Бесплатный фрагмент - Моя Монголка: суровая красота тайги — колыбель нашей любви

Моя Монголка: суровая красота тайги — колыбель нашей любви

Благословите, Боги, кров мой родимый,

Благословите души, что в нём живут.

Пусть каждое утро росою небесной омоет,

А вечер тихой песней успокоит: «Всё ладно, всё мирно».

Боги, храните священный огонь нашего очага,

Где семья — муж и жена, и их дети — корень жизни,

И Хозяйка Тайги, матушка наша, чья сила неиссякаема, а любовь безбрежна, как сама Вселенная.

В семье — уют, где смех ребячий льётся,

Любовь — нить прочная, что от отца берётся.

Но есть еще Хозяйка сумрачной Тайги,

Величественна, строга — нетленные круги.

Она нам мать — в шелках зелёных мхов,

В дыхании листвы, в молчании веков.

Любовь её — бездонный, тёмный омут,

Как нежная весна, заботой нас прикроет.

И в доме, где тепло, и в чащах тишины,

Мы чувствуем сиянье из глубины.

Семья и лес — два лика у любви,

Что душу наполняют, сказки нам плетя в ночи.

И звёзды в небе плещутся, как искры,

В костре ночном, где мысли наши чисты.

Там духи леса бродят невидимки,

Храня секреты древние, как свитки.

Она — как ива плакучая, склонённая над рекой,

Где дремлет, в водах тихих отражая лунный свет.

Её дыханье — ветра шёпот, еле зримый, неземной,

Объятья — сладость диких сот, что льют янтарный мёд.

И кажется, что время замирает,

Когда она свой лик нам открывает.

В глазах её — вся мудрость мирозданья,

И тайна вечная, и тайный зов познанья.

А в доме — запах хлеба и тепла,

Где мама сказки нежно нам плела.

Где братья и сестра, смеясь, играют,

И где любовь от бед нас укрывает.

Два мира в нас живут, переплетаясь,

То жизнью полнясь, то тоской терзаясь.

Но в каждом вздохе, в каждом новом дне

Мы ищем истину в таёжной тишине.

Хозяйка леса нас оберегает,

От зла и бед тихонько укрывает.

А дом родной — надёжный и уютный,

Наполнит сердце радостью попутно.

И пусть летят года, как птицы в стае,

Любовь к семье и к лесу не растает.

Она в сердцах у нас навек поселится,

Источником добра вовек нам будет литься.

И станем мы мудрее и сильнее,

Когда познаем тайны, что хранит стихия.

И в каждой песне, в каждом добром слове

Мы будем славить лес и дом наш кровный.

Так пусть же будет путь наш чист и светел,

И дух наш крепок, словно мудрый ветер.

И в сердце каждого из нас навеки

Останется любовь к родной земле и к дому предков.

Задолго до первых трепетных трелей птиц, рассыпавшихся над рекой и бескрайним лесом, задолго до робкого румянца, коснувшегося горизонта, начинали пробуждаться дома таёжных жителей. Казалось, сама Заря-заряница, златокудрая дева, торопила Солнце-батюшку на златотканой колеснице, отправляя его вершить новый день. Есть в сутках миг, Богами венчанный, — всего восемь заветных минут, когда мир пронизан божественным светом, окрашен терракотовым заревом, наполнен неземными вибрациями и едва уловимой музыкой Светлой Прави. И шепчут, в эти благословенные мгновения любое желание, чистосердечно загаданное, непременно сбудется. Июньское утро семьи, живущей в сердце тайги, — месяца щедрого на славянские праздники и земные дары.

В избе, пронизанной первым робким лучом солнца, пробуждался хозяин — кряжистый дуб, укоренённый в тайге, чья стать крепка, а взгляд знает каждый изгиб лесных троп, каждый повадок таёжного зверя. Вслед за ним, словно ласточка, касаясь половиц едва слышным шелестом, порхала хозяйка, вплетая в каждый угол бревенчатого терема тепло заботы и хлопот. На полатях, словно сонные совята, потягивались дети, предвкушая щедрые россыпи летних забав и приключений.

Июнь щедро расточал свои дары: в изумрудной чаще лесов зардели рубиновые искры первых ягод, на лугах расцветало пьянящее разноцветье трав, реки лоснились серебром, взбудораженные игрой солнечных лучей и плеском рыб. Праздники июня, словно яркие бусины на нити времени, сменяли друг друга: от славления Ярилы Вешнего до таинств Купалы, когда костры, словно огненные столпы, устремлялись ввысь, пронзая ночную тьму, а хороводы, ведомые лунным светом, зачаровывали землю, окропляя её надеждой и волшебством.

В преддверии Зелёных Святок, Троицы, когда трепетная зелень вдыхает жизнь в дома и сердца, семья погрузилась в священнодействие подготовки. Хозяйка, словно чаровница лугов, колдовала над венками, сплетая хоровод полевых цветов и шепчущих трав. Дети, маленькие травники, увлеченно собирали целебные коренья для кукол-оберегов, чувствуя в каждом корешке силу родной земли. А хозяин, отец семейства, склонившись над золотистой берестой, вырезал лёгкие лодочки, словно мечтал отправить по реке свои сокровенные надежды, моля водяного о благодати и покровительстве.

В избе витал духмяный аромат свежеиспечённого хлеба, золотистого мёда и травяного чая. Этот запах, сплетаясь с запахом леса, солнца и земли, рождал неповторимую симфонию, наполняя сердца покоем и тихой радостью. В тот миг, когда первые лучи солнца озолотили землю, семья собралась вместе, благодаря Богов за жизнь, за мир и лад в избе, испрашивая благословения на грядущий день, наполненный трудами, заботами и щедрыми дарами Матушки-природы.

Их голоса, вторя утреннему птичьему разноголосью, возносились к небесам, сплетаясь в незримую нить со Светлой Правью. И в миг, когда Заря-заряница тихонько прощалась с отправляющимся в дальний путь Солнцем, заветное желание семьи, подобно драгоценному семени, бережно легло в благодатную почву родной земли, обещая прорасти щедрым благом и небывалым процветанием — как в её плодородном лоне, так и в их сплочённой семье.

Присев на корточки у их кровати, у семейного ложа, он нежно, трепетно, боясь спугнуть последние грёзы, коснулся пряди её волос и прошептал: «Доброе утро, Надежда Александровна… Родная моя… Моя Монголка…» Его любимая супружница, не открывая глаз, словно купаясь в ускользающих остатках сновидений, прошептала в ответ: «Доброе утро, Фёдор Викторович… Сокол мой ясный… Люба мой…»

«Сокол мой ясный» — так обращались, подчеркивая не только силу мужа, но и веру в него, в его непоколебимость. «Люба мой» — так исповедовали любовь и страсть, что клубились между ними, словно жаркое пламя. Если прежде имя отчество мужа звучало с её уст как укор, отражая недовольство или непонимание, то с того самого дня, как они стали единым целым, как их души сплелись в нерасторжимый узел, это стало знаком глубочайшего уважения. Исчезли навсегда и легкомысленные «Надька», и шутливые «Тыковка», и колкие «Злючка-Колючка», как испарился из её лексикона язвительный «Змей Горыныч». Новый статус славянской семьи возник словно из ниоткуда, безмолвно и естественно, преобразив всё вокруг. Воздух наполнился уважением, а сердца — безбрежной, всепоглощающей любовью. Лишь его нежное «Моя Монголка» по-прежнему ласкало слух, словно отголосок трудного детства и юности, дерзкого нрава и завораживающего блеска её глаз. Она же, в свою очередь, всегда обращалась к нему «Фёдор», но не позволяла себе уменьшительно-ласкательных форм — не пристало главе рода, хранителю семейного очага. Он был её Сокол Ясный, её Фёдор Викторович, и лишь в минуты сокровенной близости и при их неизменном утреннем приветствии она могла позволить себе выдохнуть горячее «Люба мой». Всё было так, как и должно быть в настоящей семье. Для родных, соседей, друзей и знакомых они были чета Ванцевых: Федор Викторович и Надежда Александровна Ванцевы.

В их семейном укладе зародился ещё один, трепетно оберегаемый ритуал — ежедневный, словно молва, возносимая сразу после первых лучей солнца.

В любую пору, будь то знойное лето или морозная зима, они выходили навстречу дню. И тогда, едва уловимым шёпотом, подобно отголоску древних традиций, рождались слова. Обращаясь к восходящему светилу, они славили Богов, призывая их благословение на все четыре стороны света:

«О Боги, ниспошлите благословение дому нашему,

Даруйте мир и согласие живущим в нём.

Пусть каждое утро льёт свет благодатный,

А вечер тихой дланью отгоняет мрак и злобу.

Охраните, Боги, священный огонь домашнего очага..»

Семья — муж, жена, дети и сама Хозяйка Тайги, Мать-Земля, в чьей безбрежной любви и неисчерпаемой силе они находили исток жизни. В этом утреннем ритуале они сплетались воедино, словно нити судьбы, образуя неразрывное целое.

Окончив священный утренний обряд, приступали к делам. Фёдор Викторович, словно тень, скользил к реке — их дом стоял на самом берегу таёжной реки. Умывался студёной водой, обдумывая планы на день. Он никогда не строил планов на грядущий день ночью. Ночь была создана для неги и любви, для сладкой истомы отдохновения.

В то время как Надежда Александровна колдовала над очагом, готовя завтрак. Она была отменная хозяйка, блюда из её рук выходили невероятными по вкусу — будто сама тайга делилась с ней своими секретами. Фёдор Викторович, хоть и слыл искусным кулинаром, стряпню супруги ценил превыше всего, однако в глубине души хранил один негласный закон: есть блюда, подвластные лишь мужской руке — мясо, заготовка иван-чая и особых трав, пропитанных мужественной силой земли. Здесь ему не было равных. Как удавалось ему изготовить и заваривать этот чай, оставалось загадкой для его любимой супружницы. Ему нравилось это слово — «супружница». Она была его рекой таёжной, своенравной, но мудрой — умела вовремя менять течение. Чувствовала его суровый нрав, изменчивое настроение, его слово, его волю. В этом доме всё было подчинено его мужской воле — во всяком случае, ему так казалось. Хотя Надежда Александровна знала все тонкие струны его души и каким-то непостижимым образом, лишь взглянув своими монгольскими глазами, он понимал, что нужно сделать и когда прислушаться — ведь всё в этом доме делалось для их общего блага. Вместе они были семь лет, в браке — семь счастливых лет. У них подрастала старшая дочь, Златогорка — что означало «богатая на золото». «Золотце» так ласково называл её отец, ей было шесть лет. Фёдор Викторович души в ней не чаял. Дочь внешне была похожа на отца: статная, с красивыми чертами лица, прямой нос, пухлые губы. Но глаза… глаза были матери, его любимой супружницы Надежды Александровны, только цвета изумрудного. Они часто говорили с женой об этом и понимали, что всё дело в самой Хозяйке Тайги, их матери. Цвет глаз их старшей дочери — от неё. И они были несказанно рады этому дару. Волосы у девочки были тёмно-русые. Мать искусно плела ей одну косу, украшая её лентами и заколками в виде ягод, зверушек или скромных лесных цветов. Одна коса и две косы — извечные символы Руси, знаки, говорящие о статусе женщины. Одна коса была у незамужних девушек. Такую причёску носили либо маленькие девочки на Руси, либо девицы на выданье. После обряда имянаречения в четырнадцать лет у староверов два года девочек обучали домашним премудростям, и в шестнадцать лет эта причёска символизировала готовность к замужеству. Фёдор Викторович даже думать об этом не смел — ох, не просто придётся его будущему зятю! Его золотце, его дочь Златогорка — его и только его. Длинные, густые и ухоженные волосы говорили о здоровье девочки. Две косы заплетали замужние женщины. Обычно их сворачивали в узел и прятали под головной убор. Это мог быть повойник, кичка, сорока. Две косы плели из практических соображений: симметричная причёска лучше удерживала на месте головной убор. Также считалось, что одна коса символизировала, что женщина вверяет себя Богу, а вторая — мужу.

В народе поговаривали: если замужняя женщина станет носить одну косу, быть ей вдовой. Издревле космы женские несли в себе связь с миром горним, подобно бороде мужской, символизирующей богатство и продолжение рода.

Фёдор Викторович, обладатель холёной, тщательно ухоженной бороды, общался с Надеждой Александровной на языке едва уловимых знаков. Лёгкое поглаживание, мимолетное касание — в каждом движении таился особый смысл, понятный лишь ей, его супружнице, без единого слова.

Она безошибочно предчувствовала приближение его гнева — редкие, но ощутимые вспышки, словно багровые угольки, тлеющие под пеплом показного равнодушия. Сейчас он яростно теребил бороду, будто силясь вырвать с корнем терзавший его вопрос. Даже суровая тайга, казалось, не властна усмирить его нрав: в глубине души клокотала древняя ярость, словно осколки пламени, вырвавшиеся из пасти поверженного Змея Горыныча.

Стоило ему бросить на неё томный, словно пропитанный тёмным мёдом, взгляд и небрежно провести рукой по бороде, в этом танце пальцев читалось невысказанное обещание — врата в лабиринт его сокровенных желаний распахнуты, — Надежда Александровна знала: эта ночь будет не просто пламенным вихрем страсти, но предвестием новой, захватывающей главы в их жизнях… И вот, словно Заря, в их жизни взошла Златогорка, их первенец. А спустя три года Надежда Александровна одарила супруга, горячо любимого ею, двойным счастьем — явились на свет два богатыря, сыновья-близнецы, наречённые Александром и Ведагором. Одного из сыновей-близнецов отец нарёк Ведагором. Имя же первой дочери, Златогорки, Фёдор Викторович выбрал сам. Второму сыну-близнецу имя дала Надежда — в честь своего отца, Александром. Каждый из детей увидел свет в присутствии Фёдора Викторовича.

Он брал их на руки, поднося к самому лику Солнца, словно посвящая светилу: все они явились в мир на рассвете, когда Заря-Заряница, румяная, уступала место новому дню. Он, отец, первым заглядывал в их чистые, невинные очи, словно протаптывал тропку в мир земной — ту самую, что пролегает от носа к губам, тропку судьбы. Это было священно. А когда забирал их из роддома, — Надежда мечтала о домашних родах, но врачи, опасаясь за её хрупкую фигуру, настояли на своём — Надежда рожала в роддоме — после выписки первым делом, прежде чем занести ребенка в дом, он стелил на траву красивое покрывало, на котором были украшения и дары природы: хлеб, молоко, мёд, и бережно укладывал младенца на землю-Матушку, моля о защите и обереге. Призывал Хозяйку Тайги, незримую мать, взглянуть на своё дитя. И она, казалось, присутствовала незримо в тот миг, когда Фёдор поднимал чадо с земли. Личико ребёнка расплывалось в улыбке, и от него исходило нежное сияние… словно сама Хозяйка Тайги гладила и благословляла нового таёжного жителя. Надежда часто вспоминала эти моменты, готовя по утрам завтрак мужу и детям.

Жизнь их текла размеренно и щедро, словно полноводная река, питающая плодородные земли. В этой непритязательной простоте таилась подлинная, неброская красота. Они жили в ладу с Матерью-природой, внимая её шёпоту, свято чтили мудрые заветы предков, словно звёзды, освещающие путь, и с благоговением верили в незримую силу Богов. И каждое утро с первыми лучами солнца возносили им искреннюю молву благодарности за бесценный дар жизни, за крепкую семью и за возможность быть частью этого благословенного, умиротворяющего уголка мира.

В жизни Фёдора и Надежды не только рождались дети, но и приходили потери. Порой, словно разгневанные духи, на их дом обрушивались штормы невзгод. Ушла прабабушка Надежды, Александра Григорьевна, успев, однако, увидеть маленькую Златогорку — Златушку. Она прожила долгую и достойную жизнь. Фёдор и Надежда встречали испытания с мужеством и достоинством, черпая силу в вере и безграничной поддержке друг друга. После её ухода бабушка Надежды, Нина Пантелеевна, предпочла остаться с Зоей Ивановной, несмотря на приглашения внучки. Нина Пантелеевна лишь отрицательно качала головой: у неё есть Зоя, любимая невестка, первая жена её покойного сына, отца Надежды. Супруги с пониманием и уважением приняли их решение жить вместе, остро осознавая хрупкость бытия, особенно после кончины прабабушки. Жизнь — мимолётный танец в вечности, где за каждым штормом вновь проглядывает лик Солнца, разгоняя мрак. И даже под гнётом невзгод и лишений, она, словно река, неудержимо стремится вперёд, подчиняясь незыблемой воле небесных владык.

Вера их была не обрядом сухим, но живым и всеохватным убеждением, что пульсировало в каждом вздохе, отзывалось в каждом поступке. Божественное они зорко различали во всём сущем: в трепетном шёпоте листвы, в хрустальном перезвоне реки, в ликующем гимне птиц. И жизнь свою строили так, дабы быть достойными милости небес. Совесть вела их по жизни, здравый смысл служил компасом, рождённый не из книг, но из самой гущи прожитых лет и личного постижения мира, что корнями уходил в мудрость поколений.

Так текли дни, сплетаясь в недели, а недели — в годы. Немые стражи эпох, они безмолвно взирали на ликующую поступь весны, утопали в хороводах знойного лета, принимали златые подношения щедрой осени и укрывались от леденящего дыхания зимы. И в каждом времени года находили особое очарование, постигали его жизненные уроки. Они были неразрывно связаны с этим миром, словно ветви одного дерева, а мир отвечал им взаимностью. Обласканные благосклонностью Богов, они возносили им безмерную благодарность за эту связь, за эту жизнь.

Реальность диктовала свои условия. Молодость звала вперёд, а большая семья требовала заботы и куска хлеба. Фёдор, владелец компании «Таёжная песня», искусно сплетал из шёпота вековых сосен и нитей нехоженых троп уникальные туристические маршруты по дикой тайге. Подобно опытному капитану, ведущему корабль сквозь безбрежный океан неизведанности, он прокладывал дерзкие пути будущих экспедиций. Черпая вдохновение и ресурсы из сокровищницы цивилизации, он умело пользовался её дарами: от всепроникающей сети Интернет и всевидящего ока спутниковой связи до надёжного автотранспорта и маневренных лодок. А для покорения самых диких уголков тайги Федор арендовал вертолёт с командой асов, ведь не каждому под силу выдержать суровые объятия тайги. «Таёжная песня» была не просто кормилицей, она поистине вдохновляла, даруя ощущение свободы и причастности к чему-то большему, чем повседневная рутина.

Надежда Александровна, словно верная Берегиня, трепетно хранила тепло домашнего очага и лелеяла детей. Воспитание же, подобно бремени, всецело лежало на плечах отца — таков был незыблемый закон их семьи. Он слыл строгим, но голос повышал редко; дети понимали его практически с полувзгляда. Впрочем, в те редкие мгновения, когда воспитательные беседы отступали, он с нескрываемым удовольствием баловал своих чад, а особенно — чудесную Златогорку, свою любимую дочь. Она вила из него верёвки, словно игривый северный оленёнок, очаровывая одним лишь своим присутствием.

Когда на свет появились сыновья-близнецы, своей аристократической утончённостью, столь чуждой суровой тайге, они поразительно напоминали тётку Аксинью. Аксинья же, в свою очередь, словно зеркало, отражала черты их покойной с Фёдором матери. Осиротев в раннем возрасте, Фёдор, поздний ребёнок, обрел приют и заботу в семье своей старшей сводной сестры Аксиньи и её супруга Ильи.

Это поразительное сходство сыновей со старшей сестрой не то чтобы тяготило Фёдора Викторовича, скорее изумляло, словно сама Хозяйка Тайги причудливо пошутила над ним. Ведь нельзя было забывать, что тётка Аксинья прошла с ними, со всеми, сквозь дебри экспедиции к бабушкам Нади несколько лет назад. Его сводная старшая сестра души в нём не чаяла, но была любопытной сорокой, всегда жаждущей проникнуть в тайны их семьи, особенно в тот сокровенный уголок, где двое — он и Надежда — сплетались в одно целое. В лицах мальчиков, как в старинном зеркале, причудливо отражались черты матери Фёдора, а значит, и бабушкины черты, эхом прошлого отзывавшиеся в облике его сыновей. Несказанно забавляла Надежду Александровну эта причудливая игра судьбы. Ей, как матери, конечно же, хотелось видеть в сыновьях отблеск их с Фёдором черт, но Хозяйка Тайги распорядилась иначе. Фёдор же, время от времени, ворчал недовольно, пряча усмешку в густой бороде. Ох, этот Фёдор Викторович… «Люба мой», — шептала Надежда, то про себя, то в утреннем приветствии, утопая в бездонном море любви к нему. Он был её сокровенной тайной, самым пылким, нежным и единственным возлюбленным, отцом их троих детей, бесценных сокровищ, которым она не желала делиться ни с одной живой душой. Надежда обрела то, о чём так долго грезила — настоящую, полнокровную семью, где есть и отец, и мать, и дети — дочь и два сына, а ещё бабушка, тетушки, дядюшки, братья и племянники. Лишь тот, кто вырос в холодных, казённых стенах детского дома, способен до конца постичь, каким неземным счастьем это является. Она более не была одинока — её дом превратился в полную, звенящую чашу. И Надежда посвятила себя без остатка тому, чтобы собственные дети познали, что такое настоящее, беззаботное, солнечное детство.

Прежде чем погрузить в объятия сна своих троих драгоценных чад, мать тихонько начинала колыбельную. Златогорка, старшая из детей, будто солнышко, в волосах цвета каштанового мёда, и двое сыновей-близнецов, Ведагор и Александр, носящие гордые имена, внимали голосу матери. Мелодия, словно сотканная из лунного света и лёгкой грусти, когда-то звучала из уст их ушедшего деда Александра, и теперь эхом отзывалась в их сердцах.

«Плавали уточка с лебёдушкой по речке,

Две одинёшеньки в тумане дней.

Искали верного плеча, сердечка,

Средь тихих заводи и звонких ручейков…»

«Уточка и Лебёдушка…» — для Фёдора Викторовича это не просто слова, а сама жизнь: его любимая супруга, белая лебедь Надежда Александровна, и уточка-доченька Златогорка. Фёдор Викторович был князем на корабле их семейной жизни, и в их доме ещё росли двое сыновей-близнецов, Ведагор и Александр. И всегда, до самой глубины души, желал он, чтобы Боги да хозяйка Тайги одарили их ещё детишками. В тайге — свой уклад, свой неспешный ритм. Прежде люди жили до ста сорока лет, и казалось Фёдору, что у него есть время, чтобы поднять детей на ноги, всему научить. И он был безмерно счастлив оттого, что знал точно, кто в этой колыбельной кому приходится. Это было самое сокровенное, самое важное в его жизни.

Колыбельная, что мигом уносила детей в объятия сна, порой зимней ночью чудилась Фёдору и Надежде не просто отголоском, а самим дыханием Хозяйки Тайги. Летом же, когда лунный свет серебрил листву, её нежные переливы сплетались с трепетным шёпотом листьев, словно ветер, затаив дыхание, подпевал ей, а речка-матушка, извиваясь серебряной нитью у самого дома, вторила мелодичным журчанием. И даже огонь в печи, отзываясь пляшущими тенями на бревенчатых стенах и разливая тепло по всему дому, казалось, сливался со всеми стихиями в единой завораживающей колыбельной, бережно убаюкивая их чад.

В улыбке нежность трепетала, как роса на утренней заре,

Когда он тихо ворковал, как голубь сизый, нежный.

«Люба мой», — шептала в полусне, едва дыша,

Любовь, как пламя чистое, грехи сжигая, к небесам несла.

Он — сердца тайна, светлый муж, судьбой желанный,

Отец троих детей, бесценный, дивный божий дар.

Сокровище, что бережно любовью вечной охраняемо,

Его она вовек то не отдаст, как пламя бережёт от чар.

Она нашла семью, о коей грезила ночами,

Где муж и дети, жизнь, пленительна и вся полна очарования.

Росла в стенах холодных, в одиночестве с печалями,

Теперь же счастье льётся в жизнь её, как свет из мироздания.

Их дом — то чаша полная, где смех ручьём хрустальным льётся,

Детство беззаботное, как Ирийский сад, благоуханный, чистый.

Всю жизнь семье своей она дарит, не уставая, и сердце робко бьётся,

Чтоб мир для них стал дивной сказкой, сотканной из света из страниц прекрасных.

Они в тайге живут, вдали от суеты и злобы,

Где вековые сосны сказки древние шепчут на ветру.

И союз крепкий бережёт Тайги Хозяйка строго,

Заботясь о семье их, направляя по пути к добру.

И вечерами долгими, когда метель завьюжит окна,

Она читает сказки им про богатырей и чудеса.

И в голосе тепло её, как будто песня льётся звонко,

Что заставляет верить в то, что мир добрей, и нет в нём зла.

Он мастерит игрушки им из дерева, с любовью, тщательно,

Медведей, зайцев, кукол, теремок, чтоб жили дружно в нём.

И дети с радостью играют до поздней ночи, беззаботно, радостно.

Благодаря судьбу за то, что вместе все, единым очагом.

В тени лесов Хозяйка Тайги, как древний страж, за путниками тихо наблюдает.

И шлёт им вслед удачу, мир в душе, здоровье и благодать.

Она зрит чистоту сердец, души, что светом новым мир желают наполнять,

И знает, что семья сия сумеет мир преображать.

Так и живут они в гармонии с природой и собой,

Любовь их будет крепка, как таёжный вечный лес.

Они пройдут сквозь бури, штормы, всё, что будет непременно,

Храня друг другу верность, нежность и семейный дар, сошедший к ним с небес.

Дом, распахнутый навстречу гостям — благословенный островок, где сердце обретает покой, а душа — отраду

Фёдор, сбросив с себя прохладу речной купели, вошёл в кухню. Зябкая свежесть, цеплявшаяся за кожу, ласково таяла в объятиях жара, исходившего от русской печи, величаво восседавшей в углу. Дом дышал ароматами свежего хлеба и душистого травяного чая.

Словно древний медведь, укрывшийся от бурь, дом приземисто и непоколебимо покоился на лиственничном фундаменте, намертво вросшем в землю. Двухэтажный сруб из колоссальных брёвен, источающий смолистый аромат и дыхание минувших лет, внушал незыблемую надёжность. Резные наличники окон — причудливый хоровод диковинных птиц и сказочных цветов — словно всевидящие очи, пристально следили за жизнью таёжного посёлка. Лишь современная крыша с вкраплениями солнечных батарей выдавала неумолимый бег времени.

Внутри обитал свой, особый микрокосм. Зимой — утробное тепло, словно из самого сердца земли, щедро изливающееся из неустанной печи, согревая каждый закоулок тёплым дыханием. Летом — живительная прохлада, таящаяся в толстых бревенчатых стенах и просторных окнах, словно сокровенная тайна, оберегающая от зноя. В воздухе витал густой коктейль ароматов: древесная смола, дым костра, сушёные травы и что-то неуловимо тёплое, родное, словами невыразимое, что оседало на сердце тихой радостью. И пусть снаружи простиралась дикая тайга, внутри дома, вопреки всему, царили последние достижения техники, мерцали огни умного дома, соседствуя с добротной мебелью от самого Фёдора. Хозяин создал этот островок уюта и комфорта в самом сердце глуши тайги, желая, чтобы его супружнице и троим детям было здесь тепло не только телом, но и душой.

Фёдор, ощущая себя здесь в своей стихии, полноправным хозяином и неотъемлемой частью этого мира, переступил порог просторной кухни. Крепкий, подтянутый, он, несмотря на приближающиеся сорокалетний рубеж, выглядел моложаво и неизменно повторял, что всем обязан Надежде, его Берегини. Она была моложе на восемь лет, его ладушкой и вдохновением, щедро даря ему любовь, заботу, ласку и неубывающую женскую энергию. Надежда, подарив миру сыновей-близнецов, сама преобразилась, став величественной, словно воплощение женской природы — её внутренней силы и внешней красоты, являя миру новую, лучезарную грань своей женственности. И пусть не нарекут её «бабой» по старинному обычаю — так чествовали славянки, подарившие семье первенца-сына, — в сердце её царила иная, тройная материнская благодать. Но взамен этого статуса «настоящей бабы» она подарила своему любимому мужу сокровище, сияющее ярче золота, — дочь и два маленьких урагана, два неутомимых вихря трёхлетних близнецов, за которыми нужен глаз да глаз. И она была готова еще родить ему ребёнка. Она была дивно хороша, хотя Фёдор и не расточал комплименты вслух. Его любовь, подобно могучему дубу, пустила корни в поступках. В глазах её, цвета тёмного мёда, таилась мудрость и невозмутимое спокойствие, словно в самой сердцевине тайги, знающей каждый свой потаённый путь и внимающей безмолвному шёпоту ветвей.

Он обвёл взглядом кухню, где уже хлопотала Надежда. Её движения выверены годами, отточены до совершенства, каждое действие — осмысленно и необходимо. Она, как и дом, была частью этого мира, его неразрывной, жизненно важной частью. Фёдор улыбнулся ей, и сердце его наполнилось тихой, благодарной теплотой. Этот дом, эта женщина, эта таёжная глушь — вся его жизнь, его сокровенное счастье. И ничего другого ему не нужно.

После утренних хлопот Фёдор вошёл в дом.

— Надежда Александровна, — поздоровался он, — корми уже? Водица-то студёная нынче.

— Может, и не в воде дело вовсе, — отозвалась она, как всегда знающая всё наперёд. — Аль забыл, как ты зимой в прорубь сигаешь?

— Верно, супружница моя, ничего от тебя не утаишь. Знаешь, что-то я волнуюсь. Столько лет тётку Аксинью не видели. Пацаны-то хоть приезжают, а тут она надумала с ними… Не случилось ли чего? — не унимался Фёдор.

Надежда взглянула на него спокойно:

— Чего спешить, накручивать себя попусту? Скоро сами всё узнаем.

И вдруг, словно в ответ на её слова, со второго этажа к родителям спустилась сонная Златогорка.

— Тятя, а ты чего не разбудил меня с мамой? — пробурчала она, входя в кухню, скрестив руки на груди и надув губки.

— Доброе утро, родная моя, — ласково сказала мать.

— Доброе утро, мамочка, — пробормотала Златогорка, целуя её в щёку, а затем потянулась к отцу на руки. Она называла его «тятей» — так говорили местные ребятишки-староверы. В этот момент их дочь сильно напоминала Надежде того, прежнего Фёдора. «Надо же, как уродилась», — подумала она, но оставила мысли при себе.

— Родные мои, справитесь здесь сами? Я поднимусь к мальчишкам, умою их, переодену.

— Сами, Надежда Александровна, не балуйте вы их! Сами всё должны!

Но она уже удалилась, ворча себе под нос: «Сами да не сами… Эти непоседы трёхлетние, Ведагор и Александр… Как же я их люблю!»

— Доброе утро, тятя, — вдруг заговорила Златогорка.

— Доброе утро, оленёнок, — ответил Фёдор. — Говори, что случилось.

— Вы же мне обещали с мамой, что тоже по утрам будете будить и меня, и вместе будем встречать новый день, а сами забыли, наверное, — не унималась девочка.

Фёдор взял её на руки:

— Понимаешь, я заглянул к тебе в комнату, а вы с Тундрой так сладко спали, что я не стал вас тревожить.

Фёдор поцеловал дочь.

— Тундра, ко мне! — вдруг позвал Фёдор.

Это была юная маламут, собачья девочка, полная дикой грации и северного очарования. На Новый год бабушка Нина Пантелеевна и бабушка Зоя Ивановна приезжали на три дня к ним в гости, и бабушка Зоя подарила Златушке щенка четырёх месяцев. Девочка назвала её Тундрой. Собака была очень умная, команды понимала чётко. Зоя Ивановна, перед тем как передать её семье, обучила её командам и записала все рекомендации в тетрадке. Златогорка уже умела читать, но, если честно, вся забота о воспитании Тундры легла на Надежду, мать семейства. Собака оказалась умной и Надю понимала очень здорово, и любила Златогорку.

Тундра спустилась из спальни девочки сонная.

— Доброе утро, Тундра, — сказал Фёдор. — Сейчас твоя юная хозяйка выпустит тебя на улицу, а потом тебя и покормит. Ну же, родная, живо: миски чистые, насыпь корм и воды налей. Руки вымой и позавтракай со мной!

— Не хочу, — буркнула обиженная Златогорка.

— Оленёнок, — сказал отец.

И в этот момент сверху на неё смотрела мать. Она никогда не вступала с ней в полемику, не шла на поводу её непростого детского характера. Златогорка вывела собаку, подошла к отцу:

— Папуль, мама меня зовёт, я ей помогу и приду.

«Папуль,» — выпорхнуло из уст Златогорки, словно случайная бабочка, а не привычное, родное «тятя». И Фёдор нутром ощутил ледяное прикосновение фальши. Когда из её уст срывалось это елейное «папуль», ложь, словно тень, уже кралась впереди.

Да и мать не произнесла ни слова, не ответив на вопрос отца. Златогорка словно растворилась в воздухе, прикрывшись нелепым предлогом мнимого зова.

И ушла. Фёдор сохранял молчание. «Характер… Только вот в кого, интересно?..» Он понимал, что играет в ней его кровь, ведь она остра на язык не по годам.

Надежда молча помогла дочери умыться, бережно выбирая из шкафа нужное платье, терпеливо заплела красивую косу. Златогорка надела прямое, строгое платье с белым воротничком — дань моде и предосторожность перед обманчивым июньским холодом тайги, дополнив наряд белыми колготками, чёрными туфлями и светлым, почти невесомым плащом. В зеркале отражалось лицо, до боли похожее на отцовское. Лишь упрямый блеск монгольских, глубоко-зелёных глаз выдавал её собственную, непокорную натуру. Она молчала, опустив глаза, но в глазах плескалось раскаяние. Златогорка знала: грубить отцу — непростительно. «Мама, я виновата. Пойду к тятe». Надежда, не проронив ни слова, лишь приподняла бровь, отпуская дочь.

Близнецы, разодетые в модные костюмы, ещё не ведали о буре, пронесшейся в доме. Надежда Александровна всегда одевала их по-разному, подчёркивая несхожесть характеров. Александр — тихий, как мать, степенный, но способный постоять за себя. Ведагор — копия отца, такой же неугомонный и своенравный, чем-то напоминал Надежде и саму Златогорку в раннем возрасте. Она не позволяла им спускаться вниз, ограждая от неприятного разговора. Они же, терпеливо ждали, когда Златогорка попросит прощение у отца, главы семейства, чьё слово — закон.

Златогорка несмело вошла обратно на кухню. Фёдор сидел за столом, осушая кружку чая, погружённый в собственные думы. Девочка робко подошла, обвила его шею тонкими ручонками. «Тятя, прости меня. Я не права». Фёдор прижал её к себе, чувствуя, как замирает в его руках маленькое горячее сердечко. «Конечно, простил, оленёнок. Но больше так не делай, ладно?» Если я обращаюсь к тебе с вопросом, прошу, ответь мне. Златогорка кивнула, прижавшись щекой к его бороде, вдыхая родной запах тайги и отцовской силы.

Надежда Александровна заметила, как Ведагор и Александр притихли, словно птенцы перед грозой. «Живо завтракать и отца целовать!» — скомандовала она мягко. «И о Тундре не забыть, её нужно покормить и запереть в вольере», — громко прозвучал голос Надежды из глубины спальни.

— А может, Тундру с собой возьмём? — Фёдор попытался разрядить сгустившуюся обстановку.

Тем временем на кухню, словно маленькие вихри, ворвались Ведагор и Александр, трёхлетние сыновья Фёдора, близнецы. Его гордость, его мальчишки, одарили отца крепкими, по-детски искренними объятиями. Боже, какие же они красивые! Впрочем, как всегда. Всегда одеты с иголочки, опрятные — заслуга жены, и Фёдор это ценил. Весь дом дышал уютом, сотканным её заботами. Как такая хрупкая женщина успевает за всем? В Надежде была удивительная черта — немногословна, никогда не спорила, тем более при детях. Не сталкивала лбами домочадцев, всегда знала, как поступить правильно. И эта мудрость Фёдора в ней пленила больше всего. Он, если честно, так до конца её и не понял за семь лет брака и восемь лет знакомства.

Вдруг Златогорка вскочила: — Спасибо, мамочка, очень вкусно! — и подбежала к отцу: — Я люблю тебя, тятя!

Их нежный ритуал. Так она всегда говорила после ссоры.

— Я Тундру покормлю, и будем собираться в дорогу.

И Фёдор шепнул дочери на ухо: — И я люблю тебя, мой оленёнок.

Малыши, словно пчелиный рой, мигом облепили отца. — И я вас люблю, мои родные, — просиял он, глядя на детей. — Ну же, бегите скорее!

— Надежда Александровна, родная моя…

Когда дети умчались за Тундрой, Фёдор знал, что минут двадцать у него есть точно. И в этот момент спустилась Надя. На ней было платье цвета горького шоколада, светлый плащ, изящные туфельки. Волосы распущенные, чуть ниже каре. Платков она не носила, оставаясь молодой, цветущей женщиной. Фёдора она в этот миг сразила наповал. Он судорожно погладил бороду.

Она подошла, улыбаясь: — Ну что, помирились? — спросила она.

— Да мы и не ругались…

Он шагнул к ней, аккуратно взял прядь её волос, перебирая пальцами.

— Моя Монголка…

И он прильнул к её губам. Поцелуй, робкий вначале, словно дыхание ветра, коснувшееся лепестков, крепчал, согреваясь их общим, давно знакомым теплом. Надя ответила на его поцелуй — в этом нежном порыве она ощущала любовь, тихую и верную, как неустанное биение сердца, любовь к мужу, ставшему самой её сутью, неотъемлемой частью её души.

Но в прихожей уже зашумели дети, вернувшиеся с Тундрой, чтобы накормить её.

— Ну всё, родные мои, я пошёл греть машину.

— Прогревать, — поправила Надя, лукаво улыбаясь.

Фёдор явно лелеял в душе какие-то свои, туманные надежды, но неумолимо надвигался час, когда прибывал паром с гостями. И тогда, отринув личные грёзы, ему предстояло вместе со всем семейством, включая верную Тундру, выйти навстречу прибывающим, словно корабли в гавань.

Фёдор вышел на крыльцо и жадно вдохнул июньский воздух, настоянный на травах и смоле. Прикрыв глаза, он на миг перенёсся в сердце тайги, туда, где тишина гуще любого гомона, где только кедры шепчут вечные сказания. Свои личные мужские желания он приглушил до вечера. Семья ждала, и предвкушение встречи с родными тихим теплом разливалось в душе. Он — гостеприимный хозяин, а тётка Аксинья — сестра, с которой не виделся долгих семь лет. Маршрут по тайге, рассчитанный на пять-семь дней, уже был проложен. Тревожила неизвестность: с какой целью она приехала, на какой срок, не нарушит ли привычный уклад их жизни? Хотелось верить, что просто погостить. С тех пор как они с Надей поженились, гости у них бывали редко — лишь бабушки на пару-тройку дней. Они с Надей и детьми жили своим, устоявшимся кругом. И ему нравился этот неспешный, семейный ритм жизни.

Тем временем на кухне Надя, полная предвкушения, почти трепетала от нетерпения выйти на улицу и отправиться навстречу долгожданным гостям.

— Златушка, корми Тундру, я со стола уберу и посуду в посудомойку поставлю. Мы с мальчиками — к отцу. Родная, поводок в прихожей, ждём тебя.

— Хорошо, мамочка, — ответила Златогорка.

Остра на язык и удивительно самостоятельна их маленькая шестилетняя дочь!

Надежда вышла. Фёдор, после рождения близнецов, бросил курить, но иногда ему просто необходима была сигарета.

— Сейчас дождёмся Златогорку и поедем.

— Хорошо, — отозвался Федор, задумчиво почесывая бороду.

Надя всё понимала. Но гости требовали встречи.

Следом за Надеждой из дома вихрем вырвалась Тундра. Но свободы вдохнуть ей не довелось. Златогорка уже поджидала её, властно вскинув руку: «Тундра, ко мне!» Собака, повинуясь безоговорочно, тотчас приблизилась. «Сидеть!» — скомандовала Златогорка, выдержала короткую паузу, и словно отчеканила: «За мной».

Златогорка вела Тундру, ведомая единственным желанием — накормить её. Огромный, спокойный маламут, словно воплощение северной силы и преданности, смотрела на девочку с безграничной любовью, читавшейся в умных глазах. Сука, поразительно смышлёная, понимала не только команды, но и каждый жест своей маленькой хозяйки и Надежды. Фёдор, наблюдая эту идиллию, не вмешивался в воспитание собаки, считая, что эта ответственность пойдёт на пользу его дочери. Тундра всегда была рядом со Златушкой, будто интуитивно чувствуя её неспокойный, порывистый нрав. Они пробыли в доме от силы минут восемь, и вот уже снова вышли. Все ждали, затаив дыхание, и хранили молчание — поистине бесценный навык, умение дождаться близкого человека без лишней суеты и тревоги. Фёдор делал это намеренно, лелея надежду привить им то самое чувство ответственности и неразрывного единства, что зовётся семьёй. Девочка защёлкнула поводок и повела собаку к машине. Фёдор улыбнулся, наблюдая за ними. Златогорка, несмотря на свою вспыльчивость, обладала удивительной добротой и заботливостью.

Вскоре вся семья разместилась в просторном внедорожнике. Ведагор и Александр, возбуждённые предвкушением встречи с гостями, радостно галдели на заднем сиденье. Надежда, тихая и невозмутимая, как всегда, зорко следила за порядком, время от времени бросая взгляд на заднее сиденье и жестом руки давая понять: скоро отправляемся. Фёдор завёл мотор, и машина плавно тронулась с места, направляясь к пристани. Впереди их ждал паром, встречи и новые впечатления.