электронная
200
печатная A5
534
12+
Н. Я. Данилевский: жизнь и творчество

Бесплатный фрагмент - Н. Я. Данилевский: жизнь и творчество

Объем:
224 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4496-7977-2
электронная
от 200
печатная A5
от 534

Н. Я. Данилевский разработал две громадные идеи, из которых одна положительная по содержанию, другая — отрицательная. Мы разумеем его теорию культурно-исторических типов, развитую в книге «Россия и Европа», и критику дарвинизма, изложенную в двух томах неоконченного сочинения, которое носит название этой теории.

В. В. Розанов

ВВЕДЕНИЕ

В известном «Философическом письме» П. Я. Чаадаев вопрошал: «А теперь, я вас спрошу, где наши мудрецы, где наши мыслители? Кто из нас когда-либо думал, кто за нас думает теперь?» [56, С.329]. Конечно, и тогда, когда эти строки были написаны, они не соответствовали действительности. Ведь современниками автора «Философических писем» были А. С. Пушкин и Н. В. Гоголь, С. С. Уваров и Ф. И. Тютчев, М. П. Погодин и С. П. Шевырев, которых он знал лично. В ходе полемики, начатой публикацией работы П. Я. Чаадаева, оформились основные течения русской философской и социально-политической мысли первой половины XIX столетия — славянофилы и западники. Но, как нам представляется, их неуместность стала особенно очевидной в 1869 году. В этом году в журнале «Заря» была опубликована работа Н. Я. Данилевского «Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому». В ней мы видим первое полноценное изложение культурно-цивилизационной концепции и хотя бы в этом отношении книга Н. Я. Данилевского заслуживает самого серьезного внимания. Кроме того, «Россия и Европа» — важнейший памятник национального самосознания.

Не меньшего внимания заслуживает и второй фундаментальный труд мыслителя — «Дарвинизм. Критическое исследование» (1885—1889), в котором автор проанализировал и подверг основательной критике эволюционное учение. Это учение, предложенное Чарльзом Дарвином (1809—1882), получило небывалое распространение в интеллектуальной атмосфере второй половины XIX века. Бросить ему вызов — было сродни признанию в ереси. Одним из тех, кто не принял теорию Ч. Дарвина и открыто выступил против нее, был Н. Я. Данилевский. В нашей работе мы уделим первостепенное внимание идеям, изложенным в этих книгах, а также рассмотрим ту полемику, которую они вызвали в конце XIX столетия.

Говоря о магистральной линии русской философии XIX века, Ф. Э. Шперк обозначил в качестве таковой «общую философскую историю» [130, C.61]. Эта линия, считал исследователь, была представлена в рассматриваемый период концепциями П. Я. Чаадаева, А. И. Герцена, Ф. М. Достоевского, К. Н. Леонтьева, В. В. Розанова. Ф. Э. Шперк причислял к этой линии и Н. Я. Данилевского. В свою очередь, американский специалист по русской культуре признавал: «В XIX веке наиболее оригинальным и эрудированным русским специалистом в области философии истории был Николай Яковлевич Данилевский. Его сложная и непростая для понимания философско-историческая система представляет собой изящную и прочно сотканную комбинацию онтологического, эпистемологического и социологического подходов. Очень немногие из русских мыслителей XIX столетия, по оригинальности мысли и отстраненности от западных философских моделей, могут быть поставлены наравне с ним» [135, С.96]. То, что идеи Н. Я. Данилевского не получили должного отклика в русском обществе того времени, А. Вучинич связывает с непопулярностью его политических воззрений.

Если брать концепцию Н. Я. Данилевского, а также близкого ему в ряде отношений К. Н. Леонтьева, в контексте развития европейской философии, то они, несомненно, должны быть отнесены к аристотелевской линии. Надо заметить, что формирование этих концепций предшествовало бурной деятельности В. С. Соловьева, «обратившего» большую часть религиозно и идеалистически настроенной интеллигенции конца XIX — начала XX века на путь христианского платонизма. С В. С. Соловьевым интересующих нас авторов связывали весьма непростые отношения. Как известно, творец «России и Европы» его резко и основательно критиковал (см. его статью «Владимир Соловьев о православии и католицизме», 1885). К. Н. Леонтьев и полемизировал, и восхищался личностью и творчеством основоположника русской версии метафизики всеединства. Тем не менее, принадлежность Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева, с одной стороны, и В. С. Соловьева, с другой, к разным направлениям философской традиции не должно быть поставлено под сомнение.

Закономерно, что установки аристотелизма проявились и в антропологических построениях Н. Я. Данилевского. Нельзя забывать, что интересующий нас мыслитель получил естественнонаучное образование. Соответственно, интерпретируя человека, он не мог не обращать внимания на его биологическую составляющую. Отсюда — стремление создать синтетическую концепцию человека. Подобная концепция должна была соединить биологические, социальные и интеллектуальные аспекты его существования. Тело в этой системе координат выступало не как «темница души», что было характерно для платонизма во всех его вариациях, а как необходимая составляющая человеческого бытия. Это — один аспект проблемы. С другой стороны, для Н. Я. Данилевского был неприемлем редукционистский подход к человеку, торжествовавший во второй половине XIX столетия — под несомненным воздействием дарвинизма и успехов физиологии (вспомним, к примеру, знаменитые работы И. М. Сеченова). Достижениям конкретных наук в эту эпоху придавался статус истины последней инстанции. Подобные установки Н. Я. Данилевскому были чужды.

Существенное значение имело различение автором «России и Европы» родового и видового в отношении человечества и отдельных народов. Полемизируя с установками европоцентристов, включая сюда и отечественных западников, он в шестой главе своей великой книги писал: «Человечество и народ (нация, племя) относятся друг к другу, как родовое понятие — к видовому; следовательно, отношения между ними должны быть вообще те же, какие вообще бывают между родом и видом. <…> Род, понимаемый в этом смысле, есть только отвлечение, получаемое через исключение всего, что есть особенного в видах; это — сумма свойств всех видов, за вычетом всего, что есть в них необщего всем им, и потому род есть нечто в действительности невозможное, по своей неполноте нечто более бедное, чем каждый вид в отдельности, который, кроме общеродового, заключает в себе еще нечто особенное, хотя это особенное и менее существенно, менее важно, чем общее» [9, С.101].

Перенося данную установку на проблематику философии культуры, Н. Я. Данилевский указывал, что «общечеловеческого не только нет в действительности, но и желать быть им — значит желать довольствоваться общим местом, бесцветностью, отсутствием оригинальности — одним словом, довольствоваться невозможною полнотою. Иное дело — всечеловеческое, которое надо отличать от общечеловеческого; оно, без сомнения, выше всякого отдельно-человеческого, или народного; но оно и состоит только из совокупности всего народного, во всех местах и временах существующего и имеющего существовать; оно несовместимо и неосуществимо в какой бы то ни было одной народности; действительность его может быть только разноместная и разновременная» [9, С.103].

Отметим еще один аспект, в котором интересующий нас автор серьезно опередил свое время. Основоположниками геополитики традиционно называют немца Фридриха Ратцеля (1844—1904), англичанина Халфорда Маккиндера (1861—1947) и шведа Рудольфа Челлена (1864—1922), который и изобрел данное понятие. Но задолго до того, как свет увидели произведения этих авторов, мы видим развернутый геополитический проект в «России и Европе». Несомненно, Н. Я. Данилевский был отцом-основателем русской геополитики, но, как нам представляется, его следует признать и создателем первой развернутой геополитической концепции вообще.

Разумеется, Н. Я. Данилевский имел предшественников. Одним из них был Федор Иванович Тютчев (1803—1873). Характеризуя установки гениального поэта и мыслителя, В. В. Кожинов указывал: «Наиболее крупный геополитический феномен — континент-государство, или, вернее, континент-империя. С внешней точки зрения Европа, например, представляется суммой отдельных земель-государств, однако в тысячелетней европейской истории не единожды создавалась так или иначе, в той или иной мере объединявшая континент империя, которая как бы существует подспудно и тогда, когда ее нет налицо. Об этом проникновенно писал еще полтора века назад великий поэт и мыслитель Федор Тютчев» [93, С.622]. Нелишним будет также упомянуть философско-исторические построения Михаил Петрович Погодина (1800—1875). Например, его работу «Параллель русской истории с историей западных европейских государств, относительно начала», опубликованную в 1845 году [18, С.153—166].

Наряду с Н. Я. Данилевским, развернутую версию геополитики дал В. И. Ламанский. Будучи крупнейшим славистом своего времени, Владимир Иванович Ламанский (1833—1914) исследовал отличительные особенности славян и специфику их просвещения. Ему принадлежали такие труды, как «О славянах в Малой Азии, Африке и в Испании» (1859), «Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе» (1871) и «Три мира Азийско-Европейского материка» (1892). В них он проводил идею о принципиальном различии двух миров — греко-славянского и романо-германского [20]. Вторая из этих работ была докторской диссертацией В. И. Ламанского и символично, что она увидела свет в один год с отдельным изданием «России и Европы». Особое значение в геополитическом аспекте имело третье из указанных нами произведений В. И. Ламанского.

Возвращаясь к геополитическому проекту Н. Я. Данилевского, отметим, что он был в значительной мере реализован после окончания Второй мировой войны. Как нетрудно понять, речь идет о социалистическом лагере, возникшем в Восточной Европе. Он представлял собой своеобразную славянскую федерацию, с вкраплением в нее других этносов, что, впрочем, подразумевал и сам автор «России и Европы». Если заменить Грецию восточной Германией (по сути дела бывшей Пруссией), то перед нами будет практически тот же набор народов и территорий, который предложил автор «России и Европы». Так что реализация данного проекта, чтобы не говорили современные злопыхатели, было не насилием над историческим развитием этих стран, а вполне естественным процессом. Процесс этот, при определенных обстоятельствах, может и повториться.

В разгорающейся на наших глазах очередной геополитической схватке идеи Н. Я. Данилевского звучат более чем актуально. Действительно, мы можем наблюдать, что в жертву геополитическим установкам сегодня приносятся экономические интересы (санкции Запада против России), межкультурные коммуникации, сами принципы международного права (односторонний и демонстративный выход США из ряда договоров) и т. д. Надо вспомнить сравнительно недавнюю историю, чтобы увидеть, что подобное отношение Запада к России не есть что-то случайное.

Великолепно иллюстрирует его С. Г. Кара-Мурза: «Западные историки XIX века назвали Карла I, „очистившего“ Центральную Европу от славян, главной фигурой истории Запада — выше Цезаря и Александра Македонского и даже выше христианских героев. Когда Наполеон готовил поход на Россию, его назвали „воскресшим Карлом“. В 30-40-е годы XIX века в Европе считали неизбежным „крестовый поход“ Запада против „восточного тирана“. В 1942 г. фашисты пышно праздновали 1200 лет со дня рождения „Карла-европейца“, а в разгар эпохи Аденауэра кардинал Фрингс из Кельна назвал холодную войну „реализацией идеалов Карла Великого“» [90, С.331].

Отношение к идейному наследию Н. Я. Данилевского представляет яркий пример того, какими средствами эта борьба ведется. Его концепция, сформулированная в «России и Европе», представляет собой первую четко оформленную культурно-цивилизационную концепцию в истории. За Н. Я. Данилевским последовали другие концепции подобного рода — как в России, так и на Западе. Но тщетно было бы искать у западных представителей данного направления исследования ссылок на своего русского предшественника. Их мы не находим ни у О. Шпенглера, ни у А. Тойнби, ни у С. Хантингтона. Не было такого мыслителя — Н. Я. Данилевского, и точка.

Между тем, сохранились свидетельства, что с идеями автора «России и Европы» они были прекрасно знакомы. Относительно О. Шпенглера данное свидетельство оставил П. А. Сорокин. Ему, в свою очередь, об этом рассказал Ф. А. Степун, имевший личную встречу с автором «Заката Европы», которому был известен французский перевод книги Н. Я. Данилевского [117, С.233]. Или, к примеру, С. Хантингтон в «Столкновении цивилизаций» (1996) приводит список авторов, исследовавших природу и динамику цивилизаций. Среди них мы видим имена М. Вебера, Э. Дюркгейма, О. Шпенглера, А. Тойнби, Ф. Броделя и др. [54, С.584—585, прим.]. Вполне «естественно», что имя Н. Я. Данилевского здесь даже не упоминается. Оно, впрочем, в специфическом контексте всплывает в другом месте книги американского теоретика. Н. Я. Данилевский подается как представитель славянофильства, выступавший с критикой политики европеизации России [54, С.231]. Все это, несомненно, является результатом той многовековой геополитической борьбы, которая идет между Россией и Западом. Борьбы, которую столь великолепно описал и объяснил наш великий соотечественник.

Если же русскому автору посвящается монографическое исследование, то и здесь мы сталкиваемся с предвзятым подходом. Именно случай Н. Я. Данилевского ярко иллюстрирует его. Например, в 1967 году в США вышла книга под характерным названием — «Данилевский. Русский тоталитарный мыслитель» [132]. Ее автор, Роберт Мак-Мастер, с помощью понятия «философский тоталитаризм» объединял воззрения таких авторов, как К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин, П. Н. Ткачев, Н. Г. Чернышевский и др. Попал в эту компанию и Н. Я. Данилевский, чьи воззрения, по мнению Р. Мак-Мастера, необходимо рассматривать сквозь призму «феномена большевизма» [132, С.297]. Любому отечественному читателю подобное истолкование покажется весьма произвольным, но оно наглядно иллюстрирует манеру работы западных исследователей с наследием представителей русского консерватизма. Оно также демонстрирует положение о неразрывной связи социогуманитарного познания с политическими практиками.

Впрочем, что говорить о западных авторах. Нигилистическое отношение к идейному наследию Н. Я. Данилевского характерно и для ряда отечественных исследователей. Возьмем, к примеру, В. В. Зеньковского — автора основательной «Истории русской философии». В этом труде, чей объем превышает тысячу страниц, не нашлось места для концепции Н. Я. Данилевского. Между тем, в более ранней работе, «Русские мыслители и Европа» (1927), его воззрения разбираются достаточно подробно [83]. Нечто подобное следует сказать и о других историках русской философии из числа эмигрантов первой волны (Н. О. Лосский, прот. Г. Флоровский). Как нам представляется, преемственность от идейных установок В. С. Соловьева помешали им объективно рассмотреть воззрения Н. Я. Данилевского.

В постсоветский период творчество Н. Я. Данилевского неоднократно становилось предметом рассмотрения. Отметим работы, вышедшие за последние два десятилетия. Среди них есть книги, посвященные анализу философско-исторической и социально-философской концепции Н. Я. Данилевского: [68; 121] Кроме того, особый интерес исследователей вызывает тема России в его философско-исторической концепции [69; 81]. Не прошла мимо взора исследователей и роль Н. Я. Данилевского в разработке национальной идеологии [97]. Мыслитель рассматривается в числе выразителей подлинной русской философии [85]. Наконец, необычайная актуальность идей Н. Я. Данилевского в контексте философско-образовательной проблематики также оказалась в центре внимания современных исследователей [108]. В своей работе мы будем опираться на лучшее, из написанного об авторе «России и Европы» и «Дарвинизма».

ЧАСТЬ I. ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ Н. Я. ДАНИЛЕВСКОГО

Николай Яковлевич Данилевский…

был в высшей степени оригинальной

и симпатичной личностью.

П. П. Семенов-Тян-Шанский

Необходимо остановиться на жизненном пути Николая Яковлевича Данилевского. Это важно потому, что в его лице мы имеем дело не только с крупнейшим мыслителем XIX столетия, но и с видным натуралистом, а также с настоящим организатором хозяйственной жизни России. Если брать последний аспект, то в сфере интересов Н. Я. Данилевского были проблемы реорганизации денежной системы России, протекционистские меры в сфере промышленного производства, наведение порядка в рыболовном хозяйстве, борьба с болезнями садовых растений и т. д. Мы попытаемся кратко остановиться на всех этих аспектах деятельности нашего великого соотечественника.

Н. Я. Данилевский родился 28 ноября (10 декабря по новому стилю) 1822 года в родовом имении его матери — селе Оберец Ливенского уезда Орловской губернии. Отец будущего мыслителя, Яков Иванович, командовал гусарским полком, участвовал в войне 1812 года и последующем заграничном походе русской армии. В отставку Я. И. Данилевский вышел в чине бригадного генерала, но когда во время Крымской войны создавалось Орловское ополчение, он был единодушно избран его начальником. Правда, принять участие в очередной войне ему не пришлось — смерть настигла Я. И. Данилевского 2 августа 1855 года, через два часа после смотра ополчения.

В детстве будущему автору «России и Европы» пришлось немало постранствовать, так как полк его отца постоянно менял места своей дислокации (Ливны, Нежин. Несвиж и др.). С 1833 года Н. Я. Данилевский обучался в различных частных пансионах Дерпта и Москвы, а в 1837 был принят в Царскосельский лицей. Он учился на XII курсе знаменитого учебного заведения — I, как известно, был пушкинский курс. За годы, прошедшие между ними, в учебной программе произошли определенные изменения. «В 1834 году в Лицее было отменено преподавание высшей математики и увеличены курсы статистики, истории, юридических наук и языков. В начальный курс был введен английский язык, а из курса нравственных наук исключена философия нравственности. К тому же начальный курс математики был ограничен арифметикой, геометрией и началами алгебры. Стали преподавать музыку и гимнастику, ввели юридическую практику. В том же году было утверждено положение, по которому выпускникам Лицея предоставлялось право слушать в Петербургском университете курс по избранным специальностям» [111, С.162].

В Царском Селе Данилевский познакомился с братьями Семеновыми — Николаем Петровичем (ему будет посвящен «Дарвинизм») и Петром Петровичем (в будущем — знаменитым путешественником, исследователем Тянь-Шаня). Эта дружба длилась почти полвека. Вот как писал о своем друге П. П. Семенов-Тян-Шанский, чьи слова мы уже частично использовали в эпиграфе: «Николай Яковлевич Данилевский, с которым так тесно были сплетены мои университетские годы, так как мы не только жили вместе, но и делили между собою все свои занятия, был в высшей степени оригинальной и симпатичной личностью. <…> Данилевский обладал огромной эрудициею: перечитали мы с ним кроме книг, относившихся к нашей специальности — естествоведению, целую массу книг из области истории, социологии и политической экономии, между прочим все лучшие тогда исторические сочинения о французской революции и оригинальное изложение всех социалистических учений (Фурье, С.-Симона, Оуэна и т.д.)» [34, С.477].

Из приведенных строк видно, что Данилевский не остановился на образовании, полученном им в Царскосельском лицее, где он считался одним из наиболее талантливых и разносторонних учеников, а продолжил его в Санкт-Петербургском университете. Хотя лицейское образование приравнивалось к университетскому курсу, но оно имело гуманитарно-юридический уклон, что не устраивало выпускника. Кроме того, молодого человека не привлекала чиновничья карьера. Главным предметом интересов Данилевского было естествознание, он стал вольнослушателем естественного факультета столичного университета (1843—1848). Среди студентов будущий мыслитель пользовался высоким авторитетом, что отмечал еще один его друг — Н. Н. Страхов [40, С. 364—365]. Обучение в университете было вполне успешным — в 1847 году Данилевский получил степень кандидата, а в 1849 представил диссертацию на степень магистра ботаники. Материал для написания магистерской диссертации он собирал в Орловской губернии.

Интересное происшествие произошло летом 1848 года, когда Н. Я. Данилевский и П. П. Семенов пешком путешествовали из Петербурга в Москву, составляя ботаническую коллекцию. В это время в России свирепствовала эпидемия холеры и крестьяне, приняв натуралистов за распространителей этой болезни, собирались расправиться с ними. От крестьянского самосуда друзей спасла решительность Данилевского, который смог убедить крестьян в непричастности к их напастям. Этот случай наглядно свидетельствовал не только о недоверчивом отношении простого народа к представителям привилегированного сословия, но и о том, что с жизнью этого самого народа автор «России и Европы» был знаком не только по книгам.

В университетский период Данилевского поджидали и серьезные искушения — из человека консервативного склада, искренно религиозного, он превратился в радикала, поклонника учения Шарля Фурье. Именно в этом качестве он привлек внимание властителей дум того времени — В. Г. Белинского и В. Н. Майкова, которые читали его статьи в «Отечественных записках». Самое первое выступление в печати Данилевский посвятил критическому разбору повести О. И. Сенковского «Падение Ширванского царства». Автора этой повести, знаменитого писателя и издателя, он обвинил в плагиате. В 1848 году Данилевский опубликовал два объемных научно-популярных очерка — «Дютроше», посвященный жизни и деятельности французского натуралиста, и «Космос. Опыт физического мироописания Александра фон Гумбольдта». Эти работы недвусмысленно свидетельствовали о сфере его интересов в эти годы.

Кстати, данные статьи писались Данилевским не только из научно-популярных соображений или желания прославиться, но и из соображений материального характера (за две последние статьи автор получил 600 рублей). Его семья была не богата, и он вынужден был сам заботиться о своем содержании. Отсюда — выход на журналистские круги столицы. Через знакомство с оппозиционными журналистами, Н. Я. Данилевский был вовлечен в знаменитый кружок М. В. Петрашевского — кстати, бывшего лицеиста. Среди участников этого кружка были М. Е. Салтыков (Щедрин) и Л. А. Мей, лицейские товарищи Н. Я. Данилевского (ученики XI-го и XIII-го курсов, соответственно), а также Ф. М. Достоевский, А. Н. Плещеев, А.Н. и В. Н. Майковы, Д. В. Григорович, Н. А. Спешнев, В. А. Милютин.

Данилевский выступал в кружке Петрашевского в качестве главного эксперта по социалистическим доктринам. Особенно привлекало участников кружка его изложение учения Ш. Фурье. Это учение интерпретировалось им как социально-экономическое, а не как политическое. Данное обстоятельство необходимо учитывать, ибо для власти России того времени наибольшей опасностью представлялись заговоры политических радикалов, но не абстрактные, как тогда казалось, социалистические теории. Это же необходимо заметить и о концепциях русских консерваторов, которые начали оформляться в николаевскую эпоху. Когда в известной работе 1848 года Ф. И. Тютчев говорит о Революции и противостоящей ей России, то речь идет о либеральной революции, а никак не о революции социалистической [18, С.171—182]. Данное обстоятельство необходимо учитывать, когда мы анализируем концепции того времени.

В 1848 году по Европе прокатилась настоящая волна революций. Они охватили Францию, Германию, Австрийскую империю. Власть имущим в этих странах пришлось принимать экстраординарные меры для наведения порядка. В какой-то мере им это удалось, но, как отмечает современный исследователь, «хотя политически революция потерпела поражение во всех странах Европы, если не считать возникновения во Франции недолговечной Второй республики, ознаменовавшей свое рождение подавлением рабочего восстания в июне 1848 г., но Старый Порядок исчез окончательно» [98, С.33]. На смену последнему шла эпоха масс и демократии.

Верховная власть России не могла не реагировать на происходившие события. В манифесте от 14 (26) марта 1848 года Николай I объявлял, что события в западноевропейских странах — результат деятельности незрелых и развращенных умов, пользующихся уступчивостью правительств для реализации своих разрушительных замыслов. Когда революционные действия перекинулись на сопредельные страны, то реакция императора на них оказалась предельно жесткой. В 1849 году русская армия под командованием фельдмаршала И. Ф. Паскевича вошла в Венгрию и помогла австрийскому правительству подавить восстание. Гайки закручивались и внутри страны. Была ужесточена цензура, ограничено пребывание подданных Российской империи за ее пределами. Участники кружка Петрашевского стали жертвами этой политики. В ночь на 23 апреля 1849 года, еще до Венгерского похода, основная группа петрашевцев была арестована и заключена в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Всего по этому делу было привлечено к следствию около 100 человек.

Одним из них стал Данилевский, несмотря на то, что он перестал посещать «пятницы» Петрашевского еще весной предыдущего года [80, С.45]. В июне 1849 года Н. Я. Данилевский был арестован в Тульской губернии, где вместе с П. П. Семеновым занимался исследованием границ черноземной полосы России. Кстати, эту работу друзья осуществляли по поручению Вольного Экономического общества. Стодневное пребывание в Петропавловской крепости, где арестант читал Библию и французский перевод «Дон Кихота», имело своим следствием его возращение к религиозным и консервативным установкам. То, что Данилевский прервал знакомство с членами кружка фактически за год до его разгрома, не могло не повлиять на членов следственной комиссии.

Другим обстоятельством, расположившим руководителей следствия, особенно генерала Я. И. Ростовцева (кстати, бывшего участника декабристских организаций), к молодому интеллектуалу, было его поведение. Данилевский вел себя в высшей степени достойно — никого не выдал, не старался переложить собственную вину на других. Он не отпирался от своих симпатий к учению Фурье, но истолковывал последнее как антитезу популярным в оппозиционной среде учениям политического радикализма. Членам следственной комиссии Данилевский прочитал настоящий курс лекций по учению французского социалиста. В 1927 году он был опубликован в сборнике материалов по делу петрашевцев, вышедшем под редакцией П. Е. Щеголева [11].

Следует заметить, что в ряде социально-политических концепций первой половины XIX столетия четко обозначилось стремление к синтезу двух типов утопизма — социального и технократического. Первый из этих типов отсылает нас к работам Т. Мора и Т. Кампанеллы. Источник второго — это, несомненно, «Новая Атлантида» Ф. Бэкона. Усилиями Сен-Симона, Фурье и Оуэна были предприняты серьезные попытки соединить эти линии утопической мысли. Решающее значение в успехе данного проекта, несомненно, сыграла деятельность К. Маркса и Ф. Энгельса, которые не случайно назвали свое детище «научным социализмом». Учение Фурье на этом фоне представляет значительный интерес. Пожалуй, более, чем кто-либо из названных авторов, он был склонен к синтезу сциентистских и фантастических элементов.

Это совмещение и делало концепцию Фурье, одного из основоположников науки о «социальном человеке» (наряду с Сен-Симоном и Контом), привлекательной в глазах молодежи. Не надо забывать, что и Данилевский, и большинство других участников кружка Петрашевского были молодыми людьми. Особенно интересен для них был взгляд французского автора на проблему отношения полов. Фурье был искренне возмущен тем отношением узаконенного разврата, который представлял собой традиционный брак, особенно у него на родине. Поэтому он ратовал за равноправное отношение между мужчинами и женщинами. Знаменитого утописта даже считают автором термина «феминизм». Другой аспект — это тема «реабилитации плоти», которой отдали дань многие интеллектуалы той поры. Среди них необходимо назвать Сен-Симона и его последователей, знаменитую Ж. Санд, А. И. Герцена и др. Но Фурье, опять-таки был наиболее последователен. Его интересовали не только социальные, но и сексуальные аспекты организации фаланстеров. Последние основаны на страстном влечении, свободной любви и множестве любовных связей. Эти связи, по мысли автора, должны были способствовать и социальному единению, и успехам на трудовой ниве.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 534