печатная A5
418
16+
На помине Финнеганов

Бесплатный фрагмент - На помине Финнеганов

Книга I, глава IV

Объем:
194 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
16+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4490-0218-1

{Часть 1. Нападение}

{ГЗВ молится за своего оскорбителя}

Пока львёнок в нашем питомнике случайных церемоний вспоминает свои нильские кувшинки (может ли Льварий забыть Яриона или Павус — сии бровки мраморгазелей в Арментеле?), возможно, после бражных гнаний да влажицы джинниц уже главпочтамповали тот штоф к нашей бюсткровной сухранке, а крепко осаждённый покойно сновидел исключительно те полиоблачённые монолилиты, что погубили его, ушедшего на все года, и не замечал бдительных и поминающих его лихом древследователей, так стоять. Стыд-встыд, хамартистки! Мы для поливки, подходилы! Жизнь-жизнь, жизнь-жизнь! Также возможно, что тут мы сами всё спешили ознамить то, что он наполнил глаз (вняв?), сколь весел рай злачной косьбой, где веси самых шельм изз жён. Въявь? Также возможно, что там мы сами наитрошки выглядывали, распахнув наши хорошие городские газеции, про то, что ведали, что с его-то глубокосмыслящей проницательностью (если бы мечтание подотчас не было тратой полезного времени), внутри его патриархальной балдахитрости, что как долинный камень над городом (дом будет так!), этот герой знающий врагов, билликороль на белом коне в чижовке Фингласа, молился, сидя как на иголках кающихся (пусть жменя одарит впридачкой молокопарной глазуньи-с!), в течение тех трёх сполна виной занятых часов безмолвной агонии (там, где профундис), взывая с неподдельным милосердием, чтобы его словообидчик (англ до зубов, именуемый Змей Искусатель, который пойдёт куда ужеугодно в этом плачущем мире на своём пятнистом чреве (с ряболепством и коленопресмыканием) за молоком, музыкой и молодосдарушками), смог бы, по милости провидящей благожелательности, что ненавидит коварство рассудительных, развиться в первого из выдающейся династии его нижепоследователей, черномордых коннемарцев не из овчарни, или, скорее, взрослых детей его гнездания, ведь самая навязчивая из его идей (буде позволят его зверьнадцать прадаманирующих страстей) заключалась в формировании, как в более благодатных климатах, где Прелестная Пойма дружелюбственна, а Чудесная Гора принимает, по случаю любобилея своей либеральной миссии, истинно криминального пласта, как всмяткладка под головой замка, таким образом наконец устраняя из кышлагеря значительную часть бесцельной преступности среди всех классов и масс с последующей ликвидацией временщиков: «Всегдаром (каково!) бьёт виндикт мирных (каковее!)»; поэтому, не отблаживая ейных давок, послушанию граждан быть градослоением сородней.

{ГЗВ в каменной гробнице}

Даже боже. Оставим теории в том там и вернёмся к сей части здесь. Ожидай больше. Дальше боже. Гроб из случайного дерева с резкоматовостекловставками, ноги на восток, ожидался позже, стук-перестук, раз до этого дошло тело вследствие материальных причин. Для жизнелюбого это и есть вече на горище. Немало консервативных общественных лиц, посредством некоторого количества избранных и прочих комитетов, имеющих власть быть включёнными в их число, перед тем как баллотировать ему и себе (гражданам военным и побережным, в припадке здравого рассуждения или реководящимся распоражением зуда) уход раз и навсегда из комплотского существования, как запон минался выше, чтобы вам отобществиться от поютолканий вашим чередом и унестись вёслами с новой колодой рубашек, сделали ему, пока его тело было ещё не изжито, их подарок в виде тутменной могилы в Старшой Долине по наилучшей модели Моря Нег, на которые не меньше спроса среди островоненавистников, чем на Манкский Остров сегодня среди озерофобов. Поглядите минутку! Это случилось под носом у блюдопытных карриваров после того, как старшина Фианны взял ту пригоршню, обогащённую древнелесиной и лидерландскими лужицами с клубнистым старым плодом, где была и пресная вобла, люболюбующаяся своим ивняком с болтливой сал-шореей перед любым Уилтом или Уолтом, который выудит её, как Айзек, когда она плясала под его удочкой, а он смотрел на её воды в, её сусальные воды в, и вдобавок зыблемые торфстебли (должны их формы томны ему постлать нескромну заставу тинным сном!), вот вам там он и лёг на свой последний курс, у райских блат, словно ветхий злосчастный гунн, спящий менгирей на дне глубоковидной Дануихи, среди извилистостей которого те останки эпилептика должны были упокоиться с миром, как только его посчитали бы мёртвым, зато которое никому из живых никогда не хватило бы мужества раскапывать, тем более занимать.

{ГЗВ строит дом}

Дайте больше. Эти должнобывшиебыть подземные небеса или кротовый рай, вероятно где-то в направлении опускания фаррического фала и предназначенные для преемственности урожая пшеницы и придания остроты туристическому бизнесу (его архитекстурника, Монс. Ле Спортшеста, обосглазили, чтобы он не отстолбил ещё-нибудь, в то время как подрядчиков, г-д Т. А. Банкета и Л. О. Штаба, сделали несмещаемо священными), наш первый на западе ас пеньзажей, Кознейвиллан, открыто проклял и поджарил посредством гидромины (системы Самбайна и Болтанка), подорванной из перестроенной каюты Т. Н. Т. бомбардировок откуда-то из всенаверху на одиннадцать да тридцать вздохов крыла (приблизно) с надветренной стороны из своей торрпедки небеси, имеющей автодинамобильный контакт с выжидательным минным полем с помощью жестянок с преобразованным аммиаком, привязанных к её бронекрытому щитами планцырю и приплавленных силковыми кабелями, выскользнувшими сквозь уключины и снизошедшими из боевой рубки к наземной батарее предохранителей, различных, как циферклад с отмычницей, когда у всех, казалось, было разное бремя бороды, и пока некоторые говорили, что по их походикам без шелкбрадности челядь, другие держались вместе с Рейном бейрифом, что без датскости пикт. Позже, всякогде его листории уже не держались на нём и его порода стала как у сплавных елей, шик за шиканьем, он дошёл до того (здравосек, пощади!), чтобы аккуратно облицевать железобетонный результат негной-теремным стройраствором, крицей к шлицу, и удалиться от дел под семьеарочное арестокрытие его тауэрелей — бошанной, байвордной, бычьей и львиной, белой, гардеробной и кровавой — таким образом поощряя (вступи, бач шляпки добры!) дополнительные общественно полезные консульства и их халявные обделения (что были рады завьять всех ложебоких в затруднении), такие как Союз Разводчиков и Гильдия Купцов (грошидарственные от основания Рынка), дабы они преподнесли ему с траурными торжествами, помимо и сверх всего, каменную плиту с обычными пощадными пожеланиями МакПэла (довольно благовыраженный случай дурноумышленной адамоэлегии): «Все же лают вам небес покаяться, герр Сквернодухов, вздавайтесь уже, ноги в лыжи и долой!»

{Собирает всякий хлам}

Затем к поддомашним и всенабортным коробейникам! Зрелищные могилы, погибальные обвивания, нежелейнейшие похоронные гроги, пепельные урны с мнемолетальной тоской, табактёрки, сивушные тазики, слёзные вазы, скарбишко на клобуки, туалетные пахнидла, вымётное давидло, пудсланные торбы для чутья едала, включая ноздревочастую вырубку колобашек с мясцозаготовленными вепревыми ножичками и к тому же, наливая по правде, любые типы погребительных безотделушек для украшения глади стёкол его горемузея, естественно уже должны были проводить бешеной железницей, как это горько заведено, давая возможность тому кругосветнику, ретивейшему проглядеться, случись такое на его миру, прожить по-крепостнодомашнему до ниллюдимой старости свою жизнь полного изобилия, скорее древнюю, чем дряхлую (да, вешний день довольство длит), до пескосыпучей стадии, коротая косаткины вопли тем всевременем (глубокий задрём веков!), забывшись духом между взрывом и перевзрывом (тучдувай небогръм! стораскатно!), как сутьсметчик да спорогодщик, бальзамированный, великовозрастный, богатый предмудрствием смерти.

{Выкапывается на поверхность}

Затем, переждав зоввысимость Кроносдержца, восходит послепад. Смолниесброшенный оттуда знаток рытьеловких червяков непроглядности безместожительства, зарытый и похороненный в Угнеенне, должен был расцвести сквозь всю свою Приискподнюю, шрам на шрам, шеол ом шеол, и вновь посетить наши Сибирскосные Шахты Утилитариев, как истинный богоподобец, скрытый тезавратор, плодящий своё плутопопулярное потомство котлов и кастрюль, каламбуров и кочерёг от доморозницы до инейстранствий, жёлтолесными тропами прежде залёжных дорог.

{Его видели в темноте}

Другое весеннее наступление (в авраамские битвы), возможно, случилось совершенно непредметномеренно, когда наш Отшибатька (ведь после лестных аргументов его кровного булата он согласился быть хоть семикратно погребённым, как Киан, убитый в Финнграде) ещё не провёл и три монадицы в своей водяной могиле (а какие раньше были таксикэбы бдительности и процессии! а зароки трезвости шибучим вином с анисовкоземляными перворожками!), когда дворстолбаты, без погодных грейбутс, начали своё «аты-баты, фу-ты ну-ты, жги маяк, и мы вернуты». Из врат в магозенки был подан сигнал, и помогательная бумага сказала нет неводнению. Почему перепетриции заставляли его запасаться за его свинозастолья? Потому что вонный гурт уже стучал мускатами у двери. Из обоих келтиберских лагерей (не ходя за сто лье, скажем перед началом кампании аргументов, что у обеих сторон — в Новой Южной Ирландии и Древлем Ульстрахе, у синекожих и беленалицых — во время брожения с Поупом мирским, а может и на нём, с Бали или Немана, были настолетние планы, это я вам грантирую) все сословия, мелкие удишки и великие тырла сего (каждая сторона, конечно же, вела чисто обоюдоранительные бои, ведь бессмертные неизмудро были на их стороне) склонялись в натравлении их Низгинки Немирных Нохчей, некогда Селоснежные Стансы (как постигдно! какой простибог! как растреступно, беспрекрасно и распреклято!), одни из-за нехватки правильного кормления в юности, другие будучи пойманы за благородным актом карьерных выпиливаний для семьи и соучастных ваятелей; однако, если дать ему негмного отощать, гарротированный человек мог бы предположить (перед любым, у кого он позаимствует оторопь, ведь равнина была погружена во мрак) нижнецирковую тёмновеликость, как и сам староопытный подвигиватель во плоти, этот кровьплощённый генсек сенсуалистов, когда он был недально виден будтобыбывшим нахолмным задирой, ведь среди его оппозиции ясно и явно циркулировало чувство, что в подобной зимнеспячке массдарь Вертай, который, перед той полуотделённой жизнью, прославился в бармецидовы дни, видит кок, между заправками и закусками, оставляя позади себя свою собственную длину радужной форели с озорными белвицами, как никакой человек, что женщиной рождён, право же, и мог как хохлатая поганка поглощать свои семью десять плотвиц в жизнедень, ей-ей, и столько же рыбёшек в минуту (этакое милояствие, как же тут не виселица!), он, как лосось лестничного прыжка всё это тотальное время, соблюдая секретность, ленно и смаковательно кормился своим собственным сторонним жиром.

{Дамы у навозной кучи}

Дамы не презирали те языческие изумительно рудные хроники первого города (названного в честь страшного Данаградом), когда струг-друг доставлялся к реке, а уховёрткам дан был хладный труд: вперёд застывший шар земли катить, неся наш тлен по вечному пути; куда, зачем — неясно никому. Венеры были хихикательными привечательницами, вулканы гоготательными извержителями, а владычицы в высшем в свете гардеробомириадными. Факт, какая вам угодно человеческая младица, в доподлинное время или после, вооружится простой скрижалью, или даже парой таковых (о бой же мой! оба и с женой!), чтобы перемолить себя для встречи с ним (или даже с ними), с любым мужем ей по чину, умоляя об успешке, не прискучив, с ним приз скучив, но в итоге напаскудив. (В дым!) Пришла за мечтательным, ушла с заветшанием, ужели только рогачам любиться можно? А беседка, ведёрко, гурты, дноуглубка? Коляска, кортеж, катальная тачка, навозная тележка?

{Катерина не нашла там отпечатков ног, зато нашла письмо}

Катя Молодцова, вдова (брум-брум!) — она ангажируют нас с лейнейным полотном в кружкодрёмной обстановке, сверкающим и вудовольствующим, со старым дыртленом, каким он был ей изведан, гранитозное загородное выживалище с куриным помётом, крайнеприятными скушечками, мокрющими сосунами, гнилыми растлительнояствами, гноящимися капустяками и нищенскими снарядами, если не хуже, засылавших миногообразные бактерии с блеском через осколочные стёкла — Вдова Молодцова, в то время, ведь её заблаговерный ухажёр припёрся к стене (трын-трын-протрын!), делала почти всю мусороуборку с самого золотникового датчасья славного Короля Гамлетмыки, хотя она и выкладывала нечистоту не от всего полотерца, и её голое утверждение гласит, что, поскольку там не было никаких замакадамированных запасных путей среди тех старых некрополитанских ночей, исключая пешеходную топкость, Путепровод Брайанта, окаймленный водоростом, белым клевером и всем, что душице угодно, что только и оставалась, будучи проторённой, где истец был поражён, то она высыпала, как все мусорщики, что так и останутся мусорщиками, делают, свою мерзостную кучу возле Серпантина в Девикс-парке (что в её время назывался «Пропаж Управдом», но затем был как из воды выведен «Патриковой Чисткой»), на том поле ботвы (которое окружает боколиственный лес, где огнемётчик О. Пламерти показательно натёр ус висящими утками, а азбуквенный Арчер кого-то затуркал), где повсюду окаменелые отпечатки ног, следы обуви, знаки пальцев, вмятины локтей, чаши штанов и прочее в т. ж. р. могли быть последовательно выслежены по чрезвычайно запытанным описаниям. Какое более хитрое хрономесто во всём лесе, чем такие бивачные волкоугодия, могли бы спрятать рукошрифт от пиромановений людей Торнтверга или любовное письмо, следострастно её, чей слад будет потерян для Ма, чем тогда, когда перебранки окончились, чем здесь, где гонка началась? Итак, четырьмя руками преднамеренности первый младенец примирения положен в свою последнюю люльку дома милой домовины. Пора от этого отделаться! Пора с этим распрощаться! Так передавайте вилы ради дитя! О, мир!

{Он заговорил, и девушки убежали}

Вед тогда Всемвушный сказаше своим кришнианам касательно препоганды веры (и его брачные орлы заострили свои хищночистые клювы), что любая из наших бессмердных груш, как картоха в кротморфельник, недолга и падает; что-то вроде пусть будет так, сказал он! И оно так и есть, как будто там, где Агни был в арафпламени, Митра остерегал, а Шива убивал, когда майямуторные воды нойзабвения нашей ковчуждой памяти удалились, подслушно извиваясь, к какому-то срамотакому дровосякому пламясвященнику свободного ветроизбовитания, что дыма холмщитник, что огнь возжигает, что скрылся в трёх соснах, которых коснулся Зевс, слово-вздорово. Посидония О'Флуктуария! Обоймите этот кровавый камень как он есть! Что же вы делаете, ведь ваша грязная малявка и его колодерево на вашем восходящем пути! Так вы скользните вкруг, садным путём святителей! А вы там, ну-ка верните эту бочку туда, откуда вы её взяли, МакУшкин, и идите-ка тем путём, каким ходили ваши старики, мимо Топорских Хором! Но тут (вот же на!) как шустро они отхлынули, эти фарштучки, настоящая стая шкодделок, малькающая своими летучими робами, ах, лихие прыскунчики! Исси-на-Заалах! Просили Лукан, а?

{Рядом проходит трамвайная линия}

Да, непреходимость невидимых непервостепенностей непобедима. И мы не посягаем на его голодные злачные виды. Лицезря аховое пятнастье! Малореченское! Если это тропа Ганнибала, она стоила труда Геркулеса. И стон тысяч насвобождённых провкалывали этот путь. Мавзолей лежит позади нас (о, ростославный Многоплодолюдовитязь!), а пограничные вехи стоят, словно дол тыча распрей видом, вдоль тарантайной линии мимо Брахмы и Антона Гермеса! Ныне в общественке в ловсети ветров. Ломись. Затем прошлое настояло, чтобы у нас была эта воздорожка. Вот большаг О'Коннелла! Раз есть заслон на каждый дождь, похоже, кто-то слонокож. А если думаете, что он не Ромео, пускай моллюски обрушатся на ваши клобуки! Вверхзимся же во имение Святого Фиакра! Стой!

{Нападение}

Стой и произошло упрямо при горище, в этой равно неовитаемой и холодной для бакенкланов зоне, некогда подскальной, ныне переоформленной, которую Латтреллы продали, если Леттрели купили, в седловине перевала Бреннана (ныне Мальпасное место?), вёрсты и вёрсты от настоящей цивилизации, не там, где пункт травмвождений и видений (хоромвгорки! хоромсгорки!), но где лифляндская ниволетняя волна сливается с войлюшкой, а солёное поле с потопом, где наподдающий, Кропаткин, что краской не вышел и был в плохом распоряжении духа, с истинно врождённой отвагой сцепился с Супостатом, который был более скор на его глазах, чем был спор в его ногах, но которого ради всего снятого он принял под проливным дождём за Оглторпа или какого-то иного чинлицхана, старо быть, Сударика, с коим куряйценоский безголовоног имел некоторое микеланджелоритное сходство, и который использовал разные святотатственные языки, чтобы выродить убеждение, что, хотя их задпадно-восточные полушария приведут себя к гибели, зато он отчислит душу этого па… ного пе… ста в лигу святых, вырубив его сокрушённо, как точно этот пе… ст произнесёт все свои па… ные наночные молитвы, трёх откосопатрициев и двустишие пресвятой богоборщицы (немає нiчого несвятого для святого, нi бородата няня, нi мужжiнка) в то же самое время, чтобы тот раз-два взял и испустил свой плакскудный душок, уже достав всеоружие продолговатого бруса, который у него был и которым он обычно ломал мебели, тогда-то он и поднял на него палку. Изжилой инцидент преповторил себя. Эта пара (были ли то Нипполуоно, атакующий Вей-Линь-Тао, или де Резкошет, рекогнозицирующий генерала Букелеффа, сложно сказ дать), предпаражительно боролась в течение некоторого значительного времени (колыбель качалась прямо к одному и наоборот от другого по закону стоп-кадрирования) при бесправных правилах вокруг книжного сейфа, сражаясь как пурпуроголовик с переполотой брюквой (Неперекосновенное Службдение Божественного Рвения!), и, чтобы завершить курс их бузы, немалый молодчик, который открыл свой перебойный потир задир, сказал мелочнику, который нёс червяка (удобный термин для переносной винокурни, которая состояла из трёх чанов, двух банок и нескольких бутылей, хотя мы нарочно ничего не говорим о косых, ведь обе стороны если не питались, так пили единым духом): «Отпустите меня, Сивушка! Я вас знать не знаю-с». Позже, после солнцестоятельной паузы для отдыхмгновения, тот же человек (или другой и более молодой тип такого же типа) спросил пресмыкающимся языком с очень подбородковатой афишей: «У вас не оффбилали сесть виктолий с пятнассатью сизяками, лассказите по залу знать, клепкотовалиссь, волом-калыманником то ли десять, то ли четыле месяса нас сзади?» Потом были некие сотрудности и несколько потпыток при общении в течение доброй части часа, как вдруг дереводанная штука типа «Уэбли» (мы сразу узнаём нашего старого друга Нэда с его многочисленными неангелическими письменами) выпала от нравопорушителя, который, прикованный к месту, как тот котик к той мышке в той трубе христохрамового органа (проплевало ли несовершенбражение дамски задумчивого облака над ними тогда, славно юные дива с ленточками и крючкохвостиками?), при этом стал дружелюбнее и, говоря не рубать на нём порвашку, узнал хотеть, шутки и кистени откладывая во все стороны, не будет ли у его временного сдачтоварища, который был по-прежнему занят изобретением своего сильнолюкого ящика, с упорством оттверждающего их обоюдные деньгиторгреальные права, в наличии мелкой сдачи с десятифунтовой отмашки у него в данный момент, дотравляя, что, будь так, он вернёт ему шесть виков сверх всего, понимаете ли, из того, что забрали у того человека, ставшего на скобяной путь, в прошлом июнии или июлии, вы меня понимаете, капт? На что другой, забойный задрыга, который, поразмычав и поразмолчав (ведь он бы сама задершка, граничащая с вышностью), с немалым удивлением ответил: «Вы баба будете весьма удивлены, Холл, узнав, что, так получилось, у меня честно нет ничего похожего нана лычную, на наличную милую удачу с шелестифунтиковой бумажки при мне в настоящий мухомомент, зато, как мне кажется, я мыслю правильно, с чем вы согласны, раз у нас сейчас не то новолетний, не то живомессонский праздник, и раз вам нужно зайцев в шляпу (воз), как будто у меня шляпы с зайцами (бон), я могу ссудить вас чем-то около четырёх ш семьёй пенсов (хоть стой, хоть прыгай), с мыслью, что их вам как раз хватит, мал вакхолавр, штоф купить Джей Джей и Эс». После минутного молчания огонь памяти вновь зажёгся, и тогда. Положа руку на сердце! Тогда, при первом духе гей-гей, вискибрады, навострив вёртко уши, голодающий вооруженец, не сносить ему голубых, стал странно спокоен и решительно поклял вся арсеналом своих ларов подсенных, что шипообросшее древо Шеола может разветвляться к Наднебесью до самого насветания провозвесветника, зато он досдаст ему добром когда-неночь, послушайте меня марксимально внимательно, этому искромёту сталезакалки (в нечтецанском глазарии, что запасает априорные корни для апостериорных языков, это ночуждая речь, в подлых мыслях словно, и человек может с тем же успехом пойти и закрутить с шарманщиком, если не успеет подтвердить, что воентрофей, запамятованный несколькими струйками прежде, был, кто-то бросит, кувшином, а им оно — со столишком), при этом делая языкойльные ремарксы, по-видимому, гораздо далее довольный, чем язык смог бы дотянуться сказать, и таковым развжизненным выпросом, и предвкушением краскобережных перломатерей, и пузырём для промывания, которым он мог прикормить себя у «Бурых Коровичей» Тал-Кургана, а потом в «Мирной Жениловке» Звоноспасска, а после неё и в Конуэйской Корчме Блёклой Горы и, прежде в силок, хоть режьте всего, где могут накинуться на что душе угодно, то съесть, на всенощные деньги или на всеобщем балу бдения, «У Евы и Адама» на Отчисларайской улице по крайней милости леди припевок Тейлт, её волею и завещанием: «Ах вы малый сногсшибательный бараний тележник! Я узнаю вас где угодно, Деклейни, позвольте мне вам истинно доложить, во всём или из всего лексикгроба жизни, да и кто же ещё, чёрт побери, имеет такой белёсой пяди клок, что лёг на полый лоб! И я разрешусь этой подачей, не при свете благ, так под покровью ночи, клянусь голом! Снимаю шляпу, у вас и правда есть эта наглая немецкая твёрдость, неранний ночлежник!» Он клюкнул своей прозапастью (жалит вся); он отхватил лучший из элей (вини пса); он взял шматок щедрости (то в бриг, что выгреб); и он, закатив невпароварежку, стих. Итак, вместе с французской курицей или той образцефабрикой скорых рук и долгих мук, готовой продолжаться, замешанные во всём эдаком уструнили все вражвхождения в объятьях сжатых поцелуев, как практикуется между братьями одной груди (холмолуйя, могилуйя, алленалог!), и утвердили перед лицом бога дня их взаимное торгоценное перемирие, которое умалители жалькольдавали коньякским соглушением, тогда, повернув свою феску прямейшим бульваром в сторону Мекковии, он сначала попрощался с несколькими бросмальками и лошадуздами и ушёл к родным левантам с младоигривой лютнебойкостью после бычьих прикриков над Перескоковым сыр-бродом, выплёвывая зубы себе под ножки, с семью и четырьмя датских денег и их гумористической хоккейной клюкой или другим оружием железного дерева, неопределённым, зато как две карты морей погожим на батрачную рубку, поднятую, чтобы не пропустить встречу и поклеваться с некими соперничающими риальторами где-нибудь между Горохсбергом и Горнблефом, пока бедный Делейни, которого они оставили позади вместе с конфедеративной решёткой и который, хотя и чёртнапуган, поразительным образом держался, хоть и лёг тут стойкостьми, вместе с целым рядом сливомерных ушибствий и аляхаотично битым вихлецом, не оставивших на нём живого места, сообщил об этом появлянии, стараясь изо всех сил, к взоропомрачению всей лаборатории, давая сиволагерю военный салют, как для его преходительства чёрного О'Даффи, с позволительной надеждой (при благоримлянейшем пересмотре этого весьма влагоовражного изведения потоков их взаимного клузийничества и вампоследовавшего мохнашенского агриппирования), что некий лосьон или припарка из маковок будут по-дженнерменски приложены ко всем членам в ближайшей караульной в Переулке Викария, ведь белая почва его лица была вся покрыта диагонально краснокрещенной несмертельной кровью млекопитающего как упрямое доказательство серьёзности его характера и что он кровоточил в целях самопровороны (краноприкройте уже!) из ноздрей, губ, раковин и нёба, а часть его зайцистских шатковолос была выдрана из его голновизны Кольтом, хотя во всём остальном его повсеместное здоровье, по всей видимости, шло своей чехардой, и оказалось очень удачно, что ни одна из двухсот шести костей и пятисот одной мышцы в его телопроизводстве не стали ни на ноту неживей от кнутоприкладства. Несть кто живей?

{Перед нападением ГЗВ гулял в парке}

Итак вот, оставив потрясающих ясенями, плоть с мускулами, латунь, что изгоняет землерождённое, и горный кристалл, что сокрушает кошачье серебро, и змейдовольно наоборотившись, ради нашего златополучия, к водоматери, что ныне за много миль от песчаной банки и Дублинного камня (олимпиадствуя даже до одиннадцатой династии, чтобы достигнуть того злитьштормового Гамлаймытаря), и к вопросу о том, как тот нагололоб незаконно получил перфорированно горипламенную и трескучую решётку, тут обнаруживается самая что ни на есть точка излома политёрческих наклонностей и городских преследований нашего брагродителя, эль дона де Данелли (пусть его корабль завязнет на донышке реки, а все его экибаржи пополнят коробочку морей!), который, когда он был на расстоянии вытянутого пальца ноги, сэр, от того, чтобы на него по ошибке напал из засады один из буддаведдов, и не далее, чем неимение значения, мэм, к тому, чтобы его бесцеремонно кровооглушили, когда нигугунотный майфлюгер вместе с Петром Художником хотели дыроставить его, единообразно исполнял первое из основных и неотторжимых привилегий тихого вассала, кружа (бритами будьте до пупа полстей, покуда есть крохи чтоб крахоказниться!) навдоль одного из наших неогородогороженных дряньспортных прокладбищ, открытых для машин и мопедов, то ездить, Улицы Парк Веллингтона, с кранцем или квакерским хитробользамом под его алостёртой мышкой и альпенштофом в его краснючей руке для весьма глубокомысленного занятия или здоровой разрядки, в соответствии с нашим плебейским легальным актом, на грани того (остерегайтесь вставлять камни в колёса барки!), чтобы занять место на общественном посту, то сесть, оголозатоннее и светловосточнее (а затем катись всё на запад!) чернопрудных мостов, как публичный протест и натуральзлейшим образом, так и без мысли кого-либо беспокоить, будучи благолюбиво признателен и за безноровистого витютня, и за страхобуянного боаконстриктора, и тем более право премного доволен, как оно не могло не быть, идти с другими людьми одною погодкой.

{Часть 2. Суд}

{В суд вызывается пьяный Король Фести}

Значит, возвращаясь к Атлантике и запарковой финиции. Как будто всего того кому-нибудь ещё было недостаточно, но затем небольшой прогресс, хоть какой-то, был достигнут в разрешении головоломоты над недолженствовавшим быть преступлением, когда дитя Маамы, Король Фести, из семьи долго и благородно связываемой с дегтярноперьевыми отраслями, который выступал с речью в старо-романшистом Саксонском Мейо в сердце широкоизверского сивушного района, был впоследствии вытравлен перед Старым Приставством в марсовские календы под несовестимо вменёнными обвинениями обоих заявлений (с каждой ранодейственной точки зрения: кто — рыскал, улов нашёл; кто — слямзил снедь), другими глазами, за гонения голубей из его пылекомбинезона и откалывание оскалов на престраннстве поля. Внемелите! Когда заключённый, пропитанный денатуратом, появился на скамье подсиженных, откровидно наамброзированный, словно камчатная Крысина карикатура, и на нём были, помимо пятен и лохмотных заплат, его надельное бельё, соломенные подтяжки, зюйдвестка и полицейские скорченные шёлковары, всё как смех на голову (ведь он нарочно разодрал все свои дуэльсмэнские шитозаказы мамертихой сапой), свидетельствуя в пользу своего источения всеми шпатотеческими нотками Ирландского Госпелнадзора, как весь питржакмакет пьезотрёхчастичного сортука и все серфаты копоросников спали с него сахарценно непостижимо как христаллизация Сандала на Гнейсе, пока он пытался выпечь огонь келейным образом (в конечном шансе он был промокшим, как он обнаружил при раздевании за горшочек не без солода, вечно боясь контрпогоды), тогда корона (кварт. пол. Раборт) попыталась показать, что Король, он же мой Веролом, некогда известный как Малакия, представляя собой труболаза, растёр немного дёгтя из а-ля плювиального сфагнумха по всему лицу и гротовой волости, ведь безблатный торф есть лучший способ маскировки, будучи чист как Грязищеброд средь бел угля четверторрга на фестиварке Патруля и Палицы, под из ума вышедшими именами Вестникароль и Малорёв, взятыми им и Антонием из фельетонного справочника, якобыль с породистым хряком (без лицензии) и гиацинтом. Они были в том море у равнины Ира девять сотен и девяносто девять лет, и они никогда не падали духом и не прекращали грести во все лопатки, пока не причалили двумя своими трилистными личностями между особами верплюев и серословов, седображников и сосунов, попов и попрошаек, матримонашек и балагурий — в эписердце водоболота. Заседание, собранное Ирландской Сильнохозяйственной и Вземьделишной Ураганизациями, чтобы помочь ирландскому свинарнику смотреть своему датскому брату в глаза, и посещаемое, благодаря Ларри, большим количеством кристизанских и еврейских тотемов наперекрой потопу, выглядело весьма разброско, когда один паскудринский, раз он не мог добиться ничего хорошего, ведь надо было жить-петушить в нескольких навершинных боях, съел часть дверопроёма, и дедка позже продала этого джентльмена, оплачивающего помещение, потому что она, т.е. сестра Франси, съела целую стенку его (животного) хлева на Укачевской улице (подла жена свинья Пиргаму), для того чтобы выплатить, скривя сердце, долг в шесть дублонов с пятнадцатью за его (крепостного, не урчуна) помещение.

{Свидетельские показания священника и О'Доннелла}

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.