Бесплатный фрагмент - Моя ранимая девочка

Предисловие

«Моя ранимая девочка. Исцеление любовью» — это вторая, завершающая часть мощной психологической дилогии, которая продолжает историю, начатую в книге «Моя ранимая девочка. Травматическая привязанность»

В первой части разворачивалась жестокая борьба за выживание девушки, чье сознание расколото на множество личностей (ДРИ) в результате тяжелого детства. Ее пограничное расстройство личности (ПРЛ) бросало ее в огонь всепоглощающих, но токсичных привязанностей, а биполярное расстройство (БАР) метало между маниакальными вершинами и депрессивными пропастями. Компульсивный, лишенный границ секс был для нее не развлечением, а языком, на котором говорила ее непереносимая боль, инструментом самонаказания и диссоциативным побегом. В центре повествования оказался опасный терапевтический эксперимент — «лечение близостью» со стороны друга-психиатра, стиравший грани между терапией, дружбой и страстью, и ядовитые отношения с подругой-манипуляторшей, идеально воплощавшие треугольник Карпмана. Это была история о том, как отличить любовь от болезни, а поддержку — от разрушительного слияния.

Вторая книга «Исцеление любовью»

Во второй части хаос обретает структуру, а боль — смысл. Настя, едва пережившая суицидальную попытку после окончательного разрыва с манипулятивной Ариной, оказывается на грани полного психологического коллапса. Ее психика, доведенная до предела, вместо привычного диссоциативного переключения впадает в ступор — последний рубеж обороны организма.

На помощь приходит Маргарита, психотерапевт и подруга, которая ради спасения Насти идет на немыслимый профессиональный риск. Она нарушает все этические кодексы, увольняется из клиники и погружается в жизнь подруги, становясь для нее одновременно терапевтом, сиделкой и фигурой безусловной материнской любви, которой у Насти никогда не было.

Их совместный путь — это скрупулезная, выматывающая работа по шагам:

— DBT (Диалектико-поведенческая терапия): Через модули осознанности, толерантности к дистрессу, регуляции эмоций и эффективности в межличностных отношениях Маргарита вооружает Настю инструментами для выживания в моменты острой боли. Специальные техники становятся для нее аптечкой первой помощи в борьбе с импульсами к самоповреждению и эмоциональными бурями.

— Схема-терапия: Вместе они спускаются в самые глубины травмы, чтобы встретиться с внутренними «режимами» Насти: «Покинутым/Обиженным Ребенком», «Гневным Ребенком», «Карающим Родителем». Они учатся отделять эти части от здорового «Я» и давать им голос.

— Секс как терапия и травма: Параллельно роман исследует интимную жизнь самой Маргариты. Пережившая попытку изнасилования бывшим мужем, она сталкивается с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР). Ее партнер, Стас, будучи опытным сексологом, применяет выверенные методики, чтобы помочь ей вернуть право на свое тело и удовольствие, превращая их спальню в пространство бережного исцеления. Эта линия контрастирует с хаотичной, саморазрушительной сексуальностью Насти, показывая спектр того, как травма проявляется в интимной сфере.

«Исцеление любовью» — это не история о быстром и легком выздоровлении. Это глубокий, психологически достоверный рассказ о том, как хрупкая дружба и профессиональная преданность могут стать мостом через пропасть психического заболевания. О том, что исцеление начинается не с таблеток, а с безусловного принятия и готовности одного человека пройти через ад другого. Это книга о том, как собрать себя по кусочкам, когда, казалось бы, от тебя ничего не осталось, и найти в себе силы не просто выживать, а начать жить заново.

Основано на реальных событиях.

От автора

Уважаемый читатель,

Прежде чем вы прочитаете эту книгу, я считаю необходимым сделать несколько важных предупреждений.

На её страницах вы столкнетесь с описаниями и сценами, которые могут быть сложными для восприятия. В повествовании присутствуют:

Откровенные интимные сцены, продиктованные не столько желанием, сколько внутренней болью и деструктивными паттернами героев либо крайне осторожного терапевтического процесса между партнерами. Все эти сцены показаны не для романтизации, а как часть сложного пути персонажей.

Эпизоды физического самоповреждающего поведения как проявление крайнего эмоционального отчаяния.

Сцены курения и употребления алкоголя.

Тяжелые эмоциональные состояния, конфликты и детали психологических травм.

Я, как автор, хочу чётко обозначить свою позицию:

Курение и употребление алкоголя вредят вашему здоровью. Самоповреждающее поведение не является решением проблем, а лишь усугубляет страдания.

Если вы столкнулись с похожими психологическими трудностями, чувствуете непреодолимую боль, одиночество или мысли о причинении вреда себе — пожалуйста, не оставайтесь наедине со своей бедой.

Обратитесь за профессиональной помощью к психологу или психотерапевту. Поделитесь своими переживаниями с тем, кому доверяете. Ваша жизнь и душевное благополучие — бесценны, и для них всегда можно найти поддержку.

Также в романе, в контексте внутренних конфликтов героев, поднимаются вопросы религии. Хочу подчеркнуть, что я никоим образом не преследовала цель оскорбить чувства верующих или выразить неуважение к какой-либо конфессии. Реплики и размышления персонажей отражают их сугубо личную, часто искаженную болью картину мира, их внутреннюю борьбу и сомнения. Они необходимы для понимания глубины их конфликта и мотивации, и не являются выражением позиции автора.

Эта книга — история о тёмной ночи души, о борьбе и попытках найти свет. Я искренне надеюсь, что, сопереживая героям, читатель сможет увидеть не романтизацию страдания, а важность сострадания, понимания и своевременной помощи.

Берегите себя и своих близких.

С уважением и теплом,

Наталия Порывай-Бандерас

Терапевтическая близость

Глава 1. Купе для двоих

Дверь купе с легким щелчком захлопнулась, отсекая суету вагона. Мир сузился до четырех полок и столика у окна, за которым уже мелькали фермы Крымского моста. За ними лежала бескрайняя гладь моря, а над горизонтом поднималось солнце — не ослепительный диск, а размытое в облачной дымке медовое пятно, лишившееся багряной ярости восхода.

Маргарита стояла, прислонившись к двери, будто прислушиваясь к отдающемуся в висках эху прощальных гудков — не поезда, а целой жизни, остающейся позади.

— Раздевайся, — вернул ее к реальности голос Стаса.

Она скинула пальто, которое он тут же повесил рядом со своим, а затем, наконец, сняла сапоги. Исчезли последние двенадцать сантиметров, отделявшие ее от пола, и она будто стала еще меньше, еще хрупче на фоне его внушительной фигуры. Даже в обуви она едва доставала ему до подбородка, а сейчас и того меньше. Этот контраст — его мощные плечи и широкая грудь против ее хрупких линий — был одновременно пугающим и бесконечно успокаивающим.

— Тебе нужны какие-нибудь вещи?

— Да, — Маргарита достала из чемодана свои шорты, после чего тот был убран в специальный отсек для багажа.

— Здесь достаточно тепло для свитера, — заметил Стас, когда она сменила юбку на шорты.

— Поэтому я заберу твою рубашку, — она поправила его кудрявый локон, выбившийся из-под резинки, игриво улыбнулась и стала расстегивать пуговицы на его рубашке.

— Ты же в ней утонишь.

— Я хочу утонуть в тебе вся, — прошептала она в ответ, и это была не просто игривая фраза. Это было признание женщины, уставшей от бремени собственной свободы и ответственности.

Она сняла с него рубашку, скинула с себя свитер, бюстгалтер. Он наблюдал за ней, глядя, как его одежда скрывает ее миниатюрную фигуру с соблазнительными формами. Она села на кровать, уткнувшись носом в ворот, вдыхая его запах. Он остался в брюках с голым торсом.

В дверь постучала проводница, спросила, будут ли они завтракать.

— О, нет! — воскликнула Маргарита, которая раньше одиннадцати не просыпалась. — Я спать!

Стас вежливо отказался, закрыл дверь и обернулся. Она уже лежала, укрывшись простыней. Он подошел, сел на край полки. Наклонился, замер в сантиметре от ее губ, давая ей эту власть, эту паузу. Она сама потянулась к нему, и ее поцелуй был долгим.

Из Керчи до Челябинска — два с половиной дня пути. Целая вечность, которую можно было убить на сон, разбор рабочих файлов и попытку морально подготовиться к встрече с детьми, которых она не видела полгода. Вечность, тянувшаяся мучительно медленно, давая простор самым черным мыслям.

Маргарита проснулась после двух дня, пообедала и тут же уткнулась в экран ноутбука. Документы клиники, истории болезней, научные статьи — привычный цифровой кокон, в котором можно было спрятаться от нахлынувшего смятения. Но даже сквозь строки отчетов и диагнозов пробивался один и тот же навязчивый образ: Настя. Ее подруга. Ее главная тревога. Ходячий учебник по психиатрии. Диссоциативное расстройство идентичности, при котором ее сознание дробилось на несколько альтер-личностей — от семилетней испуганной девочки до тридцати двухлетней самоуверенной женщины. Пограничное расстройство личности с адскими качелями между идеализацией и ненавистью, страхом брошенности и ядовитым гневом. Биполярное расстройство, способное вогнать в маниакальный вихрь с рискованными похождениями или в депрессивную пропасть, из которой не было выхода. И компульсивное сексуальное поведение — этот вечный поиск близости через саморазрушение, попытка заглушить внутреннюю боль чужими прикосновениями.

Их со Стасом, как врачей-психиатров, эта сложная диагностическая палитра не удивляла — но отнюдь не делала равнодушными. Не так давно они едва вытащили Настю из депрессивно-диссоциативной пропасти после двойного удара: ухода манипулятивной подруги Арины и известия о смерти мужа. Казалось, худшее позади — в огне того кризиса родилась новая, более устойчивая интегративная личность, которую они называли Пятой. Но психика — не точная наука. Хрупкое равновесие могло рухнуть в любой момент.

«Что, если та, новая, не выдержит одиночества и давления прошлого? Что, если она снова начнет резать себя или, того хуже…» Маргарита резко откинулась на стенку купе, зажмурившись. Рука сама потянулась к телефону — проверить, не писала ли Настя. Нет. Тишина. А вдруг это плохой знак? Вдруг она уже в штопоре очередного диссоциативного срыва, и та, Пятая, не выдержала, уступив место кому-то более хрупкому и беззащитному?

«Я не должна была ее оставлять, — стучало в висках предательской, иррациональной тревогой. — Она так старалась казаться сильной, так бодро нас провожала. Но я же видела этот застывший ужас в ее глазах».

Стас сидел напротив, погруженный в свой экран. Его спокойное, сосредоточенное лицо было глотком стабильности в этом бушующем море ее страхов. Иногда он откладывал планшет и брал в руки книгу, и тишина между ними становилась живой, насыщенной тихим шелестом страниц.

Глядя на него, Маргарита с трудом осознавала головокружительную крутизну собственного жизненного виража. Всего полгода назад она садилась в поезд из Челябинска. Она одинокая, разбитая, с чувством полного краха после развода. Бежала от бывшего мужа, от матери, от осуждающих взглядов, от города-призрака, где каждый угол напоминал о неудавшейся жизни. Она ехала в Крым как на край света, в отчаянной попытке начать все с чистого листа, не веря, что это вообще возможно.

А сейчас она возвращалась. Не бежала, а именно возвращалась. И не одна. Рядом был человек, который стал ее опорой, ее странным, нелогичным, но таким прочным причалом. Она везла с собой не боль прошлого, а надежду на будущее. Они ехали за детьми. Чтобы забрать их, чтобы привезти в их общий, новый дом. Чтобы поставить жирную, окончательную точку в той прошлой жизни.

Но между «было» и «стало» лежала тень Насти. Ее ранимая девочка, оставшаяся там, в Крыму. И этот страх, это чувство вины за то, что она оставила ее, было единственной трещиной в новообретенном, еще таком хрупком счастье. Она снова взглянула на молчащий телефон и мысленно, как мантру, повторила слова, сказанные на перроне: «Я всегда буду рядом. Я не предам и не брошу. У меня хватит сил вытащить тебя из этого ада и научить снова доверять. Просто поверь мне». Но сомнения, как ядовитые змеи, продолжали точить ее изнутри.

Маргарита и не заметила, как наступил вечер. В двадцать два часа поезд замер на маленькой темной станции. Стас вышел в тамбур, и, вернувшись, повернул замок.

— Мне кажется, я что-то упускаю, — тихо проговорила Маргарита, все еще глядя в монитор.

— И я даже знаю, что, — его голос прозвучал прямо над ней. Он взял ее за руку. — Иди ко мне.

Она оказалась на его коленях, прежде чем успела что-либо сообразить. Он аккуратно снял с нее очки и убрал на столик. Мир отреагировал мгновенно: пейзаж за окном вагона остался кристально чётким, а вот его лицо, вдруг стало чуть более обобщённым, словно ретушь на фотографии. Она видела его улыбку, но не видела морщинок в уголках глаз. Видела его взгляд, но не могла бы прочитать его реакцию. Эта избирательная слепота делала его одновременно бесконечно близким и загадочно далёким.

Его пальцы коснулись первой пуговицы на его же рубашке. И ее тело ответило мгновенным напряжением. Она отстранилась, пытаясь разглядеть его глаза, в которых увидела не просто желание, а твердую, спокойную уверенность.

— До следующей остановки два часа, — сказал он, улыбнувшись. — И мне кажется, у тебя такого опыта еще не было.

Он был прав. У нее не было никакого опыта, кроме банального, рутинного секса в постели, который она все эти годы терпела как супружеский долг. Сценарий, который он предлагал, был для нее неизведанной тропой, полной запретных тревог.

— А если соседи объявятся? — ее голос прозвучал слабо, выдавая главный страх — быть уличённой, осуждённой, пойманной на чем-то постыдном.

— Не объявятся. Я выкупил все купе.

— Зачем? — удивилась она, и тут же все поняла. Это не было спонтанностью. Это была спланированная операция. Он продолжал свою терапию, выманивая ее из крепости правил и предписаний, в которых она замуровала себя на долгие годы.

Решение выкупить все купе — это был не просто романтический жест. Это сознательное создание безопасного, контролируемого пространства. Стас устранил внешние риски, чтобы Маргарита могла сосредоточиться на внутренних страхах и запретах.

Его пальцы расстегнули еще несколько пуговиц, ладонь легла на обнаженную кожу, и по ее телу пробежала мелкая дрожь, смесь возбуждения и ужаса.

— А если нас услышат? — Это был не голос Маргариты, а голос ее внутреннего критика, голос матери и общества, которые осудят ее за проявление «неприличной», неподконтрольной сексуальности.

— Поэтому я и сказал, что у нас два часа. — Он мягко стянул рубашку с ее плеч. — Пока поезд на ходу, ничего не слышно.

И поезд тронулся. Сначала с ленивым толчком, затем, набирая скорость, застучали колеса, заполняя собой все пространство. Этот шум стал их союзником.

Стас не торопился. Каждое его движение было выверенным, каждое прикосновение — вопросом и одновременно разрешением. Когда она вздрагивала, заслышав голоса в коридоре, он просто прижимал ее крепче, своим весом и теплом успокаивая дрожь. Когда она пыталась заглушить стон, он целовал ее, принимая этот звук. Он не просто занимался с ней любовью. Он переписывал ее историю. Стирал сценарий долга и терпения, заменяя его на сценарий наслаждения и права на желание. Мягко сталкивал с пугающей ситуацией — секс в нестандартном месте, возможность быть услышанной — обеспечивая поддержку, пока тревога не снизится. Это была чистая психотерапевтическая цель, характерная для работы с последствиями сексуальных комплексов и травм. И она, сбитая с толку этой настойчивой нежностью, начала ему поддаваться. Ее страх постепенно растворялся в нарастающем волнении, в гуле крови в висках, который сливался с гулом колес. В этом движущемся ящике, отрезанном от мира, она позволила себе быть просто женщиной — желанной, слабой и безмерно сильной в своей внезапно обретенной свободе.

Когда все закончилось, она лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца, замедлявшего бег. Мир за окном был черным и безразличным, и в этом было странное утешение.

— Как теперь работать? — прошептала она, чувствуя, как веки наливаются свинцовой усталостью.

— Тебе нужно отдыхать, а не работать, — он наклонился, поцеловал ее в лоб с такой нежностью, что у нее сжалось сердце, накрыл простыней и перебрался на свою полку.

И она не спорила. Не могла. Он был не просто хорошим любовником. Он был тем, кто умел убедить ее в самом главном — в том, что она имеет право на слабость и желания. Она уснула почти мгновенно, погрузившись в глубокий, безмятежный сон, в котором не было ни тревог, ни страшных воспоминаний, только ровный гул стали под ухом и ощущение полной безопасности.

Глава 2. Эхо чужих желаний

Резкий, настырный звук телефона вырвал Маргариту из безмятежного сна. Она метнулась рукой, нащупала на столике холодный стеклянный корпус. Экран светился именем: Настя. Сердце екнуло — не от раздражения, а от инстинктивной тревоги. Она нажала но кнопку «аудио», проигнорировав «видео звонок».

— Привет, дорогая, — голос Маргариты был хриплым от сна. Она села, прикрываясь простыней.

— Привет! — голос Насти врезался в тишину купе, как удар хлыста — резкий, быстрый, без пауз. — А что без видео?

— Я только проснулась и выгляжу не очень…

В этот момент дверь бесшумно отворилась, пропуская Стаса. Он замер на пороге, оценив ситуацию одним взглядом: Маргарита с телефоном руках, прикрывающая наготу, и ее смущенный, виноватый взгляд. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке. Он все понял.

— Ой, да брось! Что я тебя сонную не видела!? Давай включай! — настаивала Настя, и в ее голосе звенела та самая маниакальная энергия, которая не признавала границ.

— Насть… — Маргарита почувствовала, как к лицу подходит жар. Это была абсурдная неловкость — стыдиться естественной близости с любимым человеком, но щупальца ее прошлого, ее строгих правил, все еще сжимали горло. — Я не одета.

— О, я смотрю, вы там времени зря не теряете! — выпалила Настя, и ее смех прозвучал оглушительно громко в тишине купе. — А Стас далеко?

— Рядом.

— Стасик, я в тебе не сомневалась!

Маргарита встретилась взглядом со Стасом. В его глазах не было ни капли осуждения, лишь спокойное, профессиональное понимание. Они оба видели одну и ту же картину: маниакальная фаза, гиперсексуальность, которая искала выход любыми способами, даже через обсуждение чужой интимной жизни.

— Ты мне лучше расскажи, как у тебя дела? — попыталась перевести разговор Маргарита, вжимаясь в стенку.

— Как видишь, — усмехнулась Настя, и в этой усмешке слышалось вызывающее признание. Она знала, что ее раскусили, и ей это почти нравилось. — Но так даже лучше, правда? Не буду киснуть!

— Насть, твои маниакальные эпизоды меня пугают больше, чем депрессивные, — тихо, но четко сказала Маргарита. Она не могла молчать. Это была правда. Депрессивная Настя была похожа на умирающую птицу, а маниакальная — на птицу, бьющуюся о стекло с такой силой, что вот-вот разобьется.

— Ой, да ладно! Я вполне могу держать себя в руках! — прозвучало заявление, абсолютно не соответствующее реальности, что было типично для маниакального состояния при БАР. Настя не осознавала разрушительности своих действий. — Ну, потрачу немного больше денег, чем обычно, ну, соблазню какого-нибудь очередного мужика…

— Вот этого я и боюсь.

— Рита! Соблазню и пересплю, это разные вещи! Спроси у Стаса, он тебе расскажет про мой комплекс… Как его там?

— Мессалины, — ровно произнес Стас, подходя ближе. Его голос, глубокий и спокойный, стал противовесом Настиной истеричной какофонии.

— Да, он самый! У меня с моей манией партнеров было меньше, чем у тебя с твоими строгими правилами!

Удар пришелся точно в цель. Маргарита почувствовала, как смущение накрывает ее с головой, горячей, удушающей волной. Она прикрыла лицо ладонью, словно пытаясь спрятаться. Стас стоял рядом, он все слышал. Остановить Настю в таком состоянии было невозможно — из нее сыпались откровения, как из рога изобилия, не знающие ни стыда, ни меры.

— Спасибо, подруга, что ты меня слила! — сдавленно выдохнула Маргарита в трубку.

— Ой, да ладно? Ты ему это не рассказала? — Настя фыркнула. — Тогда самое время! Обмен опытом!

— Боюсь, что ты за меня уже все сделала.

— Ладно, расслабься! Он же психиатр, что ему твои приключения!

— Насть, давай прекращай! — в голосе Маргариты прозвучала отчаянная нота, мольба, и на этот раз подруга сжалилась.

Когда разговор закончился, в купе воцарилась оглушительная тишина, звонкая, как после грозы. Стас посмотрел на Маргариту, и в его глазах смешалась смесь удивления, доброго юмора и чего-то еще, более глубокого — профессионального интереса.

— Что она там говорила про твоих партнеров? — спросил он, и в его голосе прозвучала легкая, шутливая нота.

— Сделай вид, что ты не слышал, — сдавленно пробормотала она, быстро оделась и попыталась проскользнуть к двери, к спасительному бегству.

Но он мягко поймал ее в свои объятия.

— Нет, теперь я обязан всё узнать, — произнес он, притворно-серьезно качая головой. Уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Как врач я диагностирую у тебя смущение, а как друг — жуткое любопытство. Так сколько же их было, этих «строгих правил»?

Он не отпускал её, ожидая ответа. Маргарита закатила глаза, но смущенная улыбка выдавала ее.

— Это не имеет никакого значения, — она фыркнула, отводя взгляд в сторону и чувствуя, потом ткнула пальцем ему в грудь, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. — И мое смущение — это совершенно нормальная реакция на то, что твоя бывшая… партнерша с раскованным поведением вдруг начала обсуждать мою личную жизнь.

Но, видя его настойчивый, полный доброго юмора взгляд, она сдалась и с глухим стоном уронила голову ему на грудь. Пряча лицо в складках его рубашки, она пробормотала признание, которое далось ей с невероятным трудом:

— Чуть больше, чем может позволить мне мое воспитание.

Слова повисли в воздухе, жгучие и постыдные. Стас тихо рассмеялся, и смех его был не осуждающим, а скорее понимающим. Он нежно погладил ее по волосам, все еще удерживая в своих объятиях.

— Ну, «чуть больше» — это довольно расплывчатый диагноз, — произнес он, и в его голосе звучала теплая, понимающая усмешка. Он отстранился ровно настолько, чтобы снова встретиться с ее взглядом, его выражение стало мягким и лишенным всякого осуждения. — Для меня важно лишь то, что ты доверяешь мне сейчас. Остальное — просто твоя история.

Он наклонился и поцеловал ее, долго и нежно, снимая напряжение этим простым жестом. Затем отпустил, дав пространство, но его ладонь нежно скользнула по ее руке, словно говоря, что он рядом. Она схватила умывальные принадлежности и выскользнула из купе.

В туалете, глядя на свое отражение в зеркале, она мысленно проговорила это снова: «Чуть больше». И мозг, верный слуга тревоги, тут же начал лихорадочно вспоминать. «Один до брака, четыре в браке, не считая мужа, и после развода двое, не считая Стаса. Кошмар!» Складывать даже не хотелось. Казалось, ее строгие правила где-то дали сбой, превратившись в тихий, постыдный хаос.

Когда она вернулась, смущение еще не отпустило, и единственным спасением был профессиональный режим. Он был ее крепостью, ее броней.

— Расскажи про комплекс, о котором говорила Настя, — попросила она, садясь напротив. Ей правда было интересно все, что касалось подруги. Понимание означало возможность помочь, не навредить.

Стас усмехнулся, вспомнив разговор с Настей, когда она просила объяснить, почему у нее «сносит крышу от запретных, порочных отношений и недоступных мужчин».

— Знаешь произведение «Собор Парижской Богоматери»? — объясняла она. — Там есть сцена, которая меня цепляет — когда священник признавался в своих чувствах к Эсмеральде. А когда мы с тобой смотрели «Мастера и Маргариту»… Ее яркое желание быть его любовницей.

— Мы по всей классике пройдемся? — шутил он тогда.

— Не издевайся! Я серьезно!

— Я тоже. Есть еще примеры?

— Да! «Поющие в терновнике», где девушка много лет мечтает о священнике, а потом добивается его… И «Анна Каренина», у которой снесло крышу от любовника.

— Два священника и два любовника, хороший набор, — улыбнулся Стас, снова подшучивая.

— Так что это за странное желание обладать тем, кто так недоступен?

— А в чем твое желание?

— Я хочу быть той девушкой, которая соблазнила священника, и той любовницей, что так отчаянно хваталась за поглощающую ее страсть.

— А что в жизни, Насть? Ты когда-нибудь соблазняла священника?

— Была одна такая неудачная попытка, — засмеялась она. — А еще учителей, профессоров, врачей.

— Подожди, врачей?

— Да. Как-то пришла к гинекологу, а там врач, от которого коленки подкашивались. Мы с ним сидим, он что-то спрашивает, а я поплыла уже. И тут он в вашей холодной врачебной манере: «Проходите, раздевайтесь!», а я понимаю, что мне трусы снимать. И он же не просто смотрел, он прикасался! Вот это я попала!

— А Егора ты к кому относишь? — спросил Стас про погибшего мужа Насти.

— Учитель… и любовник. Но это другое. Я любила его, а с другими было просто желание.

— Которое пропадало, только ты их добивалась?

— Да. Но почему?

— Сексуальный комплекс Мессалины.

Стас посмотрел на Маргариту и заговорил уже своим, врачебным, рассудительным тоном:

— Мессалина была женой римского императора, которая славилась своей распутностью. Женщины с этим комплексом считают, что их привлекательность кроется в развратности. Комплекс может проявляться как гиперсексуальность либо являться попыткой самоутвердиться за счет множества партнеров.

— Но она сказала, у нее не было много партнеров, — возразила Маргарита.

— А тут не всегда про секс! Важно именно добиться. Одно понимание, что мужчина готов к сексу, уже даёт временное облегчение. Так отрабатывается детская травма, запуская бесконечный счётчик на мужчин.

— То есть тех, кого она добивалась, было гораздо больше?

— Их было очень много, — подтвердил Стас, глядя куда-то в пространство, будто вспоминая конкретные случаи. — Но она сбегала в самый последний момент, буквально из постели. — Он покачал головой, в его глазах мелькнула смесь профессионального понимания и человеческой жалости. — Представь этот вечный марафон: она тратила невероятные силы на соблазнение, получала вожделенное подтверждение, а затем убегала, оставляя за собой лишь ощущение пустоты и новый виток тревоги.

Маргарита хотела спросить, был ли сам Стас в Настиной «коллекции завоеванных мужчин», но слова застряли в горле. Она не решилась. Вместо этого перевела разговор на то, что гнетуще давило на нее с самого утра — предстоящую поездку к родителям. Одной, без него.

Изначальный план поехать вдвоем рухнул после вчерашнего звонка матери. Тот ледяной, пронизанный осуждением голос, который дал понять: Стас в ее доме — персона нон грата. Стас предлагал заехать, просто забрать детей и уехать, но Маргарита уперлась. Ей нужно было время. Время, чтобы поговорить с родителями, подготовить сыновей. Время, чтобы самой выдохнуть и принять эту новую реальность, где она, мать двоих детей, «внезапно собралась замуж».

Стас метался между желанием настоять, не отпускать ее одну в этот эмоциональный ад, и уважением к ее решению. Он видел, как она сжимается при одном упоминании матери, и ему хотелось стать щитом. Но он понимал — эти стены она должна была строить сама.

В конечном счете, он сдался. Они договорились: Новый год, до которого оставалось три дня, провести каждый в своей семье. А через несколько дней Маргарита с детьми приедет к нему. Знакомства с родителями пока не предвиделось.

— Им нужно время, чтобы тебя принять, — констатировала она с сожалением. — Или… Это уже их выбор, и он не отменяет моего — я хочу быть с тобой. Но сейчас мне важно побыть немного с детьми, понимаешь?

Стас тяжело вздохнул, глядя в окно на мелькающие огни незнакомых городов. Он сжал её руку, и в этом пожатии была вся его тревога, вся его бессильная нежность.

— Понимаю, конечно, — тихо сказал он, поворачиваясь к ней. — Просто знаешь, как я переживаю, что ты там будешь одна… — У него вырвалась короткая, чуть горькая улыбка. Он отпустил её пальцы и провёл рукой по волосам. — Ладно. Договорились. Но ты позвонишь, если что… сразу же?

— Конечно! — она улыбнулась ему, стараясь, чтобы улыбка получилась уверенной, и прижала его ладонь к своей щеке.

Но внутри все сжималось от холодного предчувствия. Она ехала не домой. Она ехала на поле боя.

Глава 3. Возвращение блудной дочери

Следующее утро застало Маргариту у окна. За стеклом проплывали знакомые, почти забытые за полгода уральские пейзажи — бескрайние белые поля, темные острова лесов, припорошенные инеем крыши одноэтажек. Суровый, величественный пейзаж, так не похожий на ласковую курортную картинку Крыма. До Златоуста оставалось два часа, и с каждой минутой внутри нее нарастала тревожная вибрация, смесь предвкушения и страха.

Стоянка — две минуты. Поезд с грохотом замер, выдохнув облако пара на ледяной перрон. Она выскочила, едва успев принять из рук Стаса свой чемодан. Холод ударил в лицо, как пощечина. Легкое крымское пальто мгновенно промерзло, становясь бесполезной тряпкой. Она подняла воротник, судорожно сжала ручку чемодана и быстрым, почти бегущим шагом направилась в спасительное здание вокзала, откуда вызвала такси. Дрожа от холода и внутренней лихорадки, она смотрела в запотевшее стекло машины на знакомые улицы, по которым не ходила полгода. Все было таким же, и все изменилось безвозвратно.

Не успела Маргарита переступить порог родительской квартиры, на нее, словно ураган, налетел Максим с криком «Мама!», в котором смешались и радость, и обида, и тоска всех этих месяцев. Он вцепился в нее так сильно, что она едва удержала равновесие. Сердце сжалось от острой, сладкой боли. Она прижала его к себе, вдыхая знакомый запах детских волос, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы.

С кухни, не спеша, вышла ее мать. Светлана Сергеевна, в свои 59 лет, сохранила ту же строгую, выправку, что и во времена своей работы в гинекологическом отделении — осанку человека, привыкшего нести ответственность за чужие жизни и принимать безапелляционные решения. Ее русые, чуть волнистые волосы, точь-в-точь как у дочери, уже щедро тронула седина, которую она не спешила закрашивать, словно демонстрируя миру не только бремя прожитых лет, но и профессиональный стаж, дававший ей право на особую проницательность. Отставной акушер-гинеколог, она и в собственной квартире осматривала дочь оценивающим, диагносцирующим взглядом, будто та была пациенткой с неутешительным анамнезом. Она не сделала ни шага навстречу, остановившись в дверном проеме, как верховный судья, готовый вынести приговор.

— Ну, здравствуй, дочь, — произнесла она. Фраза прозвучала не как приветствие, а как начало допроса.

— Привет, мама, — подняла на нее взгляд Маргарита, и тут же заметила старшего сына, Влада, который вышел из комнаты.

Он остановился в нескольких шагах, засунув руки в карманы, и произнес сухое, вымученное: «Привет». Но она видела, как дрогнули его ресницы, как он сделал едва заметное движение навстречу и заставил себя остановиться. Его «привет» было не холодностью, а щитом. Щитом, за которым пряталась собственная, подростковая боль и, она надеялась, та же тоска.

Потом они сидели на кухне, за столом, заваленным печеньем и конфетами, которые, казалось, никто не ел. Маргарита пила чай, и Максим без остановки тараторил, выплескивая на нее все накопленные за полгода новости, истории, обиды и восторги. Она слушала, кивала, улыбалась, и каждый его смех отзывался в ней эхом собственного невыплаканного горя.

— Что ж ты одна приехала? — голос матери прозвучал, как нож, разрезающий эту хрупкую идиллию. — Познакомила бы нас со своим… — она не договорила, но слово «любовник» повисло в воздухе тяжелым и постыдным.

— Мам, давай не при детях? — тихо, но твердо парировала Маргарита, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Ей снова стало жарко, как вчера от звонка Насти. Такое же чувство вторжения, такой же стыд.

— Мам, а помнишь, ты мне сказала рисовать тебе письма? — перебил Максим, не обращая внимания на напряжение между взрослыми. Детский эгоцентризм был спасением. — Хочешь, покажу?

— Конечно, дорогой! — она ответила с такой готовностью, словно он предлагал ей величайшее сокровище.

Он радостно сорвался с места и умчался в комнату. Маргарита перевела взгляд на старшего сына. Он сидел, сгорбившись, и молча крутил в руках свой телефон, но экран был темным. Она осторожно, будто боясь спугнуть, положила свою ладонь поверх его руки. Он не отдернул ее.

— Я по тебе скучала, — сказала она, и ее голос дрогнул, выдав всю накопленную нежность и боль.

Он медленно поднял на нее глаза. В них плескалось море противоречивых чувств: обида, любовь, желание приблизиться и страх снова обжечься.

— Я тоже, — тихо, почти неслышно, ответил он. И для нее это прозвучало громче любого крика. Она знала — он не такой, как младший. Он не умел и не хотел выставлять чувства напоказ. Но они были. Глубоко внутри, под слоями подростковой брони.

— Так что ты решила? — не унималась мать, вернувшись к атаке. Ее взгляд был жестким, испытующим. — Останешься там, в своем Крыму?

— Да, — ответила Маргарита, и в этом слове не было ни капли сомнения.

— А дети? — последовал удар ниже пояса.

В этот момент в кухню ворвался Максим с папкой рисунков.

— Смотри! — и он принялся листать их, один за другим, оживленно рассказывая историю каждого штриха, каждого цвета. Вопрос о детях так и повис в воздухе — острый, нерешенный, отравляющий атмосферу.

Но Маргарита и не собиралась отвечать на него. Не здесь. Не сейчас. И уж точно не матери, чье мнение всегда было окрашено в цвета контроля и осуждения.

Она смотрела на рисунки сына, кивала, улыбалась, а сама думала о другом. Она должна была обсудить это с ними. Только с ними. Максим, возможно, был еще мал для серьезного выбора, но его чувства, его страх или радость — все это имело значение. А Влад… Влад имел полное право сам решать свою судьбу. Жить с отцом, в стенах привычного, пусть и холодного теперь, мира? Или рискнуть и поехать с ней, в неизвестность Крыма, к чужому мужчине?

И она знала — какой бы выбор он ни сделал, она будет вынуждена принять его. Даже если этот выбор разобьет ей сердце. Потому что настоящая любовь начинается с права другого на собственный путь.

Глава 4. Папа

Ключ щёлкнул в замке ровно в восемнадцать тридцать, как по расписанию. В дверях возник Николай Александрович — высокий, чуть сутулый, с лицом, на котором за долгие годы работы в скорой помощи отпечаталось вечное спокойствие человека, видавшего чужие кризисы и теперь ценившего тишину как величайшую роскошь. Снег тихо осыпался с плеч его тёмной куртки на пол в прихожей.

— Здравствуй, Коля, — произнесла Светлана Сергеевна из кухни, не вставая из-за стола. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышалось ожидание.

Маргарита, вышедшая к порогу, замерла. Вид отца вызвал такую волну ностальгии и незащищённости, что она, не раздумывая, сделала шаг вперед и обняла его, крепко, по-детски прижавшись щекой к его плечу. Ей это было нужно до физической боли — ощутить ту самую, всегда недосягаемую, мифическую защиту.

Николай Александрович на мгновение застыл, затем его большая, тяжёлая ладонь мягко легла ей на спину, согревая. Жест был красноречивее любых слов. Для него это было равноценно долгой исповеди в любви.

— Привет, папа, — прошептала она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Привет, Риточка, — его голос был низким, немного хриплым от усталости, но в нём слышалось тёплое, сокровенное понимание. Он аккуратно разулся, прошёл на кухню, по пути положив руку на плечо Владу, который молча наблюдал за происходящим.

Он сел на своё привычное место во главе стола, но это было формальностью. Настоящим главой здесь всегда была Светлана Сергеевна. Она тут же поставила перед ним тарелку с дымящимся супом, будто её жизнь зависела от того, насколько горячей будет его еда.

Начался неспешный ужин. Максим пытался рассказать все новости, но атмосфера за столом изменилась. Появилось напряжение, исходившее от Светланы Сергеевны. Она ждала момента. И дождалась.

— Ну, Коля, — начала она, откладывая ложку. Её голос приобрёл ту сладковатую, ядовитую нотку, которую Маргарита узнавала с детства. — Наша дочь решила остаться в Крыму. Со своим Стасом. Детей, видимо, тоже туда заберёт.

Маргарита почувствовала, как по телу разливается ледяная волна. «При детях. Она снова при детях».

— Мам, — попыталась она остановить её, но та лишь бросила на неё короткий взгляд.

— Я что, не права? — Светлана Сергеевна повысила голос, обращаясь уже ко всем. — У неё семья, муж, который готов всё простить, принять назад! Нормальный, обеспеченный человек, отец её детей! А она бросает всё ради какого-то… — она снова запнулась, не решаясь высказаться при внуках, — …психиатра! — она повернулась к мужу, ища поддержки. — Ну, ты хоть ей скажи! Объясни, что она с ума сошла, раз от хорошей жизни бежит!

Николай Александрович медленно жевал. Он не поднимал глаз от тарелки, его лицо было невозмутимым, как маска врача на сложной операции.

— Ей виднее, — наконец, тихо и обезоруживающе произнёс он.

В кухне повисла гробовая тишина. Светлана Сергеевна аж подбородок приподняла от изумления. Это была не просто нейтральная позиция. Это был акт тихого неповиновения, молчаливой поддержки дочери.

— Что «виднее»? — фыркнула она, её щёки залились румянцем. — Что ей может быть виднее? Ему лет сколько знаешь? Он же, поди, наш ровесник!

Маргарита сжала под столом кулаки. Удар был точен и болезнен. Она и сама понимала эту психологическую связь: её всегда тянуло к тем, в ком она подсознательно искала ту самую недосягаемую отцовскую защиту и безусловное принятие, которые Николай Александрович всегда давал ей молча, но никогда — открыто. Её бывший муж, властный и решительный, поначалу казался ей такой скалой. А теперь Стас — мудрый, заботливый, способный быть опорой. И в этом не было ничего плохого, пока кто-то не вскрывал этот механизм с таким презрением.

— Мам, давай прекратим этот цирк, — сквозь зубы проговорила Маргарита, глядя на мать. — Тебя слушают дети.

Влад растерянно смотрел на всех, застыв с ложкой в руке, не решаясь ни уйти, ни остаться. А Максим, напуганный нарастающим напряжением, вскочил со своего стула и прижался к Маргарите, обхватив ее за талию, как когда-то в детстве, ища спасения от взрослых криков. Она тоже его обняла, прикрыв собой, и тихо, почти шепотом, спросила:

— Хочешь, уйдём?

Он лишь кивнул, уткнувшись ей в грудь. Маргарита в последний раз посмотрела на отца, который снова ушёл в себя, в созерцание узора на скатерти. Он был как скала, да. Но скала, уходящая вглубь вод, а не возвышающаяся над бушующим океаном. Он не мог дать ей той открытой, громкой поддержки, в которой она отчаянно нуждалась, не развязав при этом тотальную войну. Он всегда выбирал мир. Тихий, комфортный для всех, кроме неё, вечной девочки, ждущей отцовской защиты.

— Хороший человек Стас, — вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, тихо, словно размышляя вслух, произнёс он. — А возраст… — он медленно, тяжело перевёл взгляд на дочь, и в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на вину, — …что уж тут поделаешь? Не мы такие, а жизнь такая.

Светлана Сергеевна с силой хлопнула ладонью по столу, так что задребезжала посуда. Она встала и с грохотом принялась собирать со стола тарелки, демонстративно, с театральным пафосом.

Маргарита, уже уводя детей из кухни, на прощание обернулась и встретилась взглядом с отцом. Всего на секунду. И в его усталых, мудрых глазах она прочитала всё, что он так и не смог сказать вслух: «Я тебя понимаю. Я на твоей стороне. Прости, что не могу сказать этого громко».

Этого всегда было достаточно, чтобы не сломаться. Но всегда — слишком мало, чтобы чувствовать себя по-настоящему защищённой. И поэтому она всю жизнь искала эту защиту в других. Во взрослых, сильных мужчинах, которые не боялись бы говорить то, что чувствуют, и открыто быть на её стороне.

Глава 5. Цифровой мир

Ночь Маргарита провела, засыпая и просыпаясь в обнимку с Максимом, который вцепился в ее руку, словно боялся, что она испарится к утру. Его детский, слегка сладковатый запах, смешанный с ароматом постиранного постельного белья, был единственным успокоительным в этом доме, наполненном призраками ее прошлого. Она уснула раньше него, сраженная эмоциональной бурей предыдущего дня, и проснулась с ощущением тяжести на душе, будто всю ночь на груди лежал камень.

С утра в доме царила предпраздничная суета, тщательно режиссируемая Светланой Сергеевной. Мать металась по кухне, ее движения были резкими, отточенными, а лицо выражало сосредоточенную жертвенность. Отец, получив срочный список, молча исчез в зимней мгле за продуктами. Влад, мастерски избегая домашних дел, ушел гулять с друзьями, бросив на прощание короткое «вернусь к двенадцати». Его уход был тактическим отступлением с поля боя.

Маргарита, проспавшая до обеда, не без молчаливого упрека матери была сослана «заниматься сыном», который «и так долго ждал». Она, достав из шкафа свою теплую уральскую одежду, решила с ним прогуляться. Они вернулись после заката, когда на город опустилась густая, почти осязаемая вечерняя тьма.

Снимая пуховик в прихожей, Маргарита обратилась к Максиму:

— Зайка, давай ты пойдешь в комнату поиграешь, а маме нужно сделать важный звонок? Я быстро, ладно?

— А ты не уйдешь? — в его глазах вспыхнула знакомая, щемящая тревога. Этот вопрос был не про звонок, а про Крым, про ее жизнь, которая теперь была отделена от него сотнями километров.

— Нет, родной. Я буду в комнате Влада. А потом вернусь, и мы вместе повесим на елку те игрушки, что я привезла. Хорошо?

— Только не долго, — сдавленно согласился он, и его доверчивость резанула ее острее любого упрека.

Маргарита поцеловала его в макушку и ушла в свою бывшую комнату, которая теперь пахла подростковым бунтом и тоской: на столе в хаотичном порядке валялись наушники, тетради, книги, а на полке строгим строем выстроились трофеи — медали с соревнований по волейболу, немые свидетели его другой, нормальной жизни, где мама была рядом. Маргарита прикрыла за собой дверь, села на край застеленной кровати и провела ладонью по покрывалу, будто стирая невидимую пыль прошлого.

Она набрала Стаса. На экране его лицо появилось почти сразу — он ждал. Лоб в мелких морщинках, седина на висках, которая сейчас казалась не признаком возраста, а отметкой прожитой мудрости. Его теплые глаза смотрели на нее так, будто видели не только ее усталое лицо, но и все, что скрывалось за ним — весь накопленный за день яд.

— Привет! — устало произнесла она, и он уловил эту ноту с первого звука.

— Привет! — улыбнулся он, но улыбка не добралась до глаз, и уголки губ тут же дрогнули, сменив веселье на легкую, профессиональную тревогу. — Мама?

Маргарита тяжело вздохнула, будто этот вздох тянул за собой все невысказанное унижение и гнев, и кивнула.

— Она делает все, чтобы поставить меня в неудобное положение.

Голос ее звучал сдавленно, как будто мать до сих пор стояла за спиной, дыша ей в затылок и диктуя каждый слог.

Стас приблизился к камере, и его голос стал игривым, нарочито легким шепотом, их общим секретным кодом:

— Я бы тоже не против сейчас поставить тебя в неудобное положение… В самое эротически неудобное…

— Стас! — Она зажмурилась, словно его шутка была слишком ярким, неуместным светом после полумрака ее мыслей. — Сейчас не до твоих шуток, правда. Я не в настроении.

Он откинулся назад, поднял руку в мнимой сдаче, но взгляд стал серьезным, диагносцирующим.

— Прости. Хочешь поговорить об этом?

Маргарита отвернулась, глядя в окно, где за стеклом мерцали гирлянды соседского дома — чужое, далекое празднество.

— Не хочу портить тебе праздник.

«Но он уже испорчен», — пронеслось у нее в голове. В ушах стоял мамин голос, как заезженная виниловая пластинка с ядом: «Да он тебе в отцы годится! Ты вообще в своем уме? Спать с начальником — это ж позор на всю больницу!» А потом — жестче, с той ядовитой, слащавой интонацией, от которой сжимался живот: «Володя хоть родной отец детям, не чужой. А этот… старый Казанова».

Хотелось крикнуть, что мать не понимает. Что Стас — единственный, кто видит не ее провалы, а ее боль. Что возраст — просто цифра в паспорте, за которой скрывается целая вселенная. Но слова застревали в горле колючим, беззвучным комом.

Стас помолчал пару секунд, его взгляд стал мягким, но в уголках глаз залегли глубокие тени. Он медленно провел рукой по подбородку, будто проверяя, не забыл ли побриться, и наклонился ближе к экрану.

— Маргаритка, — его голос звучал тихо, но с той невероятной внутренней силой, что заставляла верить. — Ты знаешь, я могу пережить, что твоя мама считает меня старым козлом. Мне плевать, что думают другие. Но…

Он сделал паузу, его пальцы сжались в кулак, потом разжались — медленный, контролируемый выдох.

— Но я не переживу, если ты сама в этом усомнишься. Если ее слова поселятся у тебя здесь. — Он прикоснулся кончиками пальцев к своему виску. — Поэтому давай не будем делать вид, что это просто испорченный праздник. Это — фронт. И мы на нем вместе. Говори. Кричи. Ругайся матом. Но не замыкайся. Не уходи в ту тихую крепость, из которой я с таким трудом тебя выманил.

— Как бы мне сейчас хотелось, чтобы ты был рядом, — вырвалось у нее, и голос сорвался в шепот. — Почувствовать тебя физически. Услышать твое дыхание. А не этот цифровой эфир.

Стас прикрыл глаза на мгновение, и в уголках его губ пробежала теплая, чуть грустная улыбка.

— Я бы обнял тебя так, что все твои страхи прошли бы, — сказал он тихо, и голос его стал низким, обволакивающим, почти осязаемым. — Провел бы рукой по твоей спине, вот так… — Он медленно, почти с материальной нежностью, провел пальцами по экрану, будто действительно касался ее, стирая напряжение с каждого позвонка. — Чувствуешь?

Он помолчал, давая ей представить это, погрузиться в иллюзию.

— А потом бы просто держал. Пока ты не перестанешь дрожать. Пока не убедишься, что я никуда не денусь. Даже если твоя мама завтра приклеит мне на спину табличку «старый развратник».

Глаза его блеснули озорным огоньком, но в них не было насмешки — только твердое, как скала, обещание.

— Но раз уж я не могу быть там… — Он наклонился ближе к камере, будто хотел прошептать прямо в ухо, чтобы только она одна услышала. — Придется тебе самой представить, как я целую тебя. Вот здесь. — Он прикоснулся пальцем к своим губам, а потом снова к экрану. — Чувствуешь?

Маргарита смущенно улыбнулась, а он продолжил, его голос стал бархатным, гипнотизирующим:

— Это не то же самое, но… держись за это, ладно? За этот образ. За это ощущение. Скоро я смогу сделать это по-настоящему.

В этот момент дверь резко распахнулась.

— Рита, тебя не было полгода, и ты снова не с нами! — Мать стояла на пороге, заложив рука за руку. Ее глаза горели не просто обидой, а торжествующей правотой.

— Мам, — резко, с придыханием выдохнула Маргарита, отодвигая телефон, — давай ты будешь стучать? У меня разговор.

— Можно было хоть в этот день побыть с семьей нормально! — бросила та, окинув ее уничтожающим взглядом, и, развернувшись, громко, с театральным пафосом хлопнула дверью.

Тишина в комнате повисла тяжелым, удушающим одеялом. Маргарита сглотнула.

— Родная… — Стас нахмурился, все его игривое настроение испарилось без следа. — Слушай, я могу приехать. Сейчас.

— Что? Нет, — она резко встряхнула головой, прочищая горло. — Дорога сложная, ночь на носу, ехать далеко… Это безумие.

— Но если тебе тяжело…

— Ты что, по гололеду через серпантин поедешь ночью? — Она попыталась улыбнуться, но получилось криво, болезненно. — Нет уж, лучше оставайся там. Я справлюсь.

Стас вздохнул, и в этом вздохе было столько бессилия и любви, что у нее снова сжалось сердце.

— Тогда хотя бы запомни: где бы ты ни была — я держу тебя. Понимаешь? Мои руки тебя не отпустят.

Маргарита кивнула, губы ее дрогнули, и она с трудом сдержала подступающие слезы.

— Понимаю.

Они закончили разговор тихим, надтреснутым «Я люблю тебя». Эхо этих слов еще витало в воздухе, когда она, сделав глубокий, выравнивающий вдох, набрала Настю. Ей нужен был другой тон, другая энергия. Подруга ответила почти сразу, и ее голос, звонкий и беззаботный, как удар хрустального колокольчика, сразу напомнил Маргарите о крымском солнце, о соленом ветре и свободе.

— Привет, дорогая! — Настя говорила так, будто улыбалась во весь рот, и в ее интонации плясали маниакальные чертики.

— Привет! — Маргарита попыталась вложить в голос столько же легкости, но получилось неровно, фальшиво. — Как ты?

— Всё отлично! А ты? Обещала звонить, а сама отмахиваешься второй день сообщениями. Все так плохо, да? — Настя всегда входила в суть дела с разбега, без предисловий.

— Ой, даже не спрашивай… — Маргарита потянулась к локону волос и нервно начала накручивать его на палец, старый детский жест самоуспокоения.

— А Стас? Он не с тобой?

— Нет, он к своим поехал.

— Зря он тебя оставил с этой мегерой, — фыркнула Настя с той прямотой, что сметала все условности.

— Насть, она моя мать! — Маргарита закатила глаза, но в голосе не было настоящего раздражения, только усталая, выученная покорность.

— Рита, она тебе дышать свободно не даёт! Я по одному твоему «привет» слышу, что ты там вся сжалась, как пружина!

— Я справлюсь, правда, — она махнула рукой, будто отмахиваясь от невидимого облака негатива. — Лучше расскажи, что там у тебя? Ты всё-таки решилась на приглашение начальника?

Настя засмеялась — звонко, чуть вызывающе, с ноткой бравады.

— Видимо, отношения с начальством — это у нас с тобой общее! — В её голосе явно звучал насмешливый намёк на Стаса, но беззлобный.

— Эй, ты же с ним не… — Маргарита резко оборвала себя, чувствуя, как по телу пробегает холодок тревоги. В маниакальной фазе Настя была непредсказуема, и границы для нее размывались.

— Расслабься! — усмехнулась Настя. — Мы не вдвоём, компания собралась. И я ему правила сразу обозначила!

— Только не натвори глупостей, я тебя прошу… — голос Маргариты стал мягким, почти материнским.

— Эй, доктор! С каких пор это стало глупостями?

— Я не об этом… Я о последствиях. О тех, что приходят на утро. И не только с похмелья.

— Я сегодня не пью. Контролирую себя. Всё будет хорошо! — Настя сказала это так уверенно, с такой натянутой бравадой, будто пыталась убедить не только Риту, но и ту часть себя, что знала правду о своих «контрольных» механизмах.

За дверью раздались быстрые, топочущие шаги — Максим бежал по коридору, что-то крича бабушке. Иллюзия уединения рухнула.

— Ладно, мне пора, — вздохнула Маргарита, с обреченностью глядя на дверь. — Насть… Береги себя, ладно?

— Ага, а ты — не дай маме себя сломать. И передавай Стасу, что если он не собирается тебя защищать, то я сама приеду и всё за него сделаю!

Маргарита рассмеялась, коротко и нервно, но в глазах, как заноза, осталась тревога — и за подругу, и за себя.

— Передам. Счастливого нового года!

— С наступающим, доктор! Держись!

Разговор оборвался, и комната снова погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь приглушенными звуками семьи из-за двери.

«Всё будет хорошо», — повторила про себя Маргарита, вставая с кровати и поправляя свитер. Но почему-то она не верила ни своим, ни Настиным словам. Эта фраза висела в воздухе пустым, ничего не значащим заклинанием, которое было бессильно против правды этого дома, против правды ее одиночества в кругу самых близких людей. Линия фронта проходила не через кухню, а через ее собственное сердце.

Глава 6. Спасение

За полчаса до боя курантов в квартире царила натянутая, вымученная суета. Где-то назойливо звенела посуда, по телевизору негромко, как фон, играла новогодняя музыка, а за окном, в темноте, медленно и бесстрастно падал снег, словно засыпая пеплом уходящий год. Воздух был густым от невысказанных упреков и притворного оживления.

В дверь раздался резкий, настойчивый звонок, нарушив хрупкий ритуал.

— Кого ещё принесло? — недовольно пробурчала мать.

— Может, Влад ключи забыл? — Маргарита уже собиралась встать из-за стола, но отец опередил её.

— Сиди, я открою!

Дверь скрипнула, и через несколько секунд из прихожей раздался его голос:

— Рита, это к тебе.

Сердце ёкнуло. Она вышла в коридор — и замерла. На пороге, весь запорошенный снегом, стоял Стас. Как только отец тактично скрылся, Стас шагнул вперёд. Он не просто обнял ее — он заключил в объятия, крепкие, несокрушимые, прижал к своей холодной, влажной от снега одежде и прильнул губами к ее виску. Он понял. Понял без объяснений. Ее «…оставайся там. Я справлюсь», произнесенные с надрывом в телефонной трубке, были не только заботой, но и криком ее гиперответственности и, возможно, бессознательным чувством вины: «Я не заслуживаю, чтобы из-за меня кто-то жертвовал собой, своим комфортом, своим праздником». И он сел в машину и примчался сквозь снежную мглу, через сотни километров, чтобы доказать ей обратное — ты заслуживаешь. Ты заслуживаешь мою любовь, мою поддержку, мое безумие.

— Я не мог оставить тебя одну, — прошептал он ей в волосы, и его голос был хриплым от усталости и дороги, но в нем не было ни капли сомнения.

— Как ты меня нашёл? — растерянно выдохнула Маргарита. Она точно не называла ему адрес.

Стас усмехнулся, и в его усталых глазах мелькнула знакомая, хитрая искорка:

— Ты забыла, что работаешь на меня? В твоем личном деле есть вся компрометирующая информация. Включая адрес прописки.

— И ты в Новый год заставил бедную Ларису Петровну копаться в моих документах? — она притворно возмутилась, но голос ее предательски дрожал, выдавая смесь шока, невероятного облегчения и нахлынувшей, почти болезненной радости.

— Я очень хотел тебя увидеть, — он проигнорировал слабый протест и снова поцеловал её, на этот раз в губы — быстрый, холодный, но безмерно нежный поцелуй, который смыл все ее сомнения.

В этот момент из гостиной, словно вихрь, вылетел Максим.

— Мам, кто пришёл? — он тут же притормозил, уставившись на незнакомого мужчину, который целует его маму.

Стас мгновенно переключился.

— Привет, Максим. Помнишь меня? Мы с твоей мамой работаем вместе.

— Он хочет забрать тебя на работу? — ребёнок недоверчиво прижался к матери, и в его глазах вспыхнула та самая щемящая тревога, что разрывала сердце Маргариты.

— Нет, родной, — она мягко провела рукой по его волосам, голос ее стал бархатным и успокаивающим. — Он приехал к нам в гости.

Из комнаты, наконец, вышла мать. Увидев Стаса, она застыла в дверном проеме, словно наткнулась на неожиданное, досадное препятствие на идеально расчищенной трассе ее жизни.

— Здравствуйте, — вежливо произнес гость, поднимая на нее взгляд. — С наступающим!

— Спасибо, — отрезала Светлана Сергеевна, даже не пытаясь скрыть ледяное недовольство в голосе.

— Мама, ты же знакома со Станиславом? — попыталась сгладить ситуацию Маргарита, представляя его уже не как начальника, а как мужчину, как часть своей жизни.

Но Светлана Сергеевна лишь фыркнула, бросила на него еще один, уничтожающий взгляд и демонстративно, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла в комнату.

Маргарита лишь развела руками, глядя на Стаса с немой улыбкой: «Извини, я в этой ситуации бессильна. Это ее территория».

— Раздевайся, проходи, — сказала она ему тихо, показывая на вешалку.

В этот момент распахнулась входная дверь — вернулся Влад, весь красный от мороза. Увидев неожиданного гостя, он замер на пороге, его развязная подростковая поза мгновенно сменилась настороженностью. Он нерешительно, почти неслышно произнес:

— Здравствуйте…

— Здравствуй, Влад! — Стас ответил с теплой, открытой улыбкой.

Маргарита поймала растерянный, чуть испуганный взгляд сына и поняла, что создалась та самая неловкая ситуация, которой она боялась больше всего. Отправив Стаса в комнату вслед за Максимом, который уже звал его, чтобы показать подарки из Крыма, она извинилась и мягко остановила Влада.

— Пойдем, поговорим? — предложила она, заглядывая ему в глаза.

— Мам, я все понял, — он резко отмахнулся, глядя куда-то в сторону. — Ты не должна мне ничего объяснять. Это твоя жизнь.

Маргарита понимала, что он демонстрировал классическую закрытость, и, возможно, обиду или раздражение, отказываясь от разговора. Но его поза, сжатые кулаки выдавали, что он далеко не равнодушен. В такой ситуации важно было не оставлять его наедине с этими эмоциями, но и не давить, не заставлять.

— Хорошо, — кивнула она, сохраняя спокойствие. — Просто знай — если захочешь поговорить или что-то будет не так, я всегда здесь.

Влад что-то невнятно буркнул в ответ и быстрыми шагами удалился в свою комнату, громко прикрыв дверь.

Сделав глубокий вдох, Маргарита пошла в комнату, где младший сын, сияя, увлеченно рассказывал Стасу про место, откуда вернулась его мама.

— А ты знаешь, где Крым? Это ооочень далеко! И там зимой совсем нет снега! Только море!

Маргарита поймала взгляд Стаса — тёплый, полный такого глубокого понимания и тихой поддержки, что у нее внутри что-то щелкнуло и отпустило. И она впервые за этот вечер, за все эти долгие, тяжкие дни, по-настоящему расслабилась. Пусть мать хмурится за своей дверью, пусть Влад пока закрылся в своей раковине… Главное, что Стас здесь. Он преодолел это расстояние. А остальное они переживут. Вместе.

Из гостиной донёсся мелодичный звон бокалов — отец, верный своей роли хранителя ритуалов, готовился ко встрече Нового года, разливая шампанское.

— Ну, — крикнул он, и в его голосе прозвучали нотки чего-то похожего на оживление. — Вы идёте?

— Влаааааад! — завопил Максим на весь дом и умчался в гостиную.

Стас подошел к Маргарите и протянул ей руку. Неспешный, уверенный жест.

— Пойдём?

— Пойдём, — она приняла его ладонь, и их пальцы переплелись естественно, прочно, как будто так и должно было быть всегда.

Где-то за окном уже вовсю бушевал снегопад, заметая старый год, а в доме, несмотря ни на что, сквозь напряжение и обиды, потихоньку, робко, но неотвратимо наступал Новый.

Глава 7. Новогодняя ночь

Новогодняя скатерть, хрусталь бокалов, сладковато-приторный запах мандаринов и знакомый с детства вкус оливье — всё это создавало иллюзию уюта, картинку из глянцевого журнала. Но над этой картинкой напряжение витало в воздухе, густое и тягучее, будто невидимая гроза, готовое разрядиться в любой момент. Светлана Сергеевна держалась с холодной вежливостью, лишь изредка бросая на Стаса быстрые, сканирующие взгляды, словно оценивая слабые места в его броне. Николай Александрович пытался разрядить обстановку — говорил о погоде, вспоминал смешные случаи из больничной практики, но каждый раз, когда в разговоре возникала звенящая пауза, мать будто ждала своего момента, как хищник, затаившийся в засаде.

— А Володя в этом году один Новый год встречает, — вдруг вспомнила она про бывшего мужа дочери. — Жалко его. Всё-таки дети должны быть с отцом в такой праздник. Это… естественно.

Маргарита стиснула зубы до боли, чувствуя, как внутри разливается горячая волна гнева. Но Стас, сидящий напротив, спокойно отпил из бокала, его рука не дрогнула ни на миллиметр. Он прекрасно видел этот продуманный, как шахматный ход, удар — попытку раскачать его, заставить оправдываться, втянуть в грязную игру. Но он был не из тех, кого так легко вывести из равновесия дешёвыми провокациями. Его броня была выкована из понимания и принятия.

— Станислав, а сколько вам лет? — продолжила Светлана Сергеевна свой выпад, отточенный и ядовитый.

— Пятьдесят пять, — спокойно, без вызова, ответил он, прекрасно понимая подтекст.

— Надо же! — воскликнула она с притворным удивлением. — Нам с Николаем пятьдесят девять. Почти ровесники.

Стас промолчал, лишь чуть заметно кивнув. Он и без этой колкости знал, что годится Маргарите в отцы, и его внутренние переживания по этому поводу были давно осмыслены, выверены и уложены на свои полки. Ранить его этим было все равно что пытаться пробить скалу иголкой.

— У вас, наверное, тоже дети есть? — не выдержав его каменного спокойствия, спросила мать, сладко улыбаясь уголками губ, в то время как глаза оставались ледяными.

— Есть. Дочь.

— И ей, наверное, лет сейчас, как Рите? — она наклонилась вперед, и ее глаза блеснули — она знала, что бьет точно в цель, в самое уязвимое место, которое только могла предположить.

— Мама, прекращай! — резко сказала Маргарита, но Стас лишь повернул к ней голову и улыбнулся — тепло, почти нежно, будто говоря: «Дыши. Всё в порядке. Я держу удар».

— Она немного младше, ей тридцать, — ответил он ровно, без тени раздражения или оправдания.

Светлана Сергеевна наклонилась ещё дальше вперёд, будто готовясь к своему решающему удару:

— И как бы вы отнеслись, если бы она привела в дом мужчину вашего возраста?

Тишина повисла в комнате густая и звенящая. Даже Влад, уткнувшийся в телефон, оторвался от экрана, почувствовав, как воздух наэлектризовался до предела.

Стас медленно, с достоинством поставил бокал на стол, встретил взгляд — не вызывающе, а спокойно, почти с сочувствием — и ответил мягко, но так, что каждое его слово звучало, как отточенное лезвие правды:

— Если бы она выбрала человека, который уважает её, искренне заботится о ней и делает её счастливой — мне было бы абсолютно всё равно, сколько ему лет. Потому что я люблю её не за то, что она соответствует моим ожиданиям или представлениям о «правильном». А за то, что она — это она.

Он сделал небольшую, рассчитанную паузу, давая этим словам осесть в сознании каждого, прежде чем добавил:

— Но, если бы кто-то попытался манипулировать её чувствами, давить на неё или внушать ей чувство вины за её выбор, как вы сейчас пытаетесь манипулировать чувствами своей дочери — я бы, пожалуй, нашёл нужные слова, чтобы объяснить этому человеку, что счастье его ребёнка неизмеримо важнее его личных амбиций.

Глаза Светланы Сергеевны сузились. Она открыла рот, чтобы извергнуть ядовитый ответ, но в этот момент раздался звонок телефона — Влад, побледневший, поднял трубку:

— Алло? Пап?..

Все замерли, будто вкопанные. Даже мать на мгновение забыла о своей войне, уступив место внезапному развитию событий.

Стас тихо вздохнул и отодвинул стул.

— Пойдём проветримся?

Маргарита лишь кивнула, и они вышли на балкон — туда, где колючий, холодный воздух обжигал лёгкие, а далёкие, мерцающие огни города напоминали, что мир бесконечно больше, чем эта душная гостиная, эти старые обиды, эти бесконечные психологические игры.

— Прости, — прошептала она, чувствуя, как дрожь наконец-то прорывается наружу.

— Тебе не за что извиняться. Всё в порядке.

Она украдкой взглянула на него — на его профиль, очерченный мягким светом из квартиры, на губы, чуть тронутые улыбкой. Дико, нелепо, до боли хотелось прикоснуться к нему, поцеловать, ощутить реальность его присутствия… Но она не решалась — за стеклянной дверью сидели ее дети и родители, и она физически чувствовала на себе пристальный, осуждающий взгляд матери.

В этот момент дверь с лёгким стуком распахнулась, и на балкон вошел Максим.

— Мам! — он тут же вцепился в её руку. — Я уже поговорил с папой!

— Хорошо, — она погладила его по взъерошенной макушке, но мальчик не отпускал её, нервно, с недоверием поглядывая на Стаса. — И что он тебе сказал?

— Обещал завтра приехать. С утра!

«Этого ещё не хватало», — пронеслось у Маргариты с внезапной острой тоской. Она не хотела этой встречи, не была готова к этому столкновению двух миров, двух ее жизней. Но понимала — это неизбежно.

— Тебе не пора спать? — мягко спросила она, пытаясь вернуть ситуацию в хоть какое-то русло.

Максим энергично замотал головой, но она настойчиво приподняла бровь.

— Уже очень поздно. Мы договаривались только до курантов.

— Я без тебя не пойду, — пробурчал он, вцепившись в её свитер ещё сильнее.

— Хорошо, — она сдалась и обернулась к Стасу. — Я скоро вернусь.

Он понимающе кивнул, и в его глазах она прочла целое послание: «Я подожду. Столько, сколько потребуется».

Максим засыпал мучительно долго — ворочался, просил воды, потом вдруг начинал рассказывать что-то невероятно важное, что вспомнил только сейчас, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку. Маргарита лежала рядом, гладя его по горячей от напряжения спине, пока его дыхание не стало ровным и глубоким, а ладонь, сжимавшая ее руку, наконец не разжалась.

Тихо, как вор, закрыв за собой дверь, она задержалась в темноте коридора, собираясь с мыслями и силами. Из гостиной доносились приглушенные голоса родителей и ровный, спокойный баритон Стаса — разговор шёл мирный, без острых углов. «Слава богу, отец взял на себя роль буфера», — с облегчением подумала она, и, сделав глубокий вдох, направилась к комнате Влада.

Она постучала в его дверь.

— Можно?

— Входи, — раздался из-за двери глухой, отстранённый голос.

Сын сидел на кровати, уткнувшись в яркий экран телефона, но по тому, как он застыл, она поняла — он не играл, а просто прятался. Он даже не поднял головы, когда она вошла и села на край кровати на почтительном расстоянии.

— Влад… — она начала, осторожно, будто ступая по тонкому льду. — Я хочу с тобой посоветоваться. Стас останется у нас ночевать. Как ты смотришь на то, чтобы лечь с Максимом? Я понимаю, что это неожиданно, и, если тебе это неприятно, давай обсудим другие варианты.

Маргарита понимала всю глубину этого момента. Комната для подростка — не просто кровать, а священная личная территория, крепость. Его возможная ревность или обида — это не каприз, а естественная реакция на вторжение в его мир, особенно когда он еще не принял ее новые отношения. Ее гибкость сейчас была ключом к сохранению хрупкого доверия.

— Это же твоя комната, мам, — он наконец оторвал взгляд от экрана, но смотрел куда-то в сторону.

— Была когда-то… Но сейчас её занимаешь ты, и мне важно твоё мнение. Твои чувства.

— У вас всё так серьёзно? — он бросил короткий, испытующий взгляд.

Маргарита слегка кивнула, готовая к этому вопросу.

— Я вижу, что для тебя это неожиданно. Прости, что не поговорила с тобой заранее, мне следовало это сделать. Мы со Стасом действительно близки, и мне важно, чтобы он был частью нашей жизни. Но это не значит, что что-то резко поменяется для тебя или Максима. Если сейчас тебе сложно это принять — я понимаю. Давай искать решение вместе.

— Бабушка говорила, ты вернёшься к папе… — он выдавил это почти шепотом, и в его голосе прозвучала не детская надежда, а горькая растерянность.

«Его вопрос — это не просто уточнение. Это крик о боли, попытка найти хоть какую-то опору в рушащемся мире», — с болью осознала Маргарита.

— Нет, сынок, мы с папой не будем вместе. Мы оба приняли это решение, и оно окончательное. Мне очень жаль, если тебе больно это слышать, и я понимаю твои чувства.

— Мам, — Влад резко перебил её, снова надевая маску безразличия, — мне пофиг. Серьёзно. Ты взрослая, делай что хочешь.

Но по тому, как его пальцы сжали корпус телефона, она поняла — ему не «пофиг». Подростки часто маскируют страх и боль под показным равнодушием или агрессией. И если родитель в ответ взрывается или читает нотации, хрупкий мост доверия рушится.

— Влад, — она осторожно, как бы невзначай, коснулась его сжатого кулака. — Я знаю, это сложно. И страшно. Если ты злишься на меня или на Стаса — это нормально. Ты имеешь на это полное право. И ты можешь говорить мне об этом. Я готова выслушать. Без обид и упрёков.

Влад отвернулся к темному окну, за которым все так же безразлично падал снег. Потом, сделав над собой усилие, повернулся обратно, и на его лице промелькнула нерешительная, сломанная улыбка.

— Мне страшно, мам… От этой неопределенности. Я совсем не знаю Стаса, но и не хочу, чтобы ты возвращалась к отцу. Мне жаль, что наша семья распалась, но… я видел, что ты несчастна с ним. Все эти годы.

— Спасибо, что поделился со мной… Мне бесконечно важно, что ты доверяешь мне свои самые настоящие чувства. Конечно, страшно — всё новое, непонятное всегда пугает. Но я с тобой. Мы можем знакомиться со Стасом очень медленно, в твоём ритме: например, сначала просто вместе поужинать в кафе, а если тебе будет некомфортно — ты можешь просто уйти. Ты — самое важное в моей жизни, и ничто и никогда не изменит этого. И да… Мне тоже было очень грустно, когда семья распалась. Но теперь я вижу, что мы можем быть счастливы по-другому. И я хочу, чтобы ты тоже чувствовал себя в безопасности. Всегда.

— Ладно. Я лягу с Максимом… — он замолчал, глотая воздух, потом пробормотал, уже почти спокойно: — Поговорим завтра?

Она, чувствуя, как камень сваливается с души, улыбнулась и кивнула.

— Конечно. Спасибо, родной. Можно тебя обнять?

Влад, не говоря ни слова, сам потянулся к ней, распахнув свои уже почти взрослые, но такие желанные объятия. И в этом объятии было всё: и прощение, и страх, и надежда, и та хрупкая нить любви, что была прочнее любых слов.

Глава 8. Ссора с мамой

Когда вопрос с детьми был решен, Маргарита и Стас остались одни в тишине её бывшей комнаты. Приглушённый свет ночника окутывал пространство тёплым жёлтым светом, а за окном медленно кружились снежинки, словно пытаясь заглянуть внутрь.

Стас обнял Маргариту сзади, прижав губы к её шее.

— Ты вся как струна, — прошептал он, ощущая напряжение в её плечах. — Как врач констатирую: требуется срочная релаксация.

Она рассмеялась, но тут же замерла, когда его пальцы начали разминать узлы напряжения в плечах.

— Доктор, а это точно по протоколу? — притворно-строго спросила она, чувствуя, как его руки скользят под свитер.

— Самый что ни на есть утверждённый метод, — он повернул её к себе и поцеловал. Пальцы бережно подхватили край свитера. Ткань поползла вверх, открывая взгляду изящные черные кружева, которые так соблазнительно контрастировали с бледной кожей. Он уже протянул руку к застёжке, когда дверь комнаты резко распахнулась.

— А Стасу не пора домой? — мать стояла на пороге с каменным лицом.

Маргарита резко отпрянула, как пойманный на преступлении подросток, подхватила свитер и за пару секунд надела его обратно.

— Мама! Ты вообще понимаешь, что врываешься без стука?! — её голос дрожал от возмущения.

— Я пока ещё у себя дома, — холодно ответила Светлана Сергеевна.

— Мам, это элементарные правила приличия.

— Да, и мне кажется, не прилично пользоваться чужим гостеприимством.

— Сейчас ночь, — сквозь зубы произнесла Маргарита. — Ему до города 150 км по зимнему серпантину.

— Это не причина устраивать в моём доме разврат. Детей бы постеснялись.

— Мне тридцать шесть лет, мама! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри всё закипает. — Я не обязана спрашивать у тебя разрешения на свою личную жизнь!

— Пока ты под моей крышей — обязана! — голос матери взвизгнул, теряя надменный контроль и обнажая голую, неприкрытую агрессию.

Маргарита резко вдохнула, почувствовав, как слепая, всесокрушающая волна гнева накрывает её с головой. Она повернулась к Стасу, который стоял, молча наблюдая за этой сценой с невозмутимым, но напряженным лицом.

— Собирайся. Мы уходим.

— А ты куда?! — возмущенно всплеснула руками мать, но в её глазах мелькнуло нечто похожее на страх — страх потери контроля.

На пороге комнаты, как тень, появился отец.

— Рита, мама права, — подал неуверенный голос он, явно подыгрывая жене. — Куда ты на ночь глядя?

— В гостиницу, — Маргарита не смотрела на него, в спешке сгребая свои вещи в чемодан. — За детьми вернусь утром.

— Какой пример ты им показываешь? — не унималась Светлана Сергеевна.

— Пример здоровых взрослых отношений, — твёрдо и спокойно вставил Стас. Его голос прозвучал как весы, восстанавливающие баланс.

— Вы уж меня простите, Станислав, — язвительно переключилась на него она. — Но ваши отношения мне не кажутся здоровыми. Как у вас там в психиатрии называется, когда…

— Мама! Прекрати! — прервала ее Маргарита.

Стас перевел взгляд на мать. В его глазах появилась холодная, врачебная собранность.

— В психиатрии это называется проекцией, — произнес он ровным, спокойным голосом. — Когда человек приписывает окружающим свои собственные неприемлемые чувства или мысли. Рекомендую задуматься, почему наши нормальные отношения вызывают у вас столь яркую негативную реакцию.

— Пойдем, — обратилась к нему Маргарита, останавливая спор.

Стас, понимающе, «кивнул» глазами, взял ее чемодан, и они направились к выходу.

— Ну конечно, — язвительно бросила мать им вслед. — Бегите, как подростки! Только не приходи потом жаловаться, когда в очередной раз залетишь!

Маргарита резко развернулась, но Стас мягко взял её за руку.

— Не стоит.

Она глубоко, с дрожью вздохнула, кивнула, сглотнув ком обиды в горле, и с силой захлопнула за собой дверь квартиры.

Они вышли в колючий морозный воздух, где снег хрустел под ногами, как тонкое стекло. Стас открыл перед Маргаритой дверь своего внедорожника.

— Садись, — сказал он тихо, и в его голосе не было раздражения, только усталая решимость.

Чемодан был убран в багажник. Стас обошёл машину, снег скрипел под его ботинками, оставляя чёткие отпечатки на свежем покрове. Когда он сел за руль, пластик салона был ледяным, а стёкла уже успели покрыться морозным узором.

— Прости, — наконец сказала она.

— Ты не виновата, — он взял её руку в свои. — Мы вернёмся утром. Всё будет хорошо.

Она кивнула, но в душе уже строила планы — как быстрее уехать обратно в Крым подальше от этого токсичного дома, от этого города, от этого прошлого, что душило её своими цепкими руками.

А снег всё падал, покрывая все белым покрывалом, скрывая следы, будто давая им шанс начать всё заново.

Двигатель заурчал, выдыхая клубы пара в морозный воздух. Стас аккуратно вывел машину со двора, и Маргарита в последний раз взглянула на освещённые окна родительского дома — там, за одним из них, наверняка стояла мать, наблюдая за их отъездом.

Но это уже не имело значения. Впереди была гостиница.

Стас переключил передачу, и машина мягко покатила по заснеженной дороге, увозя их прочь от этого кошмара.

Глава 9. Язык тела

Холл гостиницы встретил их мягким светом хрустальных люстр и приглушенными звуками новогодней музыки, доносящейся из ресторана. Мраморный пол блестел под ногами, отражая переливы гирлянд, украшавших высокую елку. Пока Стас подходил к стойке администратора, Маргарита машинально провела рукой по лицу, пытаясь стереть следы пережитых эмоций. В кармане пальто внезапно завибрировал телефон.

Сообщение от Насти светилось на экране: «Ещё не спишь?»

Маргарита вздохнула, ее пальцы сами потянулись ответить. «Нет» — короткое слово вспыхнуло на экране и тут же улетело в эфир. Она даже не успела задуматься, что это мгновенный ответ выдавал ее состояние лучше любых слов.

Три точки на экране задвигались почти сразу. «Я вам не мешаю?» — сопровождалось смайликом с застенчиво прикрытым ладошкой лицом.

«Нет» — это односложное сообщение далось ей с трудом. Каждая буква будто сопротивлялась, зная, что за ним последует.

И действительно. «У тебя все в порядке?» — Настя почувствовала ее настроение, даже через тысячи километров. Казалось, между ними протянута невидимая нить, по которой передавались малейшие вибрации души.

Маргарита замерла, ее пальцы зависли над экраном. Как описать то, что произошло? Как передать эту смесь гнева, обиды, стыда и разочарования? Она видела перед собой мамин взгляд, полный осуждения, слышала ее колкие слова. Но не хотела омрачать подруге праздник, не хотела быть той, кто приносит плохие новости в новогоднюю ночь.

«Я позвоню?» — прилетело следующее сообщение, когда ответа на предыдущее не поступило.

«Давай я наберу тебя минут через десять? — Маргарита оглянулась на Стаса, который как раз получал ключи от номера. Его профиль в полумраке казался особенно рельефным. Он повернулся и встретился с ней взглядом, мгновенно прочитав ее состояние.

Когда они поднялись в номер, Стас, не говоря ни слова, снял свитер, расстегнул рубашку и сбросил ее на спинку кресла, оставшись с голым торсом в одних джинсах.

Маргарита только скинула пальто, не замечая теплоту номера. Она села на край кровати, сжимая телефон в дрожащих пальцах. Время будто замедлилось — каждая секунда перед звонком тянулась мучительно долго. Стас молча положил руку ей на плечо — его теплое прикосновение было как якорь в бушующем море эмоций.

— Позвони, — сказал он просто, его голос звучал глухо в тишине номера. — Тебе нужно поговорить.

Настя ответила с первого гудка.

— Ну наконец-то! Что случилось? — ее голос звучал неестественно высоко от волнения.

Разговор тек как горная река — то замедляясь на ровных участках, когда Маргарита пыталась подбирать слова, то срываясь в водопады эмоций, когда чувства перехлестывали через край. Она рассказывала о мамином поведении, о том, как та ворвалась без стука, о своих переживаниях. Голос то срывался, то затихал почти до шепота.

— А где Стас? — спросила растерянно подруга.

— Рядом, — ответила Маргарита, чувствуя, как его пальцы переплетаются с ее. Его ладонь была теплой и шершавой, такой знакомой и родной.

— Он что, не может тебя успокоить?

В памяти всплыл тот момент в комнате, когда мать ворвалась без стука… «Успокаивал», — мелькнуло в голове, но вслух она только сказала:

— Я спокойна, Насть.

— Кому ты врешь, Рита? — голос подруги дрогнул. — Я же слышу, что это не так!

Она держалась до последнего, сжимая руку Стаса так сильно, что самой становилось больно. Ее ногти впивались в его ладонь, но он не отдергивал руку, принимая эту боль как часть ее переживаний.

Когда звонок закончился, плотина наконец прорвалась. Первая слеза скатилась по щеке, оставив влажный след. Потом вторая, третья… Вскоре она уже не могла сдерживать рыдания, которые сотрясали все ее тело.

Стас не говорил пустых слов утешения. Он просто обнял, давая выплакаться. Его большие руки медленно гладили ее спину через одежду, а губы касались виска — нежно, как будто боясь разбить хрупкое создание. В этом молчаливом утешении было больше понимания, чем в сотне правильных фраз.

Когда он скользнул руками ей под свитер, ее тело вздрогнуло — не от отторжения, а от смеси страха и желания. Она смотрела на него испуганными, по-детски широкими глазами.

— Я себя не узнаю, Стас, — прошептала Маргарита, и в ее голосе звучала растерянность перед собственной внезапно проснувшейся природой. — Раньше я была не такой… а сейчас… господи, ты меня заводишь даже без прикосновений. Одним взглядом. Одним словом. Мыслью о тебе.

— Это же прекрасно, — мягко, без тени осуждения, сказал он, помогая ей стянуть свитер через голову. — Ты просто учишься чувствовать себя по-настоящему живой, без всяких запретов и рамок. Либидо — это не только про физиологию. Оно рождается здесь, — он коснулся ее виска, — в ожидании. Во взгляде. В памяти об ощущениях. В доверии.

— Но меня пугают мои желания… мои мысли… особенно мысли! — она закрыла лицо руками.

Он понимал. Глубоко и профессионально. Как психиатр, видевший подобные реакции. Как сексолог, знавший природу желания. И просто как мужчина, любящий эту женщину.

— Хочешь, мы вместе их разберем? — предложил он тихо, убирая ее руки с лица и заставляя встретиться с его взглядом. — Без суждений. Только факты.

Она еле заметно кивнула, давая согласие не только на разговор, но и на его руководство.

— Но не сейчас, — тихо прошептал он, и его руки скользнули по ее обнаженной спине. — Сейчас я хочу, чтобы ты не думала. Ни о чем. Просто позволь себе чувствовать.

И она позволила. Его прикосновения стали бесконечно нежным, медленным исследованием. Это была не страсть, а диалог, где его пальцы задавали вопросы на языке ласки, а ее тело, постепенно расслабляясь, давало тихие, доверчивые ответы.

Он не вел ее к острым, оглушающим ощущениям, а окружал теплом, создавая безопасное пространство, где не было места прошлой боли и страху быть осужденной. Плач сменился тяжелым, прерывистым дыханием, дрожь отчаяния — трепетом нарастающего, почти болезненного наслаждения.

— Я хочу тебя слышать, — страстно прошептал он ей на ухо, видя, как она вжимается в матрас, подавляя стоны. — Все звуки, что рождаются в тебе. Они принадлежат тебе. И мне. Только нам.

И она не сразу, но позволила себе отпустить контроль, сбросить последние оковы. Она перестала думать о том, что их могут услышать за стеной, и позволила себе издать те сдавленные звуки, которые он чуть приглушал своими поцелуями, но не останавливал.

И в этой бережной, целительной близости, в этом медленном, осознанном ритуале любви, ее тело по-настоящему отпускало напряжение.

Позже, лежа рядом, повернувшись друг к другу, она снова заговорила, ее пальцы трепетно касались его груди.

— Что со мной происходит? Я раньше никогда не снимала стресс сексом. А сейчас… Мое тело словно сорвало с предохранителя. После ссоры, после слез… я так отчаянно хочу тебя.

Он смотрел на нее с безграничной нежностью и ясностью врача, видящего не симптом, а целостную картину.

— У тебя происходит резкая, компенсаторная активация либидо на фоне установления глубокого эмоционального контакта и, как ни парадоксально, чувства безопасности, которое я пытаюсь тебе дать.

Его рука не переставала ласкать ее, медленно поглаживая плечо, скользя по боку, как бы подтверждая: я здесь, я принимаю тебя всю.

— Долгие годы ты подавляла свою сексуальность — стрессом, гиперответственностью, ролью «хорошей девочки» и примерной жены. Сейчас, в кризисе, психологическая защита ослабла, и все вытесненные импульсы вышли на поверхность с утроенной силой. Это не патология, родная. Это здоровая, хоть и бурная реакция психики. Она ищет выход из тупика через единственный доступный ей сейчас язык — язык тела, тактильности, живого контакта.

— Но мне давно не двадцать лет, чтобы впадать в такую… истеричную активность, — смущенно опустила она глаза, чувствуя, как его ладонь скользит по животу, пробуждая ответную волну.

— Психика не знает возраста, — он коснулся ее щеки, а затем его пальцы мягко прошлись по ее губам. — Она пытается восстановить нарушенный годами баланс, наверстать упущенное, отыграть травму. Это этап интеграции — принятия той темной, страстной, «неудобной» части себя, которую ты долго отрицала и запирала в самом дальнем чулане. И такой всплеск после большого периода воздержания и эмоциональной скованности — абсолютная норма.

Его ладонь переместилась на ее бедра, заставляя кожу гореть, а дыхание вновь сбиваться. Каждое прикосновение было и утверждением, и вопросом, и разрешением одновременно.

— Позволь, — прозвучала не просьба, а руководство. — Позволь этому случиться. Всему. Страху. Стыду. Жажде. Всему, что копилось в тебе годами.

Она долго молчала, борясь с собой, сжимая и разжимая пальцы. Наконец, собравшись с духом, взяла его руку и, не сводя с него полных стыда и надежды глаз, опустила ее себе между ног. Это был не просто жест желания. Это была мольба, исповедь и акт глубочайшего доверия.

— Скажи это, — попросил он, его голос стал низким и обволакивающим.

— Я… я хочу еще, — выдохнула она, позволяя себе наконец попросить то, в чем так отчаянно нуждалось ее тело и исцеляющаяся душа.

Его новые прикосновения стали ответом на эту просьбу. В этот раз они были иными — не терапевтичными, а властными, уверенными, знающими дорогу к каждому закоулку ее пробуждавшегося тела. Он не утешал, а требовал ответа, и в этом требовании было спасение от самой себя. Он вел ее через порог стыда и страха, и она следовала за ним, отдаваясь на волю этого странного, целительного шторма. В этом яростном соединении не было места прошлому, не было места материнским упрекам — только животное, всепоглощающее «здесь и сейчас», стиравшее боль и наполнявшее ее до краев новой, незнакомой, всесокрушающей силой. Это было падение в бездну собственных запретных желаний, и он был там, чтобы стать дном, о которое разбиваются все страхи.

Когда волна наконец отступила, оставив после себя лишь тяжелое, ровное дыхание и влажную кожу, Маргарита лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, замедлявшийся в унисон с ее собственным.

Стас не говорил ничего. Просто проводил рукой по ее волосам, по спине, бесконечным, успокаивающим жестом. За окном гостиницы все так же падал снег, заметая старый мир, а в номере царила полная, целительная тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Пусть завтра снова начнутся трудные разговоры и непростые решения. Но сейчас, в этой тишине, после этой бури, она обретала нечто более важное — себя. Ту самую, настоящую, без всяких «надо» и «должна». И это было главным исцелением.

Глава 10. Настя

Резкий утренний звонок разорвал тишину гостиничного номера. Маргарита вздрогнула, инстинктивно потянувшись к телефону. На экране — видеовызов от Насти. Она посмотрела на Стаса — он уже бодрствовал, его профессиональный взгляд был ясным и аналитическим. Легкий кивок: «Отвечай».

Экран взорвался энергией. Настя сияла — расширенные зрачки, гиперактивная жестикуляция.

— Я вам не помешала? — ее голос звенел неестественно высоко. — Смотрю, ты еще из постели не выбиралась?

— Я спала, Насть… — осторожно начала она, но подруга уже неслась дальше.

— Ну да, рассказывай! — Настя закатила глаза с преувеличенной театральностью. — Я тебе такого мужика подогнала, можно сказать, оторвала от сердца, а ты спала!

— Насть, он слышит, — попыталась сдержать ее Маргарита.

— Пусть слышит! Стас, ты где там?

Он наклонился в кадр.

— Привет, Настя. Как дела?

— Какого черта она у тебя спала? — проигнорировала вопрос Настя. — Ты что там совсем расслабился? А как же восточные практики? Мне кажется, ей давно пора выйти за рамки миссионерской позиции!

— О, эти практики требуют особой подготовки, — парировал он, играя вдоль профессиональной грани, замечая блеск в глазах Насти и ее вызывающую позу. В голове мелькнула мысль: «Типичная гиперсексуализация маниакальной фазы: речь — ускоренная, ассоциативные скачки, поведение — явная сексуальная провокация, эмоции — лабильные, с быстрыми переходами. Резко обрывать нельзя — может переключиться в агрессивного альтера».

Он намеренно смотрел только в ее глаза, хотя периферийным зрением видел расстегнутую блузку. Настя использовала сексуальность как защиту, когда чувствовала угрозу. Надо играть вдоль, но не поддаваться.

— Ты же знаешь, Маргарита — перфекционистка. Она предпочитает досконально изучить теорию перед практикой.

— Теорию? — Настя фыркнула, пальцы игриво скользили по открытой коже. — Да она у тебя даже базовых техник не освоила!

Стас позволил себе легкую ухмылку.

— Может, поделишься с ней своим… энциклопедическим опытом?

— Думаешь, она готова?

— Эй, вы вообще-то обо мне говорите, — попыталась вернуть разговор в рациональное русло Маргарита. — Мне не нравится твое состояние, — мягко, но твердо сказала больше врач, чем подруга. — Ты не пила?

— Совсем чуть-чуть, — Настя игриво подмигнула, но ее зрачки были слишком широки для «чуть-чуть».

— Ты спала? Тебе нельзя перегружать нервную систему.

— Ээм… Пыталась. Правда. Но тут проблемка нарисовалась… — с преувеличенной таинственностью Настя перевела камеру, показывая спящего на ее кровати начальника.

Маргарита и Стас синхронно напряглись.

— Ты все-таки сдалась? — прямо спросила Маргарита.

— Не дождется! — Настя залилась смехом, слишком громким, слишком нервным. — Но поспать он мне не дал. Я тебе потом расскажу подробности!

Маргарита посмотрела на нее с немым укором и тревогой.

— Да не было у меня ничего с ним! — повторила Настя, видя замешательство подруги.

— Но он явно хочет, чтобы было, — автоматически ответила Маргарита.

Настя лишь ухмыльнулась, многозначительно подняв бровь, и ничего не ответив, перевела разговор на другую тему.

Когда звонок закончился, Маргарита повернулась к Стасу.

— Черт, лишь бы она дел не натворила в этом состоянии! — она на мгновение замолчала, её брови сдвинулись в лёгкой тревоге, но затем выражение лица смягчилось, и она игриво подняла глаза на Стаса:

— А что она там несла про восточные практики?

Его профессиональная маска ещё не успела полностью раствориться, когда он машинально бросил:

— Я потом тебе покажу!

Но затем его взгляд изменился — стал глубоким, тёплым, обещающим. Он медленно, как хищник, свалил ее на постель, наклонился, прижимая к матрасу всем весом своего тела, и губы его искривились в той самой знающей полуулыбке, от которой у неё всегда перехватывало дыхание.

— Или прямо сейчас… Если у тебя найдется время для длительного, очень глубокого погружения в восточную мудрость. Хотя… — он прикоснулся губами к ее ключице, — Востоком, пожалуй, не ограничимся. В Центральной и Западной Азии были не менее… интересные учения.

— Ты хочешь удивить меня Камасутрой? — усмехнулась она, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания, пока его руки уже начинали свой медленный, целеустремленный путь вдоль её бёдер.

— Фу, как банально и примитивно, Маргарита! — он притворно поморщился. — Я знаю кое-что гораздо интереснее.

— И сколько на это потребуется времени, о великий гуру? — голос дрогнул, когда его пальцы скользнули под край её белья, касаясь горячей кожи.

— День. Как минимум.

— Ты шутишь?

— Ни капли.

— Тогда, боюсь, нам придётся отложить этот мастер-класс на более подходящее время, — она сделала вид, что отстраняется, но её тело, выгнувшись навстречу его рукам, явно противоречило этому жалкому жесту. — Давай что-нибудь попроще? Нам через час за детьми ехать.

Стас издал глубокий, преувеличенно-трагический вздох:

— Как скажешь. Только потом не говори, что я тебе не предлагал.

Когда всё закончилось, оставив после себя лишь эхо учащенного дыхания и дрожь в ногах, — Маргарита прижалась лбом к его груди.

— Это и было твоё «попроще»?

— О, — он рассеянно провёл пальцами по её позвоночнику, — это даже не начало прелюдии по восточным стандартам.

Она засмеялась, и в этом смехе было облегчение и удивление. В ее памяти вдруг ярко вспыхнул их самый первый, неловкий разговор о сексе, когда они сидели на веранде его дома в Крыму и пили вино, и Стас пытался развеять миф о своей сексуальной привлекательности, выставляя вперед свой возраст как щит:

— Ты знаешь, что такое секс после 50-ти? — спрашивал он ее тогда, откровенно и безжалостно. — Нет? А я тебе расскажу. Это совсем не та эрекция! Нет той спонтанности, требуется прямая стимуляция, больше времени, чтобы включиться. И сам секс затяжной, потому что ты уже не можешь так быстро кончить. Но больше это про петтинг, оральные ласки, эротический массаж. Часто именно эти практики приносят наибольшее удовольствие, нежели пенетрация.

Он пытался убедить ее — и себя? — в своем возрастном, якобы, сексуальном бессилии, отгородиться профессиональной терминологией. Но прошло уже полгода, и она с каждым разом убеждалась лишь в обратном — в его силе. Да, это не был тот лихорадочный, стремительный секс, что давали ей мужчины в тридцать или сорок. Здесь не было спешки. Но от этого он не был менее интенсивным, менее привлекательным для нее. Даже наоборот. Только с этим мужчиной, с его «особым», «возрастным» секретом, она почувствовала себя по-настоящему желанной, услышанной, прочувствованной до самых потаенных уголков души. Он любил не тело, а всю ее — со всеми шрамами, страхами и пробуждающимися демонами.

Позже, когда они уже одевались, Маргарита поймала себя на мысли, что впервые её не гложет чувство вины перед матерью. Только лёгкая усталость в мышцах и странное ощущение — будто они с Стасом только что провели не просто интимный акт, а какой-то особый ритуал соединения, после которого все проблемы казались решаемыми.

— Готовься, — он шлёпнул её по бедру, прервав поток мыслей. — Через пять минут выезжаем.

В его глазах всё ещё горел тот самый огонь — обещание, что «восточные практики» были лишь отложены, но не отменены.

Глава 11. Утренняя ссора

Машина мягко остановилась у знакомого подъезда. Маргарита задержала руку на дверной ручке, повернувшись к Стасу:

— Подождёшь меня тут? — в её голосе звучала усталая решимость.

— Конечно! — он улыбнулся, но в глазах читалось понимание всей сложности предстоящего разговора.

— Я постараюсь не задерживаться.

Переступив порог родительской квартиры, Маргарита ощутила знакомый запах домашней выпечки, смешанный с ароматом хвои от новогодней ёлки. Это был запах детства, который когда-то успокаивал, а теперь вызывал спазм в горле. Мать стояла в прихожей, как монумент неодобрения, скрестив руки на груди в классической позе обороны и атаки одновременно. Её сжатые в тонкую ниточку губы и холодный, сканирующий взгляд красноречиво говорили о настроении.

— Давай поговорим на кухне, — предложила Маргарита, снимая куртку и стараясь сохранять спокойствие.

— А этот твой где? — мать бросила взгляд в сторону окна, за которым был виден припаркованный автомобиль.

Маргарита глубоко вдохнула. Она прекрасно понимала: дело не в Стасе, а в том, что мать теряла контроль над её жизнью. Привыкшая решать за дочь, она теперь сталкивалась с её самостоятельностью. «Чем меньше я буду оправдываться и доказывать, тем быстрее она поймёт, что методы не работают. Но и делать вид, что ничего не было — воспримет это как слабость».

— Мама, я понимаю, что тебе непривычно видеть меня с другим мужчиной. Но то, как ты вела себя вчера, было неуважительно и ко мне, и к гостю.

— Я уже не имею права на своё мнение? — в голосе матери зазвучали знакомые нотки обиды.

Маргарита сохраняла спокойствие, хотя каждое слово давалось ей с усилием:

— Я не могу запретить тебе иметь своё мнение, но входить без стука и устраивать сцены — недопустимо. Если ты не готова принять мои решения, давай обсудим, как мы можем жить дальше.

Она позволила матери высказаться, терпеливо выслушивая поток упрёков. Но когда прозвучало привычное «Ты меня в могилу сведёшь!», резко прервала:

— Я не хочу ссориться, но моя личная жизнь — только моё дело.

— Какой пример ты показываешь детям? — голос матери стал пронзительным. — Сначала Влада из комнаты выгнала, чтобы с мужчиной остаться, потом вообще ушла с ним посреди ночи!

Маргарита почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но ответила ровно и чётко, без тени сомнения:

— Мама, я не буду сейчас с тобой спорить. Дети спали, они ничего не видели, и ты сама прекрасно понимаешь, что передёргиваешь факты. Если хочешь поговорить — делай это без истерик и тем более без свидетелей. Ты перешла все границы. Если ты не можешь уважать мои решения — я больше не приеду.

В воздухе повисла тяжёлая тишина. Маргарита осознавала: каждое её слово — как камень, закладывающий фундамент новых отношений. Она больше не была той послушной девочкой, которой можно манипулировать.

«Её слова — всего лишь попытка вызвать во мне чувство вины, — твердила она себе. — Я не бросила детей, а ушла от токсичной ситуации. И мои решения заслуживают уважения».

Внезапно в кухню вбежал Максим. Его лицо было красным от слез, а в широко раскрытых глазах читался настоящий ужас.

— Ма-а-ма! — закричал он, бросаясь к Маргарите и цепляясь за нее. — Ты ушла! Я проснулся, а тебя нет!

Бабушка тут же начала причитать:

— Ну что за нюни! Мальчики не плачут! Ты же мужчина!

От этих слов истерика ребенка только усилилась. Максим буквально завизжал:

— Мама, я не буду больше плакать, только не бросай меня! — его маленькое тело сотрясалось от рыданий.

Маргарита почувствовала, как у нее сжалось сердце. В этот момент в одной точке сошлись все самые сложные эмоции: страх ребенка, ее собственное чувство вины и токсичное поведение бабушки. Нужно было действовать быстро и мудро.

Она крепко обняла сына, давая ему почувствовать безопасность и защиту. Затем аккуратно опустилась на колени, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и взяла его маленькие ладошки в свои.

— Я тебя никогда не брошу, — сказала она четко и твердо, глядя ему прямо в глаза. — Никогда. Я же твоя мама, что бы ни случилось. Мы вместе, и я люблю тебя.

Она повторила эти слова не один раз, мягко поглаживая сына по спине, пока его дыхание не начало выравниваться.

— Вот до чего доводит твое поведение! — не унималась бабушка.

Маргарита резко подняла голову:

— Мама, хватит. Сейчас не время для твоих нотаций. Отойди, пожалуйста.

Затем она снова сосредоточилась на Максиме. Важно было переключить его внимание, дать ему почувствовать контроль над ситуацией.

— Давай соберем твои вещи и поедем в путешествие, — предложила она бодрым голосом.

— Ты возьмешь меня с собой? — всхлипывая, спросил Максим.

— Конечно! Я же специально за тобой вернулась!

— Но, когда я проснулся, тебя не было… — в его голосе снова зазвучала тревога.

— Прости, что напугала тебя, — ласково сказала Маргарита, вытирая его слезы. — Я ненадолго вышла, но теперь я здесь. С тобой.

— Ты вообще не думаешь о детях! — продолжала возмущаться мать.

Маргарита резко встала.

— Я уже сказала: мы не будем это обсуждать при них!

Взяв Максима за руку, она увела его в комнату. Теперь важно было полностью переключить его внимание.

— Хочешь, возьмем твоего робота? — спросила она, указывая на любимую игрушку. — Он же любит путешествовать?

Пока Максим полез за игрушкой, Маргарита тихо вздохнула. В этот момент она четко осознавала две важные вещи: Максиму нужно было убедиться, что его не бросят, а матери — что ее дочь больше не поддастся на манипуляции. И с обеими этими задачами, как ей казалось, она справилась.

Глава 12. Ночной энурез

Маргарита наблюдала, как Максим сосредоточенно выбирает игрушки, его руки бережно перебирали каждую вещь. Она поставила дорожную сумку на пол, создав для него ощущение самостоятельности — пусть сам решает, что важно взять. Когда она машинально хотела присесть на край кровати, раздался испуганный крик:

— Нееет! Не садись туда.

Маргарита резко отпрянула, и в этот момент заметила мокрое пятно, выглядывающее из-под одеяла. Она мгновенно поняла ситуацию — ночной энурез на фоне стресса.

— Я не хотел… — прошептал Максим, опустив глаза.

Видя, как сын сжимается от стыда, она выбрала мягкий подход.

— Всё хорошо, такое иногда бывает, — спокойно ответила Маргарита, опускаясь перед ним на корточки. — Знаешь, я в детстве тоже иногда просыпалась в мокрой кровати — это просто от переживаний.

Ее голос звучал ровно и уверенно — никакого осуждения, но и без лишней драматизации. Важно было сохранить баланс: не стыдить, но и не раздувать проблему.

— Мы сейчас всё уберём, — продолжала она, — а вечером перед сном я посижу с тобой подольше, если захочешь. Обещаю, я никуда не денусь.

В этот момент в комнату ворвалась бабушка.

— Все простыни мне испортил!

Маргарита резко подняла голову:

— Мама, перестань, пожалуйста! Я куплю тебе новые простыни.

Но мать не унималась:

— И так каждую ночь! Каждую ночь!

Маргарита глубоко вдохнула, расставляя приоритеты: сначала — ребёнок, потом разборки с матерью.

— Максим, зайка, сделай пожалуйста маме чай, — мягко сказала она сыну. — Ты же знаешь, какой я люблю?

Она сразу переключила его внимание и аккуратно вывела из разговора с бабушкой, чтобы он не чувствовал себя объектом обсуждения.

Когда он вышел, она повернулась к матери, голос стал тверже.

— Если это давно началось, почему ты мне не сказала? Я бы могла помочь ему раньше.

— Ты сама виновата, что уехала! А я как-то и без тебя справлялась!

— Но это мой сын, и я должна знать о таких вещах.

Вопросы роились в голове Маргариты: почему мать скрывала? Желание контроля? Обида? Или просто не понимала серьезности ситуации?

— Как часто это случалось? — спросила она уже спокойнее.

— Да почти каждый день!

— Мама, ты обязана была мне сообщить!

В этот момент в комнату вошел Влад. Бабушка сразу переключилась на него:

— А этот мне вообще хамит!

— Сама виновата! — вспылил подросток. — Не нужно было так пугать Максима!

— Все, стоп! — Маргарита резко подняла руку, пресекая перепалку. — Сейчас не время для выяснения отношений. Давайте разберёмся по очереди.

Она посмотрела на старшего сына, давая понять, что на его стороне, но призывает к диалогу, а не ссоре.

— Влад, я понимаю, что ты разозлился. Можешь сказать, что именно тебя задело?

— Она сама начала!

Маргарита перевела разговор в конструктивное русло:

— Я не спорю, что бабушка могла поступить неправильно. Но давай обсудим это без крика — Максим и так напуган.

Когда бабушка попыталась вставить свое слово, Маргарита жестко пресекла:

— Мама, мы разберём ситуацию, но не сейчас. Пожалуйста, выйди и дай мне поговорить с сыном.

Оставшись наедине с Владом, Маргарита выслушала его объяснения:

— Она каждое утро стыдила его. Мам, ты же учила, что нужно защищать младших. Он плакал, а она не унималась. Я и сказал ей прекратить!

— Спасибо, что заступился за брата. Я ценю это. Но в следующий раз давай решать это без криков — так мы быстрее поможем Максиму.

— Мам, но ты сама с ней ругаешься, я же слышал! — не сдавался Влад.

— Ты прав, иногда я тоже срываюсь. Но это не значит, что так правильно. Ты почти взрослый, и я ценю, что ты защищаешь брата. Но сила — в умении решать проблемы без истерик. Попробуем?

Влад опустил глаза:

— Тебя просто не было дома… Максим проснулся ночью, стал плакать. Бабушка на него прикрикнула, чтобы не мешал спать. Я тебе звонил, но ты была не доступна…

Маргарита почувствовала укол вины.

— Я должна была быть на связи. Прости, что подвела вас в тот момент.

Она заметила, как Влад колеблется, хочет спросить о Стасе, но не решается. И она готова была это обсудить, но в этот момент вернулся Максим с кружкой чая.

— Спасибо, дорогой! Ты меня просто выручил. Сходишь еще на кухню, поищешь мне что-нибудь вкусненькое?

Максим убежал на кухню, и Маргарита воспользовалась этим моментом:

— Ты хотел что-то спросить о Стасе? Можешь говорить честно — я не обижусь.

— Он теперь будет жить с нами? — прямо спросил Влад.

Маргарита еле заметно кивнула.

— Ты уже взрослый и сам можешь решить, с кем тебе жить. Мне бы очень хотелось, чтобы ты поехал с нами в Крым, но у тебя есть отец… И я пойму, если ты захочешь остаться с ним.

— Можно мне подумать?

— Конечно! — улыбнулась Маргарита. — Тебя никто не торопит. А еще, — игриво добавила она, — ты всегда можешь изменить свое решение.

— Я еще сам не знаю, мам…

— А сейчас? Ты едешь с нами?

— Да, наверное… Только… Мам… Ты обещала, как приедешь, мы сходим в горы.

— Обещала, значит, сходим!

— Но ты сказала, что мы уезжаем в Челябинск.

— Мы можем задержаться на пару дней. Обещания ведь нужно выполнять? — Она подмигнула сыну. — Только… Как ты смотришь на то, чтобы эти дни пожить в гостинице?

— Я хотел бы дождаться сначала папу… Он уже подъезжает.

Маргарита кивнула.

Когда Максим вернулся с печеньем, она с благодарностью приняла угощение, хотя и не собиралась есть. Ее последние слова Владу были наполнены теплотой:

— Спасибо, что готов говорить об этом. Для меня важно твоё мнение.

В этом простом предложении заключалось главное — признание его взрослости, уважение к его чувствам и готовность учитывать его выбор.

Глава 13. Отец детей

Стас находился в машине, погруженный в чтение отчета на телефоне, когда рядом припарковался дорогой черный внедорожник. Из него с казенной, министерской важностью вышел Владимир — бывший муж Маргариты. Стас знал его не понаслышке. Он занимал видный пост в региональном министерстве здравоохранения, и Стасу, как руководителю частной клиники, не раз приходилось пробиваться через его бюрократическую броню. Их встречи в кабинете ведомства всегда были полны холодной, отточенной вежливости, за которой скрывалось взаимное недоверие.

Владимир, не заметив Стаса в затемненной машине, быстрым, целеустремленным шагом направился к подъезду, где тут же скрылся. Стас отложил телефон. Сценарий начинал проясняться. Через несколько минут дверь подъезда снова открылась, и на улицу вышли родители Маргариты — Николай Александрович с бесстрастным, как всегда, лицом и Светлана Сергеевна, чья осанка выражала торжествующую решимость.

Она направилась прямо к машине Стаса. Он медленно, без суеты, приоткрыл водительскую дверцу, давая ей понять, что готов к диалогу, но не намерен выходить.

— Ехали бы вы домой, Станислав. — Её голос звучал сладко, с приторными нотками мнимого участия, но глаза оставались холодными, как сталь. — У них всё идёт к примирению, а вы здесь… лишний. Детям нужен отец.

Стас молча выслушал, его лицо не дрогнуло. Он не кивнул, не улыбнулся, не нахмурился. Он просто смотрел на нее тем проницательным, безоценочным взглядом, каким смотрят на интересный клинический случай. Он прекрасно знал всю подноготную того несчастливого, выхолощенного брака — годы тихого эмоционального насилия, унизительного контроля и полного обесценивания, которые в итоге и привели Маргариту к побегу. Сколько раз он, как врач, как друг и как любовник, собирал ее по кусочкам в своих объятиях, стирая следы тех невидимых шрамов. Он видел, как мать пытается вернуть дочь в ту самую клетку «счастливой семьи», невзирая на ее страдания. И сейчас в этих словах он четко распознал очередную манипуляцию. Он даже догадывался, что уход из дома и оставление дочери с бывшим мужем — тоже была ее идея, очередной ход в этой изощренной игре.

Но с ним играть было бесполезно. Он не был мальчиком для битья и не был запуганной дочерью. Он был опытным психиатром, видавшим всякое, и его собственная психика была надежно укреплена знанием и принятием. Он не собирался вступать в полемику, оправдываться или доказывать. Его молчание было красноречивее любых слов.

Светлана Сергеевна выдержала несколько секунд, ожидая реакции — вспышки гнева, протеста, чего угодно. Но, не дождавшись, лишь недовольно сжала губы, сверля его уничтожающим, полным раздражения взглядом.

— Как знаете, — бросила она через плечо и пошла обратно к мужу, который покорно, как тень, ждал ее в стороне, не вмешиваясь.

Стас мягко закрыл дверцу, снова погрузившись в тишину салона. Он не сомневался в Маргарите. Ни на секунду. Он знал, какая битва сейчас происходит в стенах этого дома. И его роль заключалась не в том, чтобы врываться туда с шашкой наголо, а в том, чтобы быть тем самым непоколебимым тылом, каменной стеной, о которую разобьются любые волны. Он был ее выбором. И сейчас ей предстояло самой, из последних сил, защитить этот выбор. А он будет ждать. Столько, сколько потребуется.

Тем временем в квартире Маргарита пыталась сохранять спокойствие, ожидая, когда дети закончат собирать вещи для отъезда в Челябинск — они планировали остановиться у Стаса.

Володя, воспользовавшись паузой, предложил ей пройти на кухню. «Поговорить», — сказал он. Она согласилась, но осталась стоять в дверном проеме, опираясь на косяк, создавая физическую дистанцию. Он же сел на свой привычный стул во главе стола, пытаясь вернуть себе утраченные позиции.

— Правда, что ты теперь со своим начальником? — спросил он, изучая узор на скатерти, не поднимая глаз. Вопрос прозвучал будто бы небрежно, но напряжение в его плечах выдавало истинный интерес.

Короткое, отточенное как лезвие «да» повисло в воздухе между ними. Володя резко, со свистом вдохнул, будто получил невидимый удар в солнечное сплетение, прямо в свое мужское самолюбие.

— А как же этика, Рит? — его голос стал притворно-мягким, задушевным. — Ты же всегда была такой правильной, такой… принципиальной. Начальник и подчиненная… Не по-твоему это.

Маргарита молчала, чувствуя, как знакомый крючок цепляется за ее перфекционизм. Он пытался вогнать ее в старую, удобную для него роль — «идеальной жены», чья жизнь измеряется чужими ожиданиями. Но крючок скользнул, не зацепив.

Володя продолжал, всё больше распаляясь, его голос терял искусственную мягкость:

— Я не верю, что у вас всё серьёзно! — он вдруг фальшиво, нервно засмеялся. — Да нет, Рит… Ну, признайся честно, ты просто хотела задеть меня? Отомстить?

Она лишь сжала губы, и в ее молчании была такая сила, что его смешок быстро затих.

— Я знаю, что наговорил тогда кучу гадостей… — он перешел на другой прием, сделав виноватое лицо, словно не замечая, что ее молчание — это не обида, а приговор. — Но я же был в ярости! Ты же сама понимаешь? Твоя измена… Но мы же всё ещё можем вернуть, Рита.

«Вернуть что? — пронеслось у неё в голове холодной, четкой мыслью. — То, как ты игнорировал меня годами, растворяясь в работе и собственной значимости? Или то, как ты снисходительно смеялся над моими отчаянными попытками спасти наш брак, который для тебя был лишь удобным социальным гнездом?»

Ярким, болезненным воспоминанием всплыл вечер, когда она, уже на грани, умоляла его сходить к семейному психологу. Он отмахнулся тогда с той самой раздраженной брезгливостью, что резала больнее любого крика: «Ну какой психолог, Рит? Ты совсем с ума сошла? Будем мы сейчас нашу жизнь, наши проблемы на показ выставлять! Живут же как-то люди без этого всего!»

Люди «как-то жили». Да. Вяло, серо, без искр и глубины. Но она, оказывается, хотела большего. Хотела чувствовать, дышать, любить и быть любимой, а не быть частью интерьера успешного мужчины.

Размышления прервал влетевший в кухню Максим:

— Мам, я всё собрал! — и, тут же переключившись на отца, затараторил: — Пап, а мама привезла мне из Крыма робота-трансформера! А там море, и там тепло, и снега нет совсем!

Пока сын взахлёб, с восторгом рассказывал о подарках и о далеком, почти сказочном Крыме, Маргарита вышла в коридор. Ей нужно было решить еще один, самый трудный вопрос. Она постучала в комнату Влада. Старший сын сидел на кровати, сжимая в руках телефон так, будто это был его якорь. В его позе читалась напряженная нерешительность.

— Готов? — мягко спросила она, и в его глазах сразу мелькнула та самая неуверенность, которую она боялась увидеть.

— Мам… — он начал и замолчал, перевел взгляд в сторону. — Можно я… с папой останусь? Он же приехал только на один день.

Сердце Маргариты сжалось острой, материнской болью. Это был ее сын, ее мальчик, и часть ее хотела крикнуть «Нет!», схватить его и никуда не отпускать. Но другая, более мудрая и любящая часть, понимала — это его выбор, его право.

— Конечно, — заставила она себя улыбнуться, хотя улыбка далась ей дорогой ценой. — Можешь остаться.

— Ты… ты не обижаешься? — осторожно, испытующе переспросил Влад, ища в ее глазах упрек.

— Нет, родной. Ни капли. Он твой отец. И всегда им останется, что бы ни происходило между нами взрослыми. Это твое решение, и я его уважаю.

— Но в горы мы завтра идем? Как договаривались? — в его голосе прозвучала надежда, что не все рушится.

Она кивнула, снова улыбнувшись, на этот раз более искренне.

— Обязательно!

Маргарита вышла из комнаты, оставив сына наедине с его непростым решением.

— А ты со мной? — спросила она младшего, выбежавшего на встречу. — Или тоже хочешь остаться с папой?

Мальчик, не задумываясь ни на секунду, крепко прижался к ней, всем своим существом показывая, что его выбор предрешен — он не готов отпускать маму снова.

Маргарита попрощалась, взяла сумку с вещами Максима и вышла из квартиры. Внутри звенела тревога… Общение с бывшим мужем было не из приятных. Но на улице ждал Стас, и это успокаивало.

Глава 14. Травма привязанности

Гостиничный номер тонул в полумраке — только свет ночника мягко освещал лицо Максима, который, наконец, уснул, крепко вцепившись в рукав маминого свитера. Маргарита осторожно поправила покрывало, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается. Он не отпускал её ни на шаг с момента их приезда — отказывался даже заглянуть в свою комнату, а когда она попыталась уложить его отдельно, устроил такую истерику, что пришлось уступить.

Телефон в руке Маргариты вдруг ожил — звонок от подруги-психолога, который она так ждала.

— Привет, Ириш! — прошептала она, отворачиваясь от спящего сына. — Максим спит, говорю тихо.

— Привет, дорогая! Ты где сейчас? Давно тебя не видела! И не звонишь совсем, — голос подруги звучал так тепло и по-домашнему знакомо, что у Маргариты невольно дрогнули губы, и она сжала телефон крепче.

— Да… Сложный год был…

— Знаю я про твой развод. Наслышана. Могла бы и сама рассказать.

— Прости. Совсем не хотелось это обсуждать с кем-то.

— С кем-то? Я же лучший психолог в городе! — отшутилась Ирина, и Маргарита представила, как та сидит в своём уютном кабинете, заваленном игрушками для маленьких клиентов.

— Детский, Ир! А мне нужен был кто-то посерьезнее…

— Поэтому ты сорвалась к сексологу! — Ирина рассмеялась, и Маргарита невольно улыбнулась в ответ.

— Мы сейчас вместе, Ир.

— В смысле?

— В том самом.

— Да ладно, Рит!? Ты не шутишь? Со Стасом?

— Сама не знаю, как это вышло…

— Так ты где сейчас? Там в Крыму?

— Здесь. Приехали на новогодние праздники…

— Всё в порядке? — прошептал Стас, появляясь в дверях.

Она кивнула, приглашая его жестом подойти ближе.

— Ой, Рит, как же я рада твоему звонку и тому, что ты приехала! Давай забегай ко мне, хоть завтра — на чай, может что покрепче. Соскучилась жутко! Но ты вроде хотела что-то обсудить?

Маргарита взглянула на сына — даже во сне он держался за нее.

— Да. Максим… Ты же знаешь, какой он у меня чувствительный мальчик. А тут меня полгода рядом не было. Ирин, он от меня не отходит. Буквально.

— А что ты хотела, Рит? Он соскучился.

Она тяжело вздохнула, ощущая, как в груди сжимается что-то тёплое и колючее одновременно.

— Пыталась уложить его спать, он в истерику. В итоге позволила ему лечь с нами. Сейчас думаю, правильно ли?

— Ой, Рит, после такой долгой разлуки его поведение абсолютно нормально — он не просто скучал, он переживал стресс, и сейчас ему жизненно важно быть рядом с тобой, чтобы убедиться: мама никуда не исчезнет.

Ирина говорила спокойно, но каждое слово било точно в цель. Маргарита слушала, кивая, хотя знала всё это и сама — но иногда так нужно было услышать подтверждение от того, кому доверяешь.

— Разрешить ему переночевать с вами — хорошее решение, но с учетом нюансов. — И дальше пошёл чёткий, почти клинический разбор. — Во-первых, если ты и Стас только начали жить вместе, мальчику может быть некомфортно видеть непривычную близость (объятия, поцелуи), даже во время сна. Лучше положи его с краю, чтобы он чувствовал тебя рядом, но не оказался между вами — так спокойнее и для него, и для ваших отношений. Во-вторых, пижаму выбирай максимально нейтральную — не слишком открытую, без глубоких вырезов, чтобы не смущать сына. И главное — начни постепенно приучать его снова к своей кровати: завтра предложи почитать перед сном в его комнате, потом полежать вместе, но оставить его одного. Если будет тревожиться — купите маленький ночник или положи рядом свою вещь. А Стасу, — Ирина сделала акцент, — объясни, что это временно, и вам обоим стоит быть терпеливыми. Максим — главный сейчас, его чувства важнее всего.

Маргарита взглянула на Стаса — он сидел рядом, его глаза были полны понимания. Казалось, он и без слов всё принимал.

— Кстати, как он вообще относится к Стасу?

— Ириш, Стас и сам все понимает, ты же знаешь, какой он. А Максим… Он сейчас никого кроме меня не замечает.

— Если Максим сейчас вообще не воспринимает никого, кроме тебя, это может быть не просто тоска, а глубокая тревога, что ты снова исчезнешь.

Маргарита закрыла глаза — эти слова отозвались где-то глубоко внутри, задев ту самую струну вины, которая звучала в ней с момента отъезда.

— В любом случае, — продолжала Ирина, — тебе сейчас важно мягко, но четко выстраивать границы: да, мама рядом, да, она любит, но вот её пространство — это отдельно. Например: «Сынок, сегодня спишь с нами, но завтра — в своей кроватке, а я посижу с тобой, пока ты не уснешь». И обязательно говори ему, что ты теперь дома надолго, повторяй это как мантру — детям нужны конкретные обещания. И давай без «само пройдет» — ты же сама психиатр, но в своем ребенке мы все слепнем.

— Для этого я тебе и звоню! Но… Есть еще одна проблема… У него ночной энурез, Ирин. Мама сказала давно. Но меня, как ты понимаешь, поставили в известность только по приезду.

— Рита, слушай! — голос подруги стал собранным и директивным. — Первое — не вини себя. Да, обидно, что не сказали сразу, но сейчас важнее не «почему», а «что делать». Энурез в его возрасте на фоне разлуки — это классика, организм так реагирует на стресс: днём он держится, а ночью «отпускает» контроль.

Маргарита, слушая, машинально проводила рукой по спине спящего сына.

— Главное — никакого стыда, — продолжала Ирина. — Никаких «ты уже большой». Если проснется мокрым — просто перестели бельё без эмоций. Скажи: «Бывает, давай поменяем». Если не заметил — не буди.

«Просто. Без драмы», — мысленно повторила Маргарита. Все так, как она и делала.

— Создай ритуал: дважды в туалет перед сном, минимум питья после шести. И купи непромокаемый наматрасник, чтобы утро не стало катастрофой, но без лишнего акцента на этом. Просто скажи: «У многих ребят бывает такое, мы решим». Но чаще всего, — голос подруги снова стал теплым, — когда мама возвращается и дарит чувство безопасности, всё налаживается само. Вы справитесь.

— Спасибо, дорогая! Обязательно забегу к тебе, но сейчас я не в городе. В Златоусте. Обещала старшему сходить в горы!

— Вот это поворот! Значит, вы у родителей? И как мама «пережила» твои новые отношения?

— Ой, не спрашивай! При встрече расскажу!

— Хорошо! Когда вернётесь — жду вас всех у себя! Обнимаю!

Закончив разговор, Маргарита опустила телефон на одеяло и посмотрела на Стаса.

— Это была Ирина?

— Да, и она сказала…

— Я слышал, — тихо произнёс он, и в его глазах не было ни капли раздражения — только понимание и какая-то глубокая, тихая уверенность.

Он поцеловал её в лоб.

— Мы справимся с этим.

И ей действительно нужно было это услышать. Не как профессионалу, не как сильной женщине, которая всё знает и умеет — а просто как маме, которая боится ошибиться. Как женщине, которая наконец-то позволила себе быть слабой.

Глава 15. Детские страхи

Ночь выдалась беспокойной. Максим ворочался, вздрагивал во сне, несколько раз просыпался с испуганным всхлипом и тут же прижимался к маме, цепляясь за неё горячими ладошками. Маргарита не спала, осторожно поглаживая его по спине, чувствуя под пальцами напряжение в его худеньком тельце. Каждое её движение было размеренным, успокаивающим — она знала, как важен сейчас для него этот тактильный контакт, эта физическая уверенность: мама здесь, мама никуда не денется.

Под утро он вдруг резко отстранился, и она сразу поняла — опять. Действовала чётко, без лишних слов: свежая пелёнка, сухие трусики, тёплая пижама. Ни упрёков, ни вздохов — только лёгкий поцелуй в макушку.

— Всё хорошо, давай спать.

Но Максим не успокоился. Он потянулся к ней, его горячее дыхание коснулось ее уха, а голос прозвучал как испуганный шепот заговорщика:

— А если я снова… Что скажет Стас?

Сердце Маргариты сжалось от этой детской, такой искренней тревоги. Он боялся не самого факта, а осуждения чужого, важного для мамы взрослого.

— Зайка мой, — она мягко, но крепко притянула его к себе, заключая в безопасный кокон объятий. — Если это снова случится, ты просто тихонько разбудишь меня. Мы вместе поменяем пеленку, а Стас будет крепко спать и ничего не узнает. Хорошо? Это наш с тобой маленький секрет.

Он кивнул, уткнувшись носом в её плечо, и через минуту уже дышал ровно.

Утро встретило их серым светом за окном и неохотным пробуждением. Маргарита с трудом открыла глаза — так не хотелось вставать после тяжёлой ночи. Но она дала слово Владу — поход в горы.

Однако судьба, казалось, проверяла ее на прочность.

— Мам… — слабый, жалобный голосок донесся с другой стороны кровати. — У меня живот болит… очень…

Маргарита повернулась. Максим лежал, скрючившись калачиком, его лицо было бледным.

«Классическая соматизация», — эхом отозвались вчерашние слова Ирины. Детский организм, не в силах справиться с грузом стресса и тревоги, нашел самый простой и безотказный выход — боль. Не выдуманную, а самую что ни на есть реальную.

— Сейчас, зайка, я принесу тебе водички и лекарство, — тихо проговорила она, чувствуя, как подкатывает собственная беспомощность. Она поднялась, пошатываясь от усталости, вышла в прихожую, где в ее чемодане лежали спазмолитики.

В дверь номера постучали. Маргарита застегнула на молнию карман чемодана, предварительно достав оттуда лекарство, и открыла дверь, впуская Влада, который замер на пороге увидев маму в домашней одежде.

— Ты еще не готова? — удивленно произнес он.

— Прости, родной, — тяжело вздохнула Маргарита. — Максим заболел.

Лицо Влада сразу погрустнело.

— Значит… мы не идём?

Маргарита открыла рот, чтобы ответить, но её опередил Стас, вышедший из ванной.

— Пойдём вдвоём? — предложил он парню. — Покажешь мне, как тут у вас. Или… — он сделал паузу, — ты не знаешь маршрута?

— Знаю… — Влад неуверенно посмотрел на мать, ища в ее глазах разрешения, одобрения, может быть — запрета.

— Тебе решать, — мягко, передавая ему ответственность, сказала она. — Ты уже взрослый. Если хочешь — идите. Я останусь с Максимом.

Влад постоял еще мгновение, борясь с внутренним конфликтом, затем, не глядя ни на кого, кивнул:

— Ладно. Пойдём.

В прихожую вышел Максим и не замечая никого, кроме Маргариты, прижался к ней.

— Мама, ты не уйдёшь?

— Нет, зайка. — Она обняла его. — Я останусь здесь и буду за тобой ухаживать. Я же твоя мама и, помнишь, обещала тебе быть рядом.

Влад и Стас, перебросившись короткими взглядами, собираясь у выхода. Влад, стараясь не смотреть на мать и брата, первым выскользнул в коридор. Стас на секунду задержался в дверном проеме. Его взгляд встретился с взглядом Маргариты — усталым, полным вины и бессилия.

— Держись. — Его губы коснулись ее лба в нежном, стремительном поцелуе — не страстном, а поддерживающем. В этом прикосновении было не прощание, а обещание: «Я с тобой, даже когда меня нет рядом».

А в номере воцарилась тишина, и только горячие ладошки Максима крепко держали её за руку, словно боясь отпустить даже на секунду.

Глава 16. Мужские секреты

Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь занавески гостиничного номера, когда дверь с шумом распахнулась. Ворвавшийся холодный воздух смешался с теплом комнаты, а вместе с ним в помещение ввалились два запыхавшихся путешественника. Влад, с раскрасневшимися от мороза щеками и сверкающими глазами, жестикулировал, рассказывая что-то взахлеб. Стас, стоявший чуть позади, с улыбкой слушал подростка, поправляя сползший на бок походный рюкзак. Его собственные волосы были взъерошены ветром, а на щеках играл здоровый румянец.

Маргарита удивилась. Она не видела старшего сына таким оживленным и раскованным со времен… Да она и не помнила, когда последний раз видела его таким.

— Ну что, альпинисты, — усмехнулась она, — как ваше восхождение?

— Круто было! — Влад, не понижая голоса, тут же сунул ей под нос телефон с фотографиями. — Смотри, мам, мы дошли до самой скалы! А вот тут Стас чуть не поскользнулся, я его вовремя подхватил!

На экране мелькали снимки: заснеженные склоны, смеющиеся лица, впечатляющие панорамы родного города с высоты. Маргарита не могла не улыбнуться, видя, как сын оживленно пересказывает каждый кадр.

— Я рада, что вы провели классный день! — искренне сказала она, разглядывая фото, где Влад с гордым видом стоял на вершине.

— Как Максим? — спросил вдруг сын, понижая голос.

— Ему лучше. Он спит.

Влад кивнул, затем неожиданно заерзал на месте.

— Ну, я пойду…

— Подожди, — Маргарита слегка нахмурилась, — разве ты не останешься с нами? Мы завтра уезжаем в Челябинск, помнишь?

— Помню. Но я переночую у бабушки, ладно?

— Конечно!

Когда дверь за Владом закрылась, Маргарита повернулась к Стасу, который уже разбирал рюкзак, доставая оттуда пару пустых бутылок и остатки перекуса.

— Как ты так быстро завоевал его доверие? — не выдержала она, изучая его пристальным взглядом.

Стас, не отрывая глаз от своих занятий, загадочно ухмыльнулся:

— Я знаю один секрет.

— Это какой? — она нетерпеливо пододвинулась ближе.

Наконец он отложил рюкзак в сторону и повернулся к ней, его глаза весело блестели.

— Подростку важно показать, что ты надёжный источник информации, а не ещё один взрослый, который всё запрещает.

Маргарита скрестила руки на груди, ожидая продолжения.

— И?

— Я просто рассказал ему, как правильно закадрить девчонку.

— Стас! — она шлёпнула его по плечу, но не смогла сдержать улыбки.

— Ему шестнадцать! — защищался Стас, притворно потирая «ушибленное» место. — Я в его возрасте…

— Даже не рассказывай мне! — она засмеялась.

— Хорошо, не буду!

— Я надеюсь, ты его ничему «такому» не учил?

Стас притворно округлил глаза, изображая шокированную невинность:

— Боишься, что он узнает, чем мы с тобой занимаемся?

— Стас! — она снова замахнулась на него, но он ловко поймал ее руку и в один момент притянул к себе. — Ладно, расслабься! — Поцеловал в губы, быстро и легко. — Всё было согласно его запросам, возрасту и семейным правилам.

— А мне ты рассказать не хочешь?

— Нет, это был мужской разговор.

Помолчав, его выражение лица смягчилось, и он добавил уже серьезнее:

— Я обещал. Не переживай, он у тебя умный мальчик, и глупостей не натворит.

— Спасибо, — прошептала она, прижимаясь к его плечу.

И это «спасибо» означало гораздо больше, чем просто благодарность за разговор или советы сыну. Это была благодарность за то, что он был здесь. За то, что умел смешить ее, когда хотелось плакать. За то, что стал тем самым «надёжным источником» — не только для Влада, но и для нее самой.

Стас ничего не ответил. Он просто крепче обнял ее, и в этом молчаливом объятии было больше понимания и тепла, чем в любых словах.

Глава 17. Челябинск

Квартира Стаса встретила их простором и уютом, далеким от стереотипного холостяцкого жилья. Маргарита хорошо знала эти стены — сколько раз она бывала здесь в те времена, когда их отношения ограничивались дружбой и профессиональным сотрудничеством. Ее взгляд скользнул по знакомому просторному дивану в гостиной, где они когда-то подолгу беседовали за чашкой чая, обсуждая рабочие моменты и личные переживания. Она вспомнила уютную кухню, где не раз хозяйничала, пытаясь организовать перекус между консультациями. Особенно ярко в памяти всплывал кабинет, который был обустроен в третьей, не занятой им и его дочерью комнате. Теперь же здесь была обычная спальня — последние месяцы Стас сдавал квартиру, пока не решил продать ее и окончательно перебраться в Крым.

— Наша спальня там, — указал Стас на дверь в большую комнату, прерывая ее воспоминания.

Он предложил мальчикам выбрать себе комнаты из оставшихся двух. Влад сразу отправился изучать варианты, а Максим, как всегда, прижался к матери, не желая отпускать ее ни на шаг.

В этот момент телефон Маргариты завибрировал — звонок от Насти. Один взгляд на Стаса, и он уже понял — нужно отвлечь ребенка.

— Максим, как ты смотришь на то, чтобы приготовить ужин? — спросил он, приседая на уровень мальчика.

Тот растерянно перевел взгляд со Стаса на мать.

— Твоя мама, наверное, очень голодная, и мы, как настоящие мужчины, должны ее накормить.

— Но я не умею готовить…

— Это не проблема! — Стас улыбнулся. — Я тебя научу! Каждый мужчина должен уметь построить дом, посадить дерево и… — он переглянулся с Маргаритой, — приготовить любимой женщине ужин.

Максим вопросительно посмотрел на мать, та одобряюще кивнула, и мальчик, заинтригованный новой возможностью, последовал за Стасом на кухню.

Маргарита прошла в спальню и приняла видеовызов.

— Рита, ну какого черта так долго? Чем ты там с ним занимаешься? — Настя, как всегда, начала разговор без предисловий, с характерной для нее бесцеремонностью и пошлыми намеками.

— И тебе привет! — Маргарита вздохнула, отмечая про себя, что состояние подруги не улучшилось.

— Ммм… Ты у Стаса? — моментально распознала знакомую обстановку та, что была в этой квартире не раз. — Вы вдвоем? Я вам помешала?

— Я тебя разочарую, но нас тут четверо!

— О, сразу четверо! Ну, ты даешь!

Маргарита тут же осознала двусмысленность своей фразы и поспешила уточнить:

— Мы с детьми, Насть.

— Нуууу… Скучный у тебя отпуск! Не то что у меня! — подруга рассмеялась, и только теперь Маргарита разглядела, что та находится в каком-то деревянном помещении.

— А ты где? Это баня?

— Бери выше — сауна!

— Только не говори, что опять с начальником!

— Не боись, он у меня на коротком поводке, — самодовольно ответила Настя.

— Ох, доиграешься ты когда-нибудь!

— И что? — она снова рассмеялась. — Ну трахнет он меня, дальше что?

«Действительно, и что?» — промелькнуло у Маргариты. Она понимала, что подруга только этого и добивается. Но тут же вспомнила — это нездоровое поведение продиктовано старой травмой, которую Настя безуспешно пытается переиграть снова и снова.

— Насть, давай аккуратнее, правда. Я вижу, что тебе нужно это «внимание», но оно того не стоит. Я не осуждаю, мне важно, чтобы ты была в порядке.

— Я в порядке! — резко парировала подруга. — Но если тебе станет легче, то расскажу. Он настолько скромный, что дальше намеков не пойдёт.

— Ладно, оставим его. Скажи мне вот что: когда ты сидишь в этой сауне — о чём ты думаешь? Не про мужчин, а про себя. Какая ты там, внутри?

— Нет, Марго! Я знаю твои уловки! — Настя внезапно замолчала, а когда заговорила снова, в ее голосе зазвучали нотки агрессии. — Ты не принимаешь меня! Прикидываешься доброй, а на самом деле — как все. Лучше уж честно плюнуть в лицо, чем эти твои… «мне важно, чтобы ты была в порядке». В порядке для кого?! Для тебя? Для общества? Я — это Я, и если мне нравится быть грязной, то это моё право! А вы… вы просто боитесь, что я свободнее вас!

Связь прервалась прежде, чем Маргарита успела ответить.

Она глубоко вздохнула, анализируя этот разговор. Обычный эйфоричный тон Насти сменился агрессией, чувством отверженности, черно-белым мышлением — «либо принимаете совсем грязную, либо не принимаете вообще». Чистый симптом пограничного расстройства. Когда Маргарита попыталась сместить фокус на реальные чувства подруги, сработала защитная реакция. Поведение «нимфоманки» — всего лишь способ бегства от боли, а когда разговор подобрался слишком близко к ядру травмы, наружу вырвалась ярость «пограничника»…

«Ты права, я не имею права тебя „чинить“, — сообщение подруге начиналось с валидации ее чувств. — Но мне важно, чтобы тебе не было больно. Прости. Люблю тебя». Маргарита нажала «отправить», надеясь хоть как-то смягчить гнев Насти.

«Зараза!» — прилетел мгновенный ответ.

«Ну, — улыбнулась Маргарита. — Зараза лучше, чем молчаливый игнор».

— Маааам, — в комнату влетел Максим.

— Зайка, как мы с тобой договаривались? — мгновенно включился родительский режим. — Прежде чем войти в чужую комнату нужно постучать, да?

— Да, мам, — виновато прошептал он.

— Иди ко мне, — она распахнула объятия, смягчая выговор, и он тут же в них угодил.

— Мы со Стасом приготовили ужин, пойдем я тебе покажу, что я сделал… Сам.

Гордость за сына потеснила тревожные мысли, и Маргарита последовала на кухню.

За ужином царила почти семейная атмосфера. Максим, кажется, начал доверять Стасу. Влад нашел с ним общий язык. И сама Маргарита предвкушала, как сегодня уснет в его объятиях. Но где-то на задворках сознания продолжали прорываться тревожные мысли о подруге…

Глава 18. Ирина

Маргарита осторожно прикрыла дверь детской комнаты, с облегчением наблюдая, как Максим наконец-то заснул в своей новой кровати. Первая ночь в новом доме, первая попытка спать отдельно — и, кажется, удачная. Она тихо вздохнула, потянулась, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает ее плечи.

В спальне ее ждал Стас. Он сидел на краю кровати, его взгляд мгновенно нашел ее в полумраке.

— Ну как? — тихо спросил он.

— Уснул, — она устало улыбнулась. — Думаю, сегодня будет спокойная ночь.

— А как прошел разговор с Настей?

Маргарита подошла к окну, ее пальцы автоматически потянулись к вискам — старая привычка, когда нужно было собраться с мыслями.

— Классический случай, — профессионально констатировала она. — Начали с ее обычных пошлостей, я попыталась перевести разговор на реальные чувства — и тут же получила агрессию.

Стас кивнул, его глаза стали внимательными, клинически острыми — коллега понимал без лишних слов.

— Она не готова, — продолжила Маргарита. — Защитные механизмы срабатывают мгновенно. Как только разговор подбирается к ядру травмы — бац, и перед тобой уже другой человек.

Стас подошел и обнял ее.

— Ты сделала что могла, — сказал он просто.

Его тепло согревало Маргариту, руки обнимали за талию, а губы касались лба — нежно, почти невесомо. Они стояли так в полутемной комнате, и она на мгновение закрыла глаза, позволяя этому ощущению безопасности наполнить ее.

— Всё будет хорошо, — прошептал Стас, и его дыхание обожгло ей кожу.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент резкий звук распахнутой двери заставил их вздрогнуть.

— Мама!

Маленькая фигурка в пижаме с медвежатами стремительно ворвалась в пространство между ними. Максим буквально вклинился в их объятия, толкая Стаса в сторону и цепляясь за Маргариту.

— Я проснулся, а тебя нет! — его голос дрожал, а глаза, широко раскрытые от страха, блестели в полумраке. — Ты снова уходила!

Маргарита тут же присела перед ним.

— Нет, зайка, я здесь. Я никуда не уходила.

Но мальчик не унимался. Слезы катились по его щекам, оставляя мокрые дорожки.

— Ты всегда уходишь! — он всхлипнул и крепче вцепился в ее свитер, как будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас.

За его спиной Стас осторожно отступил на шаг, давая им пространство. Его взгляд встретился с Маргаритой — в нем не было ни раздражения, ни обиды, только понимание и тихая поддержка.

— Пойдем, — мягко сказала она сыну, беря его за руку. — Давай я тебя уложу.

— Нет, — завопил ребенок, сопротивляясь. — Пусть он — он указал на Стаса пальцем, — уходит.

— Зайка, Стас не уйдет, это наша с ним комната, и мы тут спим.

— Я хочу спать с тобой!

«Опять, — пронеслось в мыслях. — Покой нам только снился».

Маргарита попыталась договориться с сыном, о том, что он будет спать у себя, но он наотрез отказался, а потом закатил истерику. И она снова сдалась, не в силах противостоять его слезам. Усадив его на свою постель, она села рядом, и мальчик тут же прижался к ней, пряча лицо в ее плече.

— Я боюсь, — прошептал он.

— Чего ты боишься, родной?

— Что ты уедешь опять. Надолго.

Сердце Маргариты сжалось. Она обняла его, гладя по спине, чувствуя, как его худенькое тельце постепенно перестает дрожать.

— Я обещала тебе, что теперь мы будем вместе, помнишь?

Он кивнул, но его пальцы все еще сжимали ткань ее одежды.

— А Стас… — мальчик запнулся, — он тебя заберет?

— Нет, — она поцеловала его в макушку. — Он просто будет с нами.

Максим не ответил. Его дыхание постепенно выравнивалось, веки становились тяжелыми, но даже во сне он не отпускал ее руку.

Только когда его хватка наконец ослабла, Маргарита осторожно уложила его и потянулась за телефоном.

Через несколько секунд на экране появилось лицо подруги — теплые карие глаза и привычная улыбка.

— Привет, — Ирина сразу заметила напряженные лица коллег. — Что-то случилось?

Маргарита вздохнула и стала рассказывать.

— Так значит, он опять заснул в вашей постели? — голос подруги звучал профессионально ровно.

— Третий день подряд… — прошептала Маргарита, осторожно поправляя одеяло на плечах сына. — Я не знаю, что правильнее — оставить его здесь или перенести в его комнату? Может, Стасу лечь отдельно, чтобы не пугать его?

Она бросила взгляд на мужчину, который сидел рядом, внимательно слушая разговор. Его поза — слегка наклоненное вперед тело, пальцы, сложенные домиком у подбородка — выдавала в нем коллегу, включившегося в анализ случая.

Ирина покачала головой, и ее каштановые локоны заплясали по плечам.

— Нет, Рит, это был бы худший вариант, — она сделала паузу, собирая мысли в четкую формулировку. — Так мы закрепим у Максима порочный поведенческий цикл: его тревога — изгнание Стаса — подтверждение, что опасения обоснованы. Детская психика работает конкретно: если мама убирает «угрозу» по моему требованию, значит, она действительно существует.

Стас кивнул, профессионально дополняя:

— Это создаст устойчивую нейронную связь «тревога-избегание», которую потом придется долго корректировать.

Ирина продолжила, переходя в более мягкий тон:

— По сути, мы бы научили его, что единственный способ справиться со страхом — не преодолевать его, а устранять внешний раздражитель. А это, сама понимаешь…

Маргарита вздохнула, осознавая механизм:

— То есть своим желанием защитить, я фактически подкрепляю его фобию?

— Именно, — подтвердила подруга. — Ты невольно становишься соучастником его избегающего поведения вместо того, чтобы помочь адаптироваться к новой реальности.

Стас кивнул, его профессиональный взгляд скользнул по спящему ребенку — он заметил, как напряжены даже во сне маленькие пальцы, вцепившиеся в одеяло.

— Мы могли бы попробовать метод постепенного отдаления, — предложил он, осторожно проводя ладонью по спине Маргариты. — Сегодня спит с нами, завтра — ставим его кровать вплотную к нашей, послезавтра — на полметра дальше…

— Точно! — Ирина оживилась, ее глаза заблестели. — Главное — последовательность и, — она сделала акцент, — ваше абсолютное спокойствие. А ты, дорогая, — ее взгляд стал мягче, — вся на нервах. Ребенок это чувствует, понимаешь? Он считывает твою тревогу и…

Маргарита потянулась к стакану воды дрожащей рукой. Ледяные капли стекали по стеклу, когда она делала глоток.

— Я просто не знаю, как… — ее голос сорвался.

Внезапно выражение лица Ирины изменилось. Ее брови хитро поползли вверх, а взгляд перешел от Маргариты к Стасу. В уголках губ заплясали знакомые искорки озорства.

— А ты-то куда смотришь, профессор? Она ж еле держится. Тебе, как практикующему сексологу, должно быть прекрасно известно, что лучший способ снять стресс…

— Ира! — Маргарита аж вскрикнула, чуть не разбудив сына.

— Что? Это абсолютно профессиональный совет! — Подруга беззастенчиво улыбалась, демонстративно разводя руками. — Ребенку нужна спокойная, расслабленная мама. А ты, Станислав Александрович, — она сделала театральную паузу, — других лечишь, а свою собственную женщину успокоить не можешь?

— Учту замечание, коллега, — он сымитировал официальный тон, но глаза смеялись. — Обещаю решить этот вопрос в самое ближайшее время.

— Вот и отлично! — Ирина удовлетворенно хлопнула в ладоши. — А теперь, дорогие мои, я вас оставлю. Рита, помни — твое состояние ключевое. Максим будет спокоен, когда успокоишься ты.

— Спасибо, — Маргарита устало улыбнулась.

— И да! — Ирина уже собиралась отключаться, но вдруг остановилась, ее лицо снова стало серьезным. — Давай забегай уже в гости! А то уедешь в свой Крым, и поминай, как звали.

Когда звонок завершился, Стас осторожно поднялся с кровати.

— Он крепко спит. Пойдем в его комнату, обсудим план действий.

Маргарита колебалась, бросая взгляд на спящего сына, но Стас мягко настаивал:

— Ненадолго. Он не проснется. А тебе действительно нужно… расслабиться.

В его голосе звучала та самая профессиональная интонация, которая не оставляла сомнений — «терапия» будет комплексной. Его пальцы мягко обхватили ее запястье, и она позволила себя поднять. Последний взгляд на спящего Максима — ровное дыхание, расслабленные кулачки — и они осторожно вышли в полумрак коридора.

Тени от дрожащего ночника плясали по стенам, превращая обычный переход между комнатами в некое таинственное пространство между мирами — между материнской тревогой и женским желанием, между родительским долгом и личным счастьем.

Глава 19. Интимная психокоррекция

Комната Максима, временно ставшая их убежищем, была освещена только мягким светом уличного фонаря за окном. Маргарита сидела на краю кровати, пальцы нервно переплетались между собой. Каждое движение сопровождалось настороженным взглядом в сторону двери — не только боязнь разбудить младшего, но и страх, что Влад может услышать.

Стас закрыл дверь с едва слышным щелчком и подошел к ней, его тень легла на стену, удлиняясь в полосе света.

— Маргарита Николаевна, — начал он низким, нарочито профессиональным тоном, — я как специалист наблюдаю у вас явные признаки хронического мышечного напряжения, повышенной тревожности и, если не ошибаюсь, подавленного либидо.

Он сел рядом, его пальцы легли ей на плечи, начали медленно разминать зажатые мышцы.

— Стас, — она попыталась отстраниться, бросая тревожный взгляд на дверь, — Влад может…

В этот момент за дверью послышался шорох. Они замерли, прислушиваясь. Сердце Маргариты бешено колотилось.

Стас приложил палец к губам, затем осторожно поднялся и приоткрыл дверь.

— Никого, — прошептал он через мгновение, возвращаясь. — Они спят.

Маргарита выдохнула, но напряжение не уходило.

— Я так не могу…

— Ш-ш, — Стас снова приложил палец к губам, на этот раз игриво, — пациент должен довериться специалисту. Гипертонус поясничного отдела, учащенное дыхание… Я ставлю предварительный диагноз: «острый дефицит интимной релаксации».

Маргарита не смогла сдержать улыбку:

— Это что, новый термин из МКБ-11?

— Эксклюзивная методика, — его руки скользнули ниже, к основанию ее позвоночника, — сочетает элементы телесно-ориентированной терапии и… — губы коснулись ее шеи, — интимной психокоррекции.

Она вздохнула, все еще сопротивляясь:

— Максим может проснуться…

— Ага, — бровь Стаса игриво поползла вверх, — и что? Вы же, как компетентный психиатр, наверняка уже объяснили ему базовые аспекты репродуктивного поведения взрослых?

— Ну… теоретически… — она смущенно улыбнулась.

— Отлично! — Стас торжествующе развел руками. — Тогда чего вы боитесь? Что он войдет без стука? Увидит нас? Поверьте, это куда менее травматично, чем наблюдать неудовлетворенную мать с классическим набором психосексуальных расстройств.

Его руки снова нашли ее плечи, но тон стал серьезнее:

— Маргарита, как ваш лечащий врач, я настаиваю на немедленной коррекции.

— Вы не получили согласия пациента.

— В экстренных случаях, этого не требуется.

— А у нас экстренный?

— Несомненно! Угрожает здоровью пациента…

— Какие показания?

— Показания? Хронический стресс, тазовая конгестия и… — он наклонился к ее уху, — абсолютно неприличный рекорд по воздержанию.

Она рассмеялась, но тут же прикусила губу, прислушиваясь к тишине за дверью.

— Доктор, — шепотом возразила она, — а вы учитываете фактор риска? Акустическая проницаемость помещения, вероятность внешнего вмешательства…

— У-у, — он покачал головой с преувеличенной серьезностью, — явная эротофобическая установка.

Его руки скользнули под ее свитер, теплые ладони прижались к оголенной коже спины.

— Предлагаю экспозиционную терапию: постепенное погружение в стрессовую ситуацию с элементами… — Свитер полетел на кровать, и Стас уже касался губами ее шеи, — сенсорной десенсибилизации.

Маргарита закрыла глаза, ее дыхание участилось. Где-то на краю сознания еще маячила мысль о детях, о тонких стенах, но его пальцы, скользящие вдоль позвоночника, стирали все тревоги.

Стас, приглушив голос, продолжал «осмотр»:

— По данным пальпации, — его руки скользили по ее спине, — отмечается выраженная эрогенная гиперестезия. Показан курс… — зубы легонько сжали мочку уха, — интенсивной коитальной десенсибилизации.

Маргарита прикусила губу.

— Доктор, — она подавила стон, — вы уверены в диагнозе?

— Абсолютно, — его дыхание стало горячим на ее коже. — Сопутствующие симптомы: тахикардия, — ладонь легла на грудь, — гипервентиляция, — пальцы проследили ритм дыхания, — и критически низкий уровень нейрогуморального возбуждения.

Его медицинский жаргон, звучавший так серьезно, контрастировал с блуждающими руками. Маргарита, все еще сопротивляясь, прошептала:

— Акустические параметры помещения… не соответствуют протоколу…

Стас приподнял бровь:

— Вы как специалист должны знать — иногда экстренная помощь требует… нестандартных условий.

Когда его пальцы нашли застежку бюстгальтера, Маргарита вдруг напряглась:

— Подожди…

— Реакция страха на интимную близость? — он тут же перешел в «врачебный» тон. — Классический случай… Именно поэтому назначаю ежедневные сеансы эротической десенсибилизации!

Ее смех перекрыл поцелуй. Стас, сохраняя профессиональную интонацию, шептал у самого уха:

— На основании проведенной диагностики, назначаю… — язык защекотал шею, — курс интенсивной эрогенной стимуляции.

Он сознательно разыгрывал «врачебный» сценарий, чтобы помочь Маргарите преодолеть внутренние барьеры, как опытный психиатр, понимая, что её тревога связана с конфликтом ролей — между потребностью быть хорошей матерью и желанной женщиной. Его игровая манера с профессиональным жаргоном создавали безопасное пространство, где Маргарита могла разрешить себе интимную близость без чувства вины. Через юмор он снижал значимость страхов, переводя ситуацию в шутливый формат, где её сопротивление становилось частью игры. Одновременно он мягко, но настойчиво показывал: её потребности важны не меньше детских. Такой подход позволял Маргарите постепенно переключиться с гиперконтроля на ощущения, восстановив связь с собственным телом.

Его пальцы скользили по ее коже, будто составляя карту триггерных зон.

— Обнаружены зоны повышенной… сенситивности, — намеренные паузы заставляли ее задерживать дыхание, — требуется безотлагательная коррекция.

Маргарита, уже не сопротивляясь, лишь прошептала:

— Доктор… а вы уверены в отсутствии противопоказаний?

— Абсолютно, — его руки расстегнули молнию на ее джинсах. — Единственное противопоказание — прерывание терапии на пике эффективности.

Его слова растворялись в поцелуях. Маргарита уже могла думать только о руках Стаса, которые, казалось, знали каждую клеточку ее тела.

— Заключительный этап терапии, — прошептал он, помогая ей сбросить последние преграды. — Полная релаксация достигается через…

Он не договорил. Слова стали лишними.

Блестящая импровизированная терапия с использованием их общего профессионального языка стала мостом между тревогой и удовольствием. Это было необходимо, чтобы помочь Маргарите интегрировать разделённые образы себя — заботливой матери и чувственной женщины.

Позже, когда лунный свет уже скользил по их телам, Стас снова заговорил шепотом:

— Контрольный осмотр завершен. Диагноз: полная клиническая ремиссия.

Маргарита рассмеялась, прижимаясь к его груди.

— А повторный сеанс потребуется?

— Профилактически… — он поцеловал ее в макушку.

Маргарита порывисто приподнялась на локте.

— Мне нужно вернуться к сыну… Если проснется, а меня нет…

Стас мягко, но настойчиво уложил ее обратно.

— Как ваш лечащий врач настаиваю — преждевременная двигательная активность может снизить эффективность лечения. После процедуры рекомендуется 15—20 минут покоя для закрепления терапевтического эффекта.

Она хотела возразить, но ее тело, расслабленное и довольное, неожиданно согласилось с «врачебными рекомендациями».

— Пять минут, — сдалась она, чувствуя, как его пальцы продолжают легкий «послепроцедурный» массаж.

— Как образцовая пациентка, — улыбнулся он, целуя ее плечо.

За стеной тихо скрипнула кровать — возможно, Максим просто перевернулся во сне. Но теперь Маргарита знала — иногда маме тоже нужно немного «лечения»… А голова предательски выключалась. Хотелось спать.

Глава 20. У Ирины

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружевные занавески, рисовали на дубовом паркете причудливые узоры. В просторной гостиной Ирины пахло свежесваренным кофе и ванильным печеньем. Золотистый ретривер Барни с радостным лаем носился по комнате, а Максим, забыв на время свою обычную тревожность, с восторгом гонялся за ним, его звонкий смех наполнял дом.

— Максим, — ласково позвала Ирина, поправляя выбившиеся из небрежного пучка каштановые локоны, — давай ты пока поиграешь с Барни, а мы с мамой немного поболтаем? Видишь, он так рад тебе!

Мальчик кивнул, его глаза сияли от восторга, но каждые несколько минут он оборачивался к матери.

— Мам, смотри, как он ловит мяч!.. Мам, он такой смешной, когда бегает!

— Угу, — автоматически откликалась Маргарита, её пальцы нервно теребили край вязаной подушки, оставляя на ней едва заметные затяжки.

Ирина, устроившись поудобнее в глубоком кресле, пристально изучала подругу. Её опытный взгляд психолога сразу отметил тёмные круги под глазами Маргариты, напряжённую линию губ и то, как её плечи будто сжались под невидимым грузом.

— Слушай, дорогая, — начала Ирина, — ты выглядишь так, будто месяц провела на экстренных дежурствах. Неужели вы вчера не воспользовались моим гениальным советом? — Она подмигнула, заставляя Маргариту улыбнуться.

— Воспользовались, — ответила та сухо, избегая встречи взглядом, её пальцы продолжали свой нервный танец по краю подушки.

— И что, безрезультатно? — Ирина приподняла изящно выщипанную бровь, в её голосе зазвучали игривые нотки. — Неужто наш уважаемый профессор теряет профессиональную хватку?

— Ир!

— Ой, да ладно тебе! Мы же взрослые женщины, давай без этой твоей «скромности»?

Маргарита, вспомнив вчерашний «сеанс терапии», невольно улыбнулась.

— Доктор диагностировал клинически сложный случай и назначил… — она сделала театральную паузу, — длительный курс интенсивной терапии.

Но Ирина, несмотря на шутливый тон, сразу уловила фальшь в её голосе. Подруга выглядела измотанной до предела — её обычно ясные глаза потускнели, а движения были какими-то замедленными, будто каждое давалось с усилием.

— Так в чём же реальная проблема? — спросила она уже серьёзнее, наклоняясь вперёд.

Маргарита кивнула в сторону сына, который в этот момент с восторгом обнимал Барни.

— Он буквально не отходит от меня ни на шаг. Какое тут может быть расслабление?

Ирина задумалась. Затем она посмотрела подруге прямо в глаза.

— Скажи мне честно — чего ты на самом деле боишься? Стыда? Чувства вины? Или…

— Я боюсь напугать его, — прошептала Маргарита, и её голос дрогнул.

— Рита, послушай, — Ирина взяла подругу за руку, ощущая, как та дрожит. — Ты — живая женщина, и твои желания абсолютно естественны. Поверь мне как психологу — Максим получит куда больше психологических травм, если вырастет с матерью, полностью растворившейся в родительстве и забывшей о себе.

Она сделала паузу, давая словам усвоиться, затем продолжила мягче:

— Секрет в том, что чем чаще ты будешь позволять себе эти маленькие радости, тем проще тебе будет. Ты имеешь полное право на это — без стыда и вечных угрызений совести.

— А если он вдруг увидит… — Маргарита сжала пальцы.

— Прикройтесь одеялом или одеждой, чтобы он не видел слишком много деталей, — спокойно посоветовала Ирина, её профессиональный тон успокаивал. — Важно не паниковать и не кричать — это может его испугать. Просто скажи спокойно: «Солнышко, мы со Стасом сейчас заняты. Выйди, пожалуйста, и я скоро к тебе подойду».

Она сделала паузу, наблюдая, как подруга переваривает информацию, затем продолжила:

— Если он будет выглядеть растерянным, просто добавь: «Иногда взрослые так проявляют любовь. Это наше личное. Мы обязательно поговорим об этом позже, если захочешь». Дети иногда становятся свидетелями таких ситуаций — это не травмирует их, если реакция родителей адекватная. Главное — не стыдить его и не делать вид, что «ничего не было».

Ирина взяла печенье с тарелки на журнальном столике, отломила кусочек:

— Для его возраста достаточно самых простых объяснений: «Когда люди очень любят друг друга, они иногда обнимаются по-особенному. Это нормально, но только для взрослых».

Маргарита тяжело вздохнула, её плечи опустились. Она закрыла глаза, представляя эту сцену.

— Рита, — Ирина улыбнулась, её голос стал теплее, — просто снизь планку. Сейчас тебе не нужен романтические вечер с лепестками роз.

Она перечислила на пальцах:

— Достаточно быстрого секса под одеялом, пока Максим увлечён мультиками. Объятий в душе — вода отлично заглушит звуки. Даже просто полежать рядом без обязательного «финала» — уже отличная перезагрузка.

Ирина наклонилась ближе, её голос стал доверительным.

— Секс — не грех и не постыдная тайна, а естественная часть жизни. Пусть Максим постепенно привыкает: ваша комната — это место, где взрослые иногда бывают одни. Со временем он примет это как норму, а твой страх постепенно уйдёт.

— Мам! — Максим вбежал в комнату, запыхавшийся и растрёпанный. — Барни украл мой носок и не отдаёт!

Ирина рассмеялась, а Маргарита, глядя на сияющее лицо сына, вдруг осознала простую истину — быть одновременно счастливой матерью и любимой женщиной не только возможно, но и необходимо. Это не преступление, а её естественное право.

Солнечный луч, скользнувший по её лицу, внезапно сделал мир ярче.

Глава 21. Пьяный бывший

Утреннее солнце заливало кухню мягким светом, когда Маргарита вышла из спальни. Она остановилась в дверном проеме, наблюдая неожиданную сцену: Стас стоял у плиты, ловко управляясь с яичницей, а Влад, опершись локтем о столешницу, что-то оживленно обсуждал, время от времени помешивая кофе в турке.

— Так значит, если залить холодной водой, будет крепче? — переспрашивал Влад, внимательно наблюдая за действиями Стаса.

— Именно, — кивнул тот. — Но главное — не передержать, иначе вся горечь выйдет.

Маргарита наблюдала за этой сценой. Всего несколько дней назад Влад настороженно косился на Стаса, а теперь они стояли плечом к плечу, обсуждая тонкости приготовления кофе.

Заметив Маргариту, Стас широко улыбнулся и, не задумываясь, подошел к ней. Его ладонь нежно обняла ее талию, а губы на мгновение прикоснулись к ее губам.

— Доброе утро, красавица, — прошептал он.

Маргарита смущенно улыбнулась и бросила быстрый взгляд на Влада — подросток демонстративно уставился в турку, но губы растянулись в улыбке.

— Стас… — прошептала она, слегка отстраняясь, всё еще плененная старыми привычками и страхом осуждения.

— Что? — с преувеличенной невинностью спросил он. — Я не могу поцеловать свою жену?

— Я еще не твоя жена, — напомнила она, но в голосе уже не было прежней твердости, лишь кокетливая игра.

— Это вопрос времени, — парировал он, и в его тоне не было ни капли сомнения.

Влад лишь покачал головой, но в его глазах читалось скорее понимание, чем раздражение.

— Кофе будет готов через пять минут, — сообщил он, явно гордясь своей новой ролью бариста.

— Лучше бы чай научился заваривать, — пошутила Маргарита.

В этот момент из спальни донесся шорох — проснулся Максим. Маргарита поспешила к нему.

— Доброе утро, зайка. — Застав сына сидящим на кровати она присела рядом, гладя его по волосам.

Мальчик потянулся к ней, и она машинально провела рукой по простыне — сухо. Первая сухая ночь за это время.

— Молодец! — искренне обрадовалась Маргарита, целуя сына в лоб. — Ты справился!

Правильная реакция, как советовала Ирина: похвала без излишнего акцента на «проблеме», подтверждение, что все в порядке.

После завтрака Маргарита набрала бывшего мужа.

— Я ближе к вечеру заеду за детскими документами?

— Ты все-таки решила забрать их с собой? — его голос прозвучал приглушенно.

— Да.

— Хорошо, заезжай, я все подготовлю. Только, это… Рит… — он сделал паузу. — Приезжай одна, без этого твоего.

Дети, услышав о поездке к отцу, напросились с ней. Маргарита и не планировала брать Стаса, но он настоял:

— Я подожду в машине. На всякий случай.

Неожиданностью для Володи, открывшего дверь, стали сыновья, разрушившие его планы на уединенный разговор. Он сдержал вспышку недовольства, лишь глаза на мгновение потемнели.

— Проходи, — буркнул он, помогая Маргарите освободится от пуховика.

Когда она сняла сапоги на огромном каблуке, то тут же стала миниатюрной, почти хрупкой на фоне внушительной фигуры бывшего мужа.

— Так, дети, родителям нужно поговорить по-взрослому, — голос Володи прозвучал властно, — идите к себе в комнату и не выходите!

Когда Влад с неохотой, а Максим — с опаской — удалились, Володя подошел ближе.

— Ты как всегда сексуально выглядишь, — прошептал он, оценивающе оглядывая ее обтягивающее шерстяное платье.

Она промолчала, пройдя на кухню, и опешила, увидев накрытый для романтического ужина стол: скатерть, две тарелки, бокалы для красного вина, наполовину опустошенная бутылка и зажженные свечи.

— Володь, ты серьезно? — в ее голосе прозвучало недоумение, смешанное с брезгливостью.

— Почему нет, Рит? — он развел руками, изображая обиду. — Тебе же этого всегда не хватало. Романтики, внимания. — Он указал на стол, как фокусник на свой трюк.

— И ты решил дать мне это сейчас?

— Никогда не поздно исправиться.

— Поздно, Володь. Я выхожу замуж, да и это — она указала на стол, — не совсем то, чего я хотела.

— Чем он лучше меня? — Володя начинал нервничать и повышать голос. — Я моложе, должность у меня выше, ты же ни в чем не нуждалась.

— В любви если только…

— Ах вот оно что! Хочешь сказать, что он в постели лучше меня?

— Я не об этом…

Но его уже несло, как лавину. Алкоголь и уязвленное самолюбие сняли все тормоза.

— Я не верю, Рит. Он же старый, да что он вообще может? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Маргариту передернуло.

Она молча смотрела на него, и в этом молчании была вся усталость от лет, прожитых в тени его эго. Сколько он обижал ее своей холодностью, невнимательностью, а сейчас пытался задеть тем, что Стас старше? Она могла бы ему ответить, что этот «старый мужик» за полгода дал ей больше тепла, понимания и настоящей страсти, чем он за все годы брака. Но опускаться до его уровня, до перепалки на кухне, пахнущей дешевым романтизмом и алкоголем, она не собиралась. Это было ниже ее достоинства.

— Давай ты просто отдашь мне документы, и мы закончим на этом? — ее голос был ледяным.

— Ты думаешь, я просто так отдам тебе детей? Чтобы их растил и воспитывал чужой мужик? — его голос зазвучал с ядовитой издевкой.

Маргарита стиснула зубы до боли, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она знала — любая ее реакция, слезы или крик, только разожгут его, дадут желаемую власть. Но Володя не унимался:

— Ну, ладно, Ритка. Погуляла, порезвилась, и хватит! — он сделал шаг к ней, и в его глазах читалось опасное сочетание алкогольного опьянения и дикого собственнического инстинкта. Он схватил ее за запястье, грубо притягивая к себе.

— Перестань! — резко, но негромко, чтобы не напугать детей, сказала она, пытаясь вырваться.

— Слушай, хватит ломаться! — его дыхание стало тяжелым, горячим и противным. — Тебе же раньше нравилось, когда я был настойчив! Помнишь?

«Никогда!» — пронеслось в голове Маргариты вихрем унижения и гнева. Но вслух она выпалила, глядя ему прямо в глаза:

— Володя, держи себя в руках! Дома дети!

— И что? — он лишь усмехнулся, его свободная рука скользнула по ее бедру с наглой уверенностью человека, не привыкшего встречать сопротивление. — Ты же моя жена. Была. И останешься. Все эти твои шашни с начальником — просто блажь!

— Отпусти меня! — она попыталась вырваться, но его хватка была как железная.

В этот момент на пороге кухни замерли Влад и Максим. Дети смотрели на отца, который держал мать против воли. Лицо Максима выражало чистый, животный ужас. Влад же стоял, сжав кулаки, его юное лицо исказила гримаса гнева.

— Не трогай ее! — резко крикнул он отцу.

Маргарита наконец высвободилась и, видя испуг Максима, быстро приняла решение:

— Влад, отведи брата в машину!

— Мам, но… — он колебался, понимая, что оставляет мать одну с агрессивным отцом.

Володя тем временем продолжал извергать потоки грязи:

— Видала, Рита? Даже сын против тебя! Все видят, что ты ведешь себя как шлю…

— Владислав! Сейчас же отведи Максима в машину! И ждите меня там! — голос Маргариты прозвучал так резко и властно, что Влад мгновенно подчинился, уводя перепуганного брата.

Но через несколько минут в квартиру буквально ворвался Стас — Влад рассказал ему все. Как раз вовремя, чтобы вырвать Маргариту из очередных объятий бывшего мужа, который пользуясь отсутствием детей, стал еще настойчивее и, буквально затолкав Маргариту в спальню, свалил ее на кровать. Стас резко оттолкнул Володю, а когда тот попытался наброситься снова — одним точным ударом отправил его на пол.

Маргарита даже не смогла самостоятельно подняться. Ее трясло, а ноги стали ватными. Стас молча приподнял ее, поправил платье, которое Володя уже успел задрать, и, крепко взяв за плечи, повел к выходу.

— Пойдем отсюда.

— Подожди! — дрожащим голосом произнесла она, пытаясь сохранить остатки самообладания. Она зашла на кухню и, встав на цыпочки, заглянула в верхний шкафчик гарнитура, туда, где всегда лежали все их документы. Она порылась там, сбрасывая на пол папки, но детских не нашла.

— Где документы? — крикнула она через всю квартиру, не узнавая своего собственного, хриплого от напряжения голоса.

— Ты не получишь их! — зло буркнул Володя, так и не поднявшийся с пола. — Погостила и убирайся в свой Крым! Дети останутся со мной!

— Пойдем, — повторил Стас, помог ей одеться и вывел из квартиры.

Маргариту трясло. Внутри и снаружи. Конфликт с матерью, проблемы с подругой, тревога Максима, пьяные приставания бывшего мужа, напуганные дети, увидевшие отца в таком неприглядном свете, ее собственный срыв на Влада… Все проблемы в ее когда-то идеальной жизни обрушились разом, угрожая раздавить. Но она держалась, сжимая зубы до боли, чтобы не расплакаться, не показать свою слабость детям.

Еще в подъезде, за тяжелой дверью, Стас на мгновение остановился, крепко обнял ее и прижал к себе, давая возможность перевести дух, почувствовать опору.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

Она лишь кивнула, не в силах выговорить ни слова, и они вышли к машине, где на заднем сиденье Максим сидел, уткнувшись в стекло, и тихо, безнадежно плакал. Маргарита попросила Влада пересесть вперед, а сама устроилась сзади с младшим сыном, обнимая его холодные ручки и шепча бессвязные, но такие нужные слова утешения.

Когда он наконец успокоился, Маргарита перевела внимание на Влада. Она положила руку ему на плечо, пододвинулась ближе и сказала на ухо:

— Спасибо, что заступился за меня. И… извини за то, что накричала.

— Все нормально, мам, — повернувшись к ней, ответил он, но в его глазах, слишком взрослых для его возраста, читалось столько невысказанной боли, злости и растерянности, что у Маргариты снова предательски сжалось сердце.