Бесплатный фрагмент - Мы очень ждали тебя

Книга «Мы очень ждали тебя» — это честное повествование о важном периоде в жизни женщины. Беременность и роды — не просто физиологические процессы, а глубокое трансформационное переживание, требующее понимания, принятия и поддержки. Что редко удаётся получить мамочкам в роддомах разных городов и в разные годы.

Эти живые истории помогут читательницам почувствовать, что они не одиноки в своих страхах, сомнениях и надеждах. Каждая роженица проходит уникальный путь, чтобы почувствовать силу материнства. Понимание себя, принятие своих эмоций позволяет подготовиться к родам лучше, чем следование инструкциям, хотя и их отменять не стоит.

Мужьям, будущим отцам, эта книга раскрывает мир, в который они не могут или опасаются заглянуть. Биографические рассказы — это приглашение увидеть, что переживает женщина, и стать ей настоящей опорой в этот сакральный период.

Медицина меняется, но суть остаётся — роды требуют мужества, любви и веры. На страницах книги «Мы очень ждали тебя» живыми голосами мам рассказаны печальные или радостные истории, но неизменно в них одно — любовь к ребёнку!

Евгения Ушенина,

основатель Подтекст Клуба,

писатель, поэт, редактор,

преподаватель

---

После прочтения книги «Мы очень ждали тебя» поймала себя на мысли, что не знаю, как правильно написать этот отзыв…

Я читала не как психолог, который работает с беременными женщинами. Читала как женщина. Как мама. Иногда — с подступающими слезами. Иногда — с переполняющей радостью за каждую семью. Порой хотелось закрыть книгу и посидеть в тишине. Потому что это не просто сборник рассказов о родах. Это — про жизнь. В книге настоящие и очень честные истории. Не «как красиво всё прошло», а как было на самом деле. Здесь есть страх. Боль. Злость. Растерянность. Сомнения… И рядом — невероятные сила и любовь, которые рождаются вместе с ребёнком. Не киношные, не идеальные, а глубокие, такие, от которых внутри всё переворачивается.

Женщинам здесь разрешено быть разными: можно бояться, злиться, уставать, думать: «Я не справлюсь». И при этом оставаться самыми лучшими мамами для своих детей.

В историях сборника столько честности… Именно она даёт опору.

Я знаю, как часто беременные переживают: «А вдруг со мной что-то не так?» И мне хочется обнять каждую и сказать: «С тобой всё так. Твои переживания нормальны. Твои страхи понятны. Твои эмоции имеют право быть».

Для меня эта книга — про глубокое уважение к женскому пути. Разному. Сложному. Сильному.

Если вы ждёте малыша — прочтите обязательно. Не чтобы сравнивать себя с кем-то, а чтобы почувствовать поддержку. Если вы уже мама — возможно, в этих историях узнаете себя, и внутри станет теплее.

Я закрыла книгу с чувством большого уважения к каждой женщине, которая проходит через роды. И с благодарностью к мамам, которые поделились своими историями.

Правда — от сердца к сердцу.

Ольга Нифонтова,

семейный и личный психолог, доула,

консультант по грудному вскармливанию

---

Посвящаем нашим детям

---

Александра Романова

Беременна в 18

Тихое, воздушное ощущение счастья разлилось по уставшему телу. Незнакомое, новое чувство, которое я не могла пока сформулировать. Чувство, что всё изменилось навсегда. Теперь я совсем другая. И эта другая «я» ещё нежнее, мягче…

---

---

Мне никогда не удавалось вести дневник. Но некоторые события помню, хоть ночью разбуди. Стоит закрыть глаза, и на языке ощущается вкус тех дней. Нос щекочут ароматы. Разноцветные картинки мелькают, как фильм на быстрой перемотке. А иногда хроника замедляется, и несущественный разговор воспроизводится с детальной точностью, с обилием тех словечек и выражений, которые наполняли речь.

А ещё песни. Много песен. Ведь через чёрные проводочки наушников целыми днями текла музыка. Кассетный плеер поедал батарейки. Песни лились рекой. Потому в каждый момент моей жизни всплывала какая-нибудь строчка из песни. Иногда странным образом вырывая из контекста смысл, иногда приращивая его к ситуации. Как давно это было? Вчера? Ровно 30 лет назад.

Рано или поздно

А ту собачку, что бежит за мной,

Зовут «Последний шанс».

песня «Последний шанс»,

Армен Григорян,

группа «Крематорий»

«Старородящая» — так говорили советские врачи моей маме. Она забеременела в 29. Часто, со вздохом, она повторяла неутешительный факт. Для меня с детства это было безапелляционное клеймо прихода старости. Слышался укор общества. Мол, слишком долго гуляла, пела, ходила в походы… Засиделась у костра.

А ещё закрепилась стойкая ассоциация, что мама была старой уже в момент родов. Другими словами, я не застала маму молодой.

Так медицинский термин строго провёл в моей голове черту между молодостью и старостью. Я очень боялась опоздать. Боялась стать «старородящей». Поэтому положительному тесту неимоверно обрадовалась. «Вот так выглядит счастье!» — Я готова была сообщить эту новость всему миру!

К моему удивлению, врач в женской консультации не разделила восторга.

— Сколько полных лет? Восемнадцать? Ну куда ж так рано-то?! — возмутилась она и неодобрительно покачала головой.

Осмотрев меня, взвесив, сняв мерки, внимательно изучив результаты анализов, врач цокнула, снова покачала головой и угрюмо спросила:

— Животные дома есть?

— Нет, — грустно ответила я.

Мой любимый рыжий кот давно покинул этот мир, и больше мама никого заводить не разрешала.

Врач нахмурилась, мне показалось, она даже немного растерялась. Ещё раз пересмотрела анализы, сложила руки перед собой, как ученик, и, воткнув в меня острый взгляд, строго продолжила:

— Ну всё равно. Огро-о-омное количество болезней может протекать без симптомов, и, если вы хотите родить здорового ребёнка, надо обязательно сдать дополнительные анализы. Я выпишу направление. Анализы дорогие, но здоровье дороже. — Она придвинула к себе блокнот с красочным логотипом. Лист, разделённый на несколько блоков, пугал обилием длинных названий. Врач развесила галочки, как шары на новогоднюю ёлку, обильно, на всех ветках, шумно оторвала лист и протянула мне. — Не затягивайте! Очень важно выявить на ранних стадиях.

Я вышла из кабинета погрустневшая и напуганная. Всматривалась в цифры анализов, будто могла что-то в них понять, и пыталась удержать надвигающиеся, уже мешающие чётко видеть, слёзы.

— О, вам тоже такое дали? — Кудрявая девушка, стоявшая в очереди к врачу за мной, подошла вплотную к кабинету, ожидая вызова.

Вместо ответа я вытянула за край жуткое направление.

— Ага, так и есть. Всем одно и то же пишут. Процент им, что ли, отчисляют?..

— А у моей подруги нашли вот эту. ­ — Ткнула острым лакированным ногтем темноволосая девушка, стоящая рядом. Сидя в очереди, ещё до моего приёма, мы успели наболтаться и узнали друг о друге слишком много.

— Чё, правда?!

— И что теперь?

Нестройным хором всколыхнулись кудрявая и я.

— Сказали, сейчас — ничего. Когда родит, тогда лечить будут.

— А откуда у неё?

Темноволосая пожала плечами.

— Говорят, может, от родителей. Их же раньше не проверяли. Только недавно научились выявлять.

— Ну и нафига сейчас платить? Можно подумать, правда, нужно! Полгода назад ещё никто не знал про эти хламидиозы, гарднереллёзы… Придумали тоже! — закудахтали мы, как квочки на насесте.

— Заходите, — крикнула недовольно врач, прервав наш консилиум, и мы, попрощавшись, разошлись.

Трансформация

Водитель трамвая следит за дорогой,

За сердцем машины, за стуком колёс.

Для того, кто рождён вагоновожатым,

Это не шутки, это всерьёз.

песня «Трамвай»,

Владимир Шахрин,

группа «Чайф»

Теперь я ездила к первой паре и тщательно выполняла домашние задания. «Теперь я мама, а мама не может прогуливать и получать плохие оценки!» — Голос ответственной комсомолки звучал в моей голове. Комсомолкой я стать не успела (организация распалась вместе со страной), но голос, поселившийся заранее, звучал регулярно. «Никаких троек и тем более недопусков. Никакого пива и посиделок в курилке вместо лекций. Никакой беготни и прыжков», — нудил голос, и я повиновалась.

Весна 95-го расцвела для меня по новым законам, подарив новую жизнь. Этот каламбур не совсем точен, ведь новая жизнь во мне зародилась зимой и родится осенью, но свежие привычки и избавление от старых пришли именно весной. Именно весной узнала: я — будущая мама.

Вслушивалась в себя, пытаясь понять, что же теперь по-другому. Не находила. Расспрашивала подругу, у которой срок был чуть больше. Сопереживала её токсикозу и радовалась, что у меня его нет. Тщательнее вслушивалась. Не находя изменений, привычно погружалась в учёбу, отстранённые мысли и музыку, подпевая плееру.

По утрам ездила в тот же институт, тем же самым маршрутом, что и раньше: автобус — метро — трамвай. Вечерами гуляла по тем же улицам.

Институт ещё в год моего поступления переименовали в академию, но по инерции все продолжали называть его институтом. Впрочем, это логично, ведь никакой трансформации в заведении замечено не было. Вот и в себе никаких трансформаций я не наблюдала: ни фасадных, ни ощутимых внутренних, хотя шёл уже третий месяц беременности.

А изменений хотелось. Единственное изменение, которое я могла себе позволить, — это новые обои. «Почему бы и нет?» — решила я.

Обожаю клеить обои. А вот освобождать шкафы от книг, переносить вещи, протирать их — не очень. Поэтому даже не сопротивлялась маме и мужу, которые выгнали меня гулять, взяв на себя грязную работу, со словами: «Беременным вредно носить тяжести и дышать пылью». Не без доли сожаления пропустила обрывание старых обоев. Когда же дело дошло до самой поклейки, тут уж извините.

«Разрезание рулона, водружение обоин и стыковка рисунка — это никому не отдам», — твёрдо решила я, уступая намазывание полотен и стен клеем.

— Осторожнее! — то и дело повторяла мама, когда я в очередной раз стрекозой вскакивала на письменный стол или спускалась с него.

И я старалась осторожнее, но, растворяясь в любимом деле, забывалась и, с присущей резкостью движений, порхала. Когда маленькая комната, наконец, была оклеена, наполнена белизной и свежестью, я, по старой привычке, ловко спрыгнула со стола.

— Куда?! — вскрикнула мама и шлёпнула себя по бокам ладонями.

Муж, который до этого успевал подать руку и затормозить меня, замер. Внизу живота кольнуло, потянуло, отдало в поясницу.

— Ой! — Я схватилась за ещё не округлившийся живот.

— Ну-ка, ляг! — скомандовала мама и жестом, больше подходившим для фразы «Марш в угол!», указала на диван.

Немногословный врач скорой с каменным лицом заключила:

— Надо в стационар. Поедете?

Я кивнула. Глаза увлажнились, нос набух, руки приклеились к ноющему животу.

Врач ткнула пальцем в телефон:

— Воспользуюсь?

— Конечно! — Мама, суетливо выдёргивая шнур из-за тумбочки, подала чёрный аппарат на колени врачу.

Диск набора запел и зацокал.

— Алло, это сорок пятая. Угрозу прерывания примете? Выезжаем.

Шею обожгло словами, во рту появился металлический привкус, руки покрылись мурашками, слёзы прыснули.

Осознание

Может, там веселей и богаче,

Ярче краски и лето теплей,

Только так же от горя там плачут,

Так же в муках рожают детей.

песня «Я ни разу за морем не был», Алексей Романов,

группа «Воскресение»

В приёмном отделении часы длятся вечность: заполнение бумаг, осмотр, «Подождите у кабинета», ЭКГ, «Пройдите в конец коридора», анализы, «Присядьте», снова заполнение бумаг, УЗИ…

— Какой, говорите, срок? Когда УЗИ делали? Нет-нет, на неделю больше. Что это у вас тут? Под вопросом двойня? Совсем, что ли? Жёлтое тело, видимо, было. Явно один. — Тон врача подразумевал, что именно я допустила все перечисленные ошибки. Возмущение бурно выплёскивалось именно на меня. Но я не сопротивлялась. Как-то даже полегчало.

Палата на шестерых. Только одна кровать пустая — у стены. Буркнув: «Добрый вечер», — сняла халат, максимально аккуратно легла и, отвернувшись ото всех, съёжилась под одеялом. Живот тянуло, боль в пояснице не давала расслабиться.

Пожалуй, только теперь я по-настоящему осознала, что беременна. Осознала, что во мне растёт жизнь. Именно теперь, когда переполнял страх потерять эту самую жизнь из-за беспечности, глупости, небрежности… В самобичевании мне не было равных. День за днём я лежала носом в стену и уничтожала себя. День за днём слёзы мочили подушку и пододеяльник. Я держалась за живот и повторяла: «Прости меня! Только бы всё обошлось! Я буду бережна с тобой. Теперь уже никогда не забуду про тебя. Господи, пожалуйста, пусть всё обойдётся!»

Врачи, медсёстры, санитарки постоянно отвлекали осмотрами, исследованиями и чем-то ещё, но я научилась быстро возвращаться к своим мыслям.

— Какой срок? Глупости. На неделю меньше, чем в консультации поставили. А в приёмном кто делал? Совсем, что ли?

— Восьмая палата, а вам особое приглашение надо? Поднимаемся, поднимаемся. Быстро на уколы!

— Обед! Чашки не забываем!

— Просыпаемся, просыпаемся, мерим температуру!

В коридоре то и дело слышались быстрые шаги и скачкообразный шум колёс каталок — это кого-то везли на срочную операцию. Кого-то выписывали. Поступали новенькие…

Девочки в палате рассказывали друг другу свои причины попадания в больницу, диагнозы и прогнозы. Сначала я не улавливала их истории, но постепенно начала выползать из ракушки и вслушиваться. В какой-то момент показалось, что мой случай самый лёгкий и если уж врачи справляются с тяжёлыми, то и с моим справятся. Если девочки при этом не перестают верить в лучшее, то и у меня получится. И кроме того, не может же быть плохо у всех. У кого-то же должно быть хорошо. Так почему не у меня?

Девочки заметили изменения в моём настроении, и самая бойкая участливо спросила:

— А у тебя что?

За эти несколько дней я извела себя самоуничижением, привыкла к осуждению медработников, и потому спокойно рассказала и про обои, и про постыдный прыжок, готовая к критическим высказываниям. Но, к моему удивлению, ничего такого не встретила. Наоборот, в глазах и словах слушателей было сочувствие, сопереживание. Я снова расплакалась.

— Ну-ну, всё будет хорошо!

— Ты, главное, не нагнетай!

— Ребёнку нужны положительные эмоции, — нежно сказала самая старшая в палате. — Тонус снимут, это не страшно.

Фантомный голос комсомолки в голове строго скомандовал: «Слышала? Заканчивай ныть!» Но слезоточивый фонтан не желал иссякать.

Самая красивая в палате, манерно увлажняя руки кремом, решила поделиться своей историей:

— А вот я с первого дня аккуратна к себе и малышке. Ни на минуту не забываю, что беременна, питаюсь, как врач написал. Это не сложно, правда. Надо только чуть быть к себе внимательнее и…

Но её неожиданно перебила мужиковатая девушка с короткой стрижкой, громко продекламировав низким голосом частушку:

— Хорошо тебе, подружка, тебя мамка родила, а меня родил папашка, мамка в городе была.

Самая красивая дёрнула плечом и не стала продолжать. Надув губы, она поправила чёлку и улеглась под одеяло, расправив на нём складочки.

«Думай о хорошем, я могу исполнить», — неожиданно громко пропела Алёна Свиридова из радиоприёмника на тумбочке соседки.

— Тьфу ты! Предупреждать надо, что включаешь! — с улыбкой шикнула самая старшая. — Этот «Розовый фламинго» по кругу крутят. Ужас.

— Ну и ладно, зато слова в кассу, — возразила самая болтливая в палате. — Я рассказывала, как мои свёкры обои клеили?

— Нет. Давай, рассказывай, — подбодрила старшая.

— Это вообще кора была! — Болтливая махнула рукой и села по-турецки. — Прихожу я с работы и вижу картину маслом: стоит свёкор на стремянке под потолком с видом волка из мультика «Жил-был пёс». Помните, как там волк на забор облокачивался? Ну вот. Так же, рука в бок, пузо вперёд выпятил, локоть на ручку стремянки положил. Только одна нога на ступеньку выше, а не за ногу. Стоит, с лёгкой улыбкой печально сверху вниз на жену смотрит. Вот так… — Болтливая вскинула бровки домиком, нарочито вздохнула, ногтем изобразила ковыряние в зубе. По палате прокатились первые смешки. — А свекровь в это время приподнимает край намазанной обоины, вглядывается в рисунок, вроде собирается подать, но потом аккуратно кладёт обратно и бежит к противоположному краю. Я ж говорила, она у меня на колобочка похожа: румяная, маленькая, кругленькая. И вот, когда второпях пытается быстро идти, переваливается с ноги на ногу, и ощущение, что она нестабильно бежит, что вся на пружинках. — Болтливая растопырила пальцы и замахала руками. Плечи поочерёдно поднимались и опускались. Тело, будто отдельно от головы, заходило ходуном. Панцирная кровать закачала её, как на волнах, отчего казалось, что болтливая и правда бежит. — И вот, подбегает она к противоположному краю, поднимает, смотрит на рисунок, качает головой, вроде опять пытается подать, но снова кладёт и бежит обратно. — Кровать сильнее раскачала рассказчицу. Даже красавица высунула нос из-под одеяла и улыбнулась. Тема обоев сначала сжала всё внутри меня, но стоило улыбнуться, и она стала ничтожной, победимой. Я ещё вытирала слёзы, а смех уже прорывался. — Я снимаю куртку, разуваюсь в коридоре, а она всё бегает туда-сюда, туда-сюда. Растопырив руки, медленно с трудом наклоняется, отставив мизинец, приподнимает обоину, вроде вот-вот шаг к стремянке сделает, но качает головой, кладёт на пол и бежит опять, уже с небольшой одышкой. Это какую-то нелепую эстафету напоминало. А свёкор так, знаете, нежно сверху, со вздохом сожаления, глаз с неё не сводит и говорит нараспев: «Как же ты так живёшь-то?»

Все в палате смеялись в голос, вытирая ладонями слёзы, даже самая красивая.

— Да ну тебя, Задорнов отдыхает, — махнула рукой старшая. — Ох уж эти ремонты!

— Молчи, ничего не говори, я знаю сама, — на одном выдохе процитировала болтливая песню Ирины Аллегровой «Странник».

История за историей рассказывались в палате. Анализы улучшались. Самых позитивных выписывали быстрее остальных. Поступали рыдающие новенькие. Постепенно их слёзы высыхали. Мои высохли окончательно, как только врачи вынесли вердикт: беременности ничто не угрожает, пора выписывать.

Возвращение

Начинается новый день

И машины туда-сюда.

Раз уж солнцу вставать не лень,

И для нас, значит, ерунда.

песня «Муравейник»,

Виктор Цой, группа «Кино»

За месяц, проведённый в больнице, я не только в полной мере осознала беременность, но и почувствовала первые изменения в организме. Чуть позже и первые толчки.

Теперь пришло время решать вопросы в институте.

— Как ты всё это осилишь-то? — поинтересовалась подруга, передавая мне стопку лекций, но, заметив мою тревожность, попыталась подбодрить: — Ой, да ладно тебе! Преподы так всё поставят, чего ты паришься!

А преподаватели оказались ответственными.

— Беременная?! — разулыбался обычно хмурый химик. Его брови взметнулись над очками, руки нырнули в карманы халата. — Вам нельзя с химикатами. Вы тогда, знаете… — Он перекатился с пятки на мысок и обратно, подтолкнул указательным пальцем очки на переносице повыше и снова спрятал руку в карман. — Вы тогда приходите часикам к десяти каждый день и потихоньку будете рассказывать лабораторные. Без опытов.

Я закатила глаза — засада! Предстояло выучить не только формулы, но и изменения цвета, запахи, что бурлит, а что испаряется. Не обращая внимания на мой тяжёлый вздох, преподаватель бодро добавил:

— Жду вас завтра.

И я пошла дальше.

— Садитесь за любой компьютер. Вот методичка. Решите — позовите, — гнусаво пропыхтел дед, работавший физиком-лаборантом целую вечность. — Можете по несколько в день, — добавил он.

Речь его была отрывиста. Шаркающей походкой, едва поднимая ноги, он перемещался с постоянной скоростью, размахивая в противоход руками, будто в ладонях держал лыжные палки. Его сгорбленная на один бок спина не давала поднять голову. Поэтому он искоса поглядывал в монитор, что-то фиксировал в своём блокноте, не переводя взгляда на студентов, и удалялся до следующего вызова. Дед явно был скрипучим роботом. По крайней мере, это бы объясняло, как в таком преклонном возрасте и в таком состоянии он каждый день с утра до вечера с механической точностью выполняет рутинную работу.

Решив несколько контрольных, я вздохнула: «Неужели никто „так“ не поставит?» Сложила пальцы крестиком и пошла в другой корпус. К математичке.

— Так, сейчас дам контрольные, можете тут писать, можете — дома. Только, умоляю, давайте поподробнее, а то мне каждый раз тетрадку приходится исписывать из-за этих ваших «в уме»! — Преподаватель засуетилась, шурша бумагами и выискивая в ворохе нужные листы.

С остальными предметами было попроще.

«Ну зато химию, физику и математику ребёнок точно впитает в утробе матери», — приободрила я себя, поняв, что ездить придётся каждый день. Спойлер: не впитал.

К экзаменам я приплыла уточкой. Живот не сильно выдавался вперёд, но с походкой я ничего не могла поделать. Она стала той самой, по которой можно безошибочно даже со спины узнать беременную.

— Замечательно! — потёр руки увлечённый химик, когда я, наконец, сдала ему последнюю лабораторную. — Ответьте мне ещё быстренько на три вопроса, и я вам поставлю автомат…

— Так, сейчас проверю, приходите завтра, если всё правильно, получите допуск, — прошуршала математичка…

— На автомат у вас не набирается. Так что готовьтесь к экзамену, — заключил дед-робот, подсчитав баллы.

— Не может такого быть! Как так-то? Я все контрольные на пять написала! У меня, по идее, только за пропуски занятий балл немного снизится.

— Ничем не могу помочь. Можете прийти завтра. Поговорите с преподавателем. Сейчас он занят. Экзамен у другой группы.

— Да я и так каждый день! Мне отдыхать после больницы надо, а я сюда через всю Москву на трамваях… — плаксивым голосом пробухтела я, раздражённая несправедливостью.

— Ой! — Дед-робот резко включился. — Беременна? Сейчас проверю, почему такой балл.

Он так шустро зашаркал к лаборантской, чуть больше обычного наклонившись вперёд и раскачиваясь из стороны в сторону, что мне захотелось бежать рядом, подстраховывая. «Сейчас упадёт. Сейчас упадёт», — застучало в голове. Но дед не упал. Он вернулся достаточно быстро, бубня под нос:

— Четвёрка получается. Автоматом четвёрка. Надо же, ошибка в формуле. Надо же. Пойдёмте. — По кратчайшей траектории дед-робот направился к выходу.

Я поспешила за ним.

— У неё автомат. Она беременна, — выпалил лаборант, подойдя к импозантному преподавателю, который раскатистым баритоном пропел:

— Ну я-то тут ни при чём. — Он поправил уголок накрахмаленной рубашки и элегантно поднял руку. — Давайте зачётку.

Гнетущая тревожность и мёртвая тишина сменились нарастающим шёпотом.

— Ти-хо! — осадил студентов физик.

Стало слышно, как выводит заковыристую подпись его перьевая ручка.

— Как тебе удалось убедить деда пересчитать? Мы ему не могли доказать! Никто в потоке автомат не получил! Это же…

— Ну хоть такая привилегия у беременности.

Радостный одногруппник побежал рассказывать всем, что можно пересчитать физику.

На одном из экзаменов я выполняла задание на компьютере. Поскольку сидела в самом конце кабинета, мне были видны мониторы других студентов, и я иногда в них подсматривала. Было немного стыдно, но желание получить пятёрку толкало на это преступление.

Тут в кабинет вошла одногруппница. Тоже беременная. Тоже на раннем сроке. Она нарочито выставила пузо вперёд и шаткой походкой подошла к преподавателю:

— Вы видите? Мне никак нельзя сдавать Ваш экзамен. Беременным вредно сидеть за компьютером. Особенно на раннем сроке.

Она положила справку о беременности и раскрытую зачётку на стол. Молодой преподаватель растерялся, испуганно посмотрел на группу. Группа закивала.

— Ну хорошо, если так. — Преподаватель неуверенно пододвинул к себе зачётку. — Я поставлю вам тройку.

— Или Вы хотите меня расстроить? — произнесла одногруппница с одесским акцентом, улыбнувшись.

— Хорошо. Я поставлю четвёрку. Но о пятёрке не просите.

Беременная кивнула, забрала зачётку с выторгованной четвёркой и вышла.

Я отвлеклась от заданий и задумалась: «Вот я лохушка! Вот как надо к преподавателям подходить. Похоже, я единственная беременная, которая сдаёт сессию».

— А мне тем более нельзя. — В кабинете показалось сначала пузо, за ним — вся студентка. — Я тупо за компьютером не помещусь.

Студентке из параллельной группы для подтверждения беременности справка уже была излишней. Преподаватель кивнул, молча черканул в зачётке оценку и проводил студентку хмурым взглядом до двери, в проёме которой показалась ещё одна бойкая девица.

— Я тоже, — выкрикнула она, размашисто зашла, метнула зачётку, захлопнула её, будто оценка могла вылететь, и, обернувшись на пороге, добавила: — Причём все от одного и того же.

Группа заржала. Все знали: бойкая не беременна. Преподаватель вскочил. На лице проступили красные пятна. Он так отчаянно хлопал глазами, что мне стало его жалко. Решила не добивать своей беременностью и уткнулась обратно в компьютер. Но он сам напросился. С какой-то щенячьей злобой спросил:

— Может, ещё кто?

Нет, ну а что, я врать буду? Скромно встала.

Преподаватель обмяк и сел обратно.

— Давайте зачётку. Вам пять.

— Но Вы же не проверили! Я почти всё сделала! Но ещё не всё.

— Ну да, поэтому пять. Тишина! Делаем, не отвлекаемся.

Неприятный осадок остался. Незаслуженность какая-то и фальшь были в этом. Остальные экзамены я решила сдавать самостоятельно, без поблажек. В итоге сдала сессию лучше предыдущих. «Мама не может получить плохую отметку», — повторяла я себе.

Прибавление

Погляди на меня и белым крылом

Птицы Сирин коснись ручья.

И рассвет поцелует зарю,

А заря разбудит свирель и позовёт меня.

песня «Напои меня водой»,

Гарик Сукачёв

Проснуться под яркими лучами и осознать, что никуда не надо бежать, ничего не надо учить, никому ничего не надо сдавать — вот оно, маленькое счастье. А если прибавить к этому округление живота и осознание растущей жизни, то и словами не описать воздушность.

Воздушность пропадала, как только я спускала ноги с дивана и, переваливаясь винни-пухом, спешила в туалет. С каждым днём всё чаще и чаще туда бегала, но, слушая истории о токсикозах, искренне считала, что моя проблемка не такая уж и проблема. Просто не надо уходить в парке далеко от кафе. Главное, чтобы автобус быстро пришёл…

В один из солнечных дней, предвкушая прогулку, я открыла дверь и замерла. На пороге сидело чучело-мяучело. То самое, из мультфильма. Маленькое, с грязными склеенными волосинками. Чучело смотрело на меня разными глазами: голубым и бежевым. Про прогулку в парке забыла. Подхватила субтильное тельце, издавшее жалобное полумяуканье, и принесла на кухню.

— Какой грязный! Ужас! Не спускай его только на пол, ради бога! — Мама, вытиравшая посуду, замахала полотенцем, будто отгоняла чертёнка. — Помой, что ли, сначала. Кому на этот раз пристроишь?

У меня в руках часто оказывались собаки, кошки, даже попугаи, и всех удавалось пристроить.

Когда вода смочила шипастые, растопыренные во все стороны, как у панка, волосяные пирамиды, осадила их и распутала, из чучела-мяучела котёнок резко превратился в гремлина. Оказалось, что у него огромные торчащие уши, крохотный приплюснутый нос и глаза, увеличившиеся из-за экзекуции и теперь еле помещающиеся на голове. Щуплое тельце покорно стояло в раковине, дрожало и слезливо попискивало. После нескольких намыливаний кот оказался совершенно белым, а под полотенцем и вовсе превратился в мохнатый шар, похожий на заячий хвост.

В этот момент стало совершенно понятно, что никому я этот плюшевый ласковый комочек не отдам.

Вечером пришла подруга и, покрутив малыша, уверенно заявила:

— Это чистокровный перс. Сто пудов!

— Получается, его кто-то ищет. — Я надула щёки, опустила лоб и запыхтела, раздувая ноздри.

Будто кто-то решил отобрать только что подаренную мне игрушку. Что уж скрывать, я и поплакать успела, представив расставание, и придумать лживые отговорки, мол, кот сбежал, и наобниматься с Гремлином, который начал откликаться на имя…

Утром позвонила подруга. Я ожидала, что она скажет: «Обломайся: нашёлся хозяин! Придётся отдать», — или: «Оч странно, но никто не знает, чей он». Но я точно не была готова к такой истории:

— Прикинь, его мужик из соседнего подъезда, тот, что на понтах, за бешеные деньги на «птичке» купил. Принёс домой. А котёнок сына оцарапал. Потом бабку. Ну она кота за шкирку и с балкона. Прикинь?! — В трубке послышалось глубокое втягивание сигаретного дыма и быстрый выдох. — Не, ну не овца? Прям зла не хватает! С третьего этажа! Народ видел, но найти никто не смог. Подбежали, кис-кискали, но он, видимо, от страха в подвал шмыгнул. Пару дней назад было.

Я часто потом вспоминала эту историю, особенно когда сын учился ходить, придерживаясь за кошачью шерсть, и задавала риторический вопрос: что же они с тобой делали, если ты их поцарапал?! И каждый раз ощущала прилив нежности к этому плюшевому существу. А ведь за восемнадцать лет своей жизни он ни на ком не оставил ни единой царапины.

Но это было потом, а сейчас я вздохнула с облегчением, и неимоверная радость охватила меня:

— Значит, никто тебя у меня не заберёт! Не, ну этим монстрам я тебя точно не отдам, даже если придут с твоими документами, — твёрдо сказала я, подхватив Гремлина на руки и запустив пальцы в урчащую белизну.

---

Имя твоё

И из гнёзд пасынка звёзд

позовёт метель,

От земли имя принять

да зажечь к весне рассвет…

Да охранит тебя Солнце от мутных зрачков!

Да охранит тебя Солнце от грязного рта!

Да охранит тебя Солнце от чёрных присяг!

Да оделит тебя Солнце глазами любви!

песня «Пасынок звёзд»,

Константин Кинчев,

группа «Алиса»

— Уже придумали имя? — спрашивала каждая соседка, узнав, что я в положении. А одна даже подарила двухтомник «Тайна имени». Во времена, когда у меня ещё не было не только интернета, но и компьютера, книга стала действительно царским подарком.

Опираясь на выводы учёных умов, выбрала несколько вариантов, но вспомнила носителей этих имён, и возникли сомнения. Пожалуй, это был самый трудный и ответственный выбор, с которым я сталкивалась на тот момент в жизни. Я прокручивала имена с утра до вечера, одни добавляла, другие вычёркивала…

Конечно же, помимо имени, в моей голове крутилось много всего. Из головы не шёл вопрос на первом УЗИ:

— У вас двойни в роду были? Что-то мне тут кажется двое…

А у меня были двойни в роду. И даже тройни. И последующие УЗИ, опровергавшие друг друга по остальным вопросам, не внушали доверия настолько, чтобы окончательно убедить беременный мозг в единственности ребёнка.

Меня одолевали страшные сны: то второй ребёнок болен, то я потеряла обоих, то и с ними, и со мной что-то случилось… Картины разворачивались одна красочнее другой. Я просыпалась вспотевшая, в слезах, с клокочущим сердцем и пыталась разумно объяснить себе, что это всего лишь моя тревога, а не предвидение. «Предвидение… Предвидение…» — стучало в висках, и я начинала лить слёзы уже наяву.

Спасал белый пушистый комок. Своим озорством и требованием глажки он отвлекал от тревожных мыслей и задавал ритм. Стоило мне сесть, кот укладывался на колени, прижимал ухо к моему животу и урчал. Казалось, он разговаривал с ребёнком. И тот отвечал ему, нежно выставляя пятку. Это было так трогательно и умиротворяюще…

А хождение по врачам приносило сплошные огорчения. У меня возникло ощущение, что их основные задачи: запугивать, как можно чаще дырявить вену и убеждать, что только невкусное и нелюбимое питание полезно плоду.

От этого негатива спасало исключительно природное бунтарство и умение пропускать страстные речи мимо ушей. И, конечно же, комедии. Улыбающиеся американские актёры, захватившие видеопрокат, помогали забыть и про тревоги, и про врачебную попытку ущемить меня в еде. Но иногда и фильмы неожиданно вызывали новый виток страхов. Полюбившаяся мне комедия «Большой бизнес» усилила страх подмены ребёнка, а другая — «Уж кто бы говорил» — страх, что не справлюсь с ролью матери.

Я разговаривала с другими беременными и успокаивалась. Оказалось, они тоже много чего боялись. Кто-то до дрожи боялся, что молока не будет, кто-то — упасть, кто-то — попасть в лапы к бандитам… Мы слушали друг друга, интересовались причинами и наращивали разнообразие страхов, сохраняя их в себе. И в какой-то момент страхов стало так много, что все их разом схлопнула одна дурацкая мысль: «Бояться — нормально. Если я волнуюсь, значит, будет всё хорошо!» Мне она показалась такой логичной, что её действие стало сравнимо с дихлофосом от тараканов. Один пшик — и я спокойна.

Иногда терзания и страхи прерывал муж каким-нибудь важным вопросом, например:

— А почему имя выбираешь ты?

— Ты даёшь отчество и фамилию. А я даю имя.

— Хм, логично. Но почему у меня ощущение подвоха? — Потёр подбородок муж.

— Ладно, — смягчилась я, — дам несколько на выбор.

Но вот только как выбрать эти самые подходящие несколько имён? В полудрёме положила руку на живот и начала перечислять: «Владимир, Алексей, Юрий». Вдруг ощутила прилив тепла и нежности. Вот оно!

Стала перечислять дальше: «Виктор, Игорь, Константин, Сергей…» Ничего, ничего, ничего… Будто бы морская волна покинула берег. Может, показалось? Повторила: «Юрий». Снова ощутила тепло. Не показалось.

«Анатолий, Армен, Александр, Андрей…» — Те же ощущения поймала ещё на одном имени. Остальные отсеялись. Переспала ночь с мыслями об этих именах и за завтраком выдала:

— Будет или Юра, или Андрей.

— А если девочка? — Мама заинтересованно обернулась с только что наполненным чайником.

УЗИ недавно появилось в арсенале врачей и пока считалось вредным, без надобности не делалось. Надобности, к счастью, не было, и потому подсмотреть пол ребёнка возможность не представилась. Но я почему-то не сомневалась. Нет, иногда, конечно, меня посещала мысль, что может… «Ой, ну нет. Ну какая девочка?» — отмахивалась я практически тут же.

— Нет, будет мальчик, — безапелляционно выдала я.

— Точно не Андрей, — насупился муж, видимо, в очередной раз приревновав к кому-то.

— Значит, Юра. Ну и хорошо. Тем более что отчества «Юрьевич» и «Юрьевна» мне нравятся даже больше.

---

Скорее бы

Мы с тобой дышим городом,

Мы с тобой смотрим под ноги,

Мы с тобой — это просто ты и я.

песня «Спокойной ночи»,

Сергей Галанин,

группа «СерьГа»

«Скорее бы уже родить! Скорее бы!» — думала я, мечтательно закатывая глаза.

Томительное ожидание было невыносимо. Хотелось поскорее увидеть сына. Хотелось щекотать детскую пяточку не через тонкую простыню живота, а касаясь нежной кожи. Хотелось поцеловать голову, а не поглаживать лобик, упирающийся в правый бок живота. Или это макушка?

Угадывание позы и расположения — ежедневная игра, в которой сын всегда выигрывал. Только я подумаю, что он уже начал переворачиваться, как он выставлял бойкий локоть в неожиданном месте.

Ещё не повернулся. Ещё не время… Ещё немного осталось осторожных ночей. И я представляла, как наконец-то стану спокойнее спать, не опасаясь лечь на живот и придавить. Спойлер: после родов первый раз удалось спокойно поспать примерно через год.

Лето выдалось солнечным, тёплым. Во всяком случае, таким оно было для меня. Я бродила около дома и по парку, ела мороженое и представляла, как буду каждый день гулять с коляской. Сентябрь заставил надеть колготы. Ни о каких специальных магазинах для беременных я даже не слышала. Рынок — вот единственное место, где можно купить всё, были бы деньги. Но денег было не так уж и много. Поэтому одно платье на лето, с завышенной талией, и одно, шерстяное, на осень. Турецкая куртка с кулиской уже перестала быть приталенной и ровным прямоугольником прикрывала от холода почти до колен. «Хорошо всё-таки, что не надо думать, в чём ходить зимой! И эти ужасные колготы! Их же так сложно натягивать, ещё и под животом скатываются. Скорее бы уже родить! Скорее бы!»

Пыхтя по-винни-пушьи, я с ностальгией вспоминала маленький срок и лёгкость длинного платья. Рассматривая себя в зеркале, отмечала, что не такой уж и большой живот. Я бы даже сказала, что его практически не было. Вместо того, чтобы выпирать животу, отклячилась моя пятая точка, и на неё можно было ставить сервиз. Подружки смеялись:

— Вечно у тебя всё не как у людей! Все носят беременность спереди, а ты — сзади!

— Это обманная тактика, — хихикала я в ответ.

А в душе очень радовалась такому расположению, потому что так проще защитить малыша от внешнего мира. Так не толкнут в транспорте, так не упадёт ничего сверху. Так мои руки всегда наготове.

— Слышала, ты вышла замуж. — Остановила меня школьная учительница.

Я стояла в той самой широкой куртке, из-под которой торчало шерстяное платье ниже колен.

— Как здорово! Детей пока не собираетесь заводить?

На следующий день я родила.

Началось

Пусть время здесь вперёд не мчится — ползёт.

И пусть остаться здесь сложней, чем уйти,

Я всё же верю, что мне повезёт.

песня «Я остаюсь»,

Анатолий Крупнов,

группа «Чёрный Обелиск»

Утром я проснулась от стойкого чувства, что не могу удержать жидкость. Она начинает вытекать. Поспешно вылезла из кровати. Так и есть. Удержать не могу. Воды отошли.

Что под рукой? Футболка. Не удержит. С полки полотенце.

— Я рожаю! — крикнула через всю квартиру мужу, собирающемуся на работу.

Он что-то звучно уронил в раковину. Прибежал с недобритой щекой.

— Набери тёте Ире.

Мама подруги работала на скорой. Она обещала отвезти в хороший роддом. Муж начал набирать номер, который предусмотрительно был записан на листочке и уже месяц как лежал под аппаратом. Я прижала трубку к уху, всматриваясь, как диск медленно возвращается после набора каждой цифры, и шептала: «Только бы она была на месте. Только бы не на вызове». Но она была на вызове. Я слышала, как по рации ей передали:

— Ир, тут твоя рожает.

Рация пикнула в ответ, и сосредоточенный голос с металлическими нотками спокойно сказал:

— Скажи, не смогу отвезти. Пусть звонит в скорую.

Расспрашивать не было времени. Да и смысла. Недоумение сменилось грустью, обидой, но было не до этого. «Я подумаю об этом завтра!» — прозвучал в голове голос Вивьен Ли, сыгравшей Скарлетт О'Хара.

— Звони в скорую. Она не сможет.

— Значит, так должно быть, — подбодрил муж и набрал «03».

Кивнула, понимая, что это правда. «Как же долго возвращается диск телефона при наборе нуля! Целую вечность. Рожу раньше!» — пытаясь не нервничать, думала я.

— Роды первые?

— Да.

— Когда отошли воды?

— Вот только что. В 5:30 утра.

— А, ну тогда не волнуйтесь. У вас времени предостаточно. Собирайтесь спокойно. Ожидайте.

Я ехала в скорой и размышляла: «Раз она не смогла помочь, значит, что-то случилось. Что-то серьёзное. Иначе бы она не отказала. Она явно была чем-то обеспокоена. Явно не хотела пугать меня. А раз так, значит, и мне не надо себя накручивать. Значит, так должно быть… Всё будет хорошо и у них там, и у меня тут. Раз я волнуюсь, всё будет хорошо. Всё будет хорошо».

Уже потом, вернувшись из роддома, узнала, что скорая тёти Иры попала в аварию. На момент звонка она только-только привела в чувство водителя, вызвала другую скорую и готовилась принимать роды на месте. И да, всё прошло хорошо. Перегрузив в новую карету испугавшуюся роженицу, врачи окружили её заботой, приняли роды и привезли в роддом уже с малышом на руках.

Сейчас больше всего тревожило, что я оказалась не в том роддоме, в который хотела меня отвезти тётя Ира, не там, где запланировала. Про платные роды и контракты я даже не думала. Это было не по карману. Я в детстве столько раз лежала в больницах! Всегда — просто сама по себе, без всяких связей. Но во взрослом возрасте, именно сейчас, почему-то было страшно оказаться не там, где за мной «присмотрят». Тревожило, что я буду тут одна-одинёшенька.

В приёмном было светло и вяло. Неторопливая медсестра сверяла документы. Насупленная сестра-хозяйка протянула мне рубаху, в которую мне следовало переодеться, скомандовав:

— Переоденься. Вещи медсестра мужу отдаст. — Голос звучал жёстко и отчётливо.

Я зашла за ширму. Встряхнула сероватую ситцевую ночную рубашку с поблёкшими цветочками. Вытянутый в разные стороны подол, глубокие заутюженные складки на коротких рукавах, кричавшие: «Микробов нет». От горла до пупа рубашка разодрана.

— Ой, она порвана.

— Специально, чтобы мамочка могла ребёнка кормить, — отозвалась мощная сестра-хозяйка.

По позвоночнику пробежали волной мурашки. Я представила, как она хватает рубаху, и та трещит, не в силах сопротивляться крепким ручищам. Эдакий Самсон, разрывающий пасть льву. «Зачем я вообще подала голос?» — промелькнуло в голове.

Ещё в прошлый раз, когда лежала на сохранении, заметила, что всё во взрослой больнице безапелляционно грубое, особенно касающееся беременности. Все эти слова: «старородящая» и «роженица», «плод» или «недоношенный» — говорились с какой-то особой интонацией. Даже слово «мамочка» звучало с насмешкой.

— Переоделась? — неожиданно смягчившись, почти улыбнувшись, спросила сестра-хозяйка, довольно глядя на меня в этой жуткой рубахе. Словно я прошла обряд посвящения и превратилась из чужой в свою. — Пошли, в предродовое провожу.

Что же вы кричите?

Мне недоступна вся ваша спешка,

Мне непонятен ваш ажиотаж,

Я не вижу причин суетиться,

Я не знаю, зачем входить в раж.

песня «Сидя на Белой Полосе», Майк Науменко,

группа «Зоопарк»

В палате двенадцать рожениц стонали и кричали. Стонали горестно, кричали пронзительно. Двенадцать голосов. Двенадцать рожениц, которые вот-вот станут мамами.

Вспомнились слова моей мамы, которая возмущалась, что в фильме «Семнадцать мгновений весны» радистку Кэт рассекретили из-за того, что она кричала «Мамочки» по-русски во время родов.

«Ой, прям обязательно было кричать? — Пожимала плечами мама. — Что за ерунду показывают? Все терпят, а она прямо потерпеть не могла. Вообще не понимаю, зачем кричать».

У меня схваток ещё не было. И я пока тоже не понимала, зачем кричать. Мимо бегали туда-сюда медсёстры. А я со скукой пялилась то в потолок, то на изнывающих от боли девочек всех возрастов и занималась сбором статистических данных. Данные были таковы: «Мама» действительно никто не кричит. Чаще крик ограничивается «А-а-а!», «Ай-ай-ай-ай!» или «О-ой-о-ой». Реже — «Сделайте хоть что-нибудь! Я больше не могу! А-а-а!» Иногда голос рожениц взывал к девушке лёгкого поведения. Но недовольные медсёстры грозно напоминали, что мат в общественных местах возбраняется, и призывы сменялись продолжительным, неистовым «М-м-м!».

Сочувствовала и надеялась, что удастся «потерпеть», «не кричать», «не мешать людям работать».

Наконец, медсестра позвала некоторых на кровь. В том числе меня. Я вышла из палаты в тёмный коридор и нос к носу столкнулась с соседкой по подъезду. Она стояла в накрахмаленном белоснежном врачебном халате, а на мне, как и на всех роженицах, была та ужасная дрань.

— О! А ты что тут делаешь? — всплеснула она руками.

— Да вот, чайку зашла попить, — улыбнулась я, отзеркалив её движение рук и поджав плечи к ушам.

— Молодец, молодец. — Соседка похлопала меня горячей мягкой ладошкой по плечу.

— Я и не знала, что Вы здесь работаете, — зачем-то сообщила я, ещё не осознав, как мне повезло. Скорее, я думала о том, как неловко, что не помню её отчества. Тётя Валя и тётя Валя…

— Давай быстрее! Долго тебя ждать? — буркнула медсестра, сопровождавшая рожениц в процедурный кабинет, и открыла дверь. Яркие утренние лучи подсветили рябой пол, трещинки неровно окрашенных стен, потолочные лампы, изредка подмигивающие.

— Вы мне тут соседку не обижайте! — погрозила ей тётя Валя и поспешила дальше.

— Не обидим! — отшутилась медсестра в ответ и переключила внимание снова на меня. — Давай-давай, в темпе вальса!

— Руку-то расслабь! Что ж ты такая напуганная? Не бойся! Беременной ещё никто не остался. Когда последний раз ела? — нахмурилась лаборантка.

— Вчера вечером. Часов в шесть.

Медсестра метнула взгляд на громкие часы над столом и одобрительно кивнула. Я задумалась: «Вот почему именно вчера почти ничего не съела? Уже четырнадцать часов без еды. А сколько это продлится?» В животе булькнуло, как в топком болоте. Неприятная тошнота подкатила к горлу. Так было всегда, когда я долго не ела. Но сегодня на этот призыв организма я ответить не могла.

После встречи с тётей Валей вокруг меня начали суетиться, ставить капельницы, мерить давление… Даже осеннее солнце засияло ярче. Окно палаты огромным жёлтым прямоугольником дотянулось до моей койки у двери. Я почувствовала себя блатной. В советское время это слово звучало с пренебрежительным оттенком, но теперь, в 90-е, появился налёт хвастовства. Я впервые ощутила привкус блата — смесь гордячества с радостью, беспечности с защищённостью.

Страх того, что ребёнка перепутают, улетучился.

От капельницы глаза начали закрываться. Практически сразу я отключилась. Проснулась от громкого крика. Это кричала я. Во сне начались первые схватки. Решила не спать, чтобы не наводить панику. В полудрёме боль была вполне терпимая. Но бороться со сном получалось слабо. Он снова и снова побеждал.

— Да что ж ты так кричишь-то?! — качала головой медсестра.

— Извините. Я во сне. Я сначала кричу, потом просыпаюсь, — оправдывалась я.

И снова, и снова засыпала, снова и снова просыпалась от собственного громкого крика. Звала ли я маму на родном языке, не знаю, но точно кричала: «Да блин, что ж так больно-то?!» Миссия «рожать молча» была провалена. Хорошо, что я не радистка.

Мутность в голове, неестественная сонливость и тупая боль кружили меня в безвременье. Боль изнуряла в промежутках между сонным пробуждающим криком и отключением. Боль заполняла меня, палату, больницу. Боль казалась воздухом в этом странном мире. В мире, из которого нет выхода. Теперь реальность такова.

Пить, есть, скорее родить, проснуться, вынырнуть из кошмара — равные по силе желания. Походили на навязчивую идею, которую мне не удастся осуществить.

Пора

Тает стаей город во мгле,

Осень, что я знал о тебе.

Сколько будет рваться листва,

Осень вечно права.

песня «Что такое осень»,

Юрий Шевчук,

группа «ДДТ»

Наконец, капельницу убрали. Голова прояснилась. Сонливость отступила. Схватки усилились. Хотелось плакать, стонать и кричать, но это всё равно было легче хотя бы потому, что я могла себя контролировать. Хоть какая-то радость. И кроме того, это означало, что финал близок. Просто надо ещё немного потерпеть.

— Так. Ну что? Если до двух ночи не разродится, раскесарим, — глубокомысленно заключил врач, стоя с тремя студентами у моей кровати.

— А сколько сейчас? — поинтересовалась я. За окном уже давно было темно.

— Полвосьмого.

— Я рожаю. Рожаю! Рожаю. Я на ужин опаздываю!

Врач и студенты залились смехом.

— Ты уже опоздала. Ужин в шесть.

— Я правда рожаю! Я есть хочу!

Врач проверил.

— О, правда рожает. Готовьте родовую.

— Давай-давай, ты сама дойдёшь. Не выдумывай. Ты вполне можешь дойти сама.

А я не могла. Переставлять ноги мешал ещё один страх — «вдруг он выпадет». Это одна из тех страшилок, которые мы нашёптывали друг другу: «А одна знакомая знакомой рассказала, что…»

Придерживая рукой, поймав время между схватками, под контролем стажёров переместилась в родовую. Моя соседка-врач уже ждала там.

«Тужься. Отдыхай. Молодец. Тужься. Отдыхай. Молодец»…

«Ещё чуть-чуть, и всё закончится», — подбадривала себя я. И вот он — детский плач!

Я смотрела на маленький склизкий комочек и точно узнавала губы, уши. Любые слова про нежность и любовь бледны для выражения чувства, которое я испытала. Теперь воздух в палате и был любовь. Ею наполнялась грудь на вдохе, её я видела в усталых, радостных глазах врачей, она звучала в настойчивом «Уан-уан» сына. Я улыбнулась и закрыла глаза: «Никогда бы его не перепутала».

— Кто у тебя родился?

— Мальчик, — не открывая глаз, ответила слабым голосом я.

— Посмотри!

Я открыла глаза и повторила. Врач унесла ребёнка взвешивать и осматривать.

— Тужься!

— Ещё один? — в ужасе напряглась я.

— Детское место, дурында!

Первая мысль после окончания всех экзекуций: «Захочет второго — пусть рожает сам». Спойлер: через пару лет мне очень захотелось дочку.

Меня положили на каталку. Ребёнка, закутанного в одеяльце, — между ног. Поймала себя на мысли: «Надёжно. Не упадёт. Сейчас повезут в палату. Хорошо, что мы будем лежать вместе. Не хочу даже представлять, что его могли бы забрать в отдельную палату», — вздохнула с облегчением я, и тихое, воздушное ощущение счастья разлилось по уставшему телу. Незнакомое, новое чувство, которое я не могла пока сформулировать. Чувство, что всё изменилось навсегда. Теперь я совсем другая. И эта другая «я» ещё нежнее, мягче… Эта другая «я» ещё не до конца знала, чем отличается от девочки, бывшей до беременности и во время неё, но уже ощущала, что это именно так.

Подошла соседка:

— Я твоим позвонила, сказала, что ты родила. И на вот.

Она дала тёплый сладкий чай и бутерброд — чёрный хлеб с размятым крутым яйцом. Ничего вкуснее в своей жизни я до сих пор не пробовала.

---

Дина Кудиевская

Уж родить невтерпёж

В первую ночь, засыпая дома уже новым составом, мы с мужем, бросили контрольный взгляд на наше чадо, сопящее рядом в кроватке и молча переглянулись. И в этом взгляде было столько глубины и смыслов, что я подумала: именно так и выглядит счастье.

---

---

Ещё толком не осознавая, что происходит, я вышла из туалета с узенькой полоской бумаги в руке. На ней были две красные чёрточки.

Муж ждал тут же. Мимолётно взглянув на результат теста, он поднял меня и закружил.

— Я так и знал!

Радость сменили сомнения, тревога и беспокойство.

— А что мы всем скажем… А как это будет… Нет, подожди…

— Да что тут ждать?!

Он уже звонил сообщить новость своей маме.

А я так и стояла с этой бумажкой, не понимая, что теперь делать.

Нет, конечно, мы хотели ребёнка. Планировали его. Как-никак, нам было по 25 лет. И все наши родственники ненавязчиво намекали на пополнение семьи. Мы даже фантазировали насчёт имён. Я как будто уже знала, что родится мальчик. В памяти был свеж опыт с племянником, которого нянчила с младенчества.

Но это всё в теории. На практике же новость обрушилась на меня и просто ошеломила.

Тем более, на то, чтобы свыкнуться с мыслью о возможном новом члене нашей семьи и как следует прочувствовать подготовку и сладость томления, у нас ушло совсем немного времени. Всё случилось стремительно. Захотели — получите, распишитесь: две полоски. Ни тебе сомнений в правильности решения, ни досады от того, что не получается, ни бесконечных походов к врачам. Ни времени на подумать, как будет проходить беременность. Ни вот этих всех материальных перепланировок. Нет — ни одной неудачной попытки и без права на ошибку. Р-р-раз — и готово! Вы беременны! Подумать только…

Именно поэтому первое время я пребывала в состоянии растерянности.

Ведь ровно с этого момента в нашей жизни поменяется многое. А точнее — ВСЁ.

Такое странное ощущение, что внутри тебя кто-то поселился. И это даже не ощущение, а просто осознание, мысль, так как поначалу именно физически ничего не чувствуешь. Если только беременность не сопровождается токсикозом.

Несколько моих подруг прошли через этот злостный фильтр. Который, кажется, чуть-чуть и отфильтровал бы их самих. Но это по рассказам. Бог меня от этого уберёг. И я нажимала на еду и питьё ровно так же, как и всю свою предыдущую, пышущую молодостью и здоровьем, жизнь.

Надо сказать, наслушавшись разных историй о диких вкусовых предпочтениях во время беременности, я уже было настроилась на то, что среди ночи захочу ананасов и икры морских ежей, в придачу с летучей рыбой. А может, это будет эскимо под горчичным соусом? Или даже свежее молоко единорога. Я искренне переживала за мужа, которому предстояло безотказно бегать по городу и исполнять все мои безумные просьбы. Но максимум, чего мне захотелось на своих законных основаниях в первые дни беременности, это брынзы. Такой твёрдой, овечьей, с запашком, м-м-м. Лёгкий гастрономический каприз, который из всех описанных выше был вполне себе осуществим.

Правда, пока муж искал это душистое лакомство, я заодно вспомнила, что хочу пирожных, мороженых, ватрушек и чего-то там ещё. Всё было добыто и доставлено без проволочек. И не знаю, как это работает, но, как только мне вручили эти трофеи, желание мгновенно улетучилось… Прямо как в рассказе О. Генри, где новоиспечённая жена, муж которой в разгар зимы бегал по Нью-Йорку полночи в поисках персиков, в конце поняла, что на самом деле ей хотелось апельсинов.

Всего лишь пару раз за всю беременность гормоны давали жизни и, так или иначе, влияли на мой аппетит. В остальные же девять месяцев я и малыш (не будем раскрывать всех карт сразу) уплетали за обе щеки. А точнее — за четыре. Что крайне удивляло всех знакомых, больше всего — моего врача. Я ведь совсем не поправлялась. Примерно первые шесть месяцев. Каждый раз, когда у него в кабинете вставала на весы, краснела от неловкости, что стрелка едва-едва передвигалась вперёд по сравнению с предыдущим приёмом. Я избегала испытующего взгляда, вздыхала, уверяла, что никто меня голодом не морит. Легонько поглаживала живот, и на том уходила, давая обещание прийти на следующий осмотр обязательно округлившейся и непременно с лишними двумя-тремя килограммами.

Казалось, у нас с малышом был какой-то секрет, который мы никому не раскрывали. Мы порядочно кушали, я уже стала ощущать его внутри, а с виду всё так же никто и не догадывался о моём положении. Я носила те же вещи, и у меня всё ещё обозначалась талия.

Но однажды этот день настал. На мне всё-таки не застегнулись брюки. Это было одновременно и облегчением, и лёгкой девичьей печалью по своей былой стройности.

Было решено отправиться в магазин одежды для беременных. Там я запаслась штанами, юбкой и сарафаном с кучей дополнительных пуговиц, ремней, подтяжек и прочих аксессуаров. С этого момента я официально вступила в «клуб».

А дальше… Всё как в тумане.

Лёгкая танцевальная походка сменилась на утиную. Изящные лодочки — на широкенькие туфли-тапочки. Мне надо было с осторожностью ходить, чтобы не поскользнуться. Со временем я уже почти не могла выполнять работу по дому. И ладно, если это преимущество. Я «разучилась» завязывать шнурки и застёгивать обувь. Поэтому в последние дни перед родами мне нужен был личный адъютант. Для этого годился и муж.

А самое ужасное то, что я перестала видеть свои стопы. Вы представляете?! Они у меня просто исчезли. И весь мой круговой обзор ограничивался животом. Справа, слева, впереди, внизу — везде.

При всём этом, надо сказать, была и масса плюсов. Мне уступали в транспорте место. Встречные женщины понимающе улыбались, а многие — делали комплименты. Мол, никогда женщина не бывает так лучезарна, как в этот период. Пожалуй, я соглашусь. Разве что ещё когда она влюблена.

После того как я почти свыклась с отсутствием в поле зрения своих стоп, мне предстоял ещё один крайне любопытный опыт. Вообще, знаете ли, вся беременность — это сплошное «в первый раз».

Я начала себя ощущать героиней Сигурни Уивер из «Чужого». Понятно, что во мне уже кто-то жил. Но этот кто-то, пол которого мне, кстати, не сообщали до последнего, вдруг стал вести себя так, будто это не он ко мне пришёл в гости, а я у него поселилась.

Всё началось, как это обычно бывает, внезапно. Мой живот стал ходить ходуном, а кожа в некоторых местах так натягивалась, что я, честно, боялась треснуть, как волейбольный мяч. И прослыть первой в мире женщиной с нестандартными родами. Движения, а точнее пихания изнутри, ручек, ножек и других частей тела по силе мне казались равными по меньшей мере силе пятиклассника. Ребёнок свободно перемещался внутри меня, бесцеремонно расчищая себе пространство. Как космонавт на МКС. И тогда, каждые две минуты, мне приходилось сообщать Хьюстону мужу, что у нас проблемы.

Короче, я поняла, что ращу в себе потенциального силача.

Так мы и жили. Плавно перекатываясь из одних суток в другие. И я мечтала о том дне, когда смогу, наконец, спать на животе. Прям по-пластунски, на всю кровать.

Пол ребёнка. Это отдельная, требующая внимания история.

Как я уже говорила, почему-то была уверена, что рожу мальчика (Лёшу). Как будто опыт воспитания племянника передаётся через гены. Я знала, как обращаться с мальчиками и с тем, что у них прячется в подгузниках, как их кормить, поить, и в целом — чего от них ждать в определённые моменты жизни. Словом, как в том анекдоте:

— Ну кто там — мальчик?

— Нет.

— А кто тогда?!

То есть о девочке я даже и не думала.

УЗИ-специалистами в нашей поликлинике были два брата. Пожалуй, это единственное нейтральное определение, которое я могу им дать.

На приёме, уже на достаточно позднем сроке, один из братьев-узистов долго и пристально рассматривал изображение на экране. Я в это время лежала по ту сторону монитора и, соответственно, видеть ничего не могла. Зато реакция специалиста и весь спектр эмоций на его лице были мне, к сожалению, доступны. Он то хмурил брови, то подпирал рукой щёку, то многозначительно вздыхал, то озадаченно почёсывал затылок. Как будто меня там вообще не существовало. Я лежала и чувствовала, как в животе начинает подсасывать от волнения.

— Что там видно? — не удержалась я.

— Да так, ничего особенного. Но мне не нравится то, что на изображении нет одной ручки и одной ножки.

«НИЧЕГО ОСОБЕННОГО?!» — Я чуть не поперхнулась от внутреннего крика.

— И что это значит? — взяв себя в руки, спросила я.

— Сложно сказать. То ли это техническая погрешность, то ли это так и есть. И вообще, срок уже достаточно большой, чтобы что-то предотвратить. Зачем вы сейчас пришли на УЗИ?

— Эм-м, мне доктор назначил, чтобы вовремя увидеть обвитие пуповиной, если оно есть, — промямлила я. — Да и пол так никто и не сказал до сих пор.

Хотя, честно сказать, после такого приговора пол ребёнка меня уже меньше всего интересовал.

— Ну, обвития нет. А про пол вам никто точно и не скажет.

Еле собрав себя с кушетки, я встала, и как в тумане вышла из кабинета.

Мои гормоны плясали адский танец. В висках кто-то орудовал отбойным молотком, живот беспощадно толкал тело вперёд, и ноги под гипнозом следовали за ним. Я вдруг вспотела во всех закоулках своего тела, о которых и не подозревала ранее. Из глаз уже почти бежали слёзы. Мне срочно нужно было выговориться. Кому-то всё это рассказать. Иначе я тут же бы рухнула и разлетелась на кусочки.

«Прочь, поскорее бы выйти из этой дурацкой поликлиники. Чёрт бы побрал этого узиста! Как он смеет вообще со мной, нет — с нами, так разговаривать! Да кем он себя возомнил! Подумаешь, диплом. У меня вот тоже есть. Целых два. Ну и пусть они не медицинские. Всё. Воздух. Свежий. Дышать, дышать, спокойно, всё хорошо. Это просто он дурак. А так всё хорошо. Как только можно с беременной женщиной так разговаривать? Да разве же это специалист?»

Такие, и не только, мысли роем жужжали в моей голове. Хорошо, что поликлиника была в двух шагах от дома. Я отдышалась и кое-как докатилась до квартиры. Мужу, конечно, излила своё вселенское горе. Как и ожидала, получила от него максимальную поддержку, и мы основательно перемыли кости этому чудо-специалисту.

Через несколько дней я отправилась делать УЗИ в другое место.

Кабинет и стены нового медицинского центра сами по себе располагали на умиротворяющий лад. Ещё сидя в коридоре и ожидая своей очереди, я была на удивление спокойна. Меня вызвал к себе сухой дядечка старой советской закалки. Шуточки, комплименты — и вот он уже водит чем-то холодным по моему животу. Экран настроен прямо передо мной, я прекрасно вижу своего будущего малыша в профиль и слышу удары сердца. По поводу его ручек и ножек даже не возникло вопросов: и так всё было видно. Малыш увлечённо насасывал палец одной ручки, а другой — изучал пространство вокруг себя. Уже уходя, я невзначай спросила про пол ребёнка, ни на что особо не надеясь.

— Как это — кто?! Да девочка у вас будет. Длинноногая, красивая девочка, даже не сомневайтесь.

Так, самым естественным образом, планируемый Лёша был переименован в Дашу. Без лишних сомнений и споров.

А потом… а потом я никак не могла разродиться. Мы ждали появления Даши в мае. Но прошли уже первые дни июня, а она всё не спешила. Есть выражение «замуж невтерпёж». А вот мне родить было — ой как невтерпёж.

После первой недели июня подтянулась тяжёлая артиллерия в виде моей мамы, которая, по всем нашим стратегическим расчётам, должна была ускорить роды. Но по не зависящим ни от кого, кроме Даши, причинам роды не ускорялись. Не выполнив свою миссию и сдав позиции, мама ретировалась со словами: «Надо будет — позовёте». А мы и сами не знали, когда нам надо будет.

Я старалась больше двигаться. Насколько это было возможно, конечно. В своей весовой категории приближалась к среднему такому сумоисту, набрав к добеременным пятидесяти с хвостиком сверху ещё двадцать два килограмма. Поднималась и спускалась по ступенькам, ездила на речку, ходила на рынок. Вела вполне себе обычную жизнь. Вот только в ней уже очень сильно не хватало одного человечка, которому, по всей видимости, было комфортно внутри меня. Как сказала потом моя мама: «Ты никогда никуда не торопишься. Вот и с родами точно так же».

И так сошлись звёзды, что для ускорения появления на свет малышки под знаком Близнецы меня направили в больницу.

Бесконечно гуляя по большой территории, я насмотрелась там всякого…

Каждый день я слушала стенания рожающих женщин. Если вдруг вы ещё не знаете, что это такое, попробуйте представить выражение нестерпимой боли с экспрессией яркого оргазма и добавить туда то ли мяуканье кошки, то ли плач гиены. Незабываемо, в общем.

Я там много спала, ела и гуляла. Об этом потом долго вспоминала в первые месяцы после рождения Даши. Меня пичкали какими-то витаминами, гормонами и чем-то ещё. Поэтому крики рожениц я воспринимала с присущим моему состоянию блаженством и лёгким недоумением: мол, и чего они так вопят. Вот я так точно не буду. Это же неприлично.

Это была ночь накануне Дня медицинского работника, который приходился на воскресенье. В тот день, как обычно, после процедур меня забрал домой муж, покормил, развлёк и вернул в целости и сохранности обратно в больницу. Но стоило мне вскарабкаться на свою ортопедическую кровать, как что-то странно потянуло внизу живота, и я почуяла неладное.

Всё равно, думаю, попробую уснуть. Но тянущие ощущения становились чаще и ярче. И они явно отвлекали меня от надвигающегося сна. Как только веки тяжелели и прилипали к глазным яблокам, внутри живота начинало происходить нечто странное. Я силилась не обращать на это внимания. И у меня даже получалось уснуть. На несколько минут, до следующего приступа. Через пару часов мучений до меня, наконец, дошло, что пора звонить врачу. Собравшись с духом, я набрала заветный номер и с замиранием сердца слушала в трубке гудки.

Доктор, полная невозмутимости, проинструктировала по поводу того, куда бежать и что делать. Впереди ждала весёлая ночь.

Муж примчался в больницу рано утром, с приготовленным заранее чемоданчиком, нарушая ПДД. Но все участники дорожного движения, в том числе и блюстители порядка, узнав, в чём дело, отпускали его без вопросов. Встреча с дочерью не терпела отлагательств.

Пройдя какие-то бумажные формальности, меня переместили в чистилище на другой этаж. Именно туда, откуда я не раз до этого слышала нечеловеческие вопли. Муж занёс вещи в палату и остался со мной. Он не планировал присутствовать на родах. Мы это обсуждали раньше. Он почему-то не разделял со мной всего энтузиазма. А я не собиралась никого ничего заставлять делать.

В предродовой суматохе я даже не успела на это обратить внимание. Ну остался и остался. Просто стала пользоваться его присутствием в своих, чисто корыстно-труженических интересах. Прислонялась к нему, держалась, тянула, толкала, одним словом, использовала как подручное средство.

Хотя в тот день он всего лишь должен был привезти мои вещи и вернуться к своей достигаторской мужской рутине, чуть более праздничной, чем обычно. Но, как он рассказал мне уже потом, не мог позволить себе уйти, увидев меня такой беспомощной. Так что, договаривайся — не договаривайся, а судьба сама взяла и распределила за нас все роли.

Надо признаться, однако, что после родов мнение своё относительно того, должен ли мужчина присутствовать на этом мероприятии, я всё же поменяла. Не должен. И сейчас мы даже не будем вдаваться в подробности, что весь процесс не является приятным с эстетической точки зрения. А дело в том, что в момент родов происходит такая колоссальная трансформация тела и психики, такая испытывается адская, ни с чем не сравнимая ни до, ни после боль, что женщине АБСОЛЮТНО всё равно, кто именно и сколько человек будут находиться рядом. Хоть армия Наполеона, хоть сам Брэд Питт. Главное, чтобы было на кого опереться, и чтобы был кто-то, кто вытрет со лба пот. По крайней мере, таков мой опыт.

Следующие несколько часов прошли в каких-то не вполне осознаваемых мной действиях и мыслях. Я передвигалась из угла в угол, я опиралась на мужа, я порывалась лечь на койку, с которой меня тут же сгоняли. Со словами, что нечего отдыхать, а надо больше двигаться. Я ползала на коленях, я стонала и хныкала. Дверь в палату не закрывалась, и мимо, по коридору, то и дело ходили толпы практикантов. Из одежды на мне было что-то чисто символическое. Но даже если бы в тот момент к нам заглянула официальная делегация с камерами и застала меня такой, со степенью адекватности ниже нуля, меня бы они ни капли не смутили.

Я готова была поскорее родить, уже хотя бы потому, что невозможно хотелось спать. Но, увы, покой мне только снился. Не помню, в какой момент из меня вылилось что-то тёплое, и я оказалась на кресле. Помогающая акушерка по старой традиции распустила мне волосы. Так, по поверьям наших бабушек, женщина должна родить легче и быстрее. Но я металась в своих мокрых кудрях, и облегчение почему-то всё не наступало. Муж ходил взад-вперёд где-то сбоку, периодически бросая взгляд на главное место действия. Передо мной была команда из нескольких врачей. Кто-то руководил процессом, кто-то покрикивал на меня и запрещал слишком громко кричать, кто-то держал за руку, кто-то вытирал всё, что из меня выходило. А может, это всё делал один человек.

И на фоне этого кошмара где-то рядом всё время билось Дашино сердечко.

Она родилась в воскресенье, 15 июня в 15:15, в День медицинского работника и одновременно на Святую Троицу. Это было, конечно, хорошим знаком.

Весом в 4200 граммов и ростом, или длиной, как это принято называть в первые дни жизни человека, 59 сантиметров. Старенький врач не обманул.

Дашу положили мне на грудь, и она, кряхтя, смотрела на меня через узкие щёлочки глаз. Тут же подошёл муж и дополнил эту идиллию.