Бесплатный фрагмент - Мы отсюда родом

Анатолий Головкин

Мы отсюда родом

В книге «Мы отсюда родом», автор, на основе документов, воспоминаний очевидцев и собственных наблюдений, повествует о трудной жизни тверских карел в жестоком ХХ веке.

Оглавление

Глава Ι. Из жизни карел Карело-Кошевского прихода (XX век)

Горстка карел среди русского населения

Церковь в селе Кошево Корельское (1710 — 1937 годы)

Карело-Кошевская школа (1885—1992 годы)

Староста деревни (1904—1917 годы)

Лесник

Переломный 1918 год

Русский язык в карельской деревне

Глава ΙΙ. Круги ада (1930 — 1953 годы)

Коллективизация в карельской деревне (1930 — 1933 годы).

Сильные духом

Война с сородичами

На дорогах войны

Иван

Федор

Николай

Мария

Глава ΙΙI. В карельской деревне после войны (1950-е — 1970-е годы)

«Ошибочка вышла»

Часовня

«Хрущевская оттепель» (1953 — 1964 годы).

«Оппозиция» в деревне

Глава IV. Переход от социализма к капитализму (1985—2003 годы)

Земля потеряла хозяина

В деревне у окна

Рынок в деревне

Предприниматель в деревне

Как умирали карельские деревни

Кладбище, как памятник истории (заключение)

Список источников

Глава I: Из жизни карел Карело-Кошевского прихода (XX век)

Писатели с наслаждением вдыхают архивную пыль, чтобы узнать что-то о своих предках и истории своей малой родины. Каждая деревня, приход и погост, каждая семья, фамилия и род имеют свою историю. Только кто-то знает ее, а кто-то нет. Возможно, что одна деревня была построена на пустом месте и переходила от поколения к поколению. Другая деревня была оставлена прежними одними жителями, и отстроена вновь пришедшими сюда другими жителями. Человек хочет узнать не только о своих ближних предках, но и далеких поколениях своего рода, своего племени, своего народа. И он хочет оставить хоть что-то для своих будущих поколений.

В этой книге пойдет речь о жизни карел в XX веке в деревнях моей малой родины — Корельско-Кошевского прихода ранее Бежецкого уезда Тверской губернии, ныне Сонковского района Тверской области. Об истории русских деревень написано достаточно много, и будет еще написано немало. О тверской карельской деревне никто еще не писал, не исключаю, что в ближайшие годы вряд ли кто возьмется писать об истории тверских карел. Хотелось бы, чтобы память о них осталась.

Особенности этой местности в том, что жители относились не к толмачевской, а к весьегонской группе карел, которая при советской власти из-за отдаленности не была включена в состав Карельского национального округа. В этой местности никогда не изучали карельский язык, с первого класса карелы обучались русскому языку. Однако до конца XX века эта горстка карел из 1900 человек, находясь в русском массиве вдалеке от основной территории проживания тверских карел, сохраняла язык, промыслы, традиции и обычаи своего народа.

Любовь к своей Родине можно проявлять через любовь к своей малой родине, к своей национальности, своим корням и предкам, к своей истории, развивая в человеке положительные качества, которые не позволят ему повторить ошибки других людей.

Родная деревня дает человеку самый сильный образ родины, родной земли. Чем сильнее эта любовь к родине, тем сильнее становится потом тоска по ней. Нет лучше, бескорыстней и добрей привязанности человека к местам, которые он познал в своем детстве. Детская и отроческая родина милее любых красот, такое ощущение, было, есть и будет у всех. Малая родина требует верности и любви к ней.

Многие тверские карелы дважды потеряли свою родину. В XVII веке их предки ушли с Карельского перешейка и Приладожья, чтобы потом там никогда не жить. В начале ХХΙ века они потеряли родные деревни, куда уже им не приехать, так как деревни опустели и исчезли.

Как случилось, что во второй половине XX века без войны, в мирное время началось исчезновение карельских деревень с карты Тверской области? Судьба карельских деревень — это судьба многих деревень центра России. Для того чтобы сохранить в памяти их существование, вспомнить события ХХ века, возможно ответить на поставленный вопрос, в этой книге приведены рассказы о тех или иных исторических событиях. Не всегда они являются эпическими, то есть исполненными величия и героизма, но поэтика, эмоциональность в них присутствуют.

Судьба тверских карел и русских одинакова. Но я написал о тверских карелах, понимая, что о них вряд ли кто еще возьмется писать в обозримом будущем. Хотелось бы, чтобы память о них осталась. Ведь любовь к своей Родине можно проявлять через любовь к своей малой родине, к своей национальности, своим корням и предкам, к своей истории, развивая положительное начало, и не повторяя ошибок. Много испытаний пришлось вынести поколениям людей в XX веке, судить их легче, понять сложнее.

Численность карел Карело-Кошевского прихода

Именно здесь, в деревнях Карело-Кошевского прихода, отдаленного от основной массы проживания тверских карел, родились и вошли в активную жизнь два лидера карельского движения. Это Иван Степанович Беляков из деревни Поцеп — первый секретарь Карельского национального округа в 1937—1938 годах, и Зинаида Ивановна Головкина из деревни Горбовец — первый председатель Тверской областной национально-культурной автономии тверских карел с 1998 по 2009 годы.

В книге использованы конкретные факты из реальной жизни жителей карельских деревень Корельско-Кошевского прихода Бежецкого уезда Тверской губернии, позднее — Сонковского района Калининской (Тверской) области. Фамилии и имена героев книги практически не изменены, за редким исключением.

Горстка карел среди русского населения

Корельско-Кошевская дворцовая волость была образована в 1662 году и по 1766 год входила в состав Ивановского стана Бежецкого Верха. С 1766 по 1776 год она была в составе Бежецкого уезда Угличской провинции, с 1776 по 1796 годы карельские деревни Корельско-Кошевской дворцовой волости относились к Краснохолмскому уезду.

С апреля 1797 года по 1865 год, или более 68 лет село Кошево Корельское имело статус центра удельной волости. По данным ревизий, проведенных в эти годы, удельные деревни Корельско-Кошевской волости, расположенные на территории Бежецкого уезда, относились к Столбовскому отделению Чамеровского сельского приказа Тверской удельной конторы. Центр приказа, село Чамерово, находилось в Весьегонском уезде, поэтому деревни Корельско-Кошевской волости вместе с деревнями Алафеевской и Юркинской волостей попали в ревизские сказки (переписи) удельных крестьян Весьегонского уезда, а не Бежецкого уезда.

Крестьянская реформа удельных крестьян от 26 июня 1863 года была проведена на льготных условиях. Все они сразу переводились на обязательный выкуп, их ежегодные выкупные платежи были в 2 раза меньше, чем у бывших помещичьих крестьян. Их наделы земли на 1,4 десятины были больше, чем у помещичьих крестьян, так как во время переселения в XVII веке кто, сколько мог отвоевать земли у леса, тот столько ее и обрабатывал, увеличивая свою площадь каждый год.

До реформы от 26 июня 1863 года удельные крестьяне имели в среднем по 21,3 десятин на одну ревизскую душу (мужчин старше 15 лет, а также одиноких женщин, ведущих хозяйство — А.Г.), в том числе по 5,8 десятин пашни, 1,8 десятин сенокосов, 11, 3 десятин леса, остальное — неудобья. Семьи, в которых было 2—3 ревизских души, имели в среднем от 42 до 64 десятин земли. В связи с семейными разделами и переводом части невозделанных лесов в Удельное ведомство, к началу ХХ века оставалось по 10—12 десятин земли на хозяйство. Хлеб обычно по осени на базар не везли, хранили в амбарах, продавали весной излишки хлеба, он тогда стоил в 3—4 раза дороже, чем осенью.

Летом 1863 года, в связи с реформой, начался переход удельных крестьян от сельских приказов к волостному правлению. Корельско-Кошевская дворцовая волость была ликвидирована, карельские деревни включили в состав соседней русской Бокаревской волости Бежецкого уезда Тверской губернии со смешанным русско-карельским населением, где они находились до 1924 года.

Корельско-Кошевский приход образовался одновременно с одноименной дворцовой волостью во второй половине XVII века на востоке Бежецкого Верха. Он состоял из села Кошево Корельское и тринадцати карельских деревень. Из села лучами расходились пять дорог: одна шла на юго-запад в карельские деревни Терехово и Акиниха, вторая — на запад в деревню Поцеп. Дорога на север вела в деревни Шейно, Душково, Муравьево и Петряйцево. На восток шла дорога до Бережков, там она расходилась на две дороги: одна дорога вела в Климантино и Байки, вторая — в Гремячиху, Горбовец и Калиниху. Еще одна дорога, что на юг, вела от Бережков к русской деревне Гостиница. Эти дороги долгие годы накрепко связывали окрестные деревни с селом Кошево Корельское.

Название прихода не менялись за все время его существования до 1937 года, когда закрыли церковь. С 1863 по 1924 годы оставался по-прежнему Корельско-Кошевский приход уже в составе Бокаревской волости Бежецкого уезда. С 1929 по 1950-е годы село стало называться не Кошево Корельское, а Карело-Кошево, так же называлась и местная начальная школа. С 1950-х годов власть поменяла название села на абстрактное и унизительное «Кор-Кошево», а перевезенная из Бережков школа называлась Кор-Кошевской. С начала XXI века село вообще стали называть просто Кошево.

Каменка — основная речка, которая начиналась от родников возле деревни Калиниха, протекала мимо карельских деревень: Гремячиха, Бережки, Шейно и Поцеп. Затем ее путь пролегал мимо русских деревень: Слепнево, Хотена и Теребени, возле которой она впадала в речку Уйвешь.

Все деревни стояли на холмах или возвышенностях в одном — двух километрах друг от друга. Они были построены в одну или две улицы, где дома стояли ровными рядами, а не вразброс, как было на Карельском перешейке. Позади дома строили двор для содержания скота. Карельская изба соединялась с двором через сени. За дворами следовали огороды, в которых строили житницы для хлеба. За огородами на некотором расстоянии были сараи для сена, а еще дальше от деревни — риги.

Здесь к началу ХХ века уже проживали десятое и одиннадцатое поколения карел, родившихся на тверской земле, так как со времени переселения карел в местность вокруг погоста Кошево Корельское Бежецкого уезда Тверской губернии прошло 250 лет. Все эти годы жизнь местных карел кружилась вокруг названных деревень. В дальние карельские деревни Гладышево, Никола, Сносы, Моисеиха и другие Прилуцкого прихода, что в 15—20 километрах, наши карелы выезжали лишь на праздники, сватовство, да свадьбы, роднясь с ними.

Как разделили между собой карелы еще в XVII веке участки земли между собой, так они и сохранялись до 1912—1913 годов, когда размежевали надельную землю на отруба без выезда из деревни. Правда, исключение составили семь семей, выехавших из деревень на хутора.

За десятилетия проживания в этой местности карелы сообща смогли очистить от леса достаточно много земли и дополнить к своим участкам в виде отдельных отрубов, загонов и клиньев. В карельских деревнях люди жили неплохо, большинство домов было покрыты тесом или дранкой, а не соломой. В каждом хозяйстве имелись коровы ярославской породы, красивые сильные тяжеловесные лошади ростовской породы, овцы романовской породы. Хлеба хватало до нового урожая с запасом, животы от голода ни у кого не пухли.

К этому времени были вырублены леса вокруг деревень до рек и ложбин, которые стали естественными границами между деревенскими угодьями. Надо сказать, что эти границы сохранились вплоть до кончины карельских деревень.

Карелы Корельско-Кошевского прихода всегда были свободными, никогда не знали крепостного права, сами решали проблемы общинного устройства жизни деревни. У них не было никаких сословий, их уровень жизни зависел только от труда, а работать они умели и работали всегда с желанием. То, что они были не крепостными, а сначала дворцовыми, потом удельными крестьянами, давало им возможность быть независимыми, свободными, вести себя гордо и с достоинством.

В начале ХХ века каждое хозяйство карел имело в пользовании до 10 десятин пахотной земли, по 1—2 лошади, 3—4 коровы, стада овец, дом, сараи, житницы, некоторые хозяйства имели риги и мельницы. Некоторые дома построены добротными, так в деревне Петряйцево 10 из 40 домов были пятистенными или с двумя избами, с 5—6 окнами со стеклами, которые имели фиолетовые размывы, крыши на них покрыты дранкой. В этих домах по вечерам зажигали пятилинейные или даже семилинейные лампы со стеклами, подвешенные на крючках к потолку. Под соломенными крышами хохлились сенные сараи, а большинство амбаров с зерном и риги были покрыты тесом или дранкой (иногда ее называли гонтом — А.Г.).

У весьегонских карел, к которым относились карелы Карело-Кошевского прихода Бежецкого уезда Тверской губернии, в начале XX века было повинностей разного рода на 6 рублей 64 копейки серебром с каждой ревизской души, прежде всего, оброк (ведо) в государственную казну. В то время у них в ходу была поговорка: «Diedo, diedo, maksavedo. Tullatstrazat, annatvazat». (Дед, дед, плати оброк. Иначе придет стража — отдашь телят).

При этом заработок одного карельского хозяйства составлял без отходничества 18—20 рублей, в том числе: до 4 рублей от продажи холстов, 4—5 рублей от продажи зерна и 9—10 рублей от продажи скота. Карелы заботились, чтобы хватило хлеба до следующего урожая, чтобы было, во что одеть семью. Для этого ткали, ткали и ткали — на рубахи, штаны, полотенца, половики, мешки. По подсчетам современников после продажи хлеба и скота, и уплаты повинностей, у крестьянина оставалось примерно 12 рублей серебром на одежду, праздники и щегольство.

Тогда на рынке в Бежецке цены были примерно такими: шаровары суконные 4 рубля, из бумажной черной материи 2 рубля. Башмаки стоили 2 рубля пара, туфли — 2 руб. 20 коп за 4 пары, шапка 5 рублей. Правда, почти всю одежду карелы шили для себя и своих детей сами. В период отходничества за зиму один карел дополнительно мог зарабатывать до 15—20 рублей.

Карельские деревни Корельско-Кошевского прихода с 1863 года и до Октябрьской революции относились к Бокаревской волости Бежецкого уезда. В мае 1918 года от нее отделили 29 селений, образовав новую Сабуровскую волость. К февралю 1921 года на территории Сабуровской волости было 9 сельсоветов: Акинихинский, Богородский, Душковский, Новосельский, Калинихинский, Климантинский, Сабуровский, Сорокинский и Савелихинский. Из них четыре сельсовета — Акинихинский, Душковский, Калинихинский и Климантинский — были заселены одними карелами.

Сабуровская волость просуществовала всего четыре года, постановлением Тверского губисполкома от 30 мая 1922 года она была ликвидирована. Все селения волости вновь вошли в состав Бокаревской волости Бежецкого уезда, и были там менее двух лет.

В период с 28 марта 1924 года по 1929 год в связи с ликвидацией Бокаревской волости семь карельских деревень Корельско-Кошевского прихода были переведены в Сулежский сельсовет Сулежской волости с центром в селе Сулега. В 1927 году центр волости был перенесен в село Толстиково. Другие шесть карельских деревень отнесли к Горскому сельсовету Бежецкой волости Бежецкого уезда.

Постановлением ВЦИК СССР от 14 января 1929 года на территории РСФСР уезды и волости заменили районами. В том же 1929 году карельские деревни Корельско-Кошевского прихода, с того времени названного Карело-Кошевским приходом, в составе Бережковского и Душковского национальных карельских сельсоветов вошли в образованный Сонковский район, который сначала входил в Московскую область, а с 1935 года — в Калининскую область [1].

Церковь в селе Кошево Корельское (1710 -1937 годы)

В селе Кошево Корельское, центре одноименной дворцовой волости, что в полукилометре от деревни Бережки, переселившиеся сюда карелы, к 1710 году построили деревянную Борисоглебскую церковь.

Карелы, как и русские, строили храмы там, откуда их можно было видеть за много верст. Первые деревянные церкви, построенные тверскими карелами, поражали прихожан и посетителей своей суровой простотой, основное убранство сосредотачивалось на иконостасе.

Трудно было придумать более удачное сочетание, чем ряды талантливо выполненных чудесных икон, играющих красивыми красками. Иконная живопись была тесно связана с величественной жизнью человека от его рождения до смерти, украшала суровой красотой его многотрудные будни и праздничный досуг. Мастера-живописцы сами жили в народной гуще, учились своей профессии у мастеров старших поколений.

Первым русским священником в Борисоглебской церкви стал поп Иосиф Иванов, 1674 года рождения, женатый на Фекле Савиной, 1677 года рождения. Дьячком церкви погоста Кошева Корельского служил Григорий Иванов, родной брат попа.

27 декабря 1732 года попом Кошева Корельского прихода был назначен Василий Иосифович Иванов на место устарелого отца, которому было тогда 58 лет. На этой должности Василий Иванов был совсем недолго, уже в июне 1733 года попом этого прихода игуменом и братией Краснохолмского Николаевского Антониева монастыря, в чьем ведении находилась Борисоглебская церковь, был избран Тимофей Осипов, другой сын Иосифа Иванова, бывший до этого дьяком того же погоста.

А в июне 1737 года архимандрит монастыря писал письмо на имя попа Кошева Корельского погоста Иосифа Иванова, который к тому времени вновь стал священником Борисоглебской церкви этого прихода. В 1738 году Иосифа Иванова перевели попом в церковь Казанской Богородицы села Богородское возле деревни Сабурово. С 1738 по 1748 годы попом в селе Кошево Корельское служил Тимофей Иосифович Иванов, сын первого попа, женой его была Ирина Прокопиева.

В июле 1739 года было проведено дознание в отношении дьячка погоста Кошева Карельского Григория Иванова в связи с тем, что, будучи вдовцом, без разрешения женился вторично.

Это последнее дело в отношении священников Корельско-Кошевского церковного прихода, рассмотренное служителями Краснохолмского Николаевского Антониева монастыря. Но монастырь ведал делами церкви и прихода до 1797 года, некоторые сведения о церкви в селе Кошево Корельское в документах монастыря имеются. После 1797 года делами Корельского Кошевского прихода стала ведать Николо-Теребенская пустынь (ныне в Максатихинском районе).

Два года, с 1749 по 1751 годы, по какой-то причине священником села служил брат Тимофея, Василий Иосифович Иванов, а после него снова Тимофей Иванов до 1767 года. Затем священником Борисоглебской церкви стал его сын Петр Тимофеевич Иванов, который служил до 1808 года. В те годы карелы стали собирать деньги на строительство каменной Сретенской церкви, поп Петр Иванов эти деньги украл. В 1808 году он был лишен сана священника за кражу церковных денег и отослан в губернское правление для отправки в Нерчинск.

Православные священнослужители поражались усердию карел, с каким они слушали молитвы, не понимая языка. Скорее уставали они сами, чем ослабевало внимание и усердие слушателей. Они слушали, не отвлекаясь, не сводя глаз. Если священник не знал карельского языка, то для общения с ними, он пользовался помощью толмача, то есть переводчика.

Обязанности в отношении церкви карелы, принявшие христианство, исполняли примерно: соблюдали посты, посещали службы. Никогда не опаздывали на службу, в церкви на молитвах стояли удивительно твердо, не переступая с ноги на ногу. Во время служения и чтения, которое из них очень немногие понимали, карелы всегда смотрели на образ или на иконы, не оглядываясь назад или по сторонам.

Приношения в церковь карелы делали очень охотно, в них, как еще в новых христианах, было большое желание получить за приношение вечное благополучие.

С 1808 по 1837 годы священником в селе Кошево Корельское служил сын дьякона из села Русское Кошево Ивана Максимова, Василий Иванович Максимов, из студентов богословия. При нем к 1816 году карелы на месте пришедшей в негодность деревянной Борисоглебской церкви построили каменную Сретенскую церковь с тремя престолами: Сретения Господня, святых благоверных князей Бориса и Глеба, Введения в храм Пресвятой Богородицы. Были построены также дом для священника, амбар и сторожка деревянные.

В 1860 году священником церкви Сретенье Господне погоста Кошево Корельское служил Петр Петрович Ушаков, дьяконом — Иосиф Васильевич Метлин, дьячком — Николай Васильевич Максимов, пономарем — Иван Семенович Носов. Периодически проводились исповедования прихожан и их причастие, все прихожане были православными, раскольников не было. Исповедания и причастие в 1860 году начались 5 сентября и продолжались до конца года.

В исповедальных списках указаны имена и фамилии по отцу тех, кто исповедовался и причастился в церкви. В 1860 году исповедались 360 взрослых жителей (старше 15 лет — А.Г.) карельских деревень: Байки, Бережки, Горбовец, Гремячиха, Калиниха, Климантино и села Кошево Корельское из 808 жителей, проживавших там, причастились и их дети.

В списках указаны имена и фамилии по отцу жителей сельца Ворониха, отнесенного к погосту Кошево Корельское и принадлежавшего помещику из деревни Слепнево Ивану Ивановичу Львову. По переписи 1859 года в той помещичьей деревне было 7 дворов, из них два — дворовых людей и пять — помещичьих крестьян, в которых проживали 20 ревизских душ мужского пола и 23 души женского пола, всего 43 души. Фамилии указаны по имени отца, поэтому они в последующих поколениях менялись. Согласно исповедальным ведомостям за 1860 год, вместе с малолетними детьми тогда в деревне Ворониха было 63 жителя, в том числе 43 взрослых и 20 малолетних детей.

В исповедальных списках за 1860 год не указаны жители карельских деревень: Акиниха, Душково, Муравьево, Петряйцево, Поцеп, Терехово и Шейно. По-видимому, они исповедовались и причащались годом раньше или годом позже [2].

В конце XIX века начальная трапезная была заменена новой с двумя приделами: Бориса и Глеба, Введения. Росписи в интерьере храма датируются серединой XIX века. По воспоминаниям старожилов Сретенская церковь построена из кирпича, сделанного из местной глины.

В полукилометре от церкви недалеко от левого берега реки Каменка до сих пор сохранились несколько глубоких рвов длиной до 50 метров. Эти рвы в народе называют «волчьи ямы». Именно здесь брали глину, делали кирпичи и на месте их обжигали. Глину также брали в центре села, напротив церкви, образовав там глубокий котлован.

При строительстве церкви в глину добавляли яичный белок. Местное население говорило, что именно из-за добавленного в глину яичного белка нельзя отбить кирпич друг от друга, можно разбить только сам кирпич.

К ХХ веку в Корельско-Кошевском приходе было село и 13 деревень, 995 мужчин и 1180 женщин, все карелы. В 1901 году в Сретенской церкви Корельско-Кошевского прихода служили: священник Алексей КорниловичФеопемптов, 28 лет, служил с 1892 года, священником с 1893 года, окончил земское училище и церковно-приходскую школу, в 1915 году продолжал служить священником.

Дьякон Алексей Васильевич Троицкий, 44 года, на службе с 1876 года, дьяконом с 1897 года, состоял учителем церковно-приходской школы. В 1915 году вместо него служил Василий Тихомиров в возрасте 64 лет.

Псаломщик Яков Андреевич Томилов, 51 год, в должности с 1873 года, в 1915 году он продолжал службу на своем месте.

Священника Алексея Феопемптова позднее заменил Алексей Александрович Александров, 1892 года рождения, уроженец города Санкт-Петербурга. Летом 1937 года последнего священника Успенской церкви Корельско-Кошевского карельского прихода Алексея Александровича Александрова вместе со всей семьей, женой и пятью детьми, выселили из дома священника в дровяной сарай, размерами 4 на 3 метра. Там они жили вплоть до его ареста 19 декабря 1937 года. С того времени Корельско-Кошевский церковный приход, как таковой, перестал существовать.

Сретенская церковь до сих пор стоит в центре села Карело-Кошево, дома которого раньше охватывали ее полукругом с южной и западной сторон. Церковь является незаурядным памятником культовой архитектуры в стиле зрелого классицизма, редким образцом сельской приходской церкви в виде пятиглавой ротонды. В настоящее время церковь не действует, кресты накренились, хотя не были сброшены, не сохранилась иконопись, нет полов, утрачена часть настенных росписей, местами выбиты кирпичи.

Побывав на кладбище, люди заходят в построенную Белоусовым Александром из деревни Гремячиха деревянную часовню Сретенья Господня. Она по старой привычке на замок не закрыта, лишь накинут крючок в петлю. В часовне установлено 17 икон разных размеров и коробка для пожертвований на ремонт Сретенского храма.

Карело-Кошевская школа (1885—1992 годы)

Корельско-Кошевское земское народное начальное училище было основано в 1885 году, на 2129 жителей этого прихода имелось 112 мальчиков и 107 девочек школьного возраста. В 1885—1886 учебном году обучалось 56 мальчиков и 6 девочек, первой учительницей стала работать Надежда Петровна Ушакова, окончившая курсы в школе Максимовича, годовое жалованье 175 рублей. Законоучителем работал священник Константин Меглицкий, годовое жалованье 60 рублей. Школа находилась в церковном здании села Кошево Корельское, имела 3 классные комнаты. Книг сами учащиеся не имели, для внеклассного чтения в школе было 15 книг, имелось 350 учебников.

Число учеников в Корельско-Кошевском народном начальном училище было: 1886 год — 46 мальчиков и 4 девочки, 1887—1888 учебный год — 50 мальчиков и 6 девочек, учительница Надежда Ушакова, вторая учительница Капитолина Портнова из деревни Муравьево, окончила курсы в Краснохолмском женском приходском училище, ее годовое жалованье 120 рублей.

В 1887 году мальчики ходили в училище из всех карельских деревень, кроме Климантина, а также 3 мальчика из русской деревни Иван Милостивый (Барская Ворониха). Две девочки учились из деревни Акиниха, что за 3 километра от школы. По одной девочке — из погоста Карело-Кошево, Бережков. Душкова и Терехова.

В 1888 году в Корельско-Кошевском народном начальном училище обучалось 52 мальчика и 6 девочек, 1889 год — 55 мальчиков и 6 девочек. Преподаватели: И. Н. Тамаров, окончил Тверскую духовную семинарию, в 1889 году работал первый год, жалованье 150 рублей; Н. П. Ушакова окончила Тверскую учительскую школу П. П. Максимовича, в школе работала с 1885 года, стаж работы к 1889 году 7 лет, жалованье 175 рублей. С момента открытия училище располагалось в одном из церковных домов села Кошево Корельское, рядом со Сретенской церковью.

Нужно отметить, что занятия в начальных народных училищах и церковно-приходских школах начинались не 1 сентября учебного года, а после завершения уборочных полевых работ. Например, в 1889 году учеба в Корельско-Кошевском училище началась 28 сентября, а в Бокаревском училище с 10 октября.

Для обучения карельских детей русскому языку являлось очень важным и положительным то обстоятельство, что вторая учительница Капитолина Портнова из Муравьева была карелкой, хорошо знающей карельский язык и выучившая русский язык, на котором могла преподавать, а также помогать русской учительнице Надежде Петровне Ушаковой. Они умели помогать карельским детям, преодолевать трудности при изучении ими русского языка и правописания при путанице родов, которых в карельском языке нет, и других языковых проблем.

В 1893—1894 учебном году в Корельско-Кошевском народном училище обучалось 62 мальчика и 18 девочек, второй учительницей работала А. Воинова. Кроме 13 карельских деревень, в училище обучались дети из русских деревень: Рыльково Бокаревской волости, Ворониха (Иван Милостивый) и Слепнево Новской волости.

В 1897 году в связи с открытием церковно-приходской школы, земское училище перевели из церковного дома села Кошево Корельское в деревню Бережки, что в полукилометре от села, училище стало называться Бережковским. Оно размещалось в двухэтажном доме крестьянина Василия Михайлова.

28 сентября 1900 года Бежецкая уездная земская управа направила письмо земскому начальнику 7-го участка князю А. И. Хилкову. Сообщалось, что крестьяне деревни Бережки Бокаревской волости в своем приговоре от 31 августа заявили о положении Бережковской школы и ходатайствовали о воспрещении в их селении открытия винной торговли. Земский начальник Хилков пригласил в свою канцелярию на 3 октября жителей деревни Бережки: Василия Михайлова, Михаила Иванова, 2—3 крестьян, подписавших приговор от 31 августа, и старосту Сабурова.

После беседы с крестьянами земский начальник князь А. И. Хилков написал письмо акцизному управляющему Тверской губернии, в которой заявлял, что в деревне Бережки предписывается с 1 июня 1901 года открыть казенную винную лавку в доме Василия Михайлова. В настоящее время, писал Хилков, в том доме находится земское начальное училище. Предлагается перенести школу в дом Михаила Иванова, который находится рядом с домом Василия Михайлова. Таким образом, школа окажется рядом с винной лавкой, что является невозможным.

Предлагается перенести винную лавку в деревню Терехово, что в 1,5 верстах от Бережков. В Терехове для винной лавки имеется совершенно отдельное помещение крестьянина Ивана Матвеева, который согласен отдать его под казенную винную лавку.

В ответе на это письмо управляющий акцизными сборами Тверской губернии сообщал князю Хилкову, что помещение Михайлова в деревне Бережки нанято для казенной винной лавки. Михайлов категорически не желает отдавать свой дом для сельской школы, а в этой деревне невозможно найти иное помещение для винной лавки. Предложение о переносе винной лавки в деревню Терехово не может быть выполнено, потому что крестьянин Иван Матвеев ставит условие быть непременным сидельцем в этой лавке. Кроме того, акцизное управление вынуждено считаться с заключенными и утвержденными договорами.

14 февраля 1901 года земский начальник 7-го участка князь Александр Иванович Хилков предписал Бокаревскому волостному старшине Никите Сладкову объявить обществу деревни Бережки, что их ходатайство акцизным управлением отклонено. Поэтому он вошел в Бежецкую земскую управу с прошением о незакрытии в текущем году земского начального училища в деревне Бережки и об оставлении училища с 1 июня 1901 года в доме крестьянина Ивана Михайлова. Однако, земское начальное училище располагалось в доме Михайлова до Октябрьской революции 1917 года.

*****

Корельско-Кошевская церковно-приходская школа была открыта в 1897 году, учителем состоял дьякон Алексей Васильевич Троицкий, законоучителем — священник Алексей КорниловичФеопемптов. К 1915 году учителем церковно-приходской школы стал дьякон Василий Тихомиров, 1851 года рождения, заменивший А. В. Троицкого. Его три дочери также стали учителями Карело-Кошевской школы и учили детей при советской власти. Александра Васильевна и Ольга Васильевна замуж не выходили, оставались Тихомировыми, работали учителями в Безумовской семилетней школе. Анна Васильевна Тихомирова до войны вышла замуж за поволжского немца Иосифа Марковича Тененгольц.

В 1927 году Бережковскую и Карело-Кошевскую начальные школы объединили в семилетнюю школу. Начальные классы Карело-Кошевской школы обучались в здании бывшего земского народного училища в деревне Бережки, а старшие класс — в здании бывшей церковно-приходской школы. Директором школы был назначен Иосиф Маркович Тененгольц, до этого бывший заведующим Карело-Кошевской начальной школой.

Первая учительница Карело-Кошевской школы Надежда Петровна Ушакова обучала карельских детей грамоте до средины 1920-х годов. Замуж Надежда Петровна не вышла, в 1937 году она была еще жива, проживала в селе Карело-Кошево в отдельном доме из трех комнат, фасадом в сторону церкви и дома священника. После Октябрьской революции к ней приехала жить и работать племянница Софья Николаевна Ушакова — дочь Николая Петровича Ушакова. Она обучила и выпустила из начальной школы в семилетнюю школу карельских детей 1925, 1929, 1933, 1937 и последующих годов рождения, подготовила несколько послевоенных выпусков. Одновременно была наставницей молодой учительницы Анны Петровны Старостиной.

В предвоенные годы и во время Великой Отечественной войны, кроме Софьи Николаевны, учителями начальных классов школы работали: Александра Васильевна Тененгольц (Тихомирова), дочь бывшего местного дьякона, вышедшая замуж за поволжского немца Иосифа Марковича Тененгольца, Анна Петровна Старостина и Анастасия Григорьевна Васильева, которая снимала одну из трех комнат в доме Ушаковых.

С 1937 года директором Карело-Кошевской семилетней школы работал Арсений Васильевич Румянцев, карел из деревни Акиниха, до этого руководивший Акинихинской начальной школой, перебравшийся жить с семьей в дом священника. Учителем русского языка и литературы была дочь священника Вера Алексеевна Лебедева, одновременно тогда она работала завучем школы. В 1937—1938 учебном году с 1 по 7 класс школы обучалось 263 ученика.

Во всех отчетах об успеваемости с 1937 по 1943 год красной нитью проходят ссылки на национальные особенности населения. В отчетах о своей работе учитель русского языка В. А. Лебедева тогда писала: «По школе главным затруднением является русский язык, так как ребята — кареляки. Родным разговорным языком для ребят является карельский, поэтому они обладают плохой культурой речи: путают рода, неправильно употребляют предлоги и ставят ударение, многие слова выговаривают плохо».

В 5—7 классах в 1937 году работали пять учителей: учитель математики Е. И. Гордеева, учитель русского языка и литературы В. А. Лебедева, учитель физики и математики М. И. Тюрин. О. И. Зызыкина преподавала естествознание, химию, немецкий язык и рисование, директор школы А. В. Румянцев преподавал географию, историю и конституцию.

К весне 1940 года в школе осталось 250 учеников, 11 человек выбыли по разным причинам. В 1940 году было очередное переселение тверских карел в Карело-Финскую ССР, туда вместе с родителями уехали 17 учеников школы. С началом Великой Отечественной войны в сентябре 1941 года в Карело-Кошевскую школу прибыли и начали учиться 22 ученика из города Ленинграда, 7 учеников из города Калинина и 8 учеников из Карело-Финской ССР. На начало 1941—1942 учебного года в школе учились 242 человека. За зиму прекратили учиться из-за отсутствия одежды и обуви 32 ученика, в том числе 12 учеников 4-го класса. За 1942—1943 учебный год из-за полного отсутствия обуви и одежды вынуждены были оставить школу еще 34 ученика.

Софья Николаевна Ушакова замуж так и не вышла, как и ее тетка, Надежда Петровна. Последний выпуск четвероклассников из начальной школы Софья Николаевна Ушакова провела весной 1951 года, умерла она в 1953 году. В 1951 году к С. Ф. Ушаковой на лето приезжала ее племянница Елена, студентка Ленинградского государственного университета, мать которой проживала тогда в городе Бежецке. Похоронены обе Ушаковы на кладбище села Карело-Кошево. Последними жителями в их доме была семья учительницы Градовой Лидии Михайловны.

В 1951 году двухэтажное здание начальной школы в деревне Бережки разобрали, перевезли и установили в селе Карело-Кошево. Арсений Васильевич Румянцев отработал директором Карело-Кошевской школы с 1937 по 1963 годы, с перерывом на годы Великой Отечественной войны, когда он воевал. С 1963 по 1973 годы директором была его дочь Нина Арсеньевна Румянцева. С 1973 по 1976 годы — Зинаида Ивановна Головкина, с 1977 по 1980 года — Нина Васильевна Винокурова.

Карело-Кошевская школа в разных статусах действовала 107 лет — с 1885 по 1992 годы. В 1992 году построили и открыли новую кирпичную школу в 300-х метров от бывшей, назвав ее уже не Карело-Кошевской, а просто Кошевской. Построенная школа получила статус не восьмилетней, а средней общеобразовательной школы, в 2006 году в ней обучались 28 учеников, работали 8 учителей. Просуществовав всего 18 лет, школа была закрыта в 2010 году из-за отсутствия учеников.

Староста деревни (1904 — 1917 годы)

У карел не принято называть человека по имени и отчеству, называют его лишь по имени. 26 апреля 1904 года вновь избранный на сходе селян староста деревни Петряйцево дед Семен вместе с мужиками пришел на яровое поле, снял порты и сел на землю. Окружившие его мужики внимательно наблюдали за ним. Просидев на зяби с полминуты, дед Семен встал, натянул порты, завязал их поясом и сказал, что земля прогрелась, теплая, можно сеять овес. На второй день мужики пришли на свои поля с лукошками, их сыновья привезли на телегах семена овса.

Движения сеятелей были расчетливы, на каждый шаг они бросали горсть зерна. Не случайно, наверное, у карел самой первой и древней мерой была горсть: горсть зерна, горсть льна, пятьдесят горстей льна — «пятак», сто горстей льна — «кербь». Про овес в деревне говорили: «Бросай в грязь, будешь князь», и старались посеять его во влажную землю еще в апреле. Лукошки с зерном были тяжелыми до 40 кг, за день один мужик успевал порою засеять до 6—7 гектар пашни. Обувь жалели, чтобы не истрепались лапти, по пашне ходили босиком.

Земля подсыхала быстро, не успели посеять овес, как подходила пора вести весеннюю или яровую пахоту. Мужики пахали весь световой день, лошади уставали быстрее, чем они сами. За день некоторые успевали вспахать до одного гектара пашни. Подростки на пахоте были погонщиками лошадей, они ходили с прутом сбоку от лошади. По вспаханному яровому полю сеяли ячмень и лен. В карельских деревнях, как и по всей России, тогда были общественные амбары — magazeja (магазеи), куда жители каждый год отдавали часть зерна нового урожая на семена. По решению схода староста деревни дед Семен каждую весну часть этого зерна выделял на сев бедным семьям.

Сразу же после весеннего сева начиналась навозница. Каждая семья оставляла одно поле под пары, то есть отдыхать до следующего года. Вот на это поле в июне начинали вывозить навоз из дворов всей деревней. Во дворах навоз на телеги грузили вилами мужики. Мальчишки, сидя верхом на лошадях, отвозили его на поля хозяев. Там женщины с помощью изогнутых вил сгребали навоз в отдельные кучи рядами по всему полю.

Но самая лучшая пора в деревне — сенокос, который начинался в конце июня, сразу же, после навозницы. Народу тогда в деревне было много, все поля засеяны, а сено для скотины на зиму готовить надо. Обкашивали все, что можно: обочины вдоль дорог, берега рек, вокруг зарослей кустарников, овраги, опушки леса.

В деревне Петряйцево в начале XX века было 40 домов в одну улицу и два выезда из деревни. Один выезд в Поцеп и Душково, второй — через лес в русскую деревню Грудино. Деревня стояла на пологой возвышенности и хорошо просматривалась с Душковской горы. Дома в деревне ютились тесно в 5—7 метрах друг от друга, а то и вплотную. В обоих концах деревни прямо на улице били родники, на месте этих ключей жители деревни выкопали пруды, которые всегда были полны водой, она постоянно текла небольшими ручейками по дороге. С востока и юга деревню омывала речка Оносиха, с запада — речка Теплинка.

Карельская сельская община отличалась тем, что оставляла за хозяйствами их постоянные пахотные участки земель, не меняя их. Она разрешала хозяину дома делить пахотные участки при выходе сына из хозяйства. Как освоили карелы поля в ХVΙΙ веке, так они и оставались за ними в начале ХХ века. Те хозяйства, которые прибыли в деревню позднее, сами расчищали пахотную землю от леса и кустарников за речками Теплинка и Оносиха. К началу ХХ века площади позднее освоенных пахотных земель составляли около 2/3 от первоначально освоенных участков при обосновании деревни. Ежегодно делились лишь луга и пустоши для косьбы.

Дед Семен, как уважаемый в деревне человек, избирался старостой уже третий раз подряд, хотя уже мог отказаться от этой должности, ему было за шестьдесят лет. Староста деревни избирался на сходе сроком на три года, за свою общественную работу он получал всего 50 копеек в месяц из мирских денег. Многие отказывались быть старостой деревни, считая эту должность обузой. Но, согласно закону, избранный обществом на какую-либо должность не имел права от нее отказаться, за исключением только следующих случаев:

1) если ему более шестидесяти лет;

2) если он уже прослужил, по выбору, полный срок;

3) если он одержим сильными телесными недугами.

Все важные вопросы жизни деревни решались на сельских сходах. Сельский сход обычно собирался два раза в год — в июне и октябре. В июне жители собирались на улице напротив дома старосты, к тому времени как раз заканчивали весенний сев, а до сенокоса оставалось три недели. На этом сходе решали вопросы ремонта общественных выгонов, проведения навозницы и распределения покосов на это лето, очистки колодцев и прудов.

Каждое лето, в августе, пока в водоемах мало воды, надо было организовать очистку хотя бы одного-двух прудов из пяти, что в деревне, да двух на ее окраине. И вычистить в это лето хоть один колодец из четырех.

В октябре собирались в нанятой избе для решения вопросов по мирским повинностям и создания общественного семенного фонда на следующий год и засыпки его в «магазеи». Решения жителей на сходах тогда называли «приговорами», чаще всего они выносились устно. Кроме земельных и хозяйственных вопросов на сходах определяли кандидатов в рекруты, делали раскладку повинностей по хозяйствам.

Обычно все вопросы решались мирно, споры улаживал сам староста с привлечением уважаемых в деревне людей. В карельских деревнях Карело-Кошевского прихода не знают ни одного случая, чтобы староста просил призвать в помощь сельского стражника.

Староста Семен Иванович жил со своей женой в доме, посредине деревни. Этот дом в числе первых был построен в 1649 году и дважды уже перестраивался. Сыновей у Семена Ивановича не было, одни дочери, уже выданные замуж в другие семьи.

Забот у старосты было немало, здесь, как и в других деревнях жили полноценной жизнью. Много работали дома и в поле, рожали и воспитывали детей, печалились в горе и смерти, гуляли праздники, играли свадьбы. Жили общиной, деревню оградили забором из жердей, поставили двое ворот на выезде в Грудино и Поцеп. У ворот было постоянное скопление мальчишек и девчонок, которые выбирали здесь места для игр и первыми сообщали всех о приближающемся путнике или повозке.

Староста дед Семен следил, чтобы не нарушалась очередь ночного дежурства. Всю ночь по деревне с колотушкой ходил сторож, поднимал старосту, если вдруг кто-то из путников ночью пытался забраться в общественный амбар (магазею). Звонил в подвешенный рельс, когда случался пожар.

Староста ходил на пастбища и смотрел, как пастухи пасут скот, он не разрешал им во время пастьбы собирать ягоды и грибы, чтобы не отвлекались от дела, а были со стадом. Каждое утро сторож будил пастухов, а они игрой на рожке будили хозяек доить коров. Нанятые пастухи жили на постое по очереди, где ночевали и кормились. Чем больше скота было у хозяина, тем дольше оставались у него на постое пастухи.

Староста поднимал мужиков копать очередной пруд или чистить старые пруды. Все это мужики делали вручную лопатами. В деревне к тому времени было выкопано семь прудов, да два пруда в поле. Из прудов пил воду скот, вода нужна была для тушения пожаров и для полива огородов. В одних прудах купались, а в других — полоскали белье.

Староста деревни руководил мужиками при ремонте старых колодцев и строительстве новых, их в деревне было четыре. Через каждые 5 — 6 лет чистили колодцы. После сенокоса, который обычно заканчивался к Ильину дню 2-го августа, когда колодцы мелели, чистили их по очереди. Сначала вычерпывали ведрами всю воду. Потом в колодец спускался самый проворный мужик, легкий весом. Он наполнял ведра жидкой грязью, стоящие наверху вытаскивали эти ведра. Чистили до тех пор, пока не убирали всю накопившуюся грязь до твердого грунта. В эти дни воду брали их других колодцев. Через несколько дней, когда вода в колодце становилась чистой и прозрачной, приступали к очистке другого колодца.

Староста руководил и участвовал сам в обустройстве общественных выгонов для скота, которые ремонтировали каждую весну. Под его руководством строили мосты через речки, и вручную заступами делали пологими берегами реки, где ее на лошадях переезжали вброд. Плохих людей в деревне не было, не было и обычая запирать двери на замки, тогда в деревнях не воровали.

Общее поле и сенокосные угодья делил на наделы по числу едоков в семье. Полосы отмерял косовищем, например, по пять косовищ на душу. Косовище обычно было длиной два метра, то есть один сажень. Было удивительно наблюдать, как неграмотный староста обмерял спорные участки и подсчитывал площадь. Он косовищем или двухметровой саженью в виде треугольника обмерял в двух местах длину, складывал, делил на два и получал среднюю длину. Таким же образом обмеряя и считая, он определял ширину участка. Умножая средние числа длины и ширины, получал площадь участка. На обмеры, подсчеты и споры иногда уходило полдня.

В деревне не стали выполнять императорский указ от 09 ноября 1906 года о делении надельной земли поровну на каждого взрослого жителя мужского пола, чего-то ждали. Дождались закона от 14 июня 1910 года, по которому проводили разверстывание целых деревень с целью закрепления на праве личной собственности за всеми домовладельцами отдельных участков земли в одном месте, то есть отрубов.

Во время Столыпинской реформы забот у старосты деревни значительно прибавилось. Он вместе с землеустроителем определял отрубные земли для хозяйств, проводил деревенские сходы, чтобы односельчане дали согласие на выдел того или иного хозяйства на отруб. Он помогал измерять земельные участки на отрубах, разрешая при этом возникающие споры. Делил между хозяйствами свободные общинные покосы. Старосте приходилось улаживать споры, возникавшие между мужиками из-за межевания между участками земельных наделов.

При исполнении своих обязанностей и на сельские сходы староста надевал с помощью булавки или на шею бронзовый знак. На лицевой стороне знака находился герб Тверской губернии и надпись «сельский староста». Он договаривался со священником Сретенской церкви в селе Кошево Корельское Алексеем Феопемптовым о проведении молебна перед севом и первым выгоном скота. Такие молебны проводились до ареста последнего священника в 1937 году. В день Егория, 6 мая, в поле, возле одной из карельских деревень, священник совершал молебен на мирный отгул скоту. После молебна он кропил скот и собравшихся крестьян святой водой, как благословение на благополучный сезонный выгул скота.

Все эти житейские вопросы решались на местных деревенских сходах под руководством деревенского старосты. Староста Корельского Кошевского сельского общества Алексей Алексеевич Сабуров из деревни Климантино собирал общий сход жителей 13 деревень для решения общих вопросов, касающихся всех жителей, прежде всего, по взиманию платежей и сборов, а также для решения споров, возникших между жителями нескольких деревень. Решение всех других вопросов, касающихся жизни конкретной деревни, он доверял деревенским старостам, решать все эти вопросы ему самому было не под силу.

Лесник

Дом Михаила Ивановича стоял на краю деревни Петряйцево, в 300 метрах от ельника, рядом с прудом, который в деревне называли «Часовенка». На восточном берегу пруда стояла деревянная часовня Успенской божьей матери. У Михаила Ивановича было три взрослых сына: Иван, Николай и Яков, а также две дочери на выданье. Жива была и мать жены, которая жила вместе с ними, всего в семье было 8 человек. Дом для него построил отец Иван вместе со всеми родственниками, когда Михаил женился в 1876 году.

Осенью 1905 года из города Красный Холм в деревню Петряйцево приехал лесничий. Он сказал, что из-за войны с Японией увеличились лесозаготовки и в это же время пошли самовольные порубки. Со стороны Красного Холма лес охраняется хорошо, а вот со стороны Бежецкого тракта надо бы навести порядок. Лес вырубается ближе к Корельско-Кошевскому приходу и увозится окружным путем через «Тропан-Кохта» на дорогу Красный Холм — Бежецк. Ведь около Бежецка далеко вокруг нет леса.

Собрали деревенский сход, стали предлагать кандидатуры лесника, никто не соглашался. Лесничий обещал зарплату 3 рубля в месяц, бесплатные покосы в лесу и лес для постройки дома и двора. Наконец, решился стать лесником сын Михаила Ивановича, Николай, 24-летний парень из большой небогатой семьи.

Деревню Петряйцево с запада и севера дугой окружали леса, испокон веков принадлежавшие деревенской общине. В их названиях перемешались русские и карельские слова: Высочка, Репенка, Тропан-Кохта, Оносиха, Хоршовка. Почти возле каждой деревни был свой ельник, откуда жители вывозили бревна на дома и другие постройки. Эти общинные леса простирались вглубь до 3 километров.

За ними шел государственный лес под общим названием Сулежский. С южной стороны этого леса стояло русское село Сулега, от которого и пошло его название. Этот лес шел далеко вглубь от карельских деревень до 18 километров, вплоть до города Красный Холм. Весь этот лес принадлежал удельному ведомству.

Департамент уделов с началом реформы от 26 июня 1863 года провел ревизию всех удельных лесов, в 1883 году принял новую «Инструкцию для устройства удельных лесных дач». На каждый год стали определять количество возможных вырубок в удельных лесах и продажи древесины. Со временем была организована охрана лесов от порубок и потрав.

До крестьянской реформы 1863 года охрана удельных лесов лежала на самих удельных крестьянах. После реформы охрану удельных лесов поделили между крестьянами и вольнонаемной лесной стражей. Крестьянам в нашей местности перешли ельники и леса для заготовки дров, лесная стража охраняла все остальные удельные леса. Лесные сторожа нанимались с жалованием от 60 до 120 рублей в год. Для надзора за ними и объездами назначались лесные смотрители с жалованием от 240 до 300 рублей в год.

Начиная с 1883 года лесникам стали передавать бесплатный надел в 1,5 десятины усадебной земли, они также могли приобрести за деньги наделы от 8 до 10 десятин угодий. Лесники получили право пасти до 10 голов личного скота в удельном лесу.

Николай стал государственным работником лесной охраны, отделившись от сельской общины. Он принес присягу мировому судье о честном выполнении своего долга. За ним закрепили участок лесного обхода, выдали охотничье ружье, форменное обмундирование и знак лесника. Обходя свой участок, Николай всегда носил эту латунную бляху с надписью «казенный лесник» — зимой на овчинном полушубке, а летом на форменном кителе.

Охраняя лес, Николай имел право проверять документы на право охоты на его участке казенного леса, не допускал выпаса скота, рубки деревьев и сенокошения без выданного лесничеством разрешения.

Николай всю зиму каждый день с утра до вечера на лыжах обходил свой лесоучасток с ружьем за плечами. Иногда совершал путь до Красного Холма, это 18 километров напрямую через лес, и обратно. Весной заявил родителям, что будет строить себе дом прямо в лесу за ельником. Уже договорился, ему выделили делянку. Весной 1906 года Николай набрал продуктов, взял пилу, топор и ушел в лес. Там он построил себе шалаш, выбрав небольшую поляну в полукилометре от ельника. Начал валить деревья, работал целую неделю. Один хороший лесоруб рубил топором и разделывал на хлысты до двадцати толстых елей в день.

Потом Николай попросил у отца лошадь и один трелевал бревна. Попросил двух братьев помочь выкорчевать пни. Один из них, Яков, был уже женат, к тому времени у него родилась первая дочь. На месте будущего дома сделали разметку, выкопали большие ямы под углами. В эти ямы поставили привезенные лошадью пни с корнями, выровняли их. Вот на эти пни под углами и стали они втроем ставить сруб дома. Работали до 15 мая, потом вернулись в деревню, чтобы помочь отцу пахать землю, сеять лен, яровую пшеницу и ячмень. Озимая рожь уже зеленела на отцовской полоске, а овес он посеял один. В начале июня братья снова ушли в лес, и к сенокосу сруб дома уже стоял. Николай один пристроил сени и крыльцо.

Братья помогли поставить стропила. А осенью они покрыли крышу свежей ржаной соломой. Печку Николай сложил уже в октябре. Ночи были холодными, но он спал дома на матраце, набитом свежей соломой, укрывшись тулупами.

Неподалеку выкопал яму, из которой доставал глину и лепил из нее печку. Кирпичная печка появилась через 7 лет, а пока она была глинобитной. Кирпич он раздобыл только на печную трубу. Зиму Николай жил один в своем доме в лесу, иногда приходил в деревню за картошкой, луком, солью, сахаром и спичками. Запасы грибов, сушеных ягод, мяты, зверобоя, иван-чая и других трав он заготовил сам. С помощью тесла — топора в виде отбойного молотка, выдолбил корыта, ковши. Ножом выстрогал из липы деревянные ложки, хлебницу и другую посуду.

Зайцев, тетеревов, рябчиков было достаточно. Да и рыбы успел навялить и засолить. Прожить зиму не так и сложно, хотя холодновато, так как дом еще не осел. Исправно исполнял свои обязанности, каждый день обходил свой участок, замечал следы волков, лис, лосей, кабанов. Из-за большого снега люди в лесу не появлялись. Да и наслышаны они были об упрямстве и принципиальности нового лесника.

Только вот зимние вечера были очень длинными, а припасенные лучины быстро сгорали. Скучать было некогда, надо делать рамы для окон, табуретки, деревянную кровать, посудные шкафы и полки, столы и лавки. Спал на каржине, прислонившись спиной сначала к теплой, потом остывающей к утру глиняной печке.

В один из приходов в деревню за ним увязалась беспородная собака, которая оказалась хорошим другом и помощником, стало немного веселее.

Следующей весной готовил бревна для двора. Опять под углы установил пни от спиленных деревьев, а летом один строил двор для скота. Летом же сказал родителям, что хочет жениться, только вот кто пойдет жить в лес. Присмотрелся к Поле, жила она с матерью, отец служил в солдатах и погиб в японскую войну два года назад. Жили вдвоем без отца, бедствовали.

Свадьбу сыграли после Покрова, в приданое дали восьмимесячную телочку. Николай был хорошим хозяином, он наготовил достаточно много сена, ведя покосы на лесных полянах. Вдвоем зажили хорошо, к тому времени Николай изготовил необходимую мебель. Полина готовила ему обеды, ухаживала за телкой, ходила на родник за водой. Николай смастерил подойник для коровы из можжевельника, такой подойник был плотный и служил долго.

Прожили зиму, к весне Николай наготовил осины для сруба колодца. Ошкурил бревна, уложил их и накрыл их осиновой корой. Так держал бревна до августа, пока они не подсохли и загрубели. Колодец копал в августе один, сначала выкопал двухметровую яму, выбрасывая землю вверх лопатой. Потом сделал треугольный конус с металлическим крючком. По лестнице забирался в колодец, заполнял землей бадью. Потом поднимался наверх и через крюк веревкой вытаскивал эту бадью. Через неделю появилась вода. Николай расчистил аккуратно дно, засыпал мелкими камешками из реки.

Потом стал выкапывать оставшиеся крупные камни в стенах колодца. Когда тронул один из них, вода забила фонтаном. Он сложил в колодец приготовленный сруб. Колодец был готов, Николай два дня выбирал грязную воду, чтобы вычистить колодец. В сентябре воду брали из родника и колодца.

Весной того же 1908 года Николай расчистил поляну от пней, взял в деревне лошадь, вспахал участок, посеял овес и ячмень. Осенью смолотили вручную цепами свое зерно, взяли на зиму кур, петуха. Хозяйство постепенно увеличивалось, появились цыплята. К весне становилось дорогим сено, по насту в марте крестьяне из деревни приезжали за ним к леснику. Поэтому Николай использовал свои возможности и много готовил сена за лето.

Зимой Николай пересчитывал деревья и клеймил те, которые нужно рубить, собирал еловые шишки на семена. В этом ему помогали деревенские мальчишки и девчонки, которых он одаривал за работу пряниками и конфетами. Весной заготавливал кору ивы для сдачи в контору заготсырья. Летом косил сено и складывал его в стога, потом продавал частникам, а вырученные деньги сдавал в лесничество.

Зимой для себя он плел лапти, лукошки для сева, корзины из бересты, которую драл во время сокодвижения с помощью кочедыка — специального шила. Лапти из бересты легкие, воду не пропускают.

Всякое случалось в лесу. Однажды Николай припозднился с обходом участка и возвращался домой уже поздними сумерками, шел без опаски, топор был за поясом, в правой руке деревянная сучковатая рогатина. Вдруг мелькнула тень, Николай отпрянул в сторону. С дерева спрыгнула рысь, хотя на людей они нападают очень редко, наверное, прельстил ее запах недавно сшитой заячьей шапки. Скорее всего, в это время у нее был выводок, который требовал пищи. Николай моментально прижал ее рогатиной за загривок к земле, выхватил топор и обухом по голове убил ее. Потом сделал из рыси чучело, набив его сеном, и приспособил над входной дверью.

Один раз, уже летом, почувствовал недалеко от реки гнилой рыбий запах. Понял, что это медведь закопал рыбу в землю. Прислушался и услышал чавканье медведя, который сгребал лапой ветки малины и ел ягоды. Потом этот медведь повадился на овсяное поле вблизи его дома, когда овес был еще в молочной спелости. Пришлось несколько раз отгонять медведя выстрелами из ружья в воздух.

Николай был хорошим охотником, на его счету множество убитых лисиц, зайцев, уток, кабанов, убивал волков, рысей. Но у него никогда не поднималась рука на тетерева или глухаря во время их свадебного токования. Он понимал, что эти вольные птицы токуют для продления своего рода. Убить ее, все равно, что увезти невесту из-под венца или забрать в плен ее жениха.

В доме Николая останавливались ночевать жители деревни во время покосов на лесных полянах и пустошах, они делились взятой с собой снедью.

Перед летней Казанской, которую праздновали 21 июля, Николай занимался бортничеством, проверял дупла на липах и осинах, снимал мед, готовил медовуху.

Зимой близко к дому приходили голодные волки, было слышно их завывание. Летом они охотились за овцами. Зазевается овца, отстанет от стада, волк ее хватал за шею, бил о землю, чтобы не шевелилась, и тащил подальше в лес на своей спине.

Однажды вечером домой не пришла корова, которая обычно далеко от дома не уходила. Чуть стало светать, Николай и Полина отправились в лес искать кормилицу. Колокольчика не было слышно, на голос корова не отзывалась.

Больше часа они бродили по лесу, пока не вышли к болотцу. И подумать даже не могли, что она в нем увязнет. На берегу были лишь голова и передние ноги. Из ее глаз текли слезы, на которые слетелись комары, мухи и мошкара. Хозяин остался с коровой, хозяйка побежала в деревню. Через час пришли мужики с топорами и веревками. Под передние ноги протянули веревку, под задние ноги в болотине подложили с двух сторон жерди. По команде стали приподнимать жерди и тащить за веревку. Буквально за десять минут они сумели вытащить корову из болота. Она упала на бок, протянула ноги и, тяжело раздувая бока, лежала не меньше получаса. Потом ее за веревку повели к дому, подкармливая хлебом с солью.

Так и жили, уклад жизни строился не на деньгах, не на угощениях, а на взаимопомощи. Нужно было строить дом, помочь в установке стропил или просто поднять бревно, хозяин звал на помощь мужиков. Они это делали охотно, зная, что в другой раз помощь им придет. Так и шли по жизни, помогая друг другу, а муж с женой — взявшись за руки.

Только вот не было у Николая с Полиной детей, хотя и прожили вместе больше девяти лет. В февральский заснеженный поздний вечер к ним кто-то постучался. Это был первый ночной гость, редкие охотники заходили иногда днем.

Николай вышел на крыльцо и ввел в дом заплаканную девушку. Они узнали свою деревенскую Марию. Она попросила Полину оставить ее на ночь и помочь ей. Рассказала свою историю. Она вместе с жителями деревни в мае ходила «по огороды». Вновь заостряли прогнившие стойки, вбивали их в землю. Переплетали между ними ивовые прутья и на них укладывали еловые и ольховые жерди. К вечеру после работы деревенский парень Михаил предложил ей зайти на поляну, посмотреть первых грибов — сморчков и строчков. Она согласилась, вечер был теплый, мох мягкий и поцелуи сладкие. Она через несколько недель поняла, что забеременела.

Никому об этом не сказала, летом незаметно было, а к осени стала надевать широкую одежду. Пополнела и пополнела, даже мать ничего не знает. А Михаила осенью на войну взяли, он так ничего и не узнал.

Долго думала, какой найти выход, решила прийти к ним в лес. Матери потом скажет, что ходила к дальним родственникам, которые никогда к ним не приезжают.

Выслушав Марию, Николай и Полина решили по-своему. Пусть она остается здесь, пока не родит. Ребенка может оставить у них, они его вырастят. Они живут уже больше девяти лет, а детей пока нет.

Мария родила мальчика, назвала Михаилом, побыла еще неделю, кормила материнским молоком. Потом, заплаканная и расстроенная, она ушла домой. Дома незаметно от матери и родных сцеживала молоко и плакала, что не достанется оно ее малышу.

Полина и Николай не ходили в деревню всю зиму, весну и только летом сказали родителям, что у них родился мальчик, пуповину резал и перевязывал сам Николай. Так они и жили, воспитывая приемного сына.

Летом 1917 года, придя в свою деревню, Николай узнал, что его родной дядя Семен умер, его жена продала свой дом Паскину Василию Васильевичу, а сама ушла жить к дочери в этой же деревне. Семья Паскиных жила в другом конце деревни, их дом был вторым с краю. В тот год их старший сын Василий женился и решил отделиться от отца. Вот поэтому и купил дом Семена Ивановича. Он не стал сразу в него переезжать, заготовил бревна и разобрал полностью этот старый дом. Весной 1918 года на этом месте он построил дом из новых бревен на две избы — зимнюю и летнюю. От старого дома в дело пошли полы, потолки, матицы, стропила и некоторые жерди для опалубки.

В 1918 году уже после революции вернулся в деревню живой и невредимый Михаил. Они сыграли с Марией свадьбу, родили трех дочерей, сына, правда, не было.

К 1922 году у брата Николая Якова было уже пятеро детей — три сына и две дочери. Среднего сына, который родился в семье в 1918 году, он назвал в честь своего брата Николаем. Кроме него в семье были старший сын Михаил и младший сын Петр.

Полина и Николай прожили в лесу еще десять счастливых лет. В 1928 году его нашли повешенным в лесу на осине. Следствие заявило, что это было самоубийство. Полина очень внимательно рассматривала мужа перед похоронами, не отходя от него несколько суток. Она потом говорила, что лицо было избито, в синяках и ссадинах, под ногтями кровь, одежда порвана, одного сапога не было. Недалеко от той осины были свежесрубленные пни, и проходила колея от дрог или от передка телеги.

Полина не дала увезти Николая на кладбище в Карело-Кошево. Ей предлагали похоронить у деревенской часовни Успенской Божией Матери на берегу пруда. Но Полина решила хоронить мужа на поляне напротив окон дома. Она поставила деревянный крест, и остаток лета каждый день подолгу сидела у могилы и плакала. Осенью, когда дни стали короче, пришла с сыном в деревню, подыскала себе домик.

Продала корову, да были сбережения от неистраченной зарплаты Николая. На эти деньги купила маленький домик с двумя окнами по фасаду на краю деревни рядом с домом Паскиных. Замуж так и не вышла, ей было уже 43 года, стали жить вдвоем с сыном Михаилом. Вступила в колхоз, зимой ходила в деревенскую избу-читальню, училась грамоте, научилась писать свою фамилию да считать до ста. Сыну рассказала правду перед самой смертью в 1960 году, ему самому было более 40 лет. Умерла она через год на 75-м году жизни.

*****

Летом 1961 года в гости к моей тетке Анне, которая к тому времени, вернувшись из Ленинграда, выдала свою единственную дочь замуж в Муравьево, а сама проживала одна в доме на краю деревни, приехал мой дядя Михаил из города Опочки. Однажды он пришел к нам на ужин и попросил меня назавтра сходить с ним в лес за грибами. На другой день рано утром мы вместе с дядей Мишей пошли в ельник. Дорогой я спросил у дяди, какие грибы будем искать: белые, подосиновики или подберезовики. Каждые из них растут в разных местах. Дядя Миша сказал, что хотел бы набрать лисичек. Я ответил, что их в деревне никто за грибы не считает — сухие, никогда не червивеют. Если даже черви их не любят, значит, они не такие уж хорошие.

Мы в деревне тогда собирали белые грибы, подосиновики, подберезовики, рыжики, березовые опята, белые грузди, сыроежки, волнушки и серушки. Вообще не брали лисички, маслята, черные грузди, шампиньоны, горькушки, кулаки, спокойно проходя мимо них.

Мы перелезли через забор, прошли по выгону, вошли в ельник. Дядя Миша предложил сначала сходить на Колин луг за ельником. Я ответил, что слышал о нем, но, ни разу не был. Дядя Миша сказал, что дядя Коля — родной брат моего дедушки Якова. Что тот назвал своего сына Николаем в честь своего брата.

Дядя Миша убедил меня в том, что он раньше много раз мальчишкой ходил к своему дяде до его смерти и хорошо знает это место. Пошли по узкой лошадиной дороге с прорезанными в земле колеями от телег. Прошли болотце, прудик, поднялись на взгорок, перелезли забор и вышли из ельника в государственный лес. Прошагали дальше с полкилометра, вместо луга справа и слева росли малинник и крапива. Малины было большое обилие, что вдоль дороги на траве виднелась красно-зеленая полоса от упавших веток малины. Проплутав по зарослям, ничего не найдя, вернулись в ельник за грибами.

Вечером у нас дома заговорили о Колином луге, сказали, что мы его не нашли. Отчим ответил, что после развилки надо было идти не по главной дороге, а по той, которая ведет вправо. В том 1961 году умерла жена Николая — Полина, вот поэтому всем и хотелось вспомнить или узнать историю о леснике.

Выслушав дома все о леснике, я через несколько дней один пошел искать Колин луг. Выйдя на него, увидел красивую цветочную поляну из колокольчиков, ромашек, одуванчиков и других цветов. Осторожно пробираясь по лугу, нашел заброшенный колодец. Дома и двора уже не было, но на ровной поляне явно выделялся небольшой могильный холмик. От него шел спуск к речке, возле которой пробивался уже заросший осокой родник. Речка почти пересохла, превратилась в ручеек. Но в одном омуте недалеко от поляны была видна мелкая плавающая рыба.

Я внимательно осматривал местность, вдруг наверху что-то заскрежетало. От страха присел, увидел, что одно дерево, упавшее на другое, при ветре скрипит. Стало жутко, я побежал обратно в ельник и успокоился лишь тогда, когда перелез через его забор, отдышавшись, пошел искать грибы по своим заветным местам.

Николай погиб на посту, защищая государственный лес. Теперь никто не покажет место, где был его дом и где его могила. Деревья на поляне уже стали большими, хотя они взрослеют намного медленнее, чем стареют и умирают те, кто их посадил, а жителей в деревне не осталось.

Переломный 1918 год

Карельская деревня Горбовец, где жил Иван Федорович со своей семьей, стояла на холме рядом с самой высокой точкой Бежецкого Верха. Это была самая ближняя к русским деревням карельская деревня. Она располагалась буквой «Т» двумя улицами с тремя посадами, в деревне тогда было 36 домов, из них 7 — пятистенных. К югу от деревни брала начало речка Уйвешь, к северу — речка Каменка.

Когда началась первая мировая война, Иван Федорович с женой Татьяной Ивановной, ждали сына-первенца. У них уже была четырехлетняя дочь, которая позднее стала няней для своих младших братьев и сестер, а потом и племянников. Иван Федорович к тому времени отделился от отца, построил свой дом на краю деревни. Деревенские ворота пришлось перенести ближе к выгону, между огородами оставили прогон для лошадей и коров, там была наезженная дорога. Отец выделил Ивану Федоровичу полоску земли, телку, лошадь, несколько овец.