печатная A5
417
16+
На помине Финнеганов

Бесплатный фрагмент - На помине Финнеганов

Книга I, глава III

Объем:
192 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
16+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4490-4807-3

{Часть 1. Встреча}

{Действующие лица саги}

«В гуще забытий! Чернь подерись! Ангелы-заградители!» — так вы норовите, глядя в дурманную даль или на смешаннополовые прецеденты среди козерогих, учёнокота и полевомышки, Боба Бигамщика с его старой Бедножёнкой! Тянучее пастырное негодование черноризцев чертовски умалительно! Вот почему у того государича Немытии была выпущена вся потрафляющая облачная мощь. Однако все, кто слышали или передоставляли, ныне вместе с тем семейством бардов и лично Верхребетом и толпой каракулетактистов, которых столько уже нет, сколько, исчезни они все сразу или не будь их совсем, когда-либо было. Воздолжно со временем мы заслужим среди тех зуавных актёров из Чернокаменска пантомимодраму про Майкла и его встречника с мимографией ихней пары Мэгги, среди которых: Хилтон Сент Джаст (г-н Кузьма Правдин), Айвен Сент Остелл (г-н Дж. Ф. Джоунс), Прыголюб из Лукана, играющий четыре роли, хор О'Чёрного О'Думкина, дважды ушестеряющий ансамбль в пьесе «Фенн Мах Силушка и семь феерий у Негоморья», Пулеветреный Гулешественник, арфоман былых лет Орликвин и его паразитов собор, дзимдзим, дзимдзим. О лицах, заупотреблённых в этой вухонавеянной саге (которая, тщательно прочтённая без конца вконец, оказывается впридачу от всхода до сада сплошь сумасбрендной, безклеветнической и непреследуемой, что распространяется на всё объемлющее), одного седо-остевого бедняги, который выставлен как вполне музыкальный гений в своём роде и владелец чрезвычайно тонкого уха, с голосом тенориста для партии, не просто, а с очень первостепенным поэтом одного духовно бедного ордена (он начал в туннесеянцах, а затем отрабатывал свой проезд до самого Новожизния, где все мы будем болтаться вместе), ни хоть бы капли не известно. Раз они свистали его и до поднятия занавеса, они освищут его и после завесы судного суда. Се бысть. Его супруг, бедный старый Соколик (Соколов?), удручённый делами и к тому времени обнищавший (уже скрипели печаткой), принял (на англичаниноќ глядя!) ардрийский шиллинг по разрешении Калымской войны и, облетав своих диких гусей, далее одиночествовал среди масс по-фланкёрски как Поло Умный, завербовался в Тиронского коня, к ирландским белякам и немного поматросил под начальством Уолси под вымышленным именем Бланко Пушкарёвна Баклович (подложно), после чего, хотя караульня и мраморны палаты Голубницы Двора Помп в приюте древних мореправителей смотрели друг на друга, но рай их выгнал на века, и обнаруживается, что по ту сторону воды оно не преминуло так произойти, что на поле Василевса Вранского неблагоприлётно со своим подразделением он сгинул, говоря: «Эту папскую безлистовку отдайте старому чудаку, а чавкаладки — незваной ладушке». Быль. Бедного старого добряка Павла Хорана, чтобы удовлетворить его литературные, а также криминальные стремления, по предложению, брошенному судебным упекуном душевноболтливых, как повествуют Дублинские Ведомости, забросили в дурбазу для пациентов северных графств. Под именем Орани он мог быть на выходных ролях в труппе со своей способностью выдерживать долгие номера в короткий срок. Был таков. Сэм Свинюшник, добротный дрыхлый мил-дубленивец, нечистый, непрестанно одержимый своим замом, несчастным, с полуслова от Исрафила Созывателя, опочил безболезненно, скотски расхриставши свою загрошную жизнь в канун дня всех святых, волнокачающийся и с естественным порядком вещей, движимый из Задворок в великое Отсель, щедро спенсеруемый ногоприкладством к его панцирю и атланту (за оклад как вахлак без поклаж на бобах) от его настояльцев на своём тайном рыбштексе, некоего нордвежца и его приятеля из шайки Морских Волшиц. Через соломинку последнюю взирало безодежье, отчего этот эстрадный долгологик, как сообщается (ямокопуши елеречиво звали его «Суфлёрским рубакой»), псалмопевчески сказал — когда короткое вотэхтода пришло на его голову как бассовая слезинка, что окучилась в негодном лотке (дозинформация!): «Маи сновидрамы, О'Заморяевы, сбиваются! Пусть же теперь стократные суетности моего эгодеизма, как Миколай Кьюсакский их называет (все, от чьих Я в моём дальнейшем курсом рекурсии избавьте меня), по случайному словпадению их противоположностей, переамальгамирятся в том тождетстве неразличалок, где хлебопёки и скотоубойщики, пусть же они перестанут злобтерзать нус (затем, после такого намопинания железным выпадом его секирпетушашки, что мог бы предуготовить любого, нас всё равно пяткосворачивает от огорчичницы у победного хвоста), и пусть из-за этого словославного бурого допсвечника Ноланские тайно пригорошатся!» Вон пыл. Изподличинный по его обязанности перед кружкодрамой, её жена Лэнгли, пророк и милейший мал-тяжеловек из бандарисков, которые всегда норовят подложить свинью за столом, исчез (при этом всепрощании он вырвал все изоблачённые дипломатические ворошения из Правовидений Трубача Церкви), с поветхости наших землиц, этого австрального плана, куда он трансзаокеанил себя совершенно бесчужеследно (а мать писания с пылеметёлкой чистодоускоряет его затушёвывание, произведённое над её обвёрткой), дабы подхлестнуть умозрителей к чему угодно, кроме мнения (ведь эта Леви, которая могла быть Лэнгли, могла на самом деле быть возродителем паганиничества или волонтёром Вусденом), что тот бродяга (который располагал большей частью этой юморески) грузноперенёс своё финторезвое сидяпребывание до финишеобразной закромверности. Она спета. Опять же, если Отец Сан Браун, на чае с кренделем у странстраннейшей из тихоплётчиц, это Падре Дон Бруно, нечаянный кредитор для королевы Дальней Иберии, был ли тот духовник общины, его преподобие, тот легкоосваивающийся грехоизводчик, чистолицый кармелит, к чьему пропобедному проповеданию (а кто из нас не помнит того брехсподобного и тостопотченного Братомистера Наладного и Брана?) сообщество соблазнившихся сирен (смотри (римско-католические) средства массовопочитательства) к счастью стали с таким восторгом привязаны, и был ли неприятный сир скакун, который весьма изредка кокардировал гребешок своей шляпы лотерейным билетом, что он носил целиком на одну сторону как крючку скороводы (увидь его госпожа Верхизящество, она подхватила бы зеленуху!), а также был полусокровенно обвинён в недобросовестности со своим измочаленным столовоножом, глянцующим из подкорки его кармана, тем самым храбрецом на возной кучке (что был несколькими кольцами дымвисения старше), встреченным Генералом одним прекраснобуквенным утром или в полднемайский громверг, и были ли они? Быстьбысть.

{ГЗВ отрастил бороду}

Когда у Фила Филейного не ловится на удачу, глупо плыть против речения, что кто бы ни отправился на Мешанин Двор у солёной морской молвы, тут мы уже не сделаем ни кола, ведь он никогда не вернётся к этим видам. Темень не менее, тот затвержённый факт среди обычнейших, что форма привычного человеческого пасмурнолика, когда пожелтение твою ветошит суть, часто находит альтернативу своему эго с каждой трескучей моросью (вообщеизвестно!), остаётся фактом. Означив эту поскользкую тему, видимость была слишком понижена и влажна (ведь это шаржшарада тысяча и одной мощи, и то умное остриё, что способно распронзить тело, там не падёт) для того, чтобы распрознать одновидуума, на котором были вшивокудри, ляпсюртук, галстух, ожерельник, спортракетные подняжки, мешковатные штаны и хлопанцы (обычно его кличут Святопатрец или красный куртизан), уже с некоторыми признаками (страсть!) перемежающейся плешивости (кого только безучастный рок не заставляет человека первовстретить в неурочный час!), которого попросила некая роица прогульщиков начальной шкоды в промокших полеконнозаборных траншинелях (Паршин, Шерстин и Клоковечкин) показать им в ощеледной лаз (Пану, Моншеру и Климу) ту намочьглядную сказу-дерезу затуманенно вероятной гробинзонады Галантирщика, двух Заплаточниц и трёх Внучат в коздумах как у мишкурождённых! Подпруги и минострелы, затем что он замётанно изменился извекъ Торргаснущих дней! Рад, да, встреча, тырка, пулять, червь, есмь, оземь, де внять! Какие обильные бородавки, какие позорные плешеклочья, какие грехосводные морщины (кажется, раньше был наг лицом единоровный В?), и (храм Горы Му, спаси нас!) какой огромный губопарк, что он отрастил! Выпьем!

{Встреча после стреляния по бутылкам}

Воля пуще охоты. В этот госполдень обильно текло за воротник (ожидание подытоживания неурочной регатки это не только младший теннис насущного подментона вод у моря), когда требование объяснения в подобающем вооружении была обращена (отхоже, вместо Сивки) к судьбъекту (уроженцу добросестрицына острова — местцкого или меккского? — по его жаргончику, раннегеновским очам, неуместному калоривиду и лукальному духу, что, как говорят, были в среднем тарханапомненными (несмотря на то, что звонкие носовые плавания ледяных зал и способ, которым он чихал на зех, перевозят нас в прошлое к угорьям и холомам силурийского ордового ига), который, милое паломничество завершив, сделал сивушнопоросячий солёный остров и юрко-выставочные бреши этого незнакомого двоюродного края своим убежалищем претекстсняемых, не иначе — шкаф-квартирой), когда он остановился в течение служебной вечери на несколько или около минут (твоё дело — трубить, чёртов запальщик! время к одному вроде, родной? почему бы мне не взять десять одному?) среди расчертовского хандража (азблочки, букетирующие за окном, и Шарлотта, ведающая своим нахлебным гаданием, его единственные почитатели, его единственные прозапасные пирожоги) для благоухарских потрубочных стуков во время выходного препровождения, приканчивая подобно напророченным контратакам Анни Оукли (поглотительные пары подстрекательниц, из которых провокационно осталось только две, те, на которых он клюнул, Лили и Туту, на все корки их!) пустотару, в которых незадолго до этого стоял на тёплом рейде (перед вами уже красовалось подобное, мой хороший, но все садомистические бутыльные истерии не смягчат ваше жестокое усердие!) фамильный стаут. Одно неприятное обстоятельство рассказчик упомянул, которое мгновенно проникает в сущность вещей. Перевзведя свой повторитель и порожнезапустив свой времяметр Его Духподобие, целой пейзажизнью или двумя избыточествуя на протяжении его единовременного владения миром, поднялся на ноги, чтобы там, далеко от Толкастана, в тихом английском саду (общее место!), с тех пор известный как Юттингтон Войнд, где счастьезалпы уже отзвенели, его простоинтенсивная гналокровная вокализация, мои дорогие братодухи, мои дорогущие братодушки, когда он, с миссиями как прихлебателя так и иждивинца, говорил о Единственном и рассказал о Милостивом, призвав перед триадой надозрелых празднотрусильщиков (размузицировавших: «Огледало нема да помогне грдом човеку, верувам дека вие сте во право, вашиот мираз е вашето лице, одговари млада дама») твоё настоящее с неутерянной мифическая экипировкой, о Старче Наш и Автурр наших воспалдней.

{Горемыкина одежда}

Телевидение убивает телефонию в братской брани. Наши взгляды добиваются своей очереди. Пусть видят их! Серые балки легли кострами, освещая путную дорогу, и хорошо, если Мария Докапа сможет прятать первая поднежный. Когда они воспламеняют, тогда она должна светиться, так нам может выпасть небольшой шанс раздовольствоваться на том, о чём всем кучкиным сынам, горевавшим ли, горенашим ли, хотелось бы знать. О первом ширпотрёпанном побровом шарфоклоке Горемыки (на бутырочной тыкве, что была воротилашная, что была кума Шум Цзиняшная), о его банте-самовязе, о его сюртучном остроге смятой пелены, о перекроенных несоизмерялках имбириновых тонов, о пародийно парадном зонтике, о его грубой волосовласянице с чеканными пугалками и о той рукавице на той руке, которая в час, что не только для него был злополучным, возможно прибила многоможетбывшего д'Эстера, в коем его нация, казалось, почти что уже готова была нуждаться. После чего, украв его гром и молнию, но с приличествующими каноничностями меньшей страны (вероятные слова, возможно произнесённые, по полуночным семейным свечениям), немного сумрачный и приправленный улыбкой, безвыгодно видя, что в его мыслях заглавным было вдать газу, он лапотно набросал для некогда насносящих постродителей (севсе для вам!) это трогательное зрелище. Этакое обесшумение тихомолки! Здесь спокойномощно сделано финальное туше. Вездепадный трахкаракрах! Всё это узорвещается подобно панномаре Вайлоди Портретьякова или некоему вздору на потихшей ковростене, немой, как бессловеческая молчальность, вскользь внеэринского отрезвка ртами внимался обсказ семероюродного киселя кристенсенского вида, столь же трухлого, столь же жизнедрогшего и просто сверхусильного в своём полпредложении, как и во всех словах вечехолма. (Держимвора!)

{Пейзаж}

И в последействии, шарнирнобранно, на гибернских другдрожках, противоустойчиво, плечом к плечу, Ииуй расскажет Христианянину, святой советчику, ту горемегабалладу падения и подъёма, пока ромашка не признаёт свою розовую сестру среди дернистых луговиков, а кобыла между оглоблей высмеивает парочку в бричке. А раз вы тот, кто ищет, как можно пересечь перевзгораживающий крепостной, волноуймите ваш плащ, притроньте вашу носку, чтобы рай да совет малмогли бы задзацвести и в эренском саду. Веди нас, поборающий прут. К Терстону! Хорошо видно и слишком? А под пологом листьев? А под лежачей плитой? Об августинских почивширанних буках; о монолите, что сдуркажет себя среди сосновой пустоши перед луноликом (известно, куда дует верностное егобоязненное твердолюбие радостности); о часе благовеста с землекопами, что облокотились на свои экспроприборы; о нежном ревении трепетных косуль (о, лень их! фас! о, лясы их!), разглашающих своё млечное приближение, когда уроком бьют полночный час (бой чей?); о том, сколь блестяще великий трибун вынул кошель навалистого дыму из акульей кожи (или близкой по духу) из-под своей рясы-прокопчушки, чтобы (Навин правый!) презентовать премиальную изящную сигару, не какой-нибудь ваш верх нижайшества, а всёвцельно напротив; и о том, сколь хужественно он сказал, рука к руце и леком в луку, что тому хватит уже придымляться, пригубите этого коричневого малыша, сынок, и на целых пол часа почувствуйте себя в тихой Гаване. Кляну сострижку ротобардов, да тут нужны торржертвенные древневышнезачтецкие языцы! Вот зачем он встречал Мастера, то есть, он хотел сказать, всегда рад, сир, распролучший из республикрасных, в Гостинице Золотого Веселиська на улице Лоренцо Дули, когда он пожелал Его Чести как брагослоения Мории и Святого Гурта, брега кита и пяди риги, Бывша Вескость, так и торчать как крахмальница в святая святых его Фом-Хором, — странные же у вас пожелания, мой друг, от которых что-то может сильно переломиться у вашего внука в четвёртом колене, хотя и ваши старые спорословящие годорасцветчики перегибали планку не в одно, так в другое время, когда они переносили приступы к небу.

{Смешение языков}

Гип-гип виват зевак для Билликороната, и кар-кров-громвели пусть победят! Ну, под шапку его вмиг! Чин! Мысли смасливаются, но крайнамважно, что есть воспамятные святотемы, чьи покапельные сведения ведут этих свидетелей сквозь время, вот только где-где же ваш смех прошлодневных нег? Вакцингедонист и Банностироженщина, Характаксебист и его бедная Вогтвананка. К.н.ч.н.! Он телобренен или у него слухонедосягаемый потихочас? Балаболейте алча! Уховостритесь!

Сколько ни прислушивайся к собачьей жизни, все по уши в одном и том же, как в четвердевятом царстве и в четвердесятом государстве, также наиверно как комета Галлея, мужелисы, скупжинки, верхомратники и молодумки, когда они проходят сквозь тёрто-ражие ворота вашей Хармониясграды: «Як вы маецеся, моите млади дами? Жадаю вам добрага дня! Последверь налево, малледи, дзякуй. Тысяча сто трыццаць дзве маркi. Пренiчога, спадар, пренiчога. Чаj и хляб з маслам, сър? Ви вибачте мене, сер, ён со сваiм касцукрам, разумееце. Ќе извинете мене, А'Котиртиак, ви розумiєте по-утросерпськи? Лиз-низ-по-высь-па-па-ли-сы-по-ка-по-ка. Акрамя таго, паслухайце, Батист, започваш да се получи в Малко Добър Ъгъл. Бавовнянi панталони i панчохi аранжавага колеру. О. О. Моjот тубули се премногу големи за мала трошка. За каква цена? Адзiн даляр. Возач, ви сте слободни? Благодаря, а вие? Добре, дякуємо».

{Оправдание}

«Да что за гадец!» — сказал он с мокротищей магера на ушах. (Не хотите ли узнать, чего стоит сивая гривна? Маргуши, время встречничать ваш ночнушный роман! Месс Тавернщица снова пошла маклерить! А мешкопузого озлёнка уже пустили в оборот!) — «Мемергуша мимоя, японматрённый товарищ, я призываю в свидетели всю нашу вселень, да не сносить мне свою буйну Доллиффушку, что славится среди наших добрых главарей семейств из сытолетий чёлнов и ножей тем, чем она является в коммерческом отношении в вау высших британских кругах (консервативных!), кредиты моего постоялого дома и коровкиной шаражки готовы незамедлительно охох открыться так же публично, как нагромождение того соседнего монумента пред санитарным глллл [на этом месте пребесподобный шаббатажник и боец с бутылями распрямстёртой ветколучиной дотронулся до своего трёхцветного канотье, которое он приподнял за его востроветхость (он дал Стетсону один и пенни за него), покамест маслянистость потомственоносмоса процекапала с обоих подвешенностей его муцухитской гриворотости (святые наголовники, более скромноявлятельный светский общинник никогда так не кривится порванным карманным ртом), сердечно присовестив того резкоподростника, которого он старался надоумить сделать подобным образом, каким это делали все, как он смог добавить] лобусом пред Великим Народнохозяйским. (Разве я вам сказки рассказываю?) Склабьтесь!»

{История в вагоне}

Дом Отребья повержен в пух и прах (Илия, Илион! Моревеевский Мурлолещ!), пеняющее кукловудие как берегобанки Феннианы, но дела спокойненько воспрянут вновь. Бытие, как он сам однажды сказал (его жизнисказитель, кстати, звероловко убьёт его, если не сейчас, то вскоре), это поминки (зачем кутил, затем и панпал), и на ложе нашего кормозапасания покоится кровожатва нашего природного отца, — фраза, которую законоустановитель мироздания мог бы мудривудобно написать по всему пластронству груди каждого из мужелиженолирождённых. Эта сцена, возобновлённая, перепробуждённая, никогда не должна была стать забытой через вечнокурояйцевозникновение писаных граалей и зачинщиков перьев, ведь позже в этом веке некто из той судорядовой группы следопытателей (тогда госнеслужащий (вовнедворец весовых зданьиц), (на пенсии), (в нужде), по закону о шестидесятипятниках), на одёжно-чёрно-современный фасон наносящий блестящие рыжие бурлингтоны (в кокошнике, наплечнике и напредплечнике, с чертоголовослоем и питьжакетом), продекламировал об этом, пипкоподсказывая благородным (дубликатным) смычком, одному кузенименитому с покойным архидьяконом Ф. Х. Презервированным Копеечником (неповсеночно горячий товарищ — будь же плахоскланна к нему, скатерть дорожья!) в переспальном вагоне нашей первой трансгибернской надземки с одним ещё более неприятным обстоятельством, самым островатеньким душеразделыванием из всех, что скатывают каучуковые мячики из глазного сока. Циклоптически сквозь экраны окон и среди турбулентности благоговения, округлосветлые глаза кутюршественников, щека к щеке, щёголь к щёточнику, в аэропролётном тарабанчике, лицезрели с людопытствующей заинтуристованностью, как покров преследует голь, голь — зелень, зелень — стужу, стужа — покровновь, пока их эскорт колесил круговобхватывая древожизненное неимобремя — нашего четырёхъясногорящего ростпускающегося доброприятеля, финикса нашего лесопереводства, гордого, замысловатого, вспыхивающего (повторение!), что уходит корнями в алеющие лесоарки подгулянок. Ведь каждый раз, когда Архикаденус, отглаживая в сторону своё «Ирландское поле», чтобы слушатели считали то, о чём он счёл нужным отчитаться, пока они не стукнутся у Крова Барри (мат и тю-тю!), говорил об этом по требованию, все (слыша в этом новом прочтении роли, где (причина — тот из машины) новая гримасничающая гримальдистость Гарриксона гипостазировала путём олицевытворения то самое автокритическое оравторство некогда многоопытного вопля элрингтона, то самое копирниково описание добротоварищеской игры выезжаниями лиц) могли сразу представить себе в своём самом задушевном ядре, заместовременно, сменив времяположение черезть зияющую (пропадом), ведь когда-то они были побережниками, слушающими песневечерие поздней тирпташки, напоминающее об обречённом, зато и вечно чреворечивом Острославе (нет, не допустим больше этих валов, битостенающих у рифа солёной Волнхаты!), фигуре высшего трикотажа изморжеславных времён, когда, при соседстве дымки полусвета (вероявно, это был зов Святого Муэдзина — ко всем чертогам! — а эта бесполая феска, как чело правоверного землеприкасателя хотела бы, чтобы оказалось — да благословятся его кости! — газий с крепкостью своих мечей) его человекоубийственный намушкедержатель протянулся в сторону коломенского графита, который должен был вскоре, по крайней мере монументально, подняться как График Аловат, что, чтобы, чтобы быть ему мавзолеем (О'Дэн стал камнем Длинника, де им ужеждались девсойки, шо пели), пока оптимерно сквозь все его оправдывающиеся черты, под звон царь-роланда, капелишка скорби готовилась проколеить его тискощеку, а тень поражения уже помрачала цветные воспоминания, ведь парня лик мирской (чей вид берёг злодейства грим), что погож по происхождению и торжественен на самом дельном, словно луч света, нашедший себе надгробное местечко.

{Бард достигает таверны}

И точно таким же тормозом в начатках корчемных дней и наш путешественник, залётный и заботный, из Земли ван Демона, этакий ленивый скальдинавец или шатающийся кваснопивец, грустноувиливая поднимал свои тихотверстые выкосомерные очи на полузнаки своего зоодиака, чтобы терпеливо остановиться на флягостойке, подбитом кубке, растоптанной портянке, торфозёме, густом венике, грязетруске и положительных сельдях; чтобы торопливо осознать, что там у Англа для него уже были трактиризированы и сивуха с чайком, и коротышки с табахусом, и винные вплясуньи, врачующие веснопениями; и чтобы напрас начать неформально полуосклабляться вопроспокоенностью. (Чепуха! Не так уж и много умысленной вьюги носится в данный момент в головном уборе меланхолического нахала!)

{Четверо}

Затем, на поведку и по законам нечинности, какая формальная причина вызвала улыбочку из эфтохмыслей? Кем, под сей великой дугой небес, он был и для кого? (О'Бурым звать его не смей, и не каштан его мамзель.) Чьи, волею судеб и свадеб, и нудей, и судей, эти местогдебывания? Зошто, пошто, толкумного, скилькой кашудуем? Близко бремя бабасенок. Святость в раке пустынь подбивает. Хоть в черньигрском палководстве, хоть в гусьрыбинском водотовариществе, хоть в зеленлукской станице, хоть в яблонькартофанской заводи. Что подняли дожи, то сравняли дожди, затем мы слышим сторожевых и можем оценить их горизонт, ведь мелос задаёт тон, а тон задаёт манеры гонвзашейского, ловитвшейского, плутокрезского плебса. Цин цин цин цин! Прапрозачертитель ради награды из двух персиков вместе с книжником, вечником и переменщиком на лежмя лежалом лугу. Мы не встанем перед упованием на всезлого духа за беспокоицу десятинщика, затем что его жесточь мстительства несть зде. Они отвечают из своих Зонасов. Послушайте этих четырёх! Посмотрите в этот чёртов ров! Я, говорит Арма, и я этим горд. Я, говорит Клонакилти, помоги нам Бог! Я, говорит Деканшалашка, и ничего не говорит. Я, говорит Барна, ну и что с того? Хи-ха! Перед тем, как встать подземлённым, он стал небодостигаемым; это ручей, пласкающийся ручеёк, застенчиво закрутил ихо, её замёрзшие завитки. Мы были тогда лишь помалёхонькими теремитами. Наш миравейник чувствовался нам Холмом Аллена, Людиновой Кочкой или разве Великогорецким Райцентром; но гордорать и её насвист вернулись тамтаммеррангом, и мы, среди ясного дела, были как разразименягромом поражённые.

{Фотография с Алисой}

Итак всех этих нефактов, если бы мы ими обладали, в неточности слишком мало, дабы гарантировать нашу уверенность, все показаниедаватели своим наголосованием слишком ненадёжноспособно непрепроводимы, его судоприговорители это условно бы лишь треклятые типы, зато его сударушки это до поля знакомая лишняя двойка. Несмотря на то, броскоглазые восковые фигуры Мадам Тутвсё славно живые (вход — одна дидхарма; выходы — фриволье), а наша рациомольная галёрка теперь довольно самодовольна, этакий монументальник, что возвыгнут был несрубостройно. Не соблаговолите ваш палочник и зонтище? Оба с честью! Там многие останавливались перед той его экспозицией возле старого Дома Куода, той ретроспекцией, где он хорошится припараженным сиднем в клерикализинговом облачении, глядя, как мягкое светило дедосонливо склизнет в безднищу, точно гранула магдаливневости, готовая заморщить его одну мором мазаную щёчку и надежду крошечной старомодницы, Олисы, прижимаемой его долгим рукавом.

{Суд над иноземцем}

Но один, можно сказать, точен. Допрежде чем грядущая зима обвернула страницы природной книги и не раньше чем Граддлинн-возле-Пруда стал Эбландской Третью, тень гигантского чужеземца, минимальски здорового, мультиликого и магнумобещающего, свалилась перед барьером роты арбитражников в вотчинном зале, словно в притоне правосудия, среди постельных бесед и отхожих мнений, от Ветрино и Чистополья до озеленения Малобора, где его как приговорили, засудив по джедбургскому обычаю, так и оправдали противосвидетельствами освящёнными церковью. Со своим вечным хламом он доигрался, из-за одной нахальной вещи он сыграл в Я. Выгодоприятелей его легион в им самим созданной партии: от них у него уже за годами трещит. Данлоп Чёртов Колесила, именно так его именовали: можно бы закласться, что все мы его истотрясы. Когда в его доме бывало гостелиственно, он был жрецом и царём в нём: пёс пришёл, пляс увидел, плач победил. Волк оно как! Они махали над ним его зелёными ветвями, пока этот агнец разрывался на части. За его разочадованиераму и изничижениераму с землицерамы в колечноитогосраме. Не то ор с шумом, не то гам с плачем, не то двупрофанное сёстрословие. Приехали, будет вам, Салливаны! Пасующие манекенщики! Ломдомский пост падает вниз, зато старая Грайне одна задаёт курс. Нейдите, правобедные, чтобы стало шумливей шибко, опосля надрывая бока, пусть он и не встанет сплясать гопака! Переливы под сильный трезвон! Чин, чин! Чин, чин! И конечно же все чинно закутили и ели чаще, жизни рады вовсю. Глотая и самогонь, и водку, и зелье, и штофы, и едкие пунши. Беленькая горячительность. Охо, охо, Пастырь Брёх, вы скоро окажетесь в лопухах. Бряк. Зато мягкосестричные утомно вздыхали: «Увы, да вольно без него!» Затем — тю-лю-лю! — во имя разтройных богов, гуманных, заблуждающихся и всепрощающих, в виде статуй наших Стоятельств, некий обедокур, что будет нашим Светительством, уже тут тут тут, и незабвенная древотень вымаячивается тайком от изустных судодарядений наших общеотступных и плохопереживаемых дней.

{Часть 2. Плебисцит}

{Показания свидетелей}

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.