Бесплатный фрагмент - На проклятом пути Великого Шута

Экзодит

Сперва раздался шелест листвы — и при том не от ветра.

Ветки закачались, хрустнул под тяжестью крупного тела хворост лесной подстилки — и на тропу выбрался верховой зверь: заседланный, несущий на себе всадника. Вскинул чешуйчатую широколобую голову, потянул воздух узкими драконьими ноздрями, покосился обратно в чащу. Всадник коротким движением запястья подтянул поводья — зверь послушно вернулся к тропе, и, плавно ускоряя бег, двинулся вперед. Через какое-то время всадник вновь слегка придержал звериную прыть — не стоит давать скакуну тратить силы попусту.

Ветер нес свежие яркие ароматы подступающей ночи, и, конечно, даже в прирученном звере животное начало откликалось на их зов. Без узды и повелительного мысленного приказа скакун уже давно ринулся бы в заросли: искать подобных себе, охотиться, лакать нектар из глубоких цветочных чаш, размыкающих лепестки только в ночное время… Всадник чуть усмехнулся про себя — что же, с любым живым существом так. Лишь на миг отпусти поводья воли — и тебя позовет твое естество.

Глаза зверя мерцали лиловым и зеленым, ловя последние лучи солнца — в поднимающихся из лесной тени сумерках, да и в ночной темноте, скакун видел отлично, а значит, нет нужды пока что прерывать путь. До середины ночи, пока усталость не возьмет свое — можно ехать свободно. Две луны — белая большая и маленькая, шафраново-желтая — взбирались по небу. Ночь будет ясная, к тому же теплая: на привале путник даже не станет разжигать костер. Лесных хищников всадник не опасался — у него была при седле винтовка, а кроме того, короткое копье и клинок, а уж в остроте сумеречного зрения он точно не уступал ни одному созданию этого мира, как и большинство из его народа.

До Мирового Храма оставалось меньше суток пути — и если не отвлекаться ни на что, и отдыхать ровно столько, сколько требуется, чтобы восстановить потраченные силы — к следующему закату он будет на месте.

Храм. Вместилище всех душ, подобное тому, что есть на мирах-кораблях эльдаров — Мировой Дух — здесь говорит с любым, кто готов к нему прикоснуться. Место, где огромный океан психической силы, объединяющий все родовые усыпальницы, кромлехи и менгиры, открыт для соприкосновения с душами живущих. В их городе о Храме говорили еще так — Драконья обитель, ибо Мировой Дух часто изображали в виде величественного, прекрасного дракона; в самом Храме, впрочем, почти не было какой-то особой символики: простой алтарь с растительным рисунком и гигантское Древо, да на стенах — сцены из древних легенд, гораздо более древних, чем сам этот мир и вся культура народа, прозванного экзодитами.

Этот мир не был ему родным. Всадник, что ехал через тонущий в акварельной синеве сумерек лес, не задумывался особо, сколько уже времени провел здесь — но достаточно много, чтобы чувствовать себя частью этого леса, города, оставшегося позади, и всерьез полагать себя и будущей частью пульсирующей впереди силы Храма — но не настолько долго, чтобы забыть: родился он не здесь.

Тогда ему дали кров, но долгое время будто старательно не замечали. Не заговаривали больше необходимого, не докучали ничем. За это он был даже благодарен, пожалуй. Помнится, в самый первый вечер только пришла группа разновозрастных, в основном довольно молодых эльдаров в простецких, но умело сработанных доспехах, с ними — крепкий мужчина с обветренным суровым лицом, явно проживший много сотен лет. Почти старик, но все еще — явно сильный воин. Он был, в отличие от своих спутников, без кирасы и наплечников, зато с церемониальным копьем — длинное древко украшено кистями и лентами, на лентах выписаны рунические знаки, а под самым лезвием наконечника умостился яркий синий камень. Не оружие, а скорее символ власти, пожалуй. Копьеносец покачал головой, указал скупым жестом: вот дом, в нем есть еда в кладовой, станет нужно еще — или попроси, или добудь сам, в лесу много дичи и плодов. Правил немного — в основном, не убивать тех, кто не желает тебе зла, и не причинять этого зла без нужды самому.

— Кто жил в этом доме? — поинтересовался тогда чужак, просто потому что не знал, чем ответить, не молчать же, в самом деле.

Копьеносец покачал головой, чуть заметно нахмурившись: неважно, им он больше не понадобится, зато послужит тебе.

— Как тебя зовут? — спросил копьеносец, попросту в знак вежливого интереса, а не из желания допросить. Ни единой приказной ноты в его тоне не было, но чужак все равно вскинулся, сверкнув глазами.

— Неважно, — тихо, недобро отозвался тот, ощущая медленно закипающий беспричинный гнев. От этого вопроса у него точно разряд пробежал по всему телу — имя? Какое им дело до его имени? — Придумайте любое. Имя… неважно.

— Важно, — спокойно, но твердо возразил копьеносец. Он, как позже выяснилось, не был главой здешних жителей, но все-таки в совет поселения входил. — Это прошлое не всегда важно, а вот имя… что от тебя останется-то, если не оно? Назовись как хочешь, но — сам.

Чужак в шипастом черном доспехе наклонил голову набок — может, старик и не так уж неправ? Что же, будь что будет…

— Арталион, — произнес он. Родовое имя он никому здесь называть не станет, конечно же. А вот личное он сказал почему-то настоящее, хотя мог на самом деле выдумать любое. Выдумывать ничего не хотелось.

Ответ этот всех устроил — никаких вопросов больше не последовало, во всяком случае. Потом старик махнул своим сопровождающим — те вынесли вперед пару корзин. Они сказали — тут одежда, как у нас. Переоденься. Взгляды местных все это время почти неотрывно скользили по вороненому, острому, блескучему металлу доспехов чужака, совершенному в своих убийственных очертаниях, усеянному длинными шипами, и Арталион с неожиданным злобным ликованием подумал — если сейчас они предложат ему избавиться от прежнего доспеха и вещей, то он избавится от первого, кто это скажет, при чем со всей возможной жестокостью. Горожане промолчали — и молодежь в доспехах, и старик с копьем. Старик только пожал плечами.

«Ты можешь ходить всюду в боевом облачении, почему нет, но в нашей одежде будет просто удобнее, во всяком случае пока что» — вслух этого никто не сказал, но на лицах читалось именно такое выражение. И злость потухла, так и не успев разгореться в полную силу. Злился Арталион не на них, стоящих сейчас напротив, вот и все, и когда понял это сам, успокоился. Старик как будто тоже понял что-то про чужака — но не подал виду.

Больше они ему не докучали — так, пара слов, один взгляд, один-единственный совет за дюжину суток: если ты собрался жить здесь хоть сколько-то долго, тебе нужно в Храм. Познакомиться с миром. Он должен тебя признать.

Вроде бы и давно было все это, а в памяти — точно совсем свежими красками выписано, как Арталион впервые увидел Храм. Не столько место моления, сколько место стихии: у корней высокой горы, в самом чреве скального разлома, под сводами природной пещеры таился и алтарь, и брало начало священное Древо Мира. Сквозь световые колодцы карстовых провалов в просторные залы пещеры проникало немало света, днем солнечного, в ясные ночи — звездного и лунного; но и без них в Храме было светло, как на равнине сразу после восхода: скальные уступы стен украшали целые друзы крупных сияющих кристаллов, люминесцентные мхи покрывали камни, а водопады, там и тут вырывающиеся из каменной плоти священной горы, отражали и дробили свет, разбрасывая его всюду вместе с мельчайшей водяной пылью. Часть стен была бережно отшлифована и украшена лаконичными по технике барельефами — легенды, мифы, предания. Боги и герои. Древнее наследие, общее для всех эльдаров.

И — место прямо-таки пульсировало от скопившейся в нем силы множества душ. Ее нельзя было не почувствовать — даже кажущийся сам себе полуоглохшим и полуослепшим в первые дни пребывания здесь Арталион ее ощутил сильно загодя, до того, как вступил под своды.

Тогда Храм поразил его своим варварским, дикарским видом — избыточность всех этих бледно-синих, лиловых и белых цветов, растущих на уступах, глянец цветной листвы множества лиан, буйные гривы косматых мхов, блеск водопадов и сияющих камней, вся эта вычурная наивная пестрота резала глаз, и попытка устроителей Храма изо всех сил делать вид, что их участие в убранстве почти что призрачное, и все это сотворено лишь природой, заставили Арталиона непроизвольно поморщиться. Наивная примитивная безвкусица… не лишенная притягательности — это пришлось признать даже ему, но уже гораздо позже.

Излишне много красок и смешение света, навязчивый шум водопадов и пение. Неотступное, тихое, почти на грани слуха, но — пение без слов. Мотив был красивым, но цеплял что-то внутри и тянул, настойчиво и неотвязно, точно хотел вывернуть душу наизнанку самым извращенным способом. Мучительным это ощущение перестало быть лишь через довольно длительное время — скорее всего, он просто к нему привык.

В тенях среди уступов искусно прятались стражи Храма — Арталиону хватило беглого взгляда, чтобы заметить каждого — кого-то выдавала излишне плотная тень, кого-то отблеск глаз, кого-то слабый намек на движение там, где должен быть лишь камень: менее наблюдательный гость наверняка ничего бы и не заподозрил. Что же, стоило отдать экзодитским воинам должное, затаились они умело. Но не от глаза того, кто родился и вырос в Комморре — темном бескрайнем городе, где нападать, защищаться, ускользать от атаки и уметь внезапно убивать самому было также необходимо для жизни, как и умение дышать.

Миропевцев было двое, мужчина и женщина. В первый раз к нему вышла женщина — светловолосая, с прозрачными глазами, похожими на воду, тонкая и вся словно из кости выточенная. Позже присоединился и мужчина, такой же изящный и бесцветный — но проронил не больше пары фраз за весь разговор. Почему-то за все годы, проведенные здесь, Арталион не додумался ни у кого спросить — они родня, или просто время и одна и та же судьба сделали их столь похожими друг на друга? Это было странно — и не похоже на него самого. Но он так и не спросит, даже в этот раз.

Сегодня первым поприветствовать вышел мужчина. Его звали Ланданир, но своими именами миропевцы пользовались редко — во всяком случае, так запомнилось Арталиону.

— Собираешься уходить?

— Да, — кивнул Арталион, и добавил, предостерегающе подняв ладонь: — Так будет правильно.

— Как знаешь, — Ланданир словно и не собирался отговаривать, но всадник, воин и разведчик Арталион видел его буквально как на раскрытой ладони: собирался. И удивительно, что сразу отступил. Почему? Конечно, Ланданир не ответит, если его спросить — может, еще Элиатэ, его сестра-по-судьбе и ответила бы, но не он. А вот и она, кстати.

— Ты помнишь, как Мировой Дух тебя признал? — спросила она вместо приветствия.

— Конечно, — Арталион усмехнулся, уголки тонких губ изогнулись в улыбке, которая в другое время и в других местах могла заставить собеседника нервно оглядываться, ища путь к бегству — но сейчас в ней не было никакого двойного смысла. — А еще я помню, что Ланданир тогда сказал, и ты подтвердила — что мне нужно вспомнить, как быть собой.

— Не я это сказала, и не он. Дух Мира хотел, чтобы ты знал это — поэтому мы произнесли вслух его слова. Мой собственный совет был уже после, — улыбнулась и миропевица, но сдержанно, едва заметно.

— Так вот — я справился с этим, и Мировой Дух может услышать сейчас — его желание я выполнил. Я хочу поблагодарить — и идти дальше. Так будет правильно, — в городе многие знали, что упрямством Арталиона можно гнуть закаленную сталь, но он и не надеялся, что миропевцы хоть немного ему в этом уступают, а потому заранее продумал, что скажет им. Он много раз мысленно подступался к этому разговору — думал, что сказать каждому из жрецов.

— Как знаешь. Ты мог уйти просто так, никто из нас не прикован намертво к миру, к Духу, к Древу, пока жив, — Ланданир тщательно скрывал, что он недоволен и опечален, но как и при первой встрече острый, яркий вкус его эмоций — тогда это была жгучая смесь почти суеверного нежелания произносить вслух само название «Комморра», негодования и удивительного властного упрямства — пробил наконец пелену тумана, в которой точно оказались все чувства недавнего комморрита, беглеца Арталиона, так и сейчас не почувствовать их было нельзя, такие же колкие, горьковатые, искренние. — В конце концов, наши камни душ — такие же самые Слезы Иши, как и те, что носят дети миров-кораблей. Ты ведь к ним и собрался, так?

Арталион кивнул. Если бы Ланданир сейчас спросил — и это то, чего ты действительно хочешь? — он мог бы начать сомневаться. Мог бы — но миропевец только пожал плечами — чуть раздраженно, но вместе с тем и понимающе.

— Я все, что мог принести сюда, принес — свои знания, умение сражаться, например, читать следы, и все в таком духе. Я и сам научился многому важному, это правда. Но точно не всему, что мне нужно.

— Но ты думаешь, что больше ничего не сможешь взять сам, и вряд ли дашь что-то новое еще, — мягко, напевно протянула Элиатэ. — Может, тогда ты и прав.

— Мировой Дух ничего не требует, — Ланданир напряженно всматривался в лицо драконьего наездника, ища сомнение в принятом решении, но его там не осталось и намека. — Разрешение проложить свой путь куда-то еще тебе не требуется.

— Я требую от себя сам, — наконец Арталиону вдруг стало совсем легко — он убедился окончательно, что его решение верное. — Поблагодарить. И попрощаться. Это желание не кажется вам таким странным?

— Нет. И да. Удивительно, что оно вообще возникло…

— У меня, да, — Арталион рассмеялся. — Ты мне многое показал в интересном для меня свете, Ланданир. Но не пытайся скрывать, как тебе неприятны мои, хм, кровные сородичи. До сих пор.

Ланданир сперва нахмурился, а потом махнул рукой, чуть улыбнувшись — к чему отрицать очевидное. Арталион знал, что миропевец ему скажет, вздумай он настаивать на продолжении темы — но теперь ты наш родич, вот и все.

Желание попрощаться действительно не было продиктовано необходимостью, зато Арталион честно ответил сам себе — ему необходимо вспомнить, как он впервые почувствовал под своей ладонью тихую пульсацию силы камня души, повторяющую ритм его дыхания и биения сердца.

Первый визит под своды Мирового Храма был вопросом его выживания, а вот последний — исключительно душевным порывом. Простым, чистым, честным желанием — и отражением желания действительно делать то, что считаешь правильным ты сам.

Тридцать лет назад. Немного, на самом деле немного для любого эльдара, но и вовсе не один день. Это было тридцать лет назад — и тот старик с копьем, и дом на окраине поселения, и мутно-перламутровый, пустой камень, гладкий, точно шелковистый на ощупь — Слеза Иши, никому пока не принадлежащая. Она станет ярко-алой, когда он раскроет ладонь после пробуждения здесь, под сводами храма — чудесного цвета самой яркой полосы заката в ветренный день, цвета крови на белоснежном мраморе, цвета спелой ягоды, лопнувшей между пальцами — горько-сладкий сок, терпкая свежесть…

Тридцать лет назад была и незабываемая гулкая, глухая пелена, укутавшая все чувства — заглушившая страшный, высасывающий силы голод души, но и словно отрезавшая половину восприятия. Разошедшаяся трещиной именно здесь, под сводами Храма — когда Ланданир сказал Арталиону самое важное на тот момент, но сказал излишне поспешно — я не хочу знать, кем ты был раньше. Важно то, кем ты будешь дальше. Прошлое не важно. Имя — важно. Понимание, кто ты есть — важно. А прошлое… далеко не всегда. Вот, держи чашу, выпей — ты напряжен, словно готовишься каждую секунду бросить тело в бой, даже до того, как осознаешь опасность. А для соединения с камнем души нужно полностью расслабиться и погрузиться в зов камня, который ты почувствуешь… если, конечно, не перестанешь держаться как перетянутая струна. Такие, как я, не умеют иначе, — огрызнулся тогда Арталион. И вот тогда-то Ланданир и позволил себе ту поспешность и резкость — я не хочу ничего знать об этом, заявил он. Но ты знаешь — мысленно проговорил Арталион, и не ошибся.

Но его все равно не отвергли, его приняли, ему дали тот камень, поднесли чашу с питьем — очень слабый сонный дурман, который не должен был взять закаленное воздействием самых разных эликсиров и зелий тело комморита, даже будучи втрое крепче… Только вот Арталион провалился в грезу почти моментально: не от сонной чаши, но от мелодии, что напевал, казалось, сам Мировой Дух — через своих жрецов, неразличимо сходных меж собой близнецов Ланданира и Элиатэ.

Тебя всю жизнь учили, как надо — потому что кто-то когда-то так сказал. Ты единственный раз сделал, как считал нужным — и тебя это чуть не сломало. Но ты выжил, а значит, должен продолжать быть собой, так? — гулко спрашивал Мировой Дух в самой глубине того видения. — Вот поэтому иди и живи дальше. И не смей отступать.

Это было очень похоже на слова Кирваха, Мастера Труппы — того арлекина, что и привел Арталиона к экзодитам. Правда, Кирвах всегда недоговаривал — но так искусно, что любую недоговорку можно было понять и без слов. Верно ли, или нет — уже вопрос, конечно. Но додумать можно было всегда.

Та самая туманная пелена в сознании была их, арлекинов, которыми руководил Кирвах, «прощальным подарком», и именно этот подарок не дал Арталиону свихнуться от сосущей пустоты, ужасающего Голода, терзающего души всех друкари, пока он думал, идти ли ему к Храму впервые.

— Вы что-то со мной сделали, так? — спросил Арталион тогда перед уходом труппы. — Я не понимаю, как так вышло, но мне будто не нужно ничего делать с опустошением души — я его не чувствую, но я и не чувствую почти ничего вообще — ни эмоций, ни…

— Да, сделали. Ты не хочешь знать, что именно, — Кирвах наверняка ухмылялся даже под маской, судя по голосу. — Это совсем маленький подарок — на дюжину дней его хватит, пожалуй, но не больше. Он тебе поможет принять решение.

— Какое?

— Хочешь ли ты жить дальше, конечно же, — Кирвах беспечно пожал плечами. Движение вышло плавно-текучим, красивым, но несколько нарочитым, точно часть танца. Его ухмыляющаяся маска — лик Цегораха — словно улыбнулась еще шире, но глаза за прорезями маски блеснули, казалось, с нескрываемой печалью. Нет, с сочувствием, понял Арталион изумленно. Это было именно сочувствие, но не жалость, нет. — Такие решения надо принимать на трезвую голову, друг мой. На абсолютно трезвую.

— Ты сделал все верно. Мы, пожалуй, тоже. Но поганое упрямство — вещь такая, с ней никто не может быть уверен, когда она выставит свои рога, — один из арлекинов, здоровяк в двуликой маске, невесело хохотнул.

Мим труппы, изящный танцор, приложил ко лбу оттопыренные пальцы, показывая рога, и наклонил голову, изобразив упрямое травоядное животное. Теневая провидица же просто подошла и быстрым, неожиданно мягким жестом погладила по щеке ошеломленного комморрита.

— Я думаю, решение ты примешь верное. Все-таки у тебя неплохо с верными решениями. Ты спас много душ — мало кто отважился бы на такое.

И она ушла в открывшийся портал Паутины, мерцающий яркий провал в мистическое никуда — как и все они, труппа Кирваха, арлекины, что вытащили Арталиона из Комморры — а впридачу получили окончательно испорченные отношения с провидцами одного из миров-кораблей.

О, это было то еще представление — по словам Кирваха и его друзей.

Провидцы, экзархи, просто старшие из жителей мира-корабля — они смотрели на гостей корабля настороженно, но если взгляды, касающиеся ярких одежд и причудливых арлекиньих масок были всего лишь холодно-вежливы, то незванного гостя в черной броне сожгли бы на месте убийственным морозом ненависти, если бы могли. Может, впрочем, провидцы и могли — только опасались так открыто враждовать с Кирвахом и его танцорами — это же они привели с собой комморрита. Дети Цегораха славились дурным нравом, и проверять, насколько это правда, азуриани не торопились. По крайней мере пока.

Но голос Старшего Провидца — как там его звали, Йандир? Кажется, да — делался все более раздраженным и негодующим, еще немного — и тот повысит его почти до крика.

Кирвах сперва скучающе крутил в пальцах тонкую пластинку с изображением арлекиньих масок, потом сунул ее за пояс, стянул с руки узорчатую перчатку и принялся ровнять обломанный ноготь крохотным кинжалом — игрушка, извлеченная им из рукава, точно сама собой возникла в руке Мастера Труппы. Вопиющее неуважение к собеседнику он мог продемонстрировать и иначе, но вряд ли существовал более оскорбительный способ. Кирвах скучал — точнее, показывал, что ему скучно. На самом деле он был вне себя от злости.

Йандир выступил вперед, опираясь на свой посох — сжимал его так, что аж костяшки побелели, и продолжал: