Бесплатный фрагмент - Наследница пустоты

Часть 1: Невидимка

Глава 1

Она проснулась от звука, который был громче тишины. Не крик, не удар, а тяжёлое, шаркающее движение по полу в соседней комнате. Знакомая поступь, от которой живот сжимался в холодный комок ещё до того, как просыпался мозг.

Девочка не открывала глаз. Сквозь тонкие веки пробивался желтоватый свет уличного фонаря, рисующий на потолке узор из теней от голых веток за окном. Она замерла, вжимаясь в матрас, слушая. Сейчас будет скрип двери. Потом — приглушённое бормотание. Потом — тишина, которая хуже любого шума.

Скрип раздался точно по графику.

Она превратилась в слух, в зрение под прикрытыми веками, в кожу, улавливающую колебания воздуха. Её мир сузился до этой кровати, до тёмного угла комнаты. Главное — не пошевелиться. Не стать мишенью.

Из кухни донёсся глухой стук бутылки о стол. Потом — шипение открываемой банки с солёными огурцами. Значит, он сегодня не сразу заснёт. Значит, нужно лежать тише воды, ниже травы. Она вспомнила это выражение из книжки и мысленно представила себя травинкой, прижатой к земле ледяным ветром.

Но тут её нос уловил другой запах, пробивающийся сквозь привычные — затхлости, дешёвого табака и старой плиты. Запах гари.

Девочка приоткрыла один глаз. Щель под дверью была оранжевой от света на кухне. В ней плясали тени. И плыла тонкая, цепкая струйка дыма.

Сердце в груди вдруг забилось как птица в клетке. Это было не просто курение. Он снова тушил окурки. Не в пепельницу. Вчера это был её учебник по природоведению. Позавчера — скатерть. Сегодня…

Она услышала его кашель, тяжёлый, влажный. Услышала, как стул скрежещет по линолеуму. Шаги. Не к её комнате, к гостиной. Девочка осторожно приподняла голову, превращая движение в бесконечно медленное, плавное. Из её угла через приоткрытую дверь был виден узкий отрезок гостиной: ножка ободранного дивана и кусок стены с выцветшими обоями.

Он вошёл в поле зрения. Спиной к ней. Высокий, сутулый, в растянутой майке. В его опущенной руке тлел окурок. Он поднял руку. Провёл тлеющим кончиком по шершавой поверхности дивана. Раз. Другой раз. Движение было не злым, не яростным. Оно было усталым, будничным. Как чирканье ручкой на полях газеты. На обивке остались два чёрных, оплавленных штриха. Запах палёной синтетики стал резче.

Девочка задержала дыхание. Он стоял, глядя на свои художества, потом потянулся к старой банке из-под пива на тумбочке, использовал её как пепельницу, шумно затягиваясь последним разом. Потом развернулся.

Она не успела закрыть глаза до конца. Он увидел белую полоску её лица в темноте. Его взгляд, мутный и невидящий секунду назад, на мгновение сфокусировался. Проскользнула искра — не злости, а скорее раздражения. Как от назойливой мухи.

— Чего уставилась? Спи, — прошипел он сиплым голосом.

Она мгновенно закрыла глаза, натянула одеяло до самого носа, изобразив глубокий сон. Шаги удалились на кухню. Послышался звук льющейся водопроводной воды. Потом — захлопнувшаяся дверь в их с мамой комнату.

Только тогда она позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких дрожащим, неслышным свистом. Она ждала ещё минут десять, пока тело не разжалось, не стало своим собственным.

Тогда она слезла с кровати. Босая, на цыпочках, как тень, пересекла комнату. Встала в проеме, глядя в гостиную. Лунный свет через окно падал на два новых чёрных шрама на зелёном диване. Они были похожи на зловещие, кривые глаза. Девочка подошла ближе. Потянула носом. Горький, ядовитый запах вошёл в неё и поселился там, рядом с холодным комом в животе.

Она посмотрела на дверь родительской спальни. За ней — тишина. Ни маминого голоса, ни вопроса: «Что случилось?» Мама давно перестала выходить на эти звуки. Мама умела спать очень крепко.

Девочка опустилась на колени на холодный пол. Потом — на четвереньки. Под диваном была пещера. Её пещера. Там лежал слой пыли, валялась пара забытых пуговиц и смятая конфетная обёртка. Она задвинулась под него, как ящик в комод. Пыль щекотала ноздри. Темнота была абсолютной, густой, обволакивающей.

Здесь пахло не гарью, не перегаром. Здесь пахло пылью и покоем. Здесь её никто не видел. Если тебя не видят, тебя не могут тронуть. Физика её мира была проста и неоспорима.

Она прижалась лбом к прохладной стене. Под диваном было тесно, но это была теснота кокона, а не клетки. Её сердце постепенно успокаивалось. Внутри, на месте холодного комка, стало просто… пусто. Тихая, безразличная пустота. Она была невидимкой. И в этом была её сила.

А завтра, подумала она, глядя в черноту перед собой, она будет пахнуть дымом. В школе все будут морщиться и отодвигаться. И она снова станет невидимой. Это было хорошо.

Снаружи, в мире за пределами её пещеры, диван с двумя новыми слепыми глазами молчал. И этот молчаливый укор был громче любого крика.

Глава 2

Школа была другим видом невидимости.

Здесь её не замечали не потому, что она пряталась, а потому, что была пустым местом. Она научилась ходить по краям коридоров, скользить взглядом по стенам, а не по лицам, сливаться с шумом, не становясь его частью. Её звали Аленой, но имя звучало редко, будто оно тоже стеснялось и пряталось.

На перемене после второго урока, когда все высыпали в коридор, она прижалась к холодному подоконнику у пожарного щита. Здесь был её наблюдательный пост. Она смотрела, как смеются другие девочки, как толкаются мальчишки, как жизнь бурлит ярким, громким потоком, в который ей не суждено было влиться.

«Эй, Призрак!»

Она не отреагировала сразу. Прозвище было настолько привычным, что уже почти стало вторым именем. Его крикнул Витёк, высокий восьмиклассник с вечно насмешливой ухмылкой. Он пинал по полу пустую банку из-под «Колы», направляя её прямо в её сторону.

— Призрак, передай пас! — захихикал кто-то сзади него.

Банка, звякнув, ударилась ей по голени и откатилась. В глазах на мгновение вспыхнули искры — не от боли, а от яростного, мгновенного унижения. Но она тут же погасила его. Показать, что больно — значит проиграть. Выдать эмоцию — стать мишенью насовсем.

Она медленно, с полным безразличием, посмотрела на банку, потом на Витька. Её взгляд был пустым, как стекло. Она не улыбнулась, не нахмурилась. Просто смотрела сквозь него, будто он был частью стены.

— Опа, смотрите, она живая! — не унимался Витёк, но запал его уже слабел. Безответная мишень быстро наскучивала.

Он фыркнул и пошёл дальше, ища новые развлечения. Толпа вокруг него, пошутив ещё пару раз в её сторону, рассеялась. Инцидент был исчерпан.

Алена опустила глаза. На серой колготке, чуть ниже колена, осталась маленькая грязная полоска от банки. Она провела по ней ладонью. Не стёрла, а просто почувствовала шероховатость. Это был ещё один знак. Ещё одно доказательство её нездешности. Её тело было картой, на которую мир ставил свои грязные печати.

Уроки текли монотонно. Она записывала всё, что говорили учителя, ровным, безликим почерком. Её тетради были безупречны и совершенно бездушны. На вопрос она могла ответить тихим, но чётким голосом, если её вызывали. Ответ всегда был правильным, выученным. И после этого её снова забывали.

На уроке литературы разбирали «Детство» Горького. Учительница, Анна Петровна, с горящими глазами говорила о тяжёлой доле, о жестокости и о свете души, который можно сохранить даже в аду.

«Главное — не ожесточиться, дети. Не позволить злу убить в себе человека».

Алена смотрела в учебник, на портрет сурового старика. «Он сохранил, — думала она беззвучно. — А как?» Ей казалось это фокусом, обманом. Её собственное «детство» не было похоже на книжное. В книге была боль, но в ней же были и яркие краски, и бабушка с её сказками. В её жизни не было ни красок, ни бабушки. Была серая вата будней, пропитанная запахом гари и молчания.

Анна Петровна спросила:

— Кто может сказать, что помогло Алёше выстоять? Алена?

Она вздрогнула, оторвавшись от текста. Все повернулись к ней. Взгляды, десятки глаз, впились в неё, как иголки. Она почувствовала, как лицо становится каменным.

— Любовь, — выдавила она тихо. Это был правильный, ожидаемый ответ из учебника.

— Правильно, любовь и доброта тех, кого он встретил, — кивнула учительница, но в её глазах мелькнуло что-то вроде сожаления. Она, кажется, единственная в школе замечала Алену не как пустое место, а как тревожную тишину. Но заметить — ещё не значит понять. Или помочь.

Звонок спас её. Она первой выскользнула из класса, избегая общей давки у дверей.

Дорога домой была ритуалом. Она шла одной и той же улицей, считая трещины в асфальте. Сегодня их было двадцать семь. Вчера — двадцать шесть. Новую трещину она запомнила. В её голове был целый каталог неприметных вещей: количество шагов до поворота, ветка, которая сломалась после вчерашнего ветра, лицо старушки, которая всегда сидит на лавочке у третьего подъезда.

Дом встречал её не звуком, а запахом. Застоявшийся воздух, вчерашняя жареная картошка и подвальная сырость. И под этим — сладковатый, едкий шлейф перегара.

Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Спиной к двери. Она обернулась, услышав щелчок замка. Её лицо было усталым, как смятый лист бумаги.

— Поела? — спросила мама, глядя куда-то мимо её плеча.

— Да, — соврала Алена. У неё не было денег на буфет.

— Ну иди, уроки делай.

Больше не было слов. Не было «Как дела?», «Что в школе?». Их диалоги были краткими, как телеграммы, и такими же безличными. Мамин взгляд всегда был направлен куда-то в сторону, вдаль, будто она боялась сфокусироваться на дочери и увидеть что-то невыносимое.

Алена пошла в свою комнату, но на пороге остановилась. Из гостиной доносился ровный, тяжёлый храп. Отец спал на диване, раскинувшись. Рука свисала на пол, рядом с ней валялась пустая бутылка из-под пива. На его рабочей куртке, брошенной на спинку дивана, красовалось свежее, аккуратное пятно пепла.

Она прошла мимо, не глядя. В своей комнате она сняла рюкзак, села за стол. Но уроки делать не стала. Вместо этого она достала из-под стопки тетрадей потрёпанную записную книжку в чёрной клеёнчатой обложке. Она открыла её.

На страницах, в её аккуратном почерке, велись не школьные конспекты. Там был список.

«12 сентября. Упал с велосипеда. Левое колено. Боль острая, жгучая, 5 минут. Потом тупая, ноющая. Синяк фиолетовый с жёлтыми краями. Прошёл за 9 дней.»

«3 октября. Прищемила палец дверью. Боль резкая, до слёз. Палец пульсировал 2 часа. Ноготь посинел, потом почернел. Отрос за 3 месяца.»

«15 октября. Витьк С. банкой по ноге. Боль тупая, поверхностная. Синяк не образовался. Унижение — 7 из 10. Длилось всю перемену (15 минут).»

Она взяла ручку и аккуратно, с новой строки, вывела:

«17 октября. Шрам от окурка на диване — два. Запах палёной синтетики. Страх — холодный ком в животе. Длительность: с момента пробуждения до момента, когда задвинулась под диван. 22 минуты.»

Она перечитала запись. Холодный ком в животе. Это было точное описание. Она изучала свою боль, как биолог изучает редкий вид жука. Классифицировала. Описывала симптомы. Замеряла длительность. Это был единственный способ хоть как-то контролировать её. Если боль можно описать и записать, она уже не всесильна. Она становится просто фактом. Данными.

Из гостиной донёсся шорох, кряхтение. Отец проснулся. Алена мгновенно закрыла тетрадь и сунула её под матрац. Сердце застучало снова, но уже не так сильно. У неё был секрет. У неё был её каталог. И пока он был с ней, пока она могла превращать хаос в стройные строки, она была не совсем беззащитна.

Она была архивариусом собственного страдания. И в этом странном, тихом занятии была своя мрачная сила.

Глава 3

Зима пришла внезапно, как всегда в этом городе. Однажды утром мир за окном стал белым и беззвучным, завалив серость снегом. В квартире от этого не стало светлее — лишь холоднее. Батареи едва теплились, и от стекол тянуло ледяным дыханием.

Выходить из-под одеяла было подвигом. Алена делала это рывком, как ныряльщик в ледяную воду. Она научилась одеваться быстро, не по-детски ловко, чтобы не дать холоду укусить кожу. Школьная форма — колючая юбка, грубый пиджак — казалась панцирем, но панцирем, пропускающим холод внутрь.

Отец последние дни был особенно мрачен. Работа, на которой он появлялся всё реже, висела на волоске. Он приносил домой не просто перегар, а тяжёлую, злую муть. Молчал целыми днями, а потом взрывался — не на них с мамой, а на вещи. Разбил кружку об раковину. Швырнул тапочки в стену так, что от штукатурки отлетел кусок. Пятна от окурков на мебели множились, как ядовитые грибы.

Мама реагировала на это новым витком молчания. Она стала почти прозрачной, двигалась по квартире бесшумной тенью, избегая любого пересечения с его маршрутом. Когда их пути всё же сходились на кухне, она буквально прижималась к стене, давая ему пройти, не встречаясь глазами. Это зрелище наполняло Алену странным, густым чувством — смесью стыда и презрения. Не к нему. К ней. К этой слабости, к этой покорности.

Однажды вечером случилось то, к чему, казалось, всё шло.

Алена сидела за столом и выводила в тетради по математике столбики цифр. Спина была напряжена, уши ловили каждый звук из гостиной, где отец смотрел телевизор с бутылкой пива. Внезапно гул голосов из ящика сменился навязчивым джинглом рекламы. Громкий, визгливый.

Послышался лязг, стук. Отец, видимо, искал пульт и не нашёл.

— Лена! — рявкнул он хрипло. Маму звали Еленой.

Из кухни не последовало ответа.

— Лена, блин, пульт! Где пульт?!

Мама вышла, вытирая руки о фартук. Лицо её было маской покорности.

— Я не брала, Серёж.

— Как не брала? Он сам ушёл? Он у тебя в одном месте завалялся! — Он поднялся с дивана, шатаясь. Его лицо, обрюзгшее и небритое, было искажено простой, животной злостью от невозможности выключить раздражающий звук.

— Я не знаю, — тихо повторила мама, отступая на шаг.

Он подошёл ближе. Не для удара. Ещё нет. Просто чтобы нависнуть.

— Ты вообще что-нибудь знаешь? Дом — свинарник, есть нечего, телик орет… Ты хоть бы ребёнка…

Он обернулся, и его взгляд упал на Алену, застывшую с ручкой в руке. В его глазах что-то щёлкнуло. Виновата была не мама. Виновата была она. Её тишина. Её присутствие. Её сама.

— И ты чего уставилась? Уроки делаешь? Умная, блин, выросла! — Он сделал два шага к её столу.

Алена не дышала. Она видела, как мама замерла в дверях, не двигаясь, не вскрикивая. Просто смотрела. И в этом взгляде была не мольба, не защита. Было… ожидание. Как будто она ждала, куда сейчас прилетит удар, лишь бы не ей.

Отец протянул руку. Не к ней. К её тетради. Схватил её, смял в своей большой, грубой лапе и швырнул на пол.

— Циферки! В жизни тебе эти циферки не помогут! Жизни не знаешь!

Тетрадь шлёпнулась на линолеум, белые листы веером вырвались из пружин. Алена смотрела на неё. Боль от этого жеста была острее, чем если бы он шлёпнул её по лицу. Это была её территория. Её порядок. Её цифры, которые подчинялись правилам и никогда не кричали.

Она медленно подняла глаза на него. Внутри всё кричало, рвалось наружу, требовало вцепиться, закричать, заплакать. Но года тренировок сделали своё. Её лицо не дрогнуло. Глаза стали просто тёмными, бездонными лужицами, в которых утонуло всё — и страх, и ярость.

Эта её ледяная, абсолютная нереакция, кажется, взбесила его ещё больше. Он замахнулся — не для пощёчины, а чтобы смахнуть со стла ручки, карандаши.

— Всё у тебя, всё твое!..

В этот момент его взгляд скользнул по её руке. Она инстинктивно прикрыла ею новую запись в своём тайном каталоге, сделанную на клочке бумаги. Он увидел движение.

— Что это? Писька какая? Дай сюда!

Он рванулся к клочку.

Это было уже слишком. Это был её последний рубеж. Её святыня. Беззвучный крик наконец вырвался у неё из груди — не крик, а короткий, сиплый выдох: «Нет!»

Она рванула листок к себе, смяла его в кулаке. Он застыл на мгновение, поражённый не ожиданием, а этим тихим, но отчаянным сопротивлением. Потно его лицо побагровело.

— Ах, так? Тайны? От отца тайны?!

Он схватил её за запястье. Его пальцы впились в кость, как тиски. Боль была ослепительной, белой. Он выкручивал руку, пытаясь разжать её кулак.

— Отдай! Я сказал!

Она молчала, стиснув зубы. Слёзы от боли выступили на глазах, но она не позволила им скатиться. Она смотрела прямо перед собой, в стену, её взгляд был остекленевшим. Она ушла. Она ушла глубоко внутрь себя, в ту самую тёмную, тихую комнату, где не было ни боли, ни его, ни мамы, стоящей в дверях и дышащей как загнанное животное.

Он вырвал клочок. Разжал его, с трудом водя глазами по строчкам. Там было написано: «5 декабря. Холод от окна. Постоянный, фоновый. Одеяло не спасает. Ощущение — будто лёд внутри. Срок: с вечера до утра.»

Он читал, и гнев на его лице начал сменяться чем-то другим. Недоумением? Растерянностью? Это было не письмо, не жалоба. Это было… странно. Непонятно.

— Что это за бред? — прохрипел он, но уже без прежней силы.

Он посмотрел на неё, на её белое, застывшее лицо, на глаза, в которых отражался только потолок. И что-то в этой её полной отрешенности, в этом холодном, клиническом описании собственного страдания испугало его. Испугало по-настоящему. Это было ненормально. Не по-детски.

Он швырнул бумажный комок на пол, плюнул рядом.

— Чокнутая, — пробормотал он уже почти про себя и, пошатываясь, вернулся к дивану, к пиву, к телевизору, который так и орал весёлую рекламу.

Его хватка ослабла. Алена медленно опустила руку. На запястье уже проступали красные, скоро станут синими, отпечатки его пальцев. Она не посмотрела на них. Она посмотрела на маму.

Та всё ещё стояла в дверях. Их взгляды встретились. И в маминых глазах Алена прочла не облегчение, не сочувствие. Она прочла ужас. Чистый, немой ужас перед этой странной, не плачущей, а составляющей каталоги дочерью. Ужас, который был хуже гнева отца.

Мама резко отвернулась и ушла на кухню, к своему немому миру кастрюль и тряпок.

Алена медленно встала. Подобрала смятую тетрадь. Аккуратно, с нечеловеческим спокойствием, собрала разлетевшиеся листы. Потом подняла тот самый клочок. Разгладила его ладонью на столе. Края были порваны, но слова читались.

Она села. Взяла ручку. И ниже, под описанием холода, тем же ровным почерком добавила:

«Причина повреждения: попытка изъятия записи. Тип боли: острая, давящая. Локализация: левое запястье. Инструмент: рука взрослого мужчины. Реакция объекта (отца): замешательство, переход к вербальной агрессии („чокнутая“). Реакция объекта (матери): визуальный контакт 3 секунды, проявление страха, отказ от вмешательства. Вывод: информация (записи) представляет ценность, вызывает нестандартную реакцию. Требует более надёжного скрытия.»

Она дописала последнюю букву и откинулась на спинку стула. Боль в запястье пульсировала, отдавая в пальцы. Она прислушалась к ней. Да, острая. Давящая. Примерно на 7 из 10.

Снаружи доносился смех из телевизора. С кухни — звук льющейся в раковину воды.

Алена закрыла глаза. Она не чувствовала ни победы, ни поражения. Она чувствовала только ледяную, кристальную ясность. Она только что провела полевой эксперимент и получила данные. Она поняла кое-что очень важное.

Её молчание, её странность, её каталог — это не просто щит. Это тоже оружие. Оно может пугать. А то, что пугает, — имеет силу.

Она потёрла синеющее запястье. Боль была ещё одним доказательством её существования. Горьким, но единственно доступным. И она знала, как его задокументировать.

Глава 4

Весна в городе оказалась грязной. Снег, уходя, обнажил не землю, а спрессованный за зиму мусор, чёрные островки грязи и уныние. В квартире стало немного светлее, но не теплее. Тишина между родителями застыла, как лёд на луже — прозрачная, хрупкая и очень холодная.

Мама теперь почти всегда молчала. Говорила только необходимое: «Картошка кончилась», «Квитанцию принесли», «Он спит». Её движения стали механическими, взгляд — отсутствующим. Она превращалась в функциональный предмет интерьера: открывала дверь, готовила еду, стирала. Без эмоций, без звука.

Однажды, в одну из редких суббот, когда отец ушёл «к ребятам», Алена застала маму в их спальне. Та стояла у комода и смотрела на что-то, зажатое в ладони. На лице её было странное выражение — не тоска, а пустота, разглядывающая саму себя.

— Мама?

Та вздрогнула и сжала кулак.

— Что?

— Что у тебя?

— Ничего. Старая безделушка.

Но она не убирала руку. Алена подошла ближе. Мама медленно разжала пальцы. На её потрёпанной ладони лежала маленькая, дешёвая подвеска в виде сердечка из какого-то жёлтого металла, потускневшего и поцарапанного. Цепочки не было.

— Это что?

— Дурацкое… Подарок. От твоего отца. Раньше. Когда мы только познакомились.

Алена не могла представить отца, дающего подарки. Не могла представить маму, принимающую их. Этот кусочек металла казался артефактом с другой планеты, где правила иная физика.

— И что с ним?

— Ничего. Хранила. А зачем — не знаю.

Она сказала это с таким безразличием, будто речь шла о сломанной пуговице. Но не выбросила. Просто смотрела на него, будто пытаясь извлечь из памяти чувство, которое когда-то было с ним связано. И не могла.

— Он был другим? — тихо спросила Алена. Не из любопытства. Из необходимости понять точку отсчёта, момент, где мир пошёл под откос.

Мама на мгновение задумалась, её взгляд уплыл куда-то за стену.

— Другим? Не знаю. Весёлым, наверное. Громким. Цветы приносил. Потом… Потом всё как-то выцвело. Или нам просто казалось, что было ярко.

Она взяла подвеску двумя пальцами, подняла на уровень глаз. Сердечко болталось на воображаемой цепочке.

— Он тогда сказал: «Носи на счастье». Глупость.

Она коротко, беззвучно фыркнула. Это было похоже не на смех, а на стон.

— Носи… А куда его носить-то? На работу в цех? Или когда тут посуду моешь? Оно бы только мешалось.

Алена смотрела на мамино лицо. Ни тени ностальгии, ни грусти. Лишь усталое недоумение перед этим бессмысленным предметом, который был свидетелем чего-то, во что уже невозможно поверить.

— Выбрось, — вдруг сказала Алена. Её собственный голос прозвучал чужо и резко.

Мама посмотрела на неё, будто только что заметила.

— Выбросить?

— Да. Зачем он тебе?

Мама медленно опустила руку, снова сжала подвеску в кулаке. Пальцы её были костлявые, с облупившимся лаком.

— Потому что… Если выбросить, то тогда точно ничего не было. Ни цветов, ни «на счастье». Тогда получается, что всегда вот… так. — Она мотнула головой в сторону двери, за которой лежала их жизнь: диван с пятнами, запах тления, тишина.

Алена поняла. Этот кусочек дешёвого металла был последним крючком, на котором держалась мамина иллюзия выбора. Что она когда-то выбрала это. Что был момент, когда можно было сказать «да» или «нет». Выбросить подвеску — значит признать, что падение было неизбежным с самого начала. Что никакого выбора не было. Только ловушка, в которую она вошла сама и теперь не может найти выход.

— Дай мне, — неожиданно для себя сказала Алена.

Мама удивлённо подняла брови, но не стала сопротивляться. Просто разжала кулак. Алена взяла подвеску. Она была холодной и невесомой. Сердечко, символ чего-то тёплого и живого, лежало на её ладони мёртвым грузиком.

— Я её спрячу, — сказала девочка. — Если захочешь — скажешь.

Мама пожала плечами, как будто уже потеряла интерес к разговору и к самой подвеске. Она отвернулась к комоду, начала перекладывать бельё.

— Делай что хочешь.

Алена ушла в свою комнату. Она села на кровать, разглядывая находку. Потом потянулась к своей тайной тетради, спрятанной теперь под оторванной задней крышкой старого школьного стула. Она открыла её не на свежую страницу, а перелистала в самое начало, где записи были ещё детскими, корявыми. Там, среди первых опытов каталогизации синяков, было чистое место.

Она положила подвеску на разворот тетради. Она не собиралась её описывать. Это был не предмет для каталога. Это был экспонат. Доказательство теории. Теории о том, что всё, что считается хорошим, тёплым, живым — на самом деле пустое внутри. Его можно поцарапать, оно тускнеет, оно забывается. Оно не даёт защиты. Оно только мешает.

Она закрыла тетрадь, зажав подвеску между страницами. Спрятала обратно. Теперь в её архиве боли лежало сердце. Пустое.

С того дня она стала замечать за мамой больше. Не как за матерью, а как за объектом наблюдения. Объект «Мать» демонстрировал признаки постепенного угасания социальных функций. Она забывала купить хлеб. Могла налить чай, а потом оставить его остывать, так и не притронувшись. Иногда она просто сидела на кухне, глядя в одну точку, пока каша на плите не пригорала.

Отец почти не обращал на это внимания. Его мир тоже сжимался, но в другую сторону — до бутылки, дивана и телевизора. Они с мамой стали двумя параллельными линиями, бесконечно длинными и никогда не пересекающимися.

Однажды вечером Алена готовила уроки, когда с кухни донёсся негромкий, но отчётливый звук — звон разбитого стекла. Потом — тишина. Не крик, не ругань. Тишина.

Она встала и вышла. Мама стояла посреди кухни, глядя на пол. У её ног валялась разбитая стеклянная солонка. Мелкие кристаллы соли и осколки стекла блестели на грязном линолеуме. Мама смотрела на эту маленькую катастрофу с тем же отсутствующим выражением, с каким смотрела на подвеску.

— Порезалась? — спросила Алена, подходя ближе.

Мама медленно подняла руку. На указательном пальце висела капля крови, тёмная и густая. Она капнула на пол, смешавшись с солью.

— Нет, — сказала мама. — Всё нормально.

Но она не двигалась, чтобы убрать осколки или остановить кровь. Она просто наблюдала, как из её тела медленно, почти нехотя, выходит эта ярко-красная жидкость.

Алена почувствовала что-то странное — не страх, не жалость. Раздражение. Глухое, ядовитое раздражение. Эта беспомощность. Эта тихая капитуляция. Эта кровь, которая течёт просто так, без смысла, как всё в этом доме.

— Дай сюда, — сказала она, и её голос прозвучал почти как отцовский — резко, командующе.

Она взяла маму за руку, подвела к раковине, сунула палец под струю холодной воды. Кровь размылась, стала розовой, поплыла в слив. Порез был мелким, всего царапина. Алена вытерла палец чистым, но грубым кухонным полотенцем. Мама покорно позволяла делать с собой всё что угодно, как большая, беспомощная кукла.

— Сядь, — приказала Алена. — Я уберу.

Мама послушно села на стул, заложив руки на колени, и снова уставилась в одну точку, теперь уже на стену над плитой.

Алена взяла веник и совок. Методично, тщательно собрала осколки и рассыпанную соль. Каждый осколок, каждую крупинку. Она работала молча, сосредоточенно. Внутри неё кипело. Это была не её работа. Не её разбитая посуда. Не её кровь на полу. Но если не она, то кто? Этот взрослый, сидящий на стуле и глядящий в никуда?

Когда последний осколок был выброшен в ведро, а пол подтёрт мокрой тряпкой, она вымыла руки. Подошла к матери.

— Всё. Можешь идти.

Мама медленно подняла на неё глаза. В них не было благодарности. Не было даже осознания произошедшего. Был только туман.

— А… спасибо, — пробормотала она по привычке, не вкладывая в слова никакого смысла.

И поднялась, чтобы пойти в спальню. К своему мужу, который, наверное, уже храпел. Или пил. К своей жизни, которую она давно перестала замечать.

Алена осталась стоять на чистом, мокром полу. Руки её пахли хлоркой и холодной водой. Она посмотрела на свою ладонь. Несколько минут назад она держала мамин порезанный палец. Она чувствовала пульсацию крови под кожей, влажность, хрупкость.

Она сжала ладонь в кулак. Потом разжала.

В тишине кухни, пахнущей теперь ещё и хлоркой, она осознала новую, страшную истину.

Её мама была не просто слабой. Она была пустым местом. Таким же, как Алена в школе. Только мама смирилась с этим. Она стала невидимкой добровольно. Она выключила себя и позволила миру идти сквозь неё, как сквозь пыль.

А Алена — нет. Она становилась невидимкой, чтобы выжить. Но внутри, в своём тайном архиве, она копила доказательства. Доказательства боли, холода, жестокости. И теперь — доказательства пустоты.

Она вернулась в свою комнату, достала тетрадь. Перелистнула страницу с зажатым сердечком. На чистом листе она написала:

«Объект „Мать“. Наблюдается прогрессирующая утрата волевых функций. Отказ от сопротивления, от участия, от эмоциональных реакций. Пример: инцидент с солонкой. Реакция на физическое повреждение — нулевая. Реакция на помощь — автоматическая, без осмысления. Вывод: невидимость, принятая добровольно, ведёт к исчезновению. Контрольный вопрос: что остаётся, когда объект исчезает полностью? Пустота? Или пространство, которое можно занять?»

Она отложила ручку. Снаружи доносился храп отца. Из спальни матери — тишина.

Алена легла в кровать и укрылась с головой. Но на этот раз она не чувствовала себя травинкой, прижатой к земле. Она чувствовала себя семенем, твёрдым и чёрным, зарытым в мёрзлую, безжизненную почву. И в глубине этого семени зрела холодная, неотвратимая решимость — никогда, никогда не стать такой, как мать. Никогда не раствориться в тихом, покорном ничто.

Пустота вокруг неё была уже не угрозой, а вызовом. И она начинала понимать, что заполнить её можно только чем-то очень сильным. Очень ярким. Очень своим.

Даже если этим «чем-то» окажется боль. Но уже не своя.

Глава 5

Пустота оказалась не просто отсутствием чего-то. Она оказалась субстанцией — вязкой, инертной и требующей огромных усилий, чтобы просто двигаться сквозь неё. Школа, дом, улицы — всё было пропитано этой тяжёлой, серой ватой. Алена двигалась в ней, как аквалангист в замутнённой воде: медленно, с сопротивлением, видя всё вокруг как через матовое стекло.

Единственным острым уголком реальности был её каталог. Но теперь записей о собственных синяках и унижениях ей казалось мало. Они были реактивными. Она фиксировала последствия, а не управляла процессом. Ей нужен был свой эксперимент. Активный. Контролируемый.

Объект нашёлся почти случайно. Вернее, его принесла мама.

Однажды вечером она вернулась с работы (она устроилась уборщицей в местный ДК) с небольшим, дырявым картонным ящиком в руках. Лицо её было оживлено — впервые за долгие месяцы. Это было не радостью, а скорее минутным проблеском чего-то, напоминающего жизнь.

— На, — сказала она, протягивая ящик Алене. — С работы. У Марьи Ивановны, гардеробщицы, кошка окотилась. Отдаёт. Говорят, от мышей.

Отец, сидевший с бутылкой у телевизора, хмыкнул:

— Нафига нам мыши? У нас и так тараканы рай устроили.

— Он маленький, почти не ест, — без особой уверенности пробормотала мама, уже начиная отходить от своей минуты оживления.

Алена заглянула в ящик. Там, на тряпке, сидел хомячок. Не котёнок. Обычный рыжий хомяк с чёрными бусинами-глазами. Он сидел неподвижно, лишь ноздри трепетали, улавливая новые, пугающие запахи. Он был мал. Совершенно беззащитен.

— Ладно, оставь, — равнодушно бросил отец, уже возвращаясь к экрану.

Ящик поставили на пол в углу кухни. Мама насыпала в крышечку от банки немного овсяных хлопьев, поставила блюдце с водой. Её «оживление» испарилось, как и не бывало. Животное стало частью пейзажа, таким же незаметным, как и они все.

Алена наблюдала. Первые дни хомяк отсиживался в своём ящике, вылезая только поесть ночью. Потом стал осваиваться. Бегал по кухне, шурша лапками по линолеуму, пытался залезть на стул. Он был глупым и беззастенчивым в своей уязвимости. Совершенно не понимал, куда попал.

Однажды Алена застала его сидящим посреди комнаты. Он умывался, быстро-быстро проводя лапками по мордочке. Взгляд его чёрных глаз был пуст и сосредоточен на одном — на процессе чистки.

Она присела на корточки в метре от него. Он замер, почуяв присутствие. Задрожал. Его крошечное тело напряглось для бегства. Но куда?

Алена не двигалась. Просто смотрела. Внутри неё шевельнулось знакомое чувство — то самое, что она испытывала, когда её записи приводили отца в замешательство. Чувство минимального, но контроля. Она больше не была самой слабой в этой пищевой цепочке.

— Дурак, — тихо сказала она. — Ты же видишь, что тут опасно.

Хомяк, услышав голос, шмыгнул под холодильник.

Она начала эксперимент на следующий день. Методично, как всё, что она делала.

День 1. Наблюдение. Она зарисовала в тетради его привычки: активность с 23:00 до 4 утра, пуглив, ест в основном овёс, игнорирует кусочки яблока, пытается зарыться в тряпку.

День 3. Установление контроля. Она убрала из кухни тряпку из его ящика. Он метался по картону, ища укрытие, потом забился в угол. Она смотрела на это два часа. Его страх был осязаем. Он заполнял кухню, как запах. Она вдыхала его и чувствовала… оживление. Не радость. Скорее, интерес. Как будто в серую вату пустоты воткнули тонкую, острую иглу.

День 5. Физический контакт. Она поймала его. Он вырывался, царапался крошечными когтями, пищал. Его сердцебиение отдавалось в её ладони частой-частой пульсацией, как у безумно заведённого моторчика. Она держала его, не слишком сильно, но и не давая вырваться. Её пальцы ощущали хрупкость его рёбер, тепло тельца, паническую дрожь. Она смотрела в его чёрные, полные ужаса глаза. В них не было мысли. Только чистейший, неразбавленный инстинктивный страх.

Ей не было жалко. Внутри была тишина. Та же самая тишина, что и когда отец ломал её тетрадь. Но теперь она была по эту сторону тишины. Она была причиной. А не следствием.

Она отпустила его. Он упал на пол, замер на секунду, потом юркнул в свой ящик. Она вымыла руки. Записала: «Физиологическая реакция на стресс: тахикардия, тремор, попытки бегства. Звуковая реакция: писк частотой примерно 4 кГц. Психологический эффект на наблюдателя: чувство контроля 8/10. Чувство вины — 0.»

В школе в это время происходило своё. Витёк и его компания, не найдя в ней отклика, слегка потеряли интерес. Но нашлась другая — Катя Семёнова, высокая, уже с намеком на грудь и ядовито-розовой помадой. Катя решила, что тихая, бесцветная Алена — идеальный фон для её остроумия.

— Ой, смотрите, Призрак сегодня почти как человек, — звонко говорила Катя, когда Алена проходила мимо. — Юбку, кажется, гладили. Или это просто так свет падает?

Девочки вокруг хихикали. Раньше Алена просто тушевалась, ускоряла шаг. Теперь она останавливалась. Поворачивалась. И смотрела на Катю своим стеклянным, безэмоциональным взглядом. Не в глаза, а чуть ниже, на основание горла. Так же, как она рассматривала хомяка перед тем, как взять его в руки.

Катя поначалу расплывалась в самодовольной улыбке. Но улыбка быстро стыла. Взгляд Алены был невыносимым. В нём не было ни страха, ни злости, ни даже оскорбления. В нём было… изучение. Как будто Катя была не человеком, а интересным насекомым, у которого вот-вот оторвут крылышки.

— Чего уставилась, психопатка? — фыркала Катя, но уже без прежней уверенности, и отворачивалась.

Алена фиксировала в уме: «Вербальная агрессия объекта „Катя“. Реакция на прямой визуальный контакт без эмоций — дезориентация, переход к оскорблению. Эффективность метода: высокая.»

Её мир начал делиться на объекты. Объекты сильные (отец, учителя, Катя) — пока недоступные для прямого воздействия. И объекты слабые (хомяк, мама, она сама когда-то) — пригодные для изучения.

День 10. Решающий эксперимент.

Это была пятница. Отец принёс свою зарплату (какую-то часть) и с самого утра начал праздновать. К вечеру в квартире стоял привычный гул. Мама забилась в спальню. Алена сидела в своей комнате, но не могла сосредоточиться. Пустота в этот день была особенно густой, давящей. Она пробовала читать, считать трещины на потолке — ничего не помогало. Серость затягивала, как трясина.

Тогда она встала и пошла на кухню.

Хомяк бегал в своём ящике, шурша опилками (ей всё же насыпали их на дно). Он был полон глупой, бесцельной энергии жизни. Энергии, которой у неё не было.

Она взяла его. На этот раз он почти не сопротивлялся. Привык. Её ладонь была ему знакома. Он сидел, прижавшись к её коже, ноздри трепетали.

Алена села на холодный пол, прислонившись к шкафу. Она смотрела на маленькое существо. Оно было тёплым. Живым. И абсолютно в её власти.

Мысль пришла не как порыв, не как вспышка ярости. Она пришла как логическое завершение уравнения. Если пустота внутри вызвана болью и беспомощностью, то что произойдёт, если стать причиной боли и беспомощности? Если отнять то, чего у тебя нет — жизнь, контроль, свободу от страха?

Она медленно, очень медленно начала сжимать ладонь.

Хомяк вздрогнул. Пискнул вопросительно. Она продолжила. Давление было равномерным, нерезким. Экспериментальным.

Животное зашевелилось, попыталось вырваться. Но её хватка была стальной. Она чувствовала, как под её пальцами сжимается мягкое тельце, как учащается бешеный стук крошечного сердца. Его страх, чистый и концентрированный, пошёл волнами через её кожу, по руке, влился прямо в ту самую пустоту внутри.

И случилось невероятное

Пустота… дрогнула. Не заполнилась. Нет. Но её края как будто ожили, затрепетали. Внутри, в ледяном центре, где раньше была лишь мертвенная тишина, возникло… ощущение. Острое, яркое, жгучее. Это не было счастьем. Это было значимостью. Впервые за много лет она не просто существовала. Она действовала. Она была не объектом, а субъектом. Богом в маленьком, картонном мире.

Хомяк бился всё слабее. Его писк стал тонким, прерывистым. Чёрные глазки-бусины смотрели на неё, но уже не видели. В них застывал тупой, животный ужас перед непостижимым концом.

Алена смотрела в эти глаза и видела в них отражение всего своего страха, всей своей боли, всей своей униженности. И в этот момент она поняла самую главную вещь: этот страх, эта боль — они могут принадлежать не ей. Их можно вынуть из себя, как занозу, и пересадить в кого-то другого. И когда они переходят в другого — тебе становится легче. Пустота отступает.

Последний вздох маленького существа был едва слышен. Дрожь утихла. Тельце обмякло в её руке, став просто кусочком тёплого меха и костей.

Она сидела так ещё несколько минут, прислушиваясь к себе. Шум из комнаты отца стал фоном, далёким и неважным. Внутри было тихо, но это была другая тишина. Не пустая. Насыщенная. Как тишина после грозы.

Она аккуратно положила бездыханное тельце обратно в ящик, прикрыла его тряпкой. Потом встала, подошла к раковине, вымыла руки с мылом. Вода была холодной. Она чувствовала каждой порой.

Вернувшись в комнату, она открыла тетрадь. На чистой странице вывела ровным, бесстрастным почерком:

«Объект: хомяк обыкновенный (Mesocricetus auratus). Эксперимент №1: испытание пределов физиологической устойчивости к компрессии. Результат: летальный. Наблюдаемые стадии: тревога, сопротивление, паника, агония, терминальное состояние. Время от начала воздействия до наступления летального исхода: приблизительно 4 минуты 30 секунд. Физиологические данные (визуально): тахикардия, тахипноэ, затем брадикардия, апноэ. Психологический эффект на оператора (меня): значительное повышение уровня осознанности и чувства контроля. Эмоциональный отклик: отсутствие негативных аффектов (вины, жалости). Отмечено состояние фокусировки и прекращение внутреннего „шума“. Вывод: целенаправленное причинение вреда слабому объекту приводит к субъективному заполнению эмоционального вакуума и временному купированию состояния экзистенциальной скуки (пустоты). Требуется дальнейшее исследование для закрепления эффекта и определения оптимальных параметров воздействия.»

Она дописала последнюю точку. Из гостиной донёсся хриплый храп. В спальне матери было тихо.

Алена закрыла тетрадь. Она не чувствовала усталости. Напротив, её сознание было кристально чистым, острым. Она посмотрела на свои руки. Минуту назад в них угасала жизнь. А теперь они просто лежали на столе, обычные, девичьи руки.

Впервые за много лет ей не хотелось забиваться под диван. Она сидела прямо. И смотрела в темноту за окном.

Пустота отступила. Ненадолго. Она это понимала. Но теперь она знала путь к кладовой, где хранилось лекарство. Страшное, запретное, единственно эффективное.

И она знала, что вернётся за ним снова.

Часть 2: Трещина

Глава 6

Смерть хомяка не стала потрясением. Она стала открытием. Ключом, который повернулся в замке и открыл дверь в тёмную, тихую комнату, о существовании которой Алена лишь догадывалась. Теперь она вошла внутрь.

Первое, что она сделала утром — избавилась от улик. Спокойно, без дрожи. Она завернула маленькое тельце в газету и, выходя в школу, опустила его в переполненный мусорный бак во дворе. Никто не заметил. Никто никогда не замечал её.

Мама спросила о хомяке только через два дня.

— А где этот… рыжий?

— Сбежал, — ответила Алена, не отрываясь от тарелки с кашей. — Наверное, щель нашёл.

Мама кивнула с тем же апатичным выражением, с каким приняла бы любую новость — о дожде, о подорожании хлеба.

— Жаль. От мышей бы помог.

Больше о нём не вспоминали.

Но внутри Алены всё изменилось. То, что она назвала в тетради «купированием пустоты», оказалось не временным эффектом. Это был фундаментальный сдвиг в восприятии. Мир перестал быть просто серой, враждебной массой. Он стал структурированным. В нём появились чёткие градации: сила и слабость, контроль и хаос, причинение и принятие.

Она стала внимательнее наблюдать. Теперь её интересовали не только реакции людей, но и механика жизни и смерти в её простейших формах.

Эксперимент №2. Муравейник на заднем дворе заброшенной стройки. Она брала соломинку и направляла крошечную струйку воды не на сам муравейник, а на фуражиров, несущих добычу. Наблюдала за паникой в стройных рядах, за метаниями, за тем, как система пытается адаптироваться к непредсказуемому вмешательству извне. Она могла часами сидеть на корточках, изучая это. Чувство было похоже на то, что она испытывала с хомяком, но более отстранённое, интеллектуальное. Она была не богом-разрушителем, а богом-экспериментатором.

Эксперимент №3. Раненая голубка. Её подобрали во дворе какие-то дети, но быстро потеряли интерес. Птица с подбитым крылом сидела в картонной коробке у подъезда, тяжело дыша. Алена принесла её домой. Мама, увидев, просто сказала: «Не нагадь тут». Отец не заметил вовсе.

Три дня Алена ухаживала за птицей. Аккуратно поила из пипетки, давала размоченный хлеб. Голубка смотрела на неё круглым, чёрным глазом, в котором не было ни благодарности, ни страха — только животная боль и инстинкт. На четвёртый день стало ясно: крыло срослось неправильно, летать она не сможет никогда. Она обречена на жизнь в коробке или на смерть под колесами.

Алена взвесила птицу на руке. Она была теплее и тяжелее хомяка. Сердце билось под тонкими перьями часто и преданно.

— Прости, — тихо сказала она. Но это было не извинение. Это была констатация факта: из двух зол — медленной, унизительной смерти и быстрого конца — она выбирала за неё.

Она сделала это быстро и технично, одним резким движением свернув шею. Звук хруста был негромким, сухим. Птица вздрогнула и обмякла. Страха в её глазах не было — не успел появиться.

На этот раз в тетради запись была короче. Она сосредоточилась не на процессе, а на сравнении ощущений: «Эффект от быстрого прекращения жизни ниже, чем от контролируемого причинения страха. Наибольший психологический отклик даёт наблюдение за переходом от надежды к отчаянию. Вывод: важен не только финал, но и управление процессом. Важна нарративная дуга.»

Она хоронила своих «подопытных» с странным, холодным ритуализмом. Закапывала в дальнем углу пустыря, отмечая место плоским камнем. Ни креста, ни цветов. Просто метку. Архив её власти над жизнью и смертью рос не только в тетради, но и в земле.

В школе её странность приобрела новые оттенки. Раньше она была просто тихой. Теперь в её тишине появилась плотность, которую чувствовали даже такие, как Катя Семёнова. Однажды Катя, проходя мимо, попыталась бросить ехидное замечание о её старой кофте. Алена не просто посмотрела на неё. Она остановилась, медленно провела взглядом от её нарочито начёсанных волос до туфель на каблуке, и тонко, едва заметно, улыбнулась. Улыбка была беззубой, всего лишь лёгким изгибом губ. Но в ней не было ничего человеческого. Это была улыбка хищника, оценивающего дистанцию до добычи.

Катя замолчала на полуслове, побледнела и быстро ретировалась. Больше она не подходила. Шёпот за спиной Алены теперь звучал по-другому: не «странная», а «жутковатая». Её обходили ещё большей дугой. Она стала не невидимкой, а чем-то вроде тёмной материи — невидимой, но ощутимой по гравитационному искажению пространства вокруг.

Дома напряжение росло. Отец окончательно потерял работу. Теперь он пил не эпизодически, а системно, методично. Квартиру наполнял не просто запах перегара, а тяжёлый, сладковатый дух распада. Он почти не вставал с дивана, превратившись в приложение к бутылке и телевизору. Пятна от окурков покрыли подлокотники и спинку дивана, как оспины.

Однажды вечером он позвал маму.

— Лена! Где закуска? Совсем обнаглела?

Мама, вытирая руки, вышла из кухни.

— Колбасы кончилось, Серёж. Завтра куплю.

— Завтра, завтра! А я сегодня пить хочу! Деньги давай, сбегаю.

Это была старая, изношенная пластинка. Но сегодня в голосе отца была новая, липкая нота — не просто злость, а настойчивое, властное требование.

— Денег нет, Серёж. До получки три дня.

— Как это нет? — Он поднялся с дивана, шатаясь. — Ты что, прячешь? На lovers своих копишь?

Мама молчала, глядя в пол. Её молчание взбесило его ещё больше. Он подошёл вплотную.

— Говори, где деньги! — он схватил её за плечо, встряхнул.

Алена стояла в дверях своей комнаты и наблюдала. Руки её были холодными. Внутри не было страха за мать. Было то же самое холодное, аналитическое наблюдение. Объект «Отец» переходит к фазе физической агрессии. Объект «Мать» демонстрирует классическую реакцию замирания.

— Отстань, Сергей, — тихо, без надежды, сказала мама.

— Ах, отстань? — Его лицо исказила гримаса. Он замахнулся.

И в этот момент случилось неожиданное. Мама не закричала. Не закрылась руками. Она подняла на него глаза. И в её взгляде, обычно туманном, на секунду вспыхнуло что-то острое и живое. Не страх. Не ярость. Это было… презрение. Чистое, ледяное, обесценивающее презрение. Как будто она смотрела не на человека, а на кучку зловонного мусора.

Он застыл с поднятой рукой. Удар не состоялся. Это презрение, это внезапное пробуждение в глазах вечно спящей женщины, обезоружило его больше, чем крик или сопротивление. Он опустил руку, отступил на шаг, что-то невнятно пробормотал и, пошатываясь, вернулся к дивану, к своей бутылке, как к единственному убежищу.

Мама повернулась и пошла на кухню. Её плечи были по-прежнему ссутулены, но шаг был твёрже. Она прошла мимо Алены, не глядя.

Алена осталась в дверном проёме. Её мозг, привыкший всё анализировать, работал на высокой скорости. Только что она увидела новый механизм власти. Не физическую силу, не причинение боли, а… презрение. Абсолютное, безразличное отрицание ценности другого человека. Это было даже мощнее, чем её эксперименты со страхом. Потому что страх — это всё же признание. Признание силы, угрозы, значимости. А презрение стирало объект в пыль, не удостаивая его даже ненавистью.

Она вернулась в комнату, к тетради. Но записывать не стала. Этот урок нужно было обдумать. Она легла в кровать и смотрела в потолок, где трещина за последний год протянулась ещё на несколько сантиметров.

Через неделю после этого инцидента мама не вернулась с работы. Сначала Алена не придала этому значения — мама иногда задерживалась. Но когда стемнело, а её всё не было, отец начал бубнить, сначала зло, потом с оттенком тревоги. К десяти вечера тревога сменилась пьяным равнодушием: «Сдохла, что ли, где-то».

В одиннадцать раздался звонок в дверь. На пороге стояла мама. Не та, что уходила утром. Лицо её было бледным, но глаза горели странным, лихорадочным блеском. От неё пахло чужими духами и слабой перегариной.

— Где шлялась? — рявкнул отец из гостиной.

Мама не ответила. Она разделась, прошла на кухню, налила себе чай. Руки её слегка дрожали. Алена видела это из своей комнаты.

Позже, ночью, она услышала ссору. Приглушённые голоса за стеной. Голос отца — хриплый, вопрошающий. Голос матери — не тихий, как обычно, а резкий, отрывистый. Несколько раз прозвучало слово «мужчина». Потом — шлепок (похожий на пощёчину), короткий вскрик матери, и… смех. Тихий, истерический, леденящий смех матери.

— Бей, — донёсся её голос, срывающийся на визг. — Бей, последний раз! Больше не позволю, слышишь? Больше!

Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.

Утром мама вышла из спальни с фингалом под глазом, но с высоко поднятой головой. Она молча собрала свои нехитрые вещи в сумку-авоську. Отец, сидевший за кухонным столом с похмельной тряской в руках, смотрел на неё растерянно, почти по-детски.

— Куда? — хрипло спросил он.

— Ухожу, — коротко бросила мама. Она даже не посмотрела на него. Она посмотрела на Алену, которая стояла в дверях. Взгляд их встретился.

В маминых глазах Алена прочла многое: боль, стыд, отчаяние. Но сквозь всё это пробивалось нечто твёрдое. Не любовь к дочери, не забота. Решение. Решение спасать себя. Ценой всего.

— Ты… остаешься? — спросила мама. Вопрос звучал как формальность.

Алена медленно кивнула. У неё не было желания идти с этой сломанной, внезапно ожившей женщиной в неизвестность. Здесь, в этой квартире, она уже построила свою систему координат. Свою лабораторию.

Мама кивнула в ответ, будто ожидала этого. Она взяла свою сумку и вышла за дверь, не обернувшись. Не сказав «прости» или «береги себя». Дверь закрылась с тихим щелчком. Самый громкий звук за многие годы.

Отец сидел за столом, тупо глядя на захлопнувшуюся дверь. Потом его взгляд медленно переполз на Алену. В его налитых кровью глазах была не злоба, а полная, животная растерянность. Он остался один. Со своей бутылкой, своим диваном и этой странной, молчаливой девочкой, которая смотрела на него как на интересный, но малозначимый экспонат.

Алена повернулась и пошла в свою комнату. Она села за стол. Открыла тетрадь. На чистой странице она вывела заголовок: «Фаза 2: Изменение среды обитания. Уход объекта „Мать“. Новые условия для наблюдения и эксперимента.»

Пустота, которую оставила после себя мама, была другого качества. Не давящей, а… просторной. Как очищенная площадка для строительства.

Отец зарычал с кухни:

— Алена! Сходи за водкой!

Его голос больше не был приказом. Он был жалобой. Мольбой самого слабого звена в новой пищевой цепочке.

Алена медленно подняла голову. Она не ответила. Она просто прислушалась к тишине в квартире. К тишине, которой она теперь владела. Всей. Полностью.

И впервые за долгое время уголки её губ дрогнули не в странной, хищной усмешке, а в чём-то, отдалённо напоминающем удовлетворение. Лабораторные условия улучшились. Теперь можно было приступать к более сложным опытам.

Глава 7

Шестнадцать

Возраст не принёс откровений, лишь физические изменения, которые Алена фиксировала с тем же безразличием, с каким записывала данные о погоде. Её тело стало менее угловатым, приобрело мягкие, обманчивые очертания. Она научилась скрывать их под мешковатой, бесформенной одеждой — это был новый камуфляж. В школе её теперь не столько травили, сколько опасались. Её молчание стало легендарным, а редкий, ледяной взгляд заставлял даже учителей поёживаться.

Отец окончательно опустился. После ухода мамы он просуществовал в режиме тихого распада ещё полгода, а потом его забрали — то ли в вытрезвитель, то ли в больницу, она не разбиралась. Квартира опустела полностью. Она стала её единоличной владелицей, наследницей руин. Восемнадцать квадратных метров запаха тления, пепла и тишины.

Её жизнь обрела строгий, почти монашеский ритм. Утром — школа (она всё ещё ходила туда, это была часть камуфляжа). Днём — учёба в тихой библиотеке, подальше от дома. Вечера… Вечера были посвящены практике.

Мелких животных в окрестностях почти не осталось — она, можно сказать, провела тотальную зачистку местной фауны. Но её потребности изменились. Простого наблюдения за агонией муравья или голубя уже не хватало. Эффект был слишком кратковременным, словно глоток солёной воды для умирающего от жажды в пустыне. Ей нужен был океан.

И она начала охотиться взглядом.

Она выбирала места скопления людей: парки, остановки, ярмарки у ДК. Садилась на скамейку и просто смотрела. Её взгляд, отточенный годами наблюдений, научился вычленять определённые типажи. Слабых. Неуверенных. Трепещущих. Она искала трещины в их социальной броне: дрожащие руки, бегающий взгляд, слишком громкий смех, выдающий напряжение.

Она давала им имена-шифры в своём уме. Объект «Воробышек» — девушка лет двадцати, вечно куда-то спешащая, вздрагивающая от каждого резкого звука. Объект «Заяц» — худой юноша в очках, которого постоянно толкали в автобусе, и он только жалобно морщился. Она следила за ними неделями, выстраивая маршруты, привычки, паттерны поведения. Это была подготовка. Разведка.

Но это не давало того, чего она жаждала — момента истины. Контакта. Передачи ей их страха, как электрического разряда.

Первая попытка установить контакт была осторожной. Она выбрала «Воробышка». Проследила за ней до безлюдной аллеи в старом парке. Когда между ними осталось метров десять, Алена ускорила шаг и прошла так близко, что почти задела её плечом. Она повернула голову и посмотла девушке прямо в глаза. Взгляд её был пустым, как всегда, но в нем был сфокусированный, недвусмысленный интерес. Как будто она рассматривала не человека, а деталь механизма.

«Воробышек» вздрогнул, отпрыгнул в сторону, пробормотал «извините» и почти побежал. Алена остановилась, наблюдая, как та скрывается за поворотом. В груди слабо шевельнулось что-то теплое, приятное. Щекотка адреналина. Но это было ничто. Испуг. Не страх. Не тот животный, чистый ужас, который она выжала из хомяка.

Нужно было больше. Ближе. Опаснее.

Она переключилась на «Зайца». Он жил в соседнем доме, возвращался с вечерних курсов поздно, через плохо освещённый двор. Алена начала практиковать преследование. Она шла за ним в двадцати, потом в пятнадцати, потом в десяти метрах. Не прячась, но и не афишируя своего присутствия. Её шаги были бесшумными, тень от её фигуры сливалась с другими тенями.

Однажды вечером она сократила дистанцию до пяти метров. Он, чувствуя неладное, обернулся. Увидел её. В свете единственного фонаря его лицо, и так бледное, стало пепельным. Он замер, потом резко повернул за угол к своему подъезду. Она слышала, как он запинается на ступеньках, как с дрожью в руках пытается вставить ключ в замок.

Она не пошла дальше. Простояла в темноте, слушая эти звуки паники. Адреналин в её крови заиграл ярче. Это было лучше. Почти… почти. Но всё равно не то. Он боялся неизвестности, тени, возможного грабителя. Он не боялся её лично. Её сути. И она не видела его глаз в момент наивысшего ужаса. Не держала контроль в своих руках до самого конца.

Понимание пришло, как вспышка. Её лабораторные опыты были успешны, потому что объект находился в полной власти. Он не мог убежать. Его страх был сконцентрирован, направлен, доведён до точки кипения. Уличное преследование было слишком хаотичным, в нём было много переменных. Нужна контролируемая среда. Или… тотальный, безвыходный захват.

Но как? Она была девочкой. Худой, невзрачной. Силы для физического захвата взрослого человека у неё не было.

Ответ подсказал случай. Вернее, её собственная наблюдательность.

Она заметила в их районе бродячую собаку. Не агрессивную, а затравленную, полубольную. Дети иногда кидали в неё камнями. Однажды Алена видела, как дворник отогнал её шваброй, и животное, поджав хвост, побежало, но потом обернулось и… зарычало. Тихий, полный ненависти и бессилия звук. В этот момент она увидела в его глазах ту самую искру — переход от страха к ярости, от жертвы к потенциальному агрессору.

Это была не сила. Это была позиция.

Она не могла быть физически сильнее жертвы. Но она могла быть опаснее. Непредсказуемее. Безумнее. Она могла занять в их психике место не грабителя, а стихийного бедствия. Нечто неотвратимое и непостижимое.

Она начала готовиться по-новому. Перестала носить мешковатые вещи. Напротив, подобрала тёмную, облегающую одежду, в которой легко двигаться. Купила в хозяйственном магазине прочные кожаные перчатки — не для отпечатков, а для хвата, чтобы не оставить царапин на своих руках. Собрала «аптечку»: скотч, небольшой, но тяжёлый гаечный ключ (законный инструмент для «починки мебели»), моток прочной бечёвки.

Но главное — она начала отрабатывать взгляд. Перед зеркалом в ванной, в полутьме, она тренировала выражение, лишённое всего человеческого. Она училась смотреть не на объект, а сквозь него, как будто он уже был трупом. Она училась молча подходить так близко, чтобы чувствовалось её дыхание.

Она ждала. Ждала подходящего объекта и подходящего момента. Её терпение было безграничным.

И он пришёл. Вернее, она.

Объект «Синичка». Молодая женщина, новая жительница соседнего дома. Ходила по вечерам с тренировок, в наушниках, в светлой, яркой спортивной форме. Она излучала ту самую наивную, уязвимую безопасность, которая кричала о своей доступности для хищника. Она всегда возвращалась одной и всегда одной и той же тёмной аллеей, сокращая путь от автобусной остановки.

Алена следила за ней три вечера. Вычислила точное время: между 22:15 и 22:25. На аллее в это время никого. Фонарь в её середине давно разбит.

Четвёртый вечер. 22:17. Алена уже была здесь. Стояла в чёрной нише между гаражами, сливаясь со тьмой. В кармане куртки — ключ. В другом — скотч. Перчатки на руках.

И вот она, «Синичка». Быстрые, лёгкие шаги. Белые наушники, мерцающие в темноте. Она погружена в свою музыку, в свой мир, совершенно не подозревая, что её мир вот-вот треснет.

Алена вышла из тени. Не сзади, а спереди, сбоку, появившись прямо на пути, как призрак. Они столкнулись почти что грудью к груди.

Девушка вскрикнула, отшатнулась, вырвала наушники.

— Ой! Боже, ты меня испугала… — её голос дрогнул, в нём было больше раздражения, чем страха.

Алена не извинилась. Не отвела взгляд. Она смотрела. Тот самый отработанный в зеркале взгляд — пустой, пронизывающий, лишённый всякого смысла, кроме одного: обладания.

— Чего тебе? — спросила девушка, уже с ноткой тревоги. Она попыталась обойти Алену.

Алена блокировала путь, сделав один шаг в сторону. Молча. Она видела, как в глазах «Синички» разгорается понимание. Это не случайная встреча. Это не просьба закурить или указать дорогу. Это что-то другое.

— Отойди, — сказала девушка, но её голос уже был тонким, как лезвие бритвы. Она потянулась в карман, наверное, за телефоном.

Алена действовала быстро, но не резко. Плавно, как хищница. Её рука в перчатке схватила девушку за запястье. Хватка была стальной, неожиданно сильной для её хрупкой фигуры.

— Отпусти! — взвизгнула «Синичка», и в этом визге наконец-то прозвучал чистый, неразбавленный страх. Тот самый.

Алена потянула её к себе, в глубь аллеи, в самую тёмную часть, под сень старых тополей. Девушка сопротивлялась, но её сопротивление было паническим, нескоординированным. Алена была холодна и сосредоточена. Она прижала её к шершавому стволу дерева, пригвоздив своим телом.

— Молчи, — произнесла она тихо, впервые за вечер. Её голос был низким, монотонным, без интонаций. Он звучал страшнее любого крика.

Она достала скотч. Отмотала кусок зубами (она тренировалась). «Синичка» забилась, залепетала: «Пожалуйста, не надо, возьми деньги, телефон, всё…» Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с тушью.

Алена не реагировала на слова. Она заклеила ей рот. Звук, который издала девушка сквозь скотч, был восхитителен — глухой, полный безнадёжного ужаса. Потом она связала ей руки той же бечёвкой. Всё это время она смотла в её глаза. Видела, как в них гаснет последний огонёк надежды, как они расширяются от осознания полной, абсолютной беспомощности. Как в них отражается её собственное, безликое лицо — лицо рока.

И вот оно. Момент. Тот самый, который она искала. Девушка обмякла, перестав сопротивляться, вся её воля была сломлена. Она просто смотрела на Алену огромными, мокрыми от слёз глазами, в которых был лишь один вопрос: «Зачем?»

Алена наклонилась ближе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она почувствовала тёплое, прерывистое дыхание девушки, запах её страха — кислый, животный.

— Я решаю, — прошептала Алена тем же безжизненным тоном. — Жить тебе или нет. Сейчас я решаю.

В глазах «Синички» что-то надломилось окончательно. Она зажмурилась, готовая к удару, к ножу, к чему угодно.

Но удара не последовало.

Алена просто стояла и дышала этим страхом. Он вливался в неё, как элексир. Он заполнял каждую клеточку, сжигал изнутри серую пустоту, заменяя её ослепительной, огненной полнотой бытия. Она чувствовала себя гигантом. Богом. Творцом и разрушителем в одном лице. Это было сильнее, чем с хомяком, в тысячу раз. Потому что здесь был разум. Здесь было осознание. Здесь была душа, которую она держала на ладони и могла раздавить одним движением.

Она держала её так, может, минуту. Может, пять. Время потеряло смысл.

Потом она… отпустила. Не развязала. Просто разжала хватку и отступила на шаг.

Девушка, не веря своему счастью, застыла у дерева, не двигаясь, боясь, что это ловушка.

Алена повернулась и пошла прочь. Не побежала. Пошла спокойным, размеренным шагом, растворяясь в темноте аллеи. Она знала, что та не побежит за ней. Не закричит сразу. Она будет ещё долго стоять в оцепенении, дрожа, прежде чем осмелится пошевелиться.

Алена вышла на освещённую улицу. Сердце её билось ровно и сильно. В глазах стоял непривычный блеск. Она сняла перчатки, сунула их в карман. Зашла в круг света под фонарём и остановилась.

Она подняла руки и посмотрела на них. Те же самые руки, что только что держали чужую жизнь на волоске. Они не дрожали. Они были спокойны и сильны.

Она глубоко вдохнула ночной воздух. Он пах не гарью и тленом. Он пах свободой. И силой. Настоящей, не украденной, а выкованной в темноте собственной души.

Она медленно пошла домой, в свою пустую квартиру. Но теперь эта пустота была не тюрьмой. Она была тронным залом. Лабораторией, где только что был совершён прорыв.

Она не убила. Она даже не причинила серьёзной боли. Но она взяла то, что было дороже жизни — ощущение безопасности, иллюзию контроля. И забрала это себе.

Дома, при свете тусклой лампы, она открыла тетрадь. Её почерк, всегда ровный, сегодня был ещё твёрже, увереннее.

«Эксперимент №12. Объект: человек женского пола, 20—25 лет (усл. „Синичка“). Цель: проверка гипотезы о возможности переноса экзистенциального страха и обретения чувства абсолютного контроля через демонстрацию власти над жизнью и смертью без физического уничтожения. Методы: преследование, физический захват, изоляция, вербальное воздействие с угрозой летального исхода. Результат: гипотеза подтверждена полностью. Объект продемонстрировал все стадии страха вплоть до капитуляции воли. Психологический эффект на оператора (меня): состояние, условно обозначаемое как „наполненность“ или „экзистенциальная активация“. Интенсивность — 10/10. Длительность последействия — предстоит уточнить. Побочные эффекты: не выявлены. Вывод: метод эффективен. Человеческий объект является оптимальным источником необходимых ощущений. Требуется разработка протоколов безопасности и дальнейшее совершенствование методики для минимизации рисков и максимизации отдачи.»

Она отложила ручку и откинулась на спинку стула. Из окна было видно чёрное небо. Там, в темноте, сейчас рыдала какая-то девушка, пытаясь прийти в себя. Её жизнь была расколота надвое. А здесь, в этой комнате, сидела та, кто наконец-то родилась по-настоящему.

Алена прикрыла глаза. На её губах играла тонкая, едва уловимая улыбка. Не злобная. Не торжествующая. Счастливая.

Она нашла своё призвание. Свой способ жить.

Охота началась

Глава 8

Годы сгладили острые углы, навели глянец нормальности. Алена стала Алиной Сергеевной Морозовой, бухгалтером средней руки в небольшой фирме по производству пластиковых окон. Её жизнь была безупречным чертежом, выполненным под линейку: утренний кофе, автобус в восемь-ноль-ноль, девять часов за компьютером, сводящим дебет с кредитом, вечерний магазин, квартира. Она здоровалась с соседями — старушкой с третьего этажа, вечно жалующейся на суставы, и семьёй напротив, погрязшей в своих шумных ссорах и примирениях. Она вовремя платила за коммуналку, иногда даже слышала от консьержки: «Какая вы молодец, Алина Сергеевна, все бы так».

Её квартира, та самая, наследство распада, тоже изменилась. Не стало пятен от окурков — она выбросила злосчастный диван на свалку в первую же неделю после того, как отец окончательно исчез из её жизни. Стены были перекрашены в нейтральный бежевый цвет, полы застелены безликим серым линолеумом. Никаких лишних вещей, никаких фотографий, никаких «милых безделушек». Чистый, стерильный кокон. Лаборатория, замаскированная под жильё обывателя.

Но внутри, под слоем бежевой краски и бухгалтерских отчётов, пустота не исчезла. Она видоизменилась. Из острой, режущей тоски подросткового возраста она превратилась в хроническую, фоновую скуку. Всепроникающую, как туман.

Обычные радости не работали. Вкусная еда? Просто топливо, набор белков и углеводов. Покупка новой вещи? Минутное удовлетворение от акта обладания, которое таяло быстрее, чем сходит наклейка с ценника. Кино, книги, сериалы — плоские картинки, лишённые объёма, неспособные зацепить то, что когда-то называлось душой. Люди вокруг казались ей сомнамбулами, механически отыгрывающими свои примитивные роли в спектакле под названием «жизнь». Они смеялись, спорили, влюблялись, и всё это было так жалко, так безнадёжно неинтересно.

Только одно могло пробить этот туман. Одно воспоминание, которое она бережно хранила и пересматривала в моменты особой тоски, как другие пересматривают любимые фильмы. Не яркий, а тёмный кадр: широкие, полные ужаса глаза «Синички» в свете разбитого фонаря. Вкус страха в ночном воздухе. Дрожь абсолютной власти в собственных руках.

После того вечера было ещё несколько «экспериментов». Все по тому же протоколу: выслеживание, короткое, интенсивное воздействие, демонстрация власти над жизнью и смертью, отступление. Никаких смертей. Только глубокие психологические шрамы, которые она оставляла на других, и временное облегчение для себя. Но с каждым разом «облегчение» длилось всё меньше. Как у наркомана, растёт толерантность. Ей нужна была большая доза. Более сильное переживание. Более окончательный акт.

Она чувствовала, как приближается к черте. Мысль об убийстве приходила не как кошмар, а как логичный следующий шаг в исследовании. Завершающий эксперимент. Если страх — это лекарство, то смерть, наверное, должна быть панацеей. Вакциной от пустоты раз и навсегда.

Она готовилась. Неспешно, методично, как готовила квартальный отчёт. Изучала теоретическую базу — не дурацкие детективы, а сухие материалы по криминалистике, психологии, анатомии. Отрабатывала на кухне, как разделывать курицу — чтобы рука помнила, где кость, где сустав. Собирала «набор»: не просто перчатки и скотч, а специфические инструменты, которые можно объяснить бытовыми нуждами. Всё было готово. Не хватало только подходящего объекта и… решимости сделать последний шаг.

Тот вечер выдался особенно тяжёлым. На работе придрался начальник, в автобусе нахамила какая-то тётка, дома пахло сыростью, несмотря на чистоту. Скука сдавила горло тугой петлёй. Она стояла у окна, глядя на сумеречный двор, и чувствовала, как пустота внутри расширяется, грозя поглотить её целиком. Нужно было действовать. Сейчас.