нет. И как с доходами? У тебя дом какой?

— Дом как дом. Шестьдесят квадратов, печное отопление, вода в колонке. Детская комната есть, я Настю в машкину поселила.

— Машкину? А дочка не против, что её комнату чужому ребёнку отдали?

— Не чужому, — твёрдо сказала Елена. — И дочка не против.

Зоя Михаловна с сомнением покачала головой, но записала.

Дальше было СельПо, где Елена работала — там нужно было взять справку о доходах. Елена принесла все бумажки с работы, бухгалтерские ведомости, премиальные.

В паспортном столе ей выдали новую справку о том, что она, Соколова Елена Ивановна, гражданка РФ, прописана по такому-то адресу, не судима, под следствием не состоит. Очередь была дикая — простояла два часа. Домой вернулась злая, уставшая, замёрзшая.

Настя встретила её в прихожей. Стояла, сжимая в руках подаренного Федей зайца, и смотрела с тревогой.

— Ты долго, — сказала она тихо.

— Работа, дочка, — Елена размотала шарф, присела на корточки. — Скучала?

Настя кивнула и вдруг прижалась к ней, уткнулась носом в пальто. Елена замерла — девочка впервые сама пошла на контакт, без просьбы, без страха.

— Я тоже скучала, — сказала она, гладя Настю по голове. — Есть хочешь?

— Хочу.

На кухне, за чаем, Настя спросила:

— А зачем ты ходишь куда-то всё время?

— Документы собираю, — вздохнула Елена. — Чтобы ты со мной насовсем осталась.

— А я разве не насовсем?

Елена посмотрела на неё. Глаза у Насти были серьёзные, взрослые, в них застыл страх.

— Насовсем! — твёрдо сказала Елена. — Но по закону надо всё оформить. Документы всякие. Понимаешь?

Настя кивнула, хотя вряд ли понимала. Но, кажется, успокоилась.

На следующий день пришёл участковый — проверять жилищные условия. Елена встретила его настороженно: чего хорошего ждать от полиции? Но капитан оказался мужиком нормальным, из местных. Посмотрел дом, похвалил порядок, заглянул в детскую.

— Хорошо у вас, — сказал. — Чисто, тепло. Печка исправная? Пожарную безопасность соблюдаете?

— Соблюдаем, — кивнула Елена.

Настя в это время сидела в углу с зайцем и во все глаза смотрела на участкового. Мужчина заметил её взгляд, улыбнулся:

— Здравствуй, красавица. Не бойся, я не страшный.

Настя молчала, но не убежала — прогресс.

Участковый ушёл, оставив бумагу с заключением. Елена выдохнула: ещё один этап пройден.

Через неделю пришла комиссия из опеки — Зоя Михаловна и ещё две женщины. Они ходили по дому, заглядывали в шкафы, щупали батареи, проверяли, есть ли отдельная кровать для девочки.

— А это что? — спросила одна, показывая на старую Машину парту.

— Стол, — ответила Елена. — Настя будет за ним заниматься, когда в школу пойдёт.

— В школу? А она у вас ещё не учится?

— Пока нет. Но в этом году пойдёт, в первый класс.

Женщины переглянулись, но ничего не сказали.

В конце осмотра Зоя Михаловна подвела итог:

— Жилищные условия удовлетворительные. Справки все собрала?

— Почти. Осталась медицинская.

— Ну, давай. И характеристику с работы не забудь.

Когда они ушли, Елена села на табуретку и почувствовала, как дрожат руки. Настя подошла, тронула за плечо:

— Мам, ты чего?

Елена подняла голову. Настя назвала её мамой. Впервые. Не «тётя Лена», а мама. И в груди разлилось тепло.

— Ничего, дочка, — сказала она, прижимая девочку к себе. — Просто устала немного.

— А давай я чай сделаю? — предложила Настя. — Я умею. Меня бабушка одна учила, у которой я жила иногда.

— Давай, — улыбнулась Елена.

И пока Настя возилась на кухне, заваривала чай, доставала чашки, Елена думала: все эти бумажки, справки, очереди — это всего лишь формальности. Главное — вот оно, рядом. Девочка, которая заваривает чай и называет мамой. Ради этого можно и в очереди постоять, и нервы потратить, и даже с Зоей Михаловной поспорить.

Она посмотрела в окно на заснеженную улицу и вдруг вспомнила Николая Петровича. Нужно взять медицинскую справку о здоровье Насти. А это значит, что она снова увидит этого мужчину…

Сердце почему-то стучало чаще, когда она думала об этом визите. Елена одёрнула себя: «Ты старая дура, Ленка. Не о том думаешь».

Но вечером, ложась спать, всё равно представляла его спокойные глаза и тёплые руки.

***

***

После обеда в доме всегда наступало самое тихое время.

Настя садилась на табуретку у печки и смотрела, как Елена моет посуду. Смотрела подолгу, не отрываясь, будто боялась, что если отвернётся — всё исчезнет. И печка, и чистая кухня, и тёплая кружка с чаем, и эта женщина, которая всё время что-то делает, что-то говорит, всё время рядом.

— Мам, — позвала Настя однажды.

Елена чуть кружку не уронила. Так ей еще непривычно было это слово от Насти.

— Что, дочка?

— А почему ты всё время что-то делаешь? Вон у меня мать… у той… она всё время лежала. Или кричала. А ты всегда что-то делаешь.

Елена вытерла руки, присела рядом.

— Потому что хозяйство, маленькая. Дом без рук не живёт. Да и мне в радость. А что она лежала — это не жизнь, это существование. Понимаешь разницу?

Настя подумала и кивнула.

— А можно я помогу? — спросила вдруг.

— Можно, — улыбнулась Елена. — Хочешь, научу тебя посуду мыть?

— Хочу.

С этого дня у Насти появилась обязанность. Сначала просто полоскать чашки в тазу, потом Елена доверила и тарелки. Девочка мыла старательно, сосредоточенно, даже язычок от усердия высовывала. Елена смотрела и радовалась: оттаивает помаленьку.

А через неделю случилось ещё одно событие.

Настя играла в детской с куклами — уже не просто держала в руках, а разговаривала с ними, устраивала чаепития, укладывала спать. Елена заглянула и замерла в дверях.

— Мам, — позвала Настя, — а ты умеешь читать?

— Умею, конечно. А что?

— Научи меня. А то я не умею. А в школе все умеют, наверное. Я не хочу быть как дура.

У Елены внутри всё перевернулось. Вспомнились те взгляды женщин из опеки, когда выяснилось, что девочке почти восемь, а она в школу не ходит. И стыдно было не перед людьми — перед Настей.

— Прямо сейчас и начнём, — сказала она решительно. — Где та азбука, что Вероника подарила?

Настя метнулась к шкафу, достала книжку, прижала к груди.

— Она красивая, — сказала девочка. — Я её каждый день смотрю. Картинки. А буквы не знаю.

— Ничего, — Елена села на диван, похлопала рядом с собой. — Садись, будем учиться.

Первый урок был как открытие. Елена показывала букву «А» и говорила: «Смотри, похожа на домик с крышей». Настя повторяла, водила пальцем по странице, шевелила губами.

— А — это как «а-а-а», когда горло смотришь в больнице, — вспомнила она визит к Николаю Петровичу. — А — это арбуз. А — это аист.

— Молодец, — хвалила Елена. — А теперь попробуй сама.

— А-а-а, — тянула Настя. — А… аист. Получилось!

Глаза у неё сияли. Елена смотрела и не могла наглядеться: ребёнок, который два месяца назад боялся даже рта раскрыть, сейчас сияет от того, что выучил первую букву.

— А «М» — сказала Настя. — М-м-м. Как корова мычит.

Она покосилась на Елену, проверяя, как та отреагирует. Елена обняла её, прижала к себе.

— Умница моя. Всё правильно.

— Мммм — тянула Настя и смеялась, когда у неё получалось.

Елена слушала этот смех и думала: как же мало надо ребёнку для счастья. Всего-то — чтобы учили, чтобы замечали, чтобы были рядом.

За неделю они выучили почти все буквы. Настя схватывала на лету, будто голодная была не только до еды, но и до знаний. Каждый день после обеда они садились за стол, открывали азбуку, и Настя старательно выводила буквы пальцем в воздухе, потому что писать пока не пробовали — Елена боялась, что рано, руки ещё не готовы.

Однажды вечером Настя сидела с азбукой, уже без помощи, просто листала и шептала: «Б — баран, В — волк, Г — гусь». Елена готовила ужин и краем глаза наблюдала.

— Мам, — вдруг спросила Настя, — а почему меня раньше не учили?

Вопрос повис в воздухе. Елена не знала, что ответить. Как объяснить ребёнку, что есть родители, которым всё равно? Что они не злые даже, а просто… никакие?

— Не знаю, дочка, — сказала она честно. — Может, не умели. Может, не хотели. Я не знаю.

— А ты хочешь?

— Хочу. Очень.

Настя помолчала, потом закрыла азбуку и подошла к Елене. Обняла за талию, прижалась щекой к животу.

— Ты хорошая, — сказала она тихо.

Елена стояла, боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение. Гладила Настю по голове, чувствовала, как та дрожит — то ли от счастья, то ли от непривычки к нежности.

— И ты хорошая, — ответила она. — Самая лучшая.

Вечером, укладывая Настю спать, Елена сидела рядом дольше обычного. Девочка уже засыпала, дыхание становилось ровным, но руку Елены не отпускала.

— Мам, — пробормотала она сквозь сон, — А ты не уйдёшь?

— Никуда не уйду. Я здесь, рядом.

Настя вздохнула и провалилась в сон.

Елена ещё долго сидела в темноте, глядя на спящую девочку, на её расслабленное лицо, на разбросанные по подушке волосы. Думала о том, как быстро летит время. Ещё два месяца назад эта девочка была дичком, забитым в угол. А сейчас учит буквы, обнимает, называет мамой.

— Всё у тебя будет, дочка, — прошептала Елена. — И школа, и друзья, и счастье. Я сделаю.

Настя во сне улыбнулась чему-то своему, детскому, и перевернулась на другой бок.

На кухне тикали часы, в печке потрескивали дрова, за окном падал снег. И было в этом вечере что-то такое правильное, такое настоящее, что Елена вдруг подумала: вот оно, счастье. Не в документах, не в справках, не в очередях. Оно вот здесь, в этой комнате, в этом ровном дыхании, в этой тёплой ладошке, которую девочка так и не отпустила даже во сне.

Завтра снова будут походы по инстанциям. Снова очереди и бумажки. Тётки из инстанций будут смотреть с сомнением. Но сегодня — есть это. И этого достаточно.

***

Тот день начался обычно.

Елена затопила печь, сварила кашу, разбудила Настю. За завтраком они повторяли буквы — вчера выучили «Ш», сегодня взялись за «Щ». Настя старательно выводила пальцем на столе:

— Щ-щ-щ, как щенок. Щётка. Щавель.

— Умница, — похвалила Елена. — Быстро схватываешь.

Настя довольно улыбнулась и попросила добавки каши. Всё шло своим чередом.

А в одиннадцатом часу в калитку забарабанили.

Сначала Елена подумала — Марьяна с молоком, хотя та обычно приходила по утрам. Но стук был не марьянин, а наглый и резкий, с каким-то злым надрывом.

— Пойду, гляну, — сказала Елена Насте. — Ты пока посиди.

Она вышла в сени, отворила дверь — и сердце ухнуло в пятки.

На крыльце стояла Татьяна.

Елена узнала её сразу, хотя видела всего пару раз в жизни. Крашеная перекисью голова, тонкие волосы, выцветшие глаза, губы криво намазаны дешёвой помадой. Одета в какое-то пальто явно с чужого плеча, на ногах сапоги со сбитыми каблуками. И взгляд — затравленный и наглый одновременно.

— Чего надо? — спросила Елена, вставая в проёме, чтобы та не прошла.

— А где моя дочь? — Татьяна попыталась заглянуть через плечо. — Ты мою дочь куда дела, а? Я её мать, имей совесть!

— Нет у тебя совести, — жёстко сказала Елена. — И дочери у тебя нет. Уходи, пока полицию не позвала.

— Полицию? — заверещала Татьяна. — Да я сама в полицию пойду! Ты у меня ребёнка украла, пока я срок мотала! А я теперь исправилась, я на работу устроилась, я её содержать могу!

— Устроилась? — усмехнулась Елена. — Да ты когда из тюрьмы вышла то? И где ж ты работать успела?

— А тебе какое дело? — заорала Татьяна. — Отдай дочь, кому говорят!

Она рванулась в дверь, но Елена толкнула её в грудь, вышла на крыльцо, прикрыв за собой дверь, чтобы Настя не слышала.

— Слушай меня, — сказала она тихо, но так, что Татьяна отшатнулась. — Дочь твоя у меня. И она здесь останется. Ты её родила. А дальше что? Какая ты мать? Ты её не кормила, не поила, не одевала, в школу не водила, по улице она грязная бродила, как беспризорная. Я понятия не имею, как ты там теперь «исправилась», но ребёнка я тебе не отдам. Через мой труп.

— Ах ты сука! — Татьяна взвизгнула и бросилась на неё с кулаками.

Но Елена была крепче, здоровее и злее. Она перехватила её руки, оттолкнула, так что та чуть не слетела с крыльца.

— Убирайся, — сказала она. — Добром говорю.

Татьяна отступила, но не ушла. Встала у калитки и заорала на всю улицу:

— Люди добрые! Глядите, что делается! Ребёнка у матери крадут! Соколова Настьку мою украла, в доме заперла, не отдаёт! Да что ж это такое!

Из соседних дворов уже выглядывали любопытные. Из-за угла выползла баба Шура с палочкой. Мужики у крайнего дома тоже смотрели.

— Люди! — надрывалась Татьяна. — Я мать! Я родила, я страдала, а эта… эта…

— А ну цыц! — раздался вдруг властный голос.

Из-за спин выглянула Марьяна. Она подошла к Татьяне, встала перед ней, подбоченилась.

— Ты, милая, вали-ка отсюда, пока цела. Я тебя знаю. Ты свою девчонку по селу грязную пускала, голодную, а сама пьянствовала. Тут все видели. Так что не позорься, иди, откуда пришла.

— А ты кто такая? — окрысилась Татьяна. — Тебя не спросили!

— Я соседка, — отрезала Марьяна. — И я тут сорок лет живу. А ты — никто. Иди, говорю.

Татьяна поняла, что поддержки не будет. Сплюнула под ноги, развернулась и пошла прочь, на ходу вытирая слёзы (или делая вид, что вытирает). Уходя, обернулась и крикнула:

— Я через суд заберу! У меня права есть! Поглядим ещё, чья возьмёт!

Елена стояла на крыльце, дрожа всем телом. Когда Татьяна скрылась за поворотом, она разжала кулаки и только тогда заметила, что ногти впились в ладони до крови.

— Лен, ты как? — подошла Марьяна. — Отошла бы, чайку попила. Не слушай эту шалаву. Ничего она не сделает, кому она нужна.

— Спасибо, Марьяна, — выдохнула Елена. — Заступилась.

— А то ж, — махнула рукой соседка. — Ты девчонку не отдавай. Мы все свидетели, как она с ней обращалась. Я хоть сейчас в суд пойду, всё расскажу.

Разошлись соседи, закрылись калитки. Елена зашла в дом — и обмерла.

Настя стояла в прихожей, белая как мел, вжавшись в стену. Глаза огромные, полные ужаса, губы дрожат.

— Мама… — прошептала она. — Не отдавай меня ей!

Елена кинулась к ней, обняла, прижала к себе.

— Не бойся, маленькая. Не бойся. Я не отдам.

— Я не хочу к ней! — выкрикнула Настя и вдруг забилась в истерике — зарыдала навзрыд, задёргалась, заколотила кулачками по Елениным плечам. — Не хочу! Там страшно! Там пьют и дерутся! И меня… меня…

— Что — тебя? — спросила Елена, чувствуя, как сердце разрывается.

Но Настя не могла говорить, только плакала и плакала, захлёбываясь слезами. Елена взяла её на руки — девочка была лёгкая, как пушинка, — отнесла в комнату, уложила на кровать. Села рядом, гладила по голове, по спине, шептала:

— Тише, тише, маленькая. Никуда ты не пойдёшь. Я рядом. Я не отдам.

Настя плакала долго, пока не выдохлась. Потом уснула — тяжёлым, больным сном, вздрагивая и всхлипывая во сне.

Елена сидела рядом и смотрела на неё. И думала: как же защитить? Как сделать так, чтобы этот кошмар никогда не вернулся?

В голове было пусто и страшно.

Вечером пришла Марьяна — уже без молока, просто так. Принесла свежих пирожков, села на табуретку.

— Лен, я чего пришла. Ты не одна. Село за тебя. Все видели, как она девчонку мучила. Мы показания дадим, если что. Ты главное не бойся.

— Спасибо, Марьяна, — Елена смотрела в одну точку. — Только я не про то боюсь. Я боюсь, что по закону она мать. Что у неё права есть. А у меня — нет.

Марьяна вздохнула.

— Это да. Закон — он такой. Но ты, главное, документы все собери, да побыстрее. И… слушай, а что там у вас с фельдшером?

— При чём тут фельдшер? — нахмурилась Елена.

— При том, — понизила голос Марьяна. — Полной семье легче. Мужик в доме — оно надёжней. Ты подумай, Лен. Не про любовь — про дело. А там, глядишь, и любовь прирастёт.

Елена хотела возразить, но Марьяна уже поднялась, обняла её крепко, по-бабьи и ушла, оставив после себя запах пирожков и странную мысль, которая теперь засела в голове и не отпускала.

Глава 5. Юридический козырь

Мария приехала через три дня после визита Татьяны.

Елена не звала — дочка сама позвонила и сказала: «Мам, я приеду. Федя рассказал про ту… про Татьяну. Надо решать, как с ней бороться». И вот теперь она сидела на кухне, пила чай и раскладывала перед собой какие-то бумаги, привезённые из города.

Настя сначала испугалась — не понравилась ей в прошлый раз новая тётя, городская, в красивом пальто и с серьёзным лицом. Но Елена шепнула: «Это твоя старшая сестра Маша, она добрая, не бойся», и девочка потихоньку успокоилась, ушла в детскую с азбукой, но дверь оставила приоткрытой — прислушивалась.

— Мам, я навела справки, — Мария говорила тихо, чтобы Настя не слышала. — Татьяна действительно вышла. Отсидела всего два месяца.

— Как так? — не поняла Елена. — За поножовщину же посадили?

— Там всё сложнее, — Мария разложила перед собой листки с записями. — Я нашла знакомого в районном суде, он дал посмотреть дело. Дружка своего Витёк не зарезал — ранение оказалось лёгким, он даже заявление забрал потом, сказал, другана жалко стало. А ей вменили хулиганку — сто пятнадцатую статью, часть первую. Мелкое хулиганство, сопровождающееся неповиновением власти. Ну, там когда полицию оскорбляла, буянила при задержании.

— И сколько за это дают?

— Немного. Обычно штраф или исправительные работы. А ей дали два месяца административного ареста, потому что уже была судимость — год назад за такое же. И отсидела она полностью. Понимаешь? Она не убийца, не воровка, просто дебоширка пьяная. Для суда это не так страшно, как если бы она сидела за тяжкое преступление.

Елена помрачнела.

— То есть она не злодейка какая-то, а просто дура пьющая?

— Именно, — кивнула Мария. — И это хуже, мам. Потому что судьи часто думают: ну выпивала, ну буянила, но материнского права это не отменяет. Она же не била ребёнка, не истязала? Не била?

— Я не знаю, — честно сказала Елена. — Настя молчит про то. Боится рассказывать. Но что не кормила, не одевала, по улице грязная бродила — это факт.

— Вот это и будем доказывать. Что она не исполняла родительских обязанностей. Это тянет на лишение прав, если грамотно подать. Но Татьяна может опередить — подать на возврат ребёнка. И тогда Настю могут забрать временно, пока идёт следствие.

Мария помолчала, потом добавила:

— Я узнала: она уже устроилась уборщицей в сельский клуб. Быстро нашла работу, представляешь? Для суда это плюс. И сняла комнату у бабы Нюры, той, что через два дома. Так что формально у неё теперь есть и жильё, и работа.

— У бабы Нюры? — изумилась Елена. — Соседка моя?

— Та самая. — Мария усмехнулась. — Деньги, мам, они многое решают. Нюра сдала ей угол за копейку, потому что пенсии не хватает. А Татьяна теперь может сказать в суде: вот, живу, работаю, исправляюсь.

Елена сидела бледная, перебирая в голове варианты. Выхода не было.

— То есть она может забрать Настю? Просто так?

— Не просто, — поправила Мария. — Через суд. Но может. Если мы не докажем, что она неисправима. Нам нужны свидетели. Много свидетелей. Нужно собрать показания соседей, участкового. Всё, что подтвердит: она не занималась ребёнком, не кормила, не одевала, пила, вела асоциальный образ жизни.

— Это есть, — Елена оживилась. — Марьяна обещала, баба Шура… Они всё видели.

— Этого мало, мам. Суд может решить, что она оступилась, но теперь готова исправиться. Особенно если она придёт в суд с работы справку принесёт. А ты кто? Ты бывшая жена её сожителя. Юридически ты никто. Чужая женщина, которая взяла чужого ребёнка. Формально ты даже не родственница.

Елена молчала, переваривая.

— А если я удочерю? — спросила она.

— Удочерение — это долго. Месяцы, если не годы при живой матери. А она может подать в суд хоть завтра. Пока будет идти процесс, Настю могут у неё оставить. Временно. Понимаешь, мам? Её могут забрать уже завтра.

У Елены задрожали руки. Она поставила чашку, чтобы не расплескать.

— Этого нельзя допустить, — сказала она глухо. — Она же её убьёт. Не физически, так душу. Она же её уже сломала один раз. Второго не выдержит.

— Я знаю, мам. — Мария накрыла её ладонь своей. — Поэтому мы должны сделать всё, чтобы у суда не было сомнений. Ты должна быть безупречна. И… тут есть один момент.

— Какой?

Мария помялась, потом решилась:

— Полная семья. Суды лучше смотрят на замужних женщин. Это психологически: есть муж, значит, стабильность, надёжность, двое родителей — лучше, чем одна мать. Тем более в возрасте. Если бы ты была замужем, шансов было бы больше.

Елена усмехнулась горько:

— Маша, ты предлагаешь мне мужа найти? В сорок шесть лет? Где я его возьму, на заказ закажу?

— Я не предлагаю, я констатирую факт, — вздохнула Мария. — Просто говорю, как юрист. Это может стать аргументом. Но, конечно, не основным.

Елена отвела взгляд. В голове снова всплыло лицо Николая Петровича. Но вслух она ничего не сказала.