электронная
40
печатная A5
361
16+
Наследники и самозванцы

Бесплатный фрагмент - Наследники и самозванцы

Книга пятая

Объем:
182 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-2908-0
электронная
от 40
печатная A5
от 361
автор Ирина Костина

1740 год

Мир между Россией и Портой был заключён в Белграде осенью 1739 года, ратифицирован в Константинополе в январе 1740 года, а в начале февраля советник миссии Неплюев привез ратификацию в Петербург. Анна Иоанновна, как только её получила, послала курьеров к Миниху и Ласси с приглашением возвращаться ко двору.

И на следующий день после их приезда мир был торжественно объявлен. По этому случаю в Петербурге были организованы большие празднества с чествованиями и награждениями. Самый выгодный куш от турецкой кампании отхватил герцог Курляндский, так как получил от государыни пятьсот тысяч рублей золотом. Графу Миниху было дано звание подполковника гвардии Преображенского полка — пост, на который он давно метил, но долго не получал. Принцу Антону-Ульриху тоже дано звание подполковника гвардии Семеновского полка и генерал-поручика армии.

А вот князя Никиту Юрьевича Трубецкого чуть было не постигла опала. Жалобы на его из рук вон плохое оснащение полков продовольствием в турецком походе просочились-таки к императрице. И государыня, осерчав, выдала предписание князю о назначении его губернатором в Сибирь. Однако Миних, преданный любезной его сердцу Анне Даниловне, взялся рьяно хлопотать за её нерадивого супруга. И так в этом преуспел, что, вместо прощения, выхлопотал Трубецкому пост генерал-прокурора и председателя Правительствующего сената!

Одним словом, все остались довольны.

Правда, особого повода для радости не было. Война не оправдала высоких замыслов, которые гордо трактовал Миних. Вместо этого она нанесла сокрушительный удар по государственной казне и унесла жизни тридцати тысячам русских солдат. Причём лишь малая часть из них — тысячи две — погибли в сражениях, остальные — от болезней и нехватки воды в тяжёлых походах. Да и условия Белградского мирного договора были вовсе не выгодны России; она оставляла за собой Азов, но обязывалась срыть все находящиеся в нём укрепления. Лишилась флота на Чёрном море. А для торговли ей разрешалось использовать только турецкие суда. Но государыня была рада окончанию этой войны, особенно теперь, когда с севера-запада уже откровенно нависала новая военная угроза.

Пока высшие чины праздновали мир в императорских дворцах, главные армейские силы, покинув южные пределы Российской империи, без отдыха маршировали под Выборг, чтобы сосредоточиться там, в устрашение шведам.

К началу года Швеция, хоть и с упущением момента, но подписала союз с Оттоманской Портой. К слову сказать, турецкая сторона, только что вышедшая из войны с Россией, не очень-то жаждала новых баталий, и потому обещала предоставить помощь лишь в случае нападения на Швецию третьей державы.

Анна Иоанновна, узнав о заключении шведско-турецкого союза, посчитала это за оскорбление и запретила-таки вывоз хлеба в Швецию из русских портов.

Озлобленные шведские министры всколыхнулись и в один голос начали призывать Сейм к немедленному выдвижению полков через финские границы. Сдержало их только одно обстоятельство — зима. Как известно, суровый нрав этой русской «союзницы» всегда удерживал противника от намерений развернуть военные действия против России и вынуждал откладывать их до весны.

Празднование Белградского мира плавно влилось в череду балов и маскарадов, которые, по заведённой уже традиции, начинались в Петербурге с января каждого года. Как раз в период празднования тезоименитства императрицы и её племянницы неожиданно открылось известие о том, что Анна Леопольдовна беременна. И это добавило ещё один повод к торжеству.

Анну Иоанновну переполняли радостные чувства. Такое скопление радостных событий в один момент хотелось отметить как-то по-особенному, необыкновенно с размахом! Запечатлеть в небывалом зрелище, которое бы надолго осталась в памяти жителей столицы. Тем более, неуклонно ухудшающееся здоровье государыни постоянно напоминало ей о том, как скоротечна жизнь. И тем сильнее было желание вкусить больше радости, потешить себя, отвлечься от гнетущих мыслей.

Приближенные влиятельные вельможи наперебой стали предлагать свои проекты предстоящего праздника. Но всех затмил Артемий Петрович Волынский, который предложил устроить грандиозное театрализованное представление на застывшей, под зимним панцирем, Неве.

Зная, что императрица больше других забав, любит гулять свадьбы, Волынский в основу своей идеи взял свадьбу; шуточную свадьбу, которую он задумал провести в выстроенном по этому случаю ледяном дворце. И на свадьбу эту соберутся гости в национальных костюмах всех народностей, проживающих на огромной территории Российского государства. И все они пройдут парадом мимо трона государыни, выразив ей почтение и покорность.

А право выбрать жениха и невесту Волынский, разумеется, предоставил государыне. И Анна Иоанновна определила в невесты свою любимую шутиху-карлицу калмычку Буженинову. А в женихи ей назначила майора в отставке князя Михаила Голицына, который три года назад (за провинность) был переведён в придворные шуты и именовался «Квасником».

По случаю предстоящего свадебного спектакля на Неве вторую неделю неустанно шло возведение ледяного дворца. И жители столицы ежедневно прогуливались по набережной, чтоб полюбоваться невиданным зрелищем.

дом канцлера А. И. Остермана

— Я рад, что Вы изъявили желание прогуляться. Погода нынче — благодать! Мороз и солнце. Прокатимся по набережной? — спросил Левенвольд, рассматривая через окно кабинета канцлера высившийся на Неве ледяной дом, — Нынче там весь Петербург! Вы только взгляните, Андрей Иванович, на это строение! Во истину, небывалое зрелище, какого ещё в столице не видывали!

— Прекратите, — поморщился Остерман, стягивая халат и рассматривая приготовленный камердинером кафтан с залоснившимися от старости рукавами, — Вы будто нарочно хотите меня позлить.

— Что такое?

— А Вы не понимаете?

Левенвольд предусмотрительно отошёл от окна и опустился в кресло напротив:

— Ах, да… Кажется, понимаю. Волынский…

У канцлера глаз дёрнулся в нервном тике:

— Волынский! Он, точно чума, распространился повсюду! Проник во все сферы влияния. Заполнил все ниши. Завладел всеми мыслями и делами государыни; теперь каждый её шаг — будь то развлечение или дело — продиктован его «гениальными» придумками! В этом он превзошёл Миниха и Бирона, вместе взятых.

— Простите, я не думал, что своей неловкой фразой так задену Вас за живое.

— Я задет за живое, как Вы изволили высказаться, отнюдь не Вашей неловкой фразой, — отмахнулся Остерман, — А тем, как этот неутомимый деятель, семимильным шагами взлетел по карьерной лестнице на вершину Олимпа!

Остерман отбросил кафтан и взял со стола папку, гневно потряс ею в воздухе:

— Вы только взгляните! Донесения из кабинета министров все сплошь пестрят его записями. Всюду, куда не сунься, везде он! Самый умный. Самый талантливый. И всё, то он знает! И, как императрице угодить, и как её позабавить, и чем удивить, и чем порадовать. На балах первый кавалер — Волынский. На заседаниях первый человек — Волынский. На докладе у государыни первый — опять Волынский. Царскую охоту провести — он. Устроить представление в зверинце — он. Раздобыть арабских скакунов, чтоб ублажить Бирона — всегда он. Ружья по всем комнатам у окон расставить, чтоб государыня могла ворон стрелять — опять его затея. Как говорит русская пословица, и швец, и жнец, и на дуде игрец!

Левенвольд скрестил на груди руки и терпеливо слушал, как Остерман выпускает пар. И ему есть, отчего негодовать. Волынский, не считаясь с ним, перекроил всю работу Кабинета на свой лад.

И самым непростительным был тот факт, что он разделил все обязанности Кабинета между министрами, таким образом, выдернув у Остермана нить, через которую тот управлял всем единолично. Теперь у Андрея Ивановича даже отпала необходимость являться в Кабинет (хоть он и делал это крайне редко).

Однако канцлер не сдавался; он письменно критиковал решения коллег и требовал изменить формулировки проектов указов. Из-за его капризов, Волынскому приходилось направлять ему бумаги на согласование, прежде, чем отдать на подпись императрице. А Остерман, чтоб досадить конкуренту, намерено оттягивал решение или уклонялся от него.

Но, зная Остермана, Левенвольд понимал, что это мелкая пакость, в сравнении с тем, что в действительности способен сделать Остерман тому, кто перейдёт ему дорогу. Ведь кто, как не он, искушенный в интригах, знает, как сплести замысловатую сеть, из которой не выпутаться.

Выслушав гневные тирады патрона в адрес ненавистного соперника, Левенвольд покрутил серьгу и вкрадчиво произнёс:

— Да… Но пока что государыня и герцог Курляндский от Волынского в полном восторге.

— Вы правы, мой друг, употребив верное слово «пока», — довольный собой заметил ему Остерман, залезая руками в рукава кафтана.

— Я заинтригован.

— Вы знаете, что я никогда не умаляю сильных сторон противника. А Волынский, пожалуй, самый сильный из всех, с кем мне доводилось встречаться. Он умён и образован, мудр и хитёр в равной степени. Он хваток и дерзок. Он невероятно трудоспособен и силён. И, в отличие от прежних конкурентов, у него есть одно важное преимущество — он не одинок.

— Что Вы имеете в виду?

— Вокруг него, как явного лидера, сформировался круг единомышленников. Целая партия! И это не клевреты, как у Бирона, которые лебезят перед ним из-за боязни попасть в опалу. Это соратники, столь же деловые и просвещённые, стремящиеся к переустройству общества, — он принялся загибать пальцы, — Еропкин, Соймонов, Хрущёв, Эйхлер.

— Вы правы. Собственная партия — это мощь, которой трудно противостоять.

Остерман небрежно нацепил парик, рассматривая своё отражение в зеркале:

— Но у этой партии есть и слабая сторона: в неё не входит ни один, по-настоящему, влиятельный вельможа, такой как Трубецкой, Черкасский или Головкин, чей авторитет при дворе безукоризненно поддерживается и императрицей, и фаворитом. А, значит, и влияние сей партии не так уж и непоколебимо.

— А ведь верно.

— Поверьте, мой друг, в любом самом страшном и сильном сопернике можно найти слабую сторону. И у Волынского она тоже есть.

— Какая?

— Его беда в том, что он, в силу своих неуёмных амбиций, никак не может успокоиться тем, чтобы занять удобную нишу в окружении государыни, как это сделали, например, Вы или Миних. Да и я сам. Достигнув какой-то определённой высоты, Волынский тут же стремится к покорению новой, в желании быть первым и незаменимым всюду и сразу!

— Да, пожалуй.

Остерман нахлобучил поверх парика шляпу:

— И не случайно я где-то позволяю себе уйти в сторону, уступая главную роль Волынскому. Я прекрасно сознаю, что выдвижение яркого и властного соперника на первый план, его претензии на место первого советника государыни, создание им своей партии — всё это подрывает позиции не только мои, но… и самого Бирона.

Остерман многозначительно поднял вверх палец. Левенвольд понимающе кивнул:

— Поэтому, рано или поздно Волынский неминуемо должен будет столкнуться с фаворитом?

— Безусловно. И, если Бирон не сможет разглядеть что-то сам, то я сочту за долг уведомить его в этом. Поэтому пока все вокруг упиваются достоинствами и победами Волынского, я терпеливо, по крохам, собираю факты, которые можно списать на его промахи.

И, в подтверждение своих слов, Андрей Иванович вынул из ящика стола картонную папку, перевязанную тесьмой, и продемонстрировал её Левенвольду.

— Ого! Судя по объёму, я вижу, Вы чрезвычайно в этом преуспели! — удивился тот.

Придерживая папку подмышкой, Остерман второй рукой прихватил неизменную трость и направился к двери:

— Разумеется. Ведь, во-первых, не ошибается из нас лишь тот, кто ничего не делает, — нравоучительно сообщил он, — А, во-вторых, на одно и то же событие всегда можно взглянуть с разных сторон.

Левенвольд подхватил шляпу и устремился за ним:

— О! В этом искусстве, я знаю, Вам равных нет.

Андрей Иванович хищно улыбнулся в ответ на его комплимент:

— И вот что я Вам скажу. Звезда Артемия Волынского очень скоро сорвётся с небосклона и будет повержена ниц.

От его голоса у Левенвольда пробежали мурашки по спине:

— Что Вы намерены сделать? — шёпотом спросил он.

— Я намерен нанести визит герцогу Курляндскому. И очень рассчитываю на то, что Вы, друг мой, меня к нему отвезёте.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— А как же прогулка?

— Позже.

апартаменты герцога Курляндского

— Андрей Иванович! Какой сюрприз! — восторженно встретил его Бирон, любезно приглашая присесть, — Последнее время Вы нас совсем не балуете визитами.

— Я бы рад видеть Ваше сиятельство чаще. Да здоровье не позволяет, — посетовал тот, кряхтя, слезая с носилок и устраиваясь удобнее в кресле, поближе к камину.

— Из чего я заключаю, что обстоятельства, которые вынудили Вас прийти, крайне важны.

— Вы очень проницательны, граф.

— Чаю?

— С удовольствием.

Бирон отдал распоряжение слуге и обосновался в кресле напротив канцлера, скрестив пальцы рук в предельном внимании:

— Итак, что случилось?

— Не могу сказать, что случилось что-то внезапное, — тянул Остерман, создавая интригу, — Скорее, это череда событий, которые я наблюдаю вот уже некоторое время. Все они исходят от одного дерзкого человека. И несут пагубное влияние…

— Вы имеете в виду Волынского? — догадался Бирон, не дав ему договорить.

— Я рад, что мы с Вами так хорошо понимаем друг друга, — улыбнулся канцлер и расстегнул пуговицы на кафтане, стесняющие дыхание.

— Признаться, меня самого тяготит этот человек, — неожиданно посетовал Бирон, — Хоть я лично способствовал его выдвижению в министры.

— Вы абсолютно правы! — азартно подхватил Остерман, — Вы выдвигали его на должность министра, и не более! А чем отплатил Вам этот неблагодарный человек? Он заполнил собой всё пространство вокруг государыни, вытеснив оттуда всех, кто прежде был мил её сердцу.

— Это так. Анна и дня не может обойтись без его общества. Он первым является к ней с утра с докладом. И они воркуют более часа. Стоит ему отлучиться, как она скучает. И просит послать за ним, — Бирон нахмурил брови, — Вы, должно быть, назовёте это ревностью?

— Я назову это прозорливостью.

— Похоже, Вы располагаете фактами, куда более значительными. Говорите же!

Андрей Иванович, получив такой откровенный посыл, понял, что пробил его звёздный час и решительно развязал тесёмку на папке.

— Ваше сиятельство, опасения, что Вы испытываете, небеспочвенны. И я Вам сейчас представлю яркие тому доказательства. Первое, что сделал Волынский, заступив на должность министра, так это поспособствовал продвижению своего соратника Эйхлера в должности личного секретаря императрицы, — и протянул Бирону приказ об этом назначении, заверенный подписью самого фаворита, — Смекаете? А это, по сути, внедрение тайного агента в покои к государыне. Эйхлер молод, умён, приятен в общении. Анна Иоанновна в его лице быстро приобрела верного друга. А Волынский — осведомителя. Откуда, по-вашему, он черпает идеи, зная лучше всех, как и чем угодить государыне?

— Вот чёрт! Я и не предполагал тогда, что этот Эйхлер его соратник.

— Не вините себя. В то время о соратниках Волынского было рано говорить. Их попросту не было. Зато сейчас — целая партия! И этот факт должен настораживать нас всех, — Остерман чуть наклонился вперёд, — Заметьте, Ваше сиятельство, ни у кого из придворных вельмож нет своей партии. А у Волынского есть. Мне известно, что они регулярно собираются вечерами в его доме и обсуждают различные проекты.

— Это похоже на заговор! — всколыхнулся фаворит.

— Вот именно, — поддакнул канцлер, отхлебнул чаю и продолжил, — Правда, до некоторых пор эти разговоры сводились лишь к тому, как лучше организовать то или иное развлечение для государыни, включая охоту, зверинец и прочее.

— Вы сказали «до некоторых пор», — заметил Бирон, — Что это значит?

— Я к этому вернусь чуть позже, — мягко уклонился от ответа канцлер и вынул из папки следующий листок, — Но должен заметить, что Волынский старается угодить не только Анне Иоанновне. Он в той же степени любезен и услужлив к Анне Леопольдовне. И бывает у неё с визитами чаще иных придворных. Вот. Извольте взглянуть. Здесь все его визиты к принцессе за последний год.

— Из этих записей следует, что он бывает у неё почти каждый день!

— Совершенно верно. И принцесса его жалует, принимает с удовольствием. А о чём они рассуждают в её апартаментах за чашкой чая, одному богу известно.

— В чём подвох? — насупился Бюрен.

— Согласитесь, какой дальновидный ход. Особенно теперь, когда известно, что царевна ждёт ребёнка. Ведь все уже присягнули этому не родившемуся младенцу, как будущему императору. А, в случае, простите, кончины императрицы, её племянница станет регентшей. И Волынский уже заранее выхлопотал себе её расположение. А, следовательно, и первую должность при дворе на будущее.

— Каков прощелыга!

— Уверен, он уже мнит себя главным распорядителем при новом дворе, так как его поступки уже сейчас выказывают явное пренебрежение интересам нынешних привилегированных особ. Я имею в виду, Ваше сиятельство.

— Что?!

— Судите сами, — Остерман протянул ему следующий лист, — Недавно в Кабинет на рассмотрение поступила бумага от представителей польского шляхетства с требованием возместить им деньгами ущерб, нанесённый русскими войсками, проходившими через польские территории за период войны с Портой. Волынский составил проект ответа с категоричным отказом и прислал мне на согласование. Прошу ознакомиться. Улавливаете?

И, видя лёгкое недоумение в лице Бирона, канцлер тут же дал ему полный расклад:

— Ведь небезызвестно, что с некоторого времени Вы, Ваше сиятельство, будучи титулованным герцогом Курляндии, являетесь поданным польско-саксонского короля. И, следовательно, тоже могли бы претендовать на часть той выплаты, о которой ходатайствует шляхетство Польши.

— О! — озарился герцог неожиданно открывшейся перспективе.

— Теперь понимаете, что требованием отказать польскому шляхетству, Волынский открыто, выражает пренебрежение Вашим интересам?

— Каков наглец!

— И это легко прослеживается и в иных его поступках. Не далее, как вчера вечером вышел казус: господин Волынский осерчал на придворного поэта Тредиаковского, и отлупил его прямо во дворце, пока они оба дожидались Вашей аудиенции.

— Побил? За что?

— Причина пустяковая. Накануне Тредиаковский получил выволочку от Волынского за то, что непозволительно затянул сроки написания торжественной оды для шутовской свадьбы. Тредиаковскому показалось, что с ним обошлись не любезно, и он решил пожаловаться Вашему сиятельству. А наутро Волынский, увидев его у порога Вашего кабинета, смекнул, для чего тот явился, и в сердцах вторично отходил его так, что будь здоров! Прямо у кабинета Вашего сиятельства. Разве это не говорит о том, что Волынский откровенно презирает Ваш авторитет? Он позволяет себе лупить Ваших посетителей, причём в Вашей же резиденции!

— Мерзавец.

— Погодите. Сейчас самое время вернуться к разговору о вечерних посиделках Волынского с соратниками. Итогом этих посиделок стало написание Волынским так называемого «Генерального рассуждения о поправлении внутренних государственных дел», которое он готовит представить Её императорскому величеству. А знаете, в чём суть сего великого трактата?

— И в чём же?

— Волынский ратует в нём за усиление политической роли русского дворянства. Догадываетесь, на что нацелен его выпад? — и, видя, опять непонимание в глазах собеседника, сделал страшное лицо, — Это завуалированная жалоба государыне на то, что немцы заняли при её персоне все высокие должности и управляют страной. Это камень и в мой огород, и в Миниха, и братьев Левенвольдов. Но, думаю, не надо называть Вам имя того, кто им видится главным немцем за спинкой трона?

К лицу Бирона мигом прихлынула кровь. И он сделался багряным.

— Вот текст его чернового варианта, — Остерман любезно протянул ему листы, исписанные размашистым почерком, и ядовито добавил, — Хочу заметить, что Артемий Петрович вовсе не скрывает ни от кого своих идей. И текст этого проекта он свободно обсуждает с соратниками. Даёт им вести записи своих речей и даже отдаёт править свои собственные заметки.

— То есть никого не боится? — угрюмо засопел Бирон, подрагивая крылышками ноздрей.

— Понимаете, да? — многозначительно намекнул канцлер.

Левенвольд уже крепко дремал в карете, истомившись долгим ожиданием, когда, наконец, дверца открылась и, возникший в её проёме Остерман, сидя на носилках, обратился к нему с просьбой:

— Помогите мне пересесть в карету.

Левенвольд засуетился, придерживая дверь, пока слуги кряхтели, перетаскивая больного Остермана с носилок на сидение кареты.

— Ну, как прошла встреча?

— Прекрасно! — отозвался канцлер.

Он пребывал в хорошем расположении духа. Лицо его так и светилось.

— Что с прогулкой? Передумали?

— Напротив. Едемте! — решительно заявил тот, — И велите кучеру проехать по набережной. Хочу полюбоваться этим невероятным замком изо льда.

У Левенвольда в изумлении выгнулась бровь:

— Вы же запретили мне даже упоминать о нём.

— А теперь хочу видеть. Более того, завтра с супругой лично поеду на торжество. Обещают, что будет диковинное зрелище, невиданное по размаху и великолепию. Такое нельзя пропустить.

— С чего вдруг Вы так переменились? — насторожился Левенвольд.

— Надо отдать должное стараниям Волынского, — ответил Остерман и любовно погладил набалдашник трости, — Как знать? Может, это последнее яркое событие в его блестящей карьере.

набережная Невы

Праздник, организованный Волынским, удался на славу. Шуточная свадьба в ледяном доме, проведённая с размахом, красочная и помпезная, произвела неизгладимое впечатление на жителей столицы. Не оставила она равнодушными и иностранных гостей; все они в подробностях долго и с восхищением описывали это действие в письмах своим монархам.

Событие это на долгие годы осталось в памяти народа, потому, что его неустанно передавали из уст в уста на протяжении нескольких поколений. История про молодожёнов, которых после церемонии венчания оставили в ледяном доме на ночь, так запала всем в душу, что обросла легендами. Служители муз ещё долго вдохновлялись ею и в последующие века: художники писали картины, поэты слагали песни и драматурги ставили пьесы.

А сегодня очевидцы наблюдали это грандиозное празднество воочию.

Прямо возле зимнего дворца на берегу замёрзшей Невы были сооружены зрительские места для государыни и её приближённых. Чтоб влиятельные вельможи не застудились, созерцая свадебную церемонию и праздничные шествия гостей, под их сидениями разместили котлы с горячей водой. И слуги, приставленные присматривать за этими котлами, отдавали распоряжение менять в них воду по мере того, как она остужалась на морозе.

Остальные зрители свободно разместились стоя по всей набережной, как с адмиралтейской стороны, так и с Васильевского острова.

По окончании свадебной процессии, программа перешла в развлекательные номера. Желающие могли подойти к ледяному дому и пристально рассмотреть сквозь прозрачные стены все затейливо вылепленные изо льда предметы обстановки: мебели и даже посуды.

На берегу были установлены карусели. Давали представления скоморохи и итальянские комедианты. А дети и юное поколение развлекались катанием на салазках.

Две Анастасии, Лопухина и Ягужинская, стоя на вершине склона, придерживая за верёвку салазки, отчаянно высматривали в толпе Трубецкого:

— Ну, где Петька? Куда он девался?

— Сколько можно ждать!

Покрутив головой, Настасья вдруг увидела брата и призывно замахала рукой:

— Эй! Иван! Прокатишься с нами?

Тот подбежал, отряхивая с рукавиц снег:

— Чего? Трусите, гусеницы мелкие?

— Хватит нас так называть, — обиделась Ягужинская, — Мы давно уже выросли.

— Сейчас проверим! — коварно усмехнулся Иван, — А ну, садись! Да держитесь крепче!

Они обрадовались и живо обосновались на салазках; Настя впереди, Ягужинская за ней.

— Иван! Настя! — остановил их чей-то громкий радостный окрик.

— Николай…, — удивилась Лопухина, узнав в подбежавшем парне своего знакомого из Москвы молодого князя Головина, — Откуда ты взялся?

— Мы всем семейством приехали на празднование Белградского мира. А тут такое! — он, не в силах подобрать слов, указал рукой на ледяной дом, — Аж, дух захватывает! В Москве такого не увидишь.

— Это уж точно! — поддакнул Иван, приветствуя Головина крепким рукопожатием, — Ну, что, Николай! Прокатимся?

— А у меня вот свои салазки, — он дёрнул за верёвку, подкатив деревянные санки к ногам. И хитро прищурился, — Может, махнём наперегонки?

— Давай! — азартно подхватил Иван.

Николай протянул руку Лопухиной:

— Настя! Идём со мной!

— Сеструха, пересаживайся, — распорядился Ванька и похлопал по плечу Ягужинскую, — Не дрейфь! Сейчас мы их сделаем!

— Раз, два, поехали! — скомандовал Лопухин Головину. И оба, разбежавшись, запрыгнули в сани и вихрем понеслись с откоса.

— И-и-и-и, — визжала Ягужинская, жмурясь от летящего в лицо ветра, и жалась к Ивану.

Он, обнимая её сзади одной рукой, другой держал верёвку и лихо правил салазками. Они укатились далеко, почти до середины Невы. Выбравшись из санок, первым делом оглянулись в поисках соперников. И, приглядевшись, увидели, что санки Николая с Настюхой, не проехав и половины пути, опрокинулись на бок.

— Ура-а-ааа! — заголосил Ванька, — Я же говорил, мы их сделаем!

— Ураааа! — восторженно подхватила Анастасия и, подпрыгнув, повисла на шее у Ивана.

Тот, поскользнулся, нелепо взмахнул руками и, не удержавшись, рухнул на спину, увлекая за собой Ягужинскую.

Смеясь и куражась, поднялись, помогая друг другу отряхнуться от снега.

— Ты не ушибся? — озабоченно спросила Ягужинская, — Как твоя рана в боку?

— В порядке.

Анастасия, сняв рукавицу, заботливо вытаскивала застрявшие комья снега у Ваньки из-под воротника. При этом, запуская руку ему за ворот, с трепетом скользила ладонью по горячей шее и чувствовала, как сама тихо млеет от этих прикосновений…

Но Лопухин, ничего не подозревая, позволял Анастасии нырять руками ему за шиворот. И внезапно краем глаза заметил, что неподалёку от них скатились в салазках Анюта Скавронская с Михаилом Воронцовым.

Нюта с Иваном тут же встретились глазами и обожгли друг друга ревнивым всполохом. Лопухин окатил презрительным взглядом Воронцова, а Нюта, поджав губы, уничижительно покосилась на Ягужинскую.

Воронцов, завидев Лопухина, живо подхватил санки и повёл Анюту прочь. У Ивана взыграла кровь. Он не видел Анюту почти полгода, с того самого злополучного дня рождения у Кати Кантемир. И бесился от того, что никак не мог понять причину её внезапной перемены. Но видеть рядом с нею надутого щёголя Мишку Воронцова было выше его сил. Поэтому Ванька наспех пригладил выбившийся из-под шапки чуб и решительно двинулся за ними — выяснять отношения.

— Ты куда? — растерялась Ягужинская.

— Я пойду. У меня тут… короче, надо, — без лишних слов отрезал Иван.

— А как же я?

— Да не бойся. Вон твой кавалер уже бежит! — узрел он вдалеке запыхавшегося от бега Трубецкого.

— Какой ещё кавалер?

— Известно, какой! Труба! Видишь, как торопится.

— Иван, — жалобно позвала она, но Лопухин уже не слышал её, он умчался.

— Вот дурак, — надулась Ягужинская, — Ничего-то ты не понимаешь. Да разве ОН мне нужен?

— Анастасия! Я здесь! — кричал Петька, призывно махая ей шапкой.

Николай помог Настасье подняться и вдруг одним решительным движением обнял за плечи и прижал к себе в намерении поцеловать. Она, не растерявшись, огрела его рукавицей по шапке и оттолкнула:

— Эй! У вас в Москве все такие быстрые?

— А чего? — засмеялся он, — Ты мне нравишься. Я уж полгода тебе об этом в письмах пишу.

— Мало ли кто чего пишет, — зарделась она.

— Вот так раз.

— Я же тебе ничего этакого не пишу.

— Верно. Потому, как девице положено проявлять скромность.

— Ишь ты! — поразилась Настя.

Головин заломил шапку на затылок и бравурно сообщил:

— Я вот завтра приду к твоему батюшке со всей роднёй и посватаю тебя.

— Ещё чего! — испугалась Настасья, — Даже не вздумай!

Николаю, при виде её напуганных глаз, стало смешно:

— Ну, ладно. Мала ты ещё, видно. Так и быть, годик подожду.

Она строго поджала губы, завязала туже шаль под подбородком и гордо пошла прочь, фыркая на ходу:

— Тоже мне, жених выискался! Хоть бы сперва меня спросил!

Иван нагнал Анюту с Воронцовым:

— Добрый день, госпожа Скавронская.

— Здравствуйте, Лопухин, — холодно отозвалась она.

— Прекрасный день, не правда ли?

— Вот и не будем его портить, — намекнул Воронцов, сверля взглядом Ивана.

— Смотри под ноги, Миша! — язвительно предупредил его тот, — А то ты у нас известный любитель падать носом.

Михаил побагровел.

— Анна, позволь переговорить с тобой с глазу на глаз, — обратился к ней Иван.

Но Воронцов тут, же выпятил грудь колесом, встал между ними:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 361