электронная
108
печатная A5
630
18+
На закат от Мангазеи

Бесплатный фрагмент - На закат от Мангазеи

Исторический детектив с элементами мистической фантасмагории


Объем:
414 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-7638-2
электронная
от 108
печатная A5
от 630

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

1

Был вечер. Была река, широкая и холодная. И был корабль на реке, старая почерневшая посудина с двумя мачтами и кормовой надстройкой.

По берегам тянулись заросли низких, корявых деревьев, и казалось, что какая-то неведомая сила скрючила их, заставила страдать, так что напоминали они теперь скелеты замученных давным-давно людей.

— Что ты знаешь об этих местах, дьяк? — внезапно, после долгого молчания спросил зверолов. — Читал ли чего, купцов ли расспрашивал, прежде чем отправиться сюда? Или так просто, собрался в путь-дорогу, а там лихая сама вывезет?

— Холодно здесь, говорили, — ответил Макарин, подождав немного. — Зимой люди замерзают так, что кровь льдом становится. Правда это?

Зверолов хмыкнул, ерзая на своих тюках с товаром.

— Льдом или не льдом, но дух вышибает, да.

Они сидели впереди, у носовой корги, рядом с древним облезлым якорем. Над их головами хлопал грязный парус. Ветра почти не было, и коч медленно полз вдоль низкого берега, старательно огибая то и дело попадающиеся песчаные языки. Солнце уже садилось, окуная в темноту и без того мрачный лес на противоположной стороне.

— А еще рассказывали, что здесь на сотни верст сплошная пустошь, которую поморцы называют тундрой, и где нет ничего кроме мхов с болотами. А теперь смотрю — лес. Стало быть, врали?

— Это дальше, — зверолов махнул неопределенно. — За лесом. Там тебе и мхи, и болота. Но туда лучше не соваться.

— Почему? Дикий народ гуляет?

— И дикий тоже, — уклончиво ответил зверолов. — Времена сейчас тяжелые.

Он достал из мешка толстую сермягу, накинул на плечи. Холодало. Немногочисленные гости, что сидели весь день вдоль бортов, подтягивались теперь к середине, где двое из команды раздували печку, покрытую дырчатым чугунным колпаком. Кутались в кафтаны, тянули руки к разгорающемуся красному зареву. Макарин задумчиво разглядывал их, как делал это на протяжении всех последних дней. Дородный купчина из Тобольска с грузом зерна. Несколько приказчиков из центральных уездов с тюками различного товара. Парочка пугливых оборванцев, невесть что забывших на торговом судне.

— Скоро прибудем, — сказал зверолов. Он жевал кусок вяленого мяса, задумчиво разглядывая темные берега. — Вон у того камня повернем и, считай, почти на месте.

Макарин посмотрел на чернеющий впереди утес, за которым река делала резкий поворот. Лес взбирался на утес корявыми приземистыми сучьями, а на самой вершине торчала голая, будто обожжённая пожаром сосна.

— В лесах зверя полно, — сообщил зверолов. — Пушнина в руки сама идет. А в пустоши делать нечего. Одни топи. И дикие на санках с собаками. Да олени. Из нашенских туда почти никто не ходит. Разве что поморцы.

— И много здесь поморцев?

Зверолов пожевал губами, прежде чем ответить.

— Сейчас немного, но есть. Раньше больше было. А как новый острог поставили, так делись куда-то. Небось дальше ушли.

— Я думал, дальше Мангазеи ничего нет.

Зверолов внимательно глянул на Макарина.

— Дальше Мангазеи, дьяк, власти нет. А остальное есть.

Макарин хмыкнул. Зверолов, жилистый бородач, не вылезавший из лесов и живущий лишь своим промыслом, был единственным человеком на корабле, который за все долгие недели пути перекинулся с ним больше, чем парой слов. Остальные улыбались, желали здравствовать, но на любые вопросы отвечали односложными междометьями. Даже у толстого хлеботорговца при виде дьяка Семена Макарина начинали бегать глазки и дрожать руки. Не собери Макарин заранее про него сведения, то наверняка бы взял на заметку, чтобы поговорить с пристрастием. Сейчас этот сидящий у печки купчина поймал взгляд, судорожно поклонился, сделав вид, что пытается привстать. Давыд, Степанов сын, в Тобольске лет двадцать, поднялся из приказчиков, когда женился на дочери старосты, первые деньги сделал на торговле с сибирской татарвой, может поэтому и глазки до сих пор бегают. Нет, ничего он не знает о нынешнем деле. И знать не может. Не было его здесь год назад. Сидел у себя в Тобольске, дворовых девок щупал.

Макарин отвернулся. Впереди на берегу, среди гнилых плавней тускло горел костер. Вокруг огня сгрудились неподвижные тени. То ли кусты и корявые деревья. То ли люди в звериных шкурах. То ли звери в человеческом обличье. Из тех, что выходят по ночам на берега рек, сидят и ждут, когда мимо них проплывет лодья с добычей. Было нечто дьявольское в этих красных отсветах, что плясали на воде и ветвях деревьев. Коч поравнялся с костром и стало ясно, что никаких зверей нет, а есть сидящий на берегу рыбак. Он поднял руку и приветственно помахал.

— Всегда здесь сидит, — сказал зверолов. — Сколько не ходил, каждый раз, на том же месте. Верная примета, что уже прибыли.

— Ты с полудня твердишь, что скоро прибудем. А Мангазеи все нет и нет.

— Как так нет, дьяк. Вот же она, — зверолов развел руками. — Мангазея. Все что видишь, все она, богатая. Все леса, все пустоши. На многие дни езды отсюда. Мангазея это не город, дьяк. Это целая страна. Острог что. Сегодня он есть, завтра его нет. И посад его сгорит. И люди уйдут. А Мангазея всегда будет. Пришлый московский люд вроде тебя этого не понимает.

— Больно разговорчив ты, зверолов, — повысил голос Макарин, выпрямляясь.

Тот ухмыльнулся в бороду, стащил шапку, мелко поклонившись.

— Прощения просим, государев человек. Не хотел обидеть. Но ты же сам меня расспрашивал о здешних землях. О караване том пропавшем. Как ты узнаешь, что с ним случилось, ежели не будешь знать, куда тебя ветром занесло?

Да, караван. Три малых коча, груженых пушниной и еще чем-то непонятным, но достаточно важным, чтобы послать за тридевять земель целого дьяка из Разбойного Приказа. Трое купцов, тобольских и верхотурских, десяток сопровождения. Приказчики, слуги. Четверо стрельцов, возвращающихся в Тобольск к постоянному месту службы. Они вышли с Мангазеи год назад, спустились в море и должны были повернуть на юг к обскому устью. Их видели встречные лодьи вплоть до малой казацкой заставы у Собачьего озера. А потом их не видел никто. До Обдорской заимки они уже не добрались, и тамошние казаки, прождав положенный месяц, сообщили тобольским властям о пропаже. Тобольский воевода написал в Москву. И Москва отчего-то всполошилась. Простые купцы, малые суда, пушнина, ни одного значимого человека. Макарин даже имена не смог запомнить. А в Москве дело дошло до боярской думы, вызвали приказного судью и спросили его, кто в Разбойном лучший сыскарь. Макарин не считал себя лучшим. Откровенно говоря, лучшим его не считал и сам судья, окольничий Иван Карпов. Да и само положение дьяка обязывало скорее сидеть в избе за бумагами, а не бегать по далеким землям в поисках невесть чего. Но время стояло непонятное, не было на Москве государя, зато за пределами Москвы государей было сразу много, и дьяк Семен Макарин, знакомец свергнутого царя Василия, оказался явно не ко двору. Судья Карпов был человеком боязливым и заранее избавлялся в Приказе от всех, кто мог ему создать неудобство хотя бы гипотетически. «Имей в виду, Сёмка, — сказал он тогда. — Дело важное. Исполнишь, как полагается, и все забудут, что тебя в Приказе Шуйский двигал. Боярам тебя представлю, как вернешься. Авось и царю понравишься…». Судья запнулся, видно подумав, что еще неизвестно кто к тому времени царем станет и станет ли вообще. По самым скромным расчетам поездка на дальний северный край должна была отнять год-два жизни. Никаких толковых разъяснений, что такого вез караван, ради чего всполошились московские бояре, Макарин так и не дождался, и на пути к Тобольску уже начал думать, что на его место позарился очередной малолетний боярский родственник и никакого дела о пропавшем караване на самом деле нет, а если и есть, то оно гроша ломаного не стоит. Три малых коча, пушнина, два десятка черного люда, и всё. Но даже унылый долгий путь был лучше, чем пораженная гнилью безголовая, голодная и наполовину сожженная Москва, где хозяйничали пьяные ляхи и каждую ночь приходилось просыпаться в холодном поту от того, что где-то рядом скрипнули ворота. Макарин отправил детей на спокойную Оку в поместье их деда, отца покойной супруги, просидел полдня в старой церквушке Трифона Мученика, принял благословение на дальний путь и уехал, стараясь десятой дорогой объезжать как заставы ляхов, так и осаждающих Москву казаков и ополченцев. В сопровождающие ему дали только двух стрельцов, да и тех забрали уже в Березове. В Мангазею он прибывал сейчас один, после четырех месяцев бесконечного пути сперва реками и волоком чердынского тракта через Камень до Тобола, потом на север, через совсем уж дикие дебри, по разветвленным протокам, где вдоль берегов стоял нескончаемой стеной черный лес, простирающийся до горизонта, и только отроги древних рассыпающихся гор иногда разрывали чащу, сужали реку, заставляя ее нестись быстрее. Неделями они не видели ничего человеческого, кроме редких встречных лодий. Ни заставы с острогом, ни избы, ни даже пристани. Только рассказы о кроющихся в лесных дебрях вогульских городках заставляли Семена пристальнее вглядываться в небо в поисках еле приметного дыма от дикарских костров. После Березова был мелкий Обдорский острожек, пара дворов, обнесенных частоколом, где казаки снабдили их запасами на последний отрезок пути, и выход на несколько дней в море, где дикий ветер кидал тяжело груженый коч так, что Макарин уже успел попрощаться с жизнью. По пути в Мангазею моря было никак не миновать. Вот уже второй день как они из моря свернули в устье реки, а Макарин до сих пор вспоминал бешеную воду с содроганием. Если путь каравана пролегал там же, то ничего удивительного, что от него ничего не осталось. А значит и искать нечего. А значит нужно просто заехать, показать воеводам сопроводительные письма, расспросить первых попавшихся свидетелей, написать отчет, переждать зиму и первым же караваном обратно, к семье. Времена тяжелые, разбой всюду, а дед старый и челядь у него не воинственная.

Только сейчас Семен заметил, что зверолов стоит у самой корги, сжимая в кулаке шапку, и пристально вглядывается куда-то вперед. На его лице, парусе над головой, металлических частях оснастки играли смутные огненные сполохи. Макарин встал рядом.

Впереди, за темной массой прибрежной скалы, которую огибал сейчас по дуге коч, горели огни. Их были сотни или даже тысячи, маленьких ярких пятен от факелов, костров, фонарей, покрывающих весь берег слева, взбирающихся огненной дорогой на пологий холм, где в их неверном пляшущем свете угадывались крепостные стены и башни под высокими шатрами. Дальше от берега, под крепостью, огни сливались в одно сплошное мутное зарево и казалось, что там, вплоть до горизонта, лениво полыхает огромный пожар, из которого, как скалы из океана, торчат островерхие крыши северных изб и башни колоколен. Огни плясали у черной воды, и только приглядевшись, Макарин понял, что это не отражения, а кормовые сигналы стоящих кораблей. Широкие дощаники, малые лодьи, огромные грузовые суда, морские кочи с высокими бортами и поднятыми надстройками, они теснились вдоль пристаней, в несколько рядов, большие и маленькие. Мачты со спущенными парусами казались голым лесом и скрывались далеко в темноте.

— Ну, дьяк, — повернулся к нему зверолов. — Конец походу. Вот она, твоя Мангазея.

Коч натужно заскрипел, поворачивая к берегу. Забегали служки из команды, засобирались гости, подталкивая тюки с товаром ближе к левому борту. Из надстроя вышел капитан, глухо каркнул на одного из приказчиков, самого пугливого, чтобы оставил товар на месте, а то будет перегруз слева. Коч накренился, втискиваясь между ближайшими лодьями. На борту одной из них стояли двое и молча смотрели на вновь прибывших. Макарин заметил на берегу людей, они бродили, переносили товар, стояли кучками у тянущихся вдоль пристани амбаров. Людей было довольно много и уже были слышны обычные звуки приближающегося города, далекие крики, бормотание, какой-то гул, звон, скрип бревен и досок. Нос учуял запахи жарящегося мяса. Где-то рядом была харчевня.

— Мы вещи твои тут пока оставим, — подошел к нему капитан. — Как с избой определишься, так и заберешь.

Макарин кивнул. Нашел взглядом зверолова, который уже налаживал за спину мешок с припасами.

— Ты так и не сказал мне, как тебя зовут.

Тот обернулся, улыбаясь в бороду.

— Лишнее это, государев человек. И тебе без надобности, и мне спокойнее. Как солнце покажется, уйду в леса, далеко на восход. Навряд ли свидимся. Бывай.

Коч тряхнуло, бревна единственного свободного помоста проскрежетали вдоль борта, какие-то темные сутулые фигуры в лохмотьях приняли брошенные канаты и стали подтягивать корабль к пристани.

Макарин взял суму с бумагами, проверил на месте ли боярская грамота, переданная ему судьей для воеводы, и направился к выходу. Встречные приказчики кланялись, расступаясь. Трусливый купчина Давыд Степанов спрятался за своими тюками. Служки, кряхтя и ругаясь, двигали толстые доски для спуска.

На пристани, вдоль схода, стояли четверо стрельцов в полевых серых кафтанах. Их десятник шагнул вперед и, поигрывая тростью, загородил дорогу.

— Дьяк Макарин?

— Он самый.

— Воевода Троекуров привет шлет.

Макарин кивнул. Встречи он не ожидал.

— Откуда про меня известно стало?

— Утром две лодьи пришли из Обдора. Их купец сказал, что следом идет коч, везет государева человека. Весь день тебя ждали.

— Скажи воеводе, на рассвете у него буду.

Десятник нехотя посторонился, явно в замешательстве. Макарин глянул на него внимательно.

— Что-то не так, десятник?

— Воевода тебя сразу ждет, избу отдельную сготовили, баню.

Это было странно. Приезжему дьяку конечно полагалась изба. Обычно в ее качестве выступало что-то покосившееся, провонявшее, со слепой старухой-хозяйкой в качестве обслуги. И ждать эту избу приходилось неделями. Воеводы не любили понаехавших приказных людей, видя в них досадную помеху для своей власти. Зато воеводское радушие при встрече всегда обозначало наличие у этой власти проблем. И чем приветливее был воевода, тем серьезнее были проблемы.

— Передай воеводе, что я ценю его заботу. И непременно явлюсь на его двор. Но утром. Или тебе, десятник, приказали доставить меня к воеводе, даже если я сам против буду?

— Не было такого приказа, дьяк, — мотнул головой тот.

— Это хорошо, — медленно сказал Макарин и осмотрелся. — Промочить горло с дальней дороги бы не мешало. Слышал, у вас тут даже кабак имеется?

Десятник кивнул.

— Не без этого, дьяк. — Он махнул стрельцам рукой, и те неуклюже разошлись в стороны. — И две питейные избы. Иди направо вдоль пристани и как амбары кончаться, так сразу и увидишь.

Макарин делано скривился. Это был явно не то, что описывали.

— На пристани? С рыбаками? А есть что-то более приличное?

Десятник виновато развел руками.

— Извини, дьяк, не подумал. Тогда тебе к старому Угрюму. Это тоже недалеко, вглубь посада, напротив Спасской башни. Иди по этой дороге, — он показал рукой на скрывающуюся в темноте меж двух амбаров дощатую мостовую. — Как увидишь большую двухэтажную избу с вырезанными чудищами на дверях, так сразу и входи. Не ошибешься, там всю ночь свет горит и народу тьма.

— Угрюм, говоришь? Будем надеяться, что изба у него не такая угрюмая как имя.

— Это уж как пить дать, — усмехнулся десятник. — Бывай, дьяк.

Он отсалютовал тростью. Стрельцы гуськом потянулись к набережной. Доски под их сапогами стонали, прогибаясь. Мангазея пахла рыбой, смолой и свежеструганным лесом. Как, впрочем, и любой недавно построенный город. Прежде чем углубиться внутрь темного посада, Макарин глянул вслед уходившим стрельцам и увидел, что идут они медленно, осторожно, по темной стороне. У одного из них тускло блеснула вытащенная наполовину из ножен сабля. Вокруг ходили грузчики с тяжелыми тюками, бегали какие-то малолетние сорванцы. Держась за амбарные стены протащилась парочка вдрабадан пьяных купцов. За ними увязалась гулящая девка в цветастых татарских юбках. Стрельцы шли не рассекая толпу, как обычно, а побоку. И оглядывались, будто опасаясь внезапного нападения. Но кого могли опасаться стрельцы и не опасаться грузчики, пьяные купцы и гулящие девки? Макарин подавил в себе желание незаметно отправиться следом. Завернулся плотнее в накидку и нырнул меж амбаров, туда где уже не было фонарей, выли собаки, и высились безоконные бревенчатые стены.

2

Город был большой. Макарин не ожидал увидеть ничего подобного. Конечно он читал описание и теперь припоминал слова про несколько сотен душ постоянного населения, пятибашенный кремль, таможенный и гостиный двор, собор и три церкви, но тогда, в Москве, это прошло мимо сознания. На далекой северной окраине, где на тысячи верст в округе встречались только зимовья промышленников да мелкие острожки с парой десятков казаков, увидеть большой город, выстроенный по всем правилам государева уложения, с кварталами, дощатыми мостовыми, церквями и даже кабаком… Это казалось чем-то нереальным.

Амбары кончились и вдоль мостовой потянулись большие северные избы с маленькими затянутыми слюдой оконцами. Жилые дома сменялись закрытыми на ночь лавками и мастерскими. Только в кузнице горел тусклый свет и раздавались тяжелые удары молота. Макарин шел прямо, к видневшейся вдали проезжей Спасской башне, где располагались единственные ворота, ведущие из посада в кремль. В ее бойницах горели факелы и плясали тени часовых.

Питейная изба старого Угрюма располагалась на небольшой площади у ворот, куда стекались сразу три посадские улицы. Широкая, двухэтажная, с массивным основанием, она была украшена резьбой, обвешена лентами и освещалась установленными по углам слюдяными фонарями. У входа шатались в обнимку несколько забулдыг. Макарин брезгливо обошел их стороной и толкнул тяжелые двери с неумело вырезанным змеем. По глазам резанул слоистый тускло освещенный красным дым, в нос ударило чем-то кислым и противно-сладким, уши заложило от гула множества голосов. В длинном низком помещении тянулись заставленные медом, брагой и хлебным вином тяжелые столы, сидело, стояло, лежало и бегало сразу несколько десятков пьяных и трезвых, меж которыми сновала парочка служек с кружками и ковшами. Когда глаза привыкли к дымному полумраку, Макарин нашел свободное место и присел. Завсегдатаи не обратили внимания. Только сидящий по соседству купец в богатом кафтане с меховым воротником не по погоде, осоловело глянул, возложил лапищу ему на плечо, проворчал еле понятно заплетающимся языком:

— Тебя-то я и жду, — и придвинул Макарину огромную деревянную кружку с чем-то вонючим. — Будем?

Макарин отодвинулся.

— Спасибо. Но ты обознался, купчина.

Купец попытался собрать в кучу разбегающиеся глаза, у него это не получилось, он рыгнул и уронил голову на стол. Макарин огляделся. Напротив, в низком дверном проеме стоял грузный старик в заляпанном фартуке поверх темной рубахи и смотрел на него. У старика не было бороды и даже не было волос на голове. Зато был длинный шрам, тянущийся от виска до подбородка, из-за чего тонкогубый рот кривился вниз, придавая всему лицу траурное выражение. Старик медленно подошел к нему, вытирая руки полотенцем и умело лавируя между посетителями.

— Новое лицо, — сообщил он низким, похожим на медвежий рык голосом, — мне всегда интересно. Что пить будешь?

Макарин стащил с пальца перстень, положил на стол. Хозяин поднял его толстыми пальцами, пригляделся к собачьей голове на печатке. Вернул обратно.

— Слепой стал. Не узнаю людей с Разбойного приказа. Давно вас не было.

— Дел нет, и нас нет, Угрюм.

— А теперь стало быть, дела появились?

— Стало быть.

Угрюм покивал задумчиво. Мельком указал служкам на почерневший потолок. Наклонился к Макарину.

— Наверху комнатка тихая. Еду там накрою. Позднее сам приду. Не надо, чтобы нас вместе долго видели.

Лестница, ведущая на второй этаж, была темной, узкой, с закопченными стенами и продавленными ступенями. Тихая комнатка оказалась каморкой с маленьким закрытым оконцем и несколькими коваными сундуками вдоль бревенчатых стен. Почти всю ее занимал огромный тяжелый стол из рассохшихся дубовых досок.

Пока Макарин ждал хозяина, ему успели принести кувшин хмельного меда, немного хлеба и кусок жареной оленины.

Угрюм явился, когда меда уже не было, а от мяса оставались одни кости. Поставил на стол маленький графин мутного стекла и две маленькие деревянные чарки.

— На, испробуй. Берегу для особых гостей. Водка, финиколевая. Прямо из Аптекарского приказа. Всю усталость как рукой снимает. Старый воевода привез, да помер, а ее мне отписал.

Угрюм плеснул темную жидкость по чаркам, подвинул одну Макарину, проворчал «С прибытием», опрокинул в рот, не дожидаясь дьяка. Макарин отпил медленно, с достоинством, на франкский манер, как учили его еще в Посольском приказе. Водка была сладковатой, и на вкус напоминала какие-то давно позабытые с детства привозные фрукты.

— У нас тут еды не очень много, — сообщил Угрюм, — но если хочешь, харчевня неподалеку. Говори, челядь сбегает.

Макарин помотал головой.

— Не до еды. Давай ближе к делу. Утром к воеводе, а еще бы выспаться не мешало.

— К делу, так к делу. Но навряд ли я тебе сильно полезен буду. Как занялся кабаком, так и времени никакого не осталось. К тому ж от вас последний подъячий аж при Борисе приезжал. Лет шесть прошло. Я решил, что и не нужен вам больше.

— Работа у тебя такая, что и делать ничего не надо. Знай, держи уши раскрытыми.

— Я и держу. Но судя по серебру на печатке, ты не последний человек в Приказе? Что привело в наши края аж целого дьяка?

— Пропавший караван.

— Их здесь много пропадало за последние годы. Ты о каком?

— Три малых коча. Ушел прошлой осенью.

Угрюм задумался.

— Прошлой осенью пропало два каравана. Один на обской излучине, но его вогульские князьки приняли, это еще тогда стало известно. Воевода с Березова, помню, целый месяц за ними гонялся. А второй чуть позже. Степан Варза у них был за главного.

— Это он. Что знаешь?

Угрюм помялся, почесал лысину. Макарин наблюдал за ним искоса, стараясь не пялиться в упор, но примечать все детали.

— Да ничего особенного и не знаю. Варза этот — мелкий кряжистый мужичонка, из поморцев. Малые кочи, да. Числом три штуки. Помню, еще удивился, почему они выбрали малые кочи вместо обыкновенных торговых. Но подумал, раз главный поморец, значит и кочи малые. Эти полудикари любят все мелкое, — Угрюм засмеялся.

— И много ли было в этом караване поморцев?

— Вот не знаю. Может и еще кто, кроме главного. А может и нет. Поморцев тут за хороших капитанов держат. Море знают, отмели, камни. Бури им не страшны. А так, не любят. Скрытный народец. Всегда на отшибе. Почти как вогулы с юграками, только одеты по-нашему и говорят понятно.

Все это Макарин уже слышал. В Тобольске, у тамошнего воеводы, который был уверен, что в пропаже каравана виноват его поморский главарь. «Помяни мое слово, Семен, как приедешь туда, так и поймешь, что хуже поморца врага не бывает. С виду наш, а внутри дикарь сидит и над тобой смеется. Не удивлюсь если они вместе с самоядью человечинкой питаются. Загнали караван в дебри, товар поделили, людей сожрали. И все дела». Макарин тогда глубокомысленно покивал, однако помнил, что воевода по молодости сидел пару лет в Холмогорах и вылетел оттуда с треском после жалоб поморской общины на воровство и самоуправство. Это было самое трудное в подобных делах — разбираться в запутанных связях, выискивать тайные факты из прошлого всех встречных и поперечных, помнить каждый прокол, способный повлиять на их мнение. Сколько времени можно было бы сэкономить, если знать про всех всё. И всё помнить. Но все помнить невозможно, поэтому Макарин таскал с собой в поездках маленькую книжицу чистой бумаги, куда по вечерам мелким почерком записывал все главные мысли и узнанные факты, способные помочь в деле. Записывал по порядку, скрупулезно, даже с сокращениями. Эту особенность он позаимствовал еще десяток лет назад, в посольских поездках к немцам и с тех пор исписал много бумаги, оттачивая мастерство каллиграфа и тайнописца. Теперь по нескольким значкам и условным обозначениям он мог воспроизвести в памяти целые многочасовые беседы. Иногда, будучи в московском доме, он доставал из сундука свои старые записи и перечитывал их, вспоминая во всех подробностях давно минувшие дела. Количество книжиц в сундуке уже приближалось к двадцати, по книжице на каждое более-менее крупное дело. Чистыми книжицами его снабжал печатный двор в благодарность за давнюю помощь. В нынешней были исписаны всего пара страниц. Сведения о городе и окрестностях, биографические данные воевод, кое-какие сказки о местных дикарях, примерная численность, внешний вид у разных племен (чтобы в случае чего не перепутать). На отдельной странице были версии. Пока две. Виновен глава каравана Степан Варза (сговорился с земляками, увел в тайное место). Виновна внезапно разразившаяся буря.

— Поморцы и впрямь такие хорошие капитаны, как о них говорят? Мне по дороге сказывали, что в этих местах на море часто бывают бури. Варза мог не справиться с бурей?

Угрюм усиленно помотал головой.

— Варза ходил сюда еще при Федоре, когда здесь ни острога, ни воевод не было. Буря для него как для нас с тобой летний дождик. К тому же, не было тогда бури. Хорошо помню тогдашнюю погоду. Тихо, ни ветерка. Приходящие купцы рассказывали, что вода была как зеркало. Да и следов никаких не нашли. Любые обломки на этом пути тут же прибивает к берегу. В этот раз не было ничего. Целый месяц, помню, искали. Старший воевода аж сам ездил. Остатки давних крушений находили, кочи сгнившие, тюки с жижей, которая когда-то хлебом была. А от Варзы ничего. Нет, дьяк. Забудь про бурю.

Макарин мысленно вычеркнул из книжицы версию номер два, немного расстроившись. Скорого раскрытия дела пока не получалось.

— Если хочешь знать мое мнение, — продолжил Угрюм, — тут без людей не обошлось. Может и Варза, может и юграки какие сумасшедшие, может вогуличи с юга добрались, бывает иногда такое. А может и…

Тут Угрюм вдруг осекся, встал из-за стола, выглянул на лестницу, плотно прикрыл дверь, сел ближе и прошептал, наклонившись.

— А может и воевода…

Макарин удивленно глянул на старика.

— Не старший конечно. Младший. Ты ж знаешь, у нас их двое. У каждого вроде бы власть одинаковая. Только старший Троекуров сидит тут пять лет, все уголки наизусть знает, власть держит крепко. А младшего прислали аккурат год назад, перед исчезновением каравана, на смену умершему Зенцову… Эх, хороший был воевода, любезный, водку мне отписал, — Угрюм снова разлил по чаркам. — И вот младший с тех пор здесь и куролесит…

— Григорий Кокарев, — сказал Макарин. — Бывший окольничий с Казанского приказа.

— Да. Он. У нас тут, дьяк, с его появлением целая внутренняя война началась. Прямо как у вас в Москве… Как там кстати? Царь-то хоть появился? Кто? Ляха выбрали? Или невинноубиенного? Он, говорят, и в прошлый раз выжил?

— В этот раз не выжил, — хмуро ответил Макарин. — Еще зимой вора прибили. Но кто его знает, может опять оживет. С другой личиной. Сложно все в Москве. Давай дальше. Что там Кокарев?

— Эх, плохо без царя, дьяк, — закручинился Угрюм. — Никакого порядка, считай. Один раздрай. Ты ж понимаешь, у меня кабак государев. А всем здешним промысловым, рыбакам, купцам и особенно поморцам одно раздолье. Делай что хочешь… А Кокарев этот со своими казаками только масла в огонь подливает.

— Как?

— Гостиный двор себе забрал, казаков по всему посаду расставил. Казаки острожных стрельцов задирают. Каждый день у них драки. Говорят, человек десять уже погибло. Стрельцы из острога стараются лишний раз не спускаться. А когда спускаются, то не по одиночке. Всю торговлю мне испоганил. Сам часто заходит, то сидит вусмерть напивается, то ищет чего. Говорит, мол, я брагой на сторону мимо казны торгую…

— Торгуешь?

Угрюм перекрестился с деланым страхом.

— Да как можно?

Макарин по глазам видел, что можно, но сейчас это было не его дело. Грызня меж воеводами была распространенной проблемой. Москва на новые земли часто назначала двух воевод с одинаковыми полномочиями, по примеру давно вымерших римлян и их консулов. Считалось, что двое в постоянном соперничестве лучше управятся, чем один, который сразу начнет считать округу своей личной вотчиной. Но иногда соперничество перерастало в открытую вражду и достоинство системы становилось недостатком. Если Угрюм говорил правду (а судя по опасливым стрельцам на пристани так и было), то любой государев дьяк с такими полномочиями как у Макарина, оказавшийся в городе, был обязан доложить. А Казанский Приказ, ведающий делами всех новых земель, был обязан заменить воевод. Теперь гостеприимство Троекурова становилось понятным.

— Что они не поделили?

— Да кто их знает… Может личное что. А может и государево. Троекурова еще Годунов ставил. А Кокарев то ли из партии царя Василия, то ли бояр московских. Бумаги то царь ему подписал, но будет ли он отправлять своего человека в наши тьмутаракани, если это действительно его человек? К тому же казаки у него…

Угрюм замолчал многозначительно.

— Что?

— Неправильные казаки у него, дьяк. Воровские. На вид место им не на государевой службе, а в Диком поле, среди бунтующих холопов. И ведут себя так же. Полагаю, что и караван тот они умыкнули. Разбойники, как есть.

Макарин хмыкнул. Угрюм явно был обижен на младшего воеводу с его казаками. То ли брагу заставляли бесплатно отпускать, то ли еще что. На объективность единственного мангазейского осведомителя рассчитывать не приходилось.

— Зачем им этот караван? Пушнина понадобилась?

— Э-э, дьяк, — Угрюм хитро прищурился, что из-за шрама у него получилось как-то зловеще. — Пушнина тут не причем. Пушнины в том караване было не так и много. Я не знаю точно, что там было. Да и никто не знает. Караван собирали не на пристани, а за посадом у леса. По ночам, так чтобы ни одна живая душа, кроме участников ничего не видела. Варза даже нанял кого-то, чтоб зевак отпугивать. Но мне сказывали, будто те купцы с Варзой нашли что-то в пустошах. Что-то очень ценное. Говорят, золото. Это золото они и везли. Сам подумай, стали бы тебя сюда посылать, ежели речь шла о пушнине? Нет, дьяк, здесь дело серьезнее.

То, что караван вез не совсем пушнину или совсем не ее, было и так ясно. А вот про золото Макарин услышал впервые.

— Кто рассказывал про золото, имена помнишь?

— Да кто только не рассказывал. С пьяных-то глаз. В наших краях любят таинственные истории. Может и врали. А что, дьяк, тебе и в Москве не сказали, что вез караван? Там у вас наверняка кто-то знал.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 630