электронная
100
печатная A5
306
18+
Моя история СССР

Бесплатный фрагмент - Моя история СССР

Публицистический роман

Объем:
158 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-3783-7
электронная
от 100
печатная A5
от 306

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Моя история СССР

(публицистический роман)

Вся беда нынешней России в том, что копни патриота — обнаружишь коммуниста, копни демократа — обнаружишь русофоба.

1. Почему я решил написать эту книгу

Всё дальше от нас уникальный и страшный урок в истории человечества — советский период России (1917—1991). Всё меньше живых свидетелей его критических точек, всё дальше от обычного человека, всё непоситжимее высокотехнологичные СМИ, а значит сложнее отличить обывателю где правда, а где технологии манипулирования общественным сознанием в угоду политическому моменту.. Поэтому я почувствовал необходимость написать историю СССР, как она мне виделась и видится, наиболее искренне, без оглядки на мнения, будь то либералы или «патриоты». Я не историк, взгляд мой будет крайне субъективен (а существует ли объективность в чистом виде?), я ничего никому не собираюсь доказывать. Но так случилось, что жизнь моих родителей и моя практически перекрывают весь период существования СССР (отец родился в 1909 году, мама — в 1918, мне удалось застать людей, которые в сознательном возрасте видели гражданскую войну и даже участвовали в ней) Так получалось, что, к несчастью, мои родители, оказывались в эпицентре самых- страшных её событий — революции, голодомором коллективизации, сталинского террора, самой ужасной в истории человечества войны, Ленингадской блокады… Я не историк, я- свидетель, получатель знаний, что называется из первых рук, и как говорили в лагерях: «Не веришь — прими за сказку.» Геноцид армян и гражданская война оставили отца сиротой в 10 летнем возрасте и годы с 18 по 21 представляли для него борьбу за выживание на грани голодной смерти. В 20-ые годы отец жил на Украине, в Донбассе — в Луганске и Славянске и был свидетелем гримас НЭПа и комсомольской атеистической вакханалии. Мама моя — украинка, в девичестве Корниенко, осталась сиротой также в 10 летнем возрасте, когда её семью репрессировали и изгнали с родного хутора во время коллективизации. Выжила она чудом, попала в город, где от ужасов беспризорничества и детского дома её спасла, приютив, еврейская семья. Отец в 1936 году закончил первый Ленинградский медицинский институт, собирался заняться наукой, физиологией в лаборатории академика И. А. Орбели, ученика великого Павлова, но был мобилизован врачом в 1-ю дивизию НКВД, нёсшей охрану лагерей вдоль Беломорканала. Там он узнал изнанку СССР, эпоху большого террора с атмосферой взаимодоносительства, тотальной лжи, предательства, гибелью невинных, оклеветанных, и это, накладываясь на тяжкие впечатления детства с предательством самых близких ргодственников лишь убеждало его в порочности человеческой природы. Сам он выжил, как говорил, только потому, что никогда не участвовал в политических разговорах: сразу вставал и уходил. И тем не менее, однажды приехала машина и за ним, но в этот же день был снят нарком Ягода и арест отменился. Всей душой он рвался из полусумасшедшей глухомани в Ленинград, где оставалась его семья, постоянно подавал рапорты с просьбой о переводе. И вот в 1941 году его просьба была удовлетворена, и он попал в Ленинград. И почти сразу началась Война. С первого до последнего дня он провёл в кольце блокады, работая военно-полевым хирургом. В дальнейшем дошёл до Берлина, был свидетелем бездарного уничтожения личного состава бездарными командирами и никакие лукавые цифры нынешних военных историков, «доказавших» что боевые потери немцев и наших были равнозначны, по 8 миллионов, а 19 миллионов наших граждан — это потери только мирного населения меня уже не убедят.
Более половины срока существования СССР, 39лет приходится на мою жизнь. Я родился в 1952 году, так что детство моё пришлось на «оттепель» с новостройками и первыми полётами людей в космос. Я пережил краткий угар веры в коммунизм, своеобразную детскую болезнь, наступление которого Никита Хрущёв в 1960 году обещал через 20 лет, обещал торжественно с трибуны партсъезда. Большую часть своей жизни я прожил не в относительно благополучной и чистой Москве, а в типично пролетарском, несмотря на близость к Москве, городе, которых были тысячи и тысячи по всей России. Я видел постоянно «самый передовой и прогрессивный класс в истории человечества — пролетариат» ежедневно: грязь, нищету, ограниченность, повальное пьянство, с жалкой клоунадой, драками и поножовщинами, бесконечные очереди в магазинах за продуктами и предметами самого элементарного обихода, в которых проходила большая часть нерабочего времени женщин, когда не было даже представления, что существует такая буржуазная роскошь, как туалетная бумага (пользовались газетами, но осторожно, чтобы на необходимых клочках не было портретов вождей). Восемнадцать лет правления Брежнева я дышал атмосферой тотальной лжи, оставленного сталиным в наследство страха перед властью, для которой жизнь отдельного человека была не ценнее жизни комара, и неосторожное слово могло навсегда поломать судьбу, страха перед вполне реальной угрозой всепланетного ядерного апокалипсиса, на краю которого балансировало безграмотное советское руководство — безграмотные геронтократы, доставшиеся стране в наследство из окружения Сталина и до последнего вздоха цепляющиеся за власть, а старшее поколение боялось голода, который многим из его представителей пришлось испытать не единожды.. Видел я и советское колхозное село: стадо коров, покорно стоящее по колени в грязи в загоне под дождём, ржавую загубленную технику, вечно пьяных трактористов, и почти в каждом селе разбитая церковь или, в лучшем случае, превращённая в склад или развалины, превращённые в отхожие места, места ночных сборищ алкоголиков и хулиганов. Их облупленные до красного кирпича замшелые стены с вырастающими на покрытыми нанесенной ветрами землёй крышах и уступах, травами и наивными берёзками, чёрные ржавые купола без крестов редко с крестами, но почерневшими, покосившимися, изогнутыми тоже являлись неотъемлимым атрибутом пейзажа советской деревни, придавая ему настроение тоскливой и вечной безнадёжности. Как всё меняется: сейчас почти все они восстановлены и украшают золотом куполов и белизной стен русский пейзаж, неожиданно радуя глаз, среди лесных просторов или нарушая урбанистическую унылость… Но верю ли я в почти моментальное перерождение коммунистов в Православных?))) Не в смиренных и мудрых христиан я вижу в них, а канализированную в иное русло ненависть «к не таким как мы».
Пишу потому что современное поколение молодёжи просто не может даже представить масштабы лжи, в которой мы барахтались. Напротив, в её среде всё более вызревает слащаво-ядовитый миф о могучем социально справедливом государстве и вполне благополучном быте простого человека в СССР. Для меня видевшего духовную и материальную нищету противоестественного, карикатурного образа жизни, называющего себя социализмом, это дико и печально.
Конечно, было и хорошее, но то, что не связано с политикой и властью, а хорошо лишь потому, что хороша сама по себе жизнь: молодость, здоровье, дружба, книги, природа: та русская природа, леса, которые окружали наш убогий город и в которые хотелось уйти, забраться подальше от безликих коробок домов и каменных труб, извергающих в небо вонючие облака дыма. Были горы, в которые мы ходили, было море, не признающее никаких границ или политических систем. Всё чего касался и что строил так называемый советский человек было как-бы отравлено равнодушием, недоброкачественностью, небрежностью раба. Нынешние историки советского периода, в лучшем случае, дают факты, избегая нравственной оценки периода, однако всё явственней проявляются две крайности: тенденция к мифологизации советского периода, вплоть до откровенной проповеди сталинизма, с другой стороны справедливо вскрывается преступность периода, но под русофобским углом: мол русские это какая-то особенная специфически негативная нация, которая делает всё не так и смысл её существования лишь в отрицательном примере для всего остального мира. Сам слышал подобные суждения либералов: мол за всю историю России не было в ней ничего хорошего, а потому большевистские ужасы могли случиться только в России и виноват в этом исключительно русский народ, «антиприродный» по своей сути и даже «генетически неполноценный». Такие либеральные прозападные «историки» всячески наталкивают на вывод, о неуместности на земном шарике русского народа и русского государства. По сути, они опускаются до обыкновенного расизма в форме русофобии, которая ничем не лучше антисемитизма или других форм ксенофобии. Я категорический противник такого подхода и считаю русофобию и антисемитизм двумя сторонами одной медали. а коммунистический период существования России, не естественным следствием её истории России и характера народа, а искривлением, вывихом её исторического хода, изломом, совершившимся при совпадении самых неблагоприятных обстоятельств, естественный же ход предполагал Учредительное собрание, на которое были делегированы представители от всех сословий, губерний и народностей России и которое должно было определить дальнейшую форму государственного устройства России. Вина же его срыва и разгона и ввержения России в кровопролитнейшую гражданскую войну лежит на партии большевиков, национальный состав которой был пёстрым: от евреев и русских до грузин, армян и латышей. Все эти люди, в основном, отреклись по сути от своих национальных корней, национальной идентичности, став «нацией» марксистов во имя мифической «земшарной республики» справедливости. Я не считаю, что в русской истории есть только негативное: а отмена крепостного права? А судебная реформа с введением суда присяжных заседателей? А самоуправление земств? Всё это были шаги, хотя, может быть, и запоздалые, но положительные. Во внешней политике, безусловно, положительны такие шаги как освобождение балканских народов от османского ига, а ещё ранее спасение от физического истребления грузин и армян. Мне возразят, что за этим стояли собственные интересы России. А разве Великобритания завоевала полмира исходя из гуманитарных интересов? Будем судить не по намерениям, а результатам. Это что касается такой неблагодарной области как политика. А русская культура? Не говоря уже о Пушкине, Тютчеве, Лермонтове, Гоголе, Толстом, Достоевском, сколько имён, условно говоря, второго ряда. Условно говоря, потому что едва ли не каждое из них могло бы стать в первый ряд культуры иного народа — Фет, Баратынский, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Писемский, Лесков, и т.д и т. д. ит. д. А «Серебряный век» русской культуры»!? Такого взрывного явления гениев и талантов всего за каких-нибудь лет пятнадцать я не припомню ни у одной нации в мире! — Чехов, Бунин, Леонид Андреев, Куприн, Гумилёв, Ахматова, Марина Цветаева, Максимилиан Волошин, Бальмонт, Андрей Белый, Есенин, Мережковский, Гиппиус, Блок, Мандельштам и т. д. и т. д. А религиозные философы: Бердяев, Ильин, Флоренский, Соловьёв, Федотов… А великих музыкантов перечислять надо? А художников? А великих учёных? Тут не удержусь: Менделеев, Бутлеров, Мечников, Павлов, Вернадский, Циолковский… — да вы уже читать и слушать устали поди… Да что вы нам говорите, скажете, позёвывая — вся ваша культура — это пьяный Вася написавший вчера в соседнем подъезде. Ну, это чем кого что движет: для одного всё сводится в пьяного Васю написавшего в подъезде, а другой видит материк русской культуры, дающий силы жить, мыслить и чувствовать. А вообще я не собираюсь спорить ни с русофобами, ни с коммунистами, ни с антисемитами, ни с нацистами, я просто им не рекомендую читать свою книгу.
Я пишу для людей не пытающихся доказать свою правоту, а стремящихся узнать правду о периоде СССР, каким я его увидел. Коммунистическая партия советского союза удачно избежала своего нюрнбергского процесса за те чудовищные преступления, которые совершала над народом, над Россией, но никто не помешает моему свободному сознанию совершить своё личное расследование, пропустить что я знаю через сердце, разум, душу, не лукавя перед собой, и совершить свой личный суд.

2. Миф о «Великой революции»

С детского сада, с первого класса школы нам внушали простую истину: ты живешь в великой счастливой и справедливой стране, вокруг которой много врагов, завистников.. Настоящая история человечества началась с «Великой Октябрьской Социалистической Революции» (все слова в здесь полагалось писать с большой буквы). До неё, революции, мир был устроен несправедливо: богатые угнетали бедных, и от этого шло всё зло. Бедные в России восстали, победили богатых, и теперь всё стало справедливо в СССР — человек человека не угнетает, ну а если и встречается что-то где-то не так, то это «пережиток» старых времён капитализма и феодализма, с которыми надо упорно бороться вплоть до полной победы светлого будущего всего человечества — Коммунизма! А совершилось это великое событие, «революция», благодаря тому, что им руководил и направлял самый умный, самый честный, «самый-самый человечный человек», которого когда-либо рождала природа — Владимир Ильич Ленин. Он во всём был лучший, и на отлично гимназию закончил, и университет на отлично, и никогда не ошибался, всё понимал и знал — и музыку («лунную сонату» Бетховена как любил!) и детей любил (хотя своих не было). Ему Сталин помогал, тоже очень умный, второй на земле такой, кроме Ленина, а может и такой же умный и добрый, почти как Ленин, только чуть позже. А ждёт уже наше поколение, если мы на славу потрудимся, великое будущее — коммунизм, когда всё что захочешь, получишь бесплатно т.к. будет всеобщее изобилие! Вот это впечатляло! Значит, любую игрушку можно будет взять в магазине — да! Солдатиков, например, сколько хочешь!.. А если я захочу самолёт, настоящий самолёт? — спросил я дома маму. «Тебе в школе объяснят,» — отговорилась мама. Но в школе было как-то не до того, всё время что-то мешало — или учительница вдруг задавала посторонний вопрос (Семёнов, а почему ты опять ковыряешь в носу?) или надо было срочно учить новую тему, или звенел звонок на перемену, и тогда уж за непрошеную задержку мог поколотить весь класс. Потом я сам сделал открытие — ведь я буду «сознательным», а сознательный человек не будет хотеть того, что ему не нужно. Но для того, чтобы прекрасное будущее осуществилось, надо было быть честным, хорошо учиться и много работать. В школе нам показывали чёрно-белый фильм Эйзенштейна о революции: восставшие «массы» (это когда очень, очень много народу), солдаты, матросы, рабочие штурмовали Зимний Дворец — оплот зла. Фильм запомнился на всю жизнь. Залп «Авроры», всеобщий порыв, ужасное и прекрасное сражение: люди бесстрашно лезли на узорчатые ограды ворот с ненавистными орлами, и ворота рухнули! Белогвардейцы со злыми глазами и в фуражках косили и косили людей из пулемётов, но люди шли и шли и белогвардейцы дрогнули, струсили, побежали! Они отступали по мраморным лестницам вверх, упорно отстреливаясь. Но народ победил, захватил Зимний, ворвавшись в кабинет, где сидела кучка трусливых и жалких министров эксплуататоров! (эксплуататоры — это те, кто живёт за счёт народа). И в голову не могло прийти, что весь фильм от первого до последнего кадра — враньё. Первое лёгкое, если не сомнение, то недоумение, возникло у меня в классе 8-ом или девятом, когда мы стали изучать «более углублённо» историю СССР. До сих пор помню этот толстый белый учебник с красными литерами «ИСТОРИЯ СССР» и картинка какая-то, тоже красная — солдат и рабочий, обвязанные патронными лентами, (а может матрос) тянут пулемёт. Символично, что учебник тысячелетней истории России был тонюсенький, а вот пять десятков лет существования СССР занимали внушительный том. Из первых глав этого учебника мы узнали, что во время октябрьского восстания в Петрограде погибло 18 человек. Как-то не вязалось это с ранее показанным фильмом, судя по которому людей во время решающей классовой битвы должно было погибнуть сотни если не тысячи. «Но, возможно, всех остальных только ранило?» — мелькнула глупенькая мысль и сухая цифра восемнадцать была быстро оттеснена на периферию сознания, в котором главное место занимали батальные сцены штурма Зимнего. К тому времени я уже знал, что вся литература, не соответствующая идеологии коммунистической партии была уничтожена и запрещена, за её чтение могли наказать — в тюрьму посадить, хотя в законе этого написано не было. В законе было написано, что свобода полная — читай, что хочешь, власть критикуй, но все откуда-то знали, что законы на бумаге — одно, а в жизни — наоборот и за неосторожное слово критики системы огребёшь по полной.
Но даже из официально разрешённой литературы то и дело выскакивали явные противоречия. Ну как было запретить Джона Рида, который в своих «10-ти днях, которые потрясли мир» один из первых восславил революцию? Любознательный и энергичный коммунист американец сам был свидетелем и участником событий. О нём много говорили, ставя в укор буржуазному Западу, но почти не читали. Его имя в идеологической борьбе было как-бы козырной картой — не так много было американских и прочих журналистов, приветствовавших революцию. Книги его не переиздавались, хотя и не изымались. И вот я пошёл в городскую библиотеку города Подольска и попросил выдать мне книгу «10 дней, которые потрясли мир». Библиотекарша удивлённо на меня посмотрела, ушла куда-то далеко в коридор среди стеллажей и, наконец, вернулась с красной сильно потёртой книгой с пожелтевшими страницами, попросив её долго не задерживать.
Американец был коммунист убеждённый, один из первых романтиков коммунизма и о фактах писал честно. Кроме того он сам участвовал в «штурме» Зимнего. Вот что я от него узнал. Ночь. Окружённый со всех сторон Зимний. Пустынная Дворцовая площадь. Перед Зимним баррикады. Решили устроить разведку. Сотня вооружённых рабочих и солдат, и Джон в их числе, рванули бегом до Александровской колонны… Ни выстрела! Добежали. Сгрудились. Что дальше делать? Возвращаться? — но ведь ни выстрела! И решили — вперёд! Тут и другие отряды стали подтягиваться. Бросились вперёд, забрались на баррикады, а там никого… Кроме нескольких юнкеров, охраняющих временное правительство, да женского батальона, ночевавшего в другом крыле дворца — никого. Юнкеров разоружили, растерянное временное правительство арестовали, кого-то из женского батальона изнасиловали. А где же массовая битва Эйзенштейна? — а не было её, как и не было много другого, чем долгие десятилетия, поколения, кормила нас советская пропаганда. Но в сознании большинства, не читавших Джона Рида, штурм Зимнего на всю жизнь отпечатался впечатляющими, эмоционально бешено насыщенными образами кинокартины Эйзенштейна. Эйзенштейн сформировал миф революции, который победил историческую правду. Воистину, подтвердив слова Ленина, что кино — важнейшее из искусств. Это и в самом деле было «великим» событием. Коммунистами был взят на вооружение принципиально новый метод взгляда на историю: когда настоящее формирует прошлое! Оруэлл в своём романе антиутопии «1985» чутко уловил свойство коммунистов постоянно переделывать историческую правду соответственно текущему моменту (министерство Правды). Мифологизация, ложь насквозь пропитывали учебники Истории СССР и объяснения преподавателей и прочно оседали в детских головах. Так формировался «новый человек». Теперь, по прочтении воспоминаний ряда белых офицеров картина революции и гражданской войны стала куда более ясной.
А тогда нас учила советская школа. Блок — поэма «12» — мол висит себе на улице никчемная бесполезная тряпка «вся власть Учредительному собранию», рядом с ней глупая старуха плачет, что материи столько зря перевели на плакат, буржуй жмётся, уткнув нос в каракулевый воротник, а мимо идут герои с винтовками, не пондравился — стрельнут! — Воля! Сила! В школе нас учили смеяться над Учредительным собранием, не понимая значения этих слов: учительница нам только быстренько пробормотала, что эта кучка буржуев, которые не хотели свободы для народа..Мы заучивали и декламировали эти стихи о бандитской воле, не понимая и не интересуясь, что же это за такое «Учредительное собрание», не понимая куда и зачем идут эти люди с винтовками, отмечая свой путь угрозами грабить, убийством… Но нам объясняли, что это начинающие революционеры и так надо.
С приходом к власти Горбачёва и гласности хлынул всё более нарастающий поток информации о прошлом. Оказалось, что Учредительное собрание должно было стать важнейшей вехой в судьбе России, в него были отряжены представители от всех губерний, всех сословий, всех партий и всех национальностей России. Они и должны были мирным путём учредить окончательно форму правления и государственного устройства России. Всем здравомыслящим людям было понятно, что без общественного договора Россия обречена на смуту и гражданскую войну и, естественно, они этого не желали своей Родине. Не желали все, кроме верхушки большевиков: для них то цель была обратная — разжечь классовую войну в России, от которой потом заполыхает весь мир! Жертв не жалко, ведь это будет «последний и решительный бой», как пелось в интернационале, ставшим надолго гимном СССР. И, как минимум, надо захватить власть. Была фракция большевиков и в Учредительном собрании, но в меньшинстве, и за их безумную программу никто не проголосовал. (странная ирония человеческого языка, не отражать суть явления, а искажать — большевики-то были большевиками только на одном келейном съезде РСДРП в несколько десятков человек, а потом всегда оказывались в меньшинстве, а в большинстве, как раз оказывались меньшевики. Но гордое своё название большевизия не отдала и тем ласкала и бодрила слух русский. Побеждали же «большевики» благодаря красивой сказке про коммунизм, хорошей военной организации, железной дисциплине и неслыханному лютому террору, запугиванию.
Так было и с Учредительным собранием: в зал вошли вооружённые матросы, депутаты горячились до утра, а потом матрос Железняк, зевая, сказал историческое: «Караул устал», депутаты были разогнаны штыками и более никогда не допущены к Таврическому, где проходили их заседания. Опора на грубую силу и тотальную ложь с самого начала стала ведущим методом «большевиков». По сути это был настоящий государственный переворот, на который они изначально и нацеливались, а их девизы, привлекшие к ним массы народа и романтиков — «Мир народам» и «Земля крестьянам» «Мир без аннексий и контрибуций» — были самой настоящей демагогией. Мир получился такой, что Европа закончила воевать в 1918 году, а Россия барахталась в кровавой каше гражданской войны аж до 1924 года и вышла из него с потерей огромных территорий, которые стали независимыми государствами, шарахнувшись от коммунистического счастья. А полученная, было, в «вечное пользование» земля крестьянами в коллективизацию превратилась в колхозную, государственную собственность, превратив русского мужика из хозяина в наёмного работника, крепостного, без права покидать по собственной воле село. С несогласными не церемонились: составами отправляли в Сибирь, выкидывали зимой в тайге, где большинство гибло или просто расстреливали. Вот такая весёлая история с «революцией».

3. Почему Белое Движение потерпело крушение

Марина Цветаева

«Дон»

1

Белая гвардия, путь твой высок:

Черному дулу — грудь и висок.


Божье да белое твое дело:

Белое тело твое — в песок.


Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая

Белым видением тает, тает…


Старого мира — последний сон:

 Молодость — Доблесть — Вандея — Дон.


2

Кто уцелел — умрет, кто мертв — воспрянет.

И вот потомки, вспомнив старину:

— Где были вы? — Вопрос как громом грянет,

Ответ как громом грянет: — На Дону!


— Что делали? — Да принимали муки,

Потом устали и легли на сон.

И в словаре задумчивые внуки

За словом: долг напишут слово: Дон. (…)

Долгое время мне не давал покоя вопрос: почему же Белые потерпели поражение, если жизнь показала ошибочность, несостоятельность и чудовищную преступность коммунистического эксперимента над Россией? Какая дьявольская насмешка истории над Россией! Я слышал много объяснений: не было, мол, единства, общей идеи, людей, оружия и т. д. Всё так, но не это главное. А один из главнейших ответов был в том, что не было поддержки крестьянства и солдат, тех же вчерашних крестьян, тех же мечтателей о кусочке своей землицы. Ключ — в обещании земли, данном большевиками крестьянам, немедленном её получении за счёт земли помещичьей, не дожидаясь какого-то там отдалённого Учредительного собрания: «Грабь награбленное!» Недаром один из персонажей романа Пастернака «Доктор Живаго» наивно воскликнул — какая великолепная хирургическая операция! Тем более, что русский крестьянин за века так по сути и не приобрёл частнособственнической психологии, находясь даже после отмены крепостничества во власти деревенской общины, которая не оставляла ему определённого куска земли, а ежегодно меняла наделы в своих интересах. И потому в глубине души пахаря всегда жило тайное убеждение, что земля ничья, Божия, пусть он и шапку ломал перед помещиком, в котором лишь видел нарушителя этой Божией воли. Но тут впервые был обещан свой, свой надел и оказалось частнособственническое никуда не делось, а хранилось до поры, как топор под лавкой… После Учредительного собрания тоже была обещана земельная реформа, но когда она будет и какая, к тому же часть земли помещикам останется, а тут бери всё что есть сразу и дели! Вот она справедливость народная! Кто не работает, тот не ест! Что предлагали Белые? — вернуться к прежнему и лишь потом разбираться, красные предлагали новое и сразу, а новое всегда очаровывает, соблазняет, на дне души каждого злодея таится сказка со счастливым концом, так человек устроен. А тут всё просто и понятно: бери помещичью землю и дели, и к своей прирезай!
А в десятилетия перед революцией, надо сказать, произошёл демографический взрыв, земли стало не хватать, чтобы прокормиться семьям, голод то там, то здесь вспыхивал. А рядом, перед носом, лежали порой и не паханные земли господские, или приходилось за копейки наниматься, чтобы их обрабатывать. Да ещё требовали с мужика какие-то выплаты за то, что с его дедов крепостную неволю когда-то сняли… Чувство обиды на несправедливость нарастало, закипало, сливаясь с чувством зависти, злобы на «богатеев». И шевельнулось в крестьянстве чувство бунташье, разинско-пугачёвское, взыграла разбойная стихия без всяких евреев ещё, кстати, в 1905 году, и запылали усадьбы то там, то здесь по России. Столыпин частью эти выступления жёсткой рукой подавил, разрешил выход крестьянам из общины, излишек населения направил на Дальневосточные земли… Но всё это были меры паллиативные, и до 17 года ГЛАВНАЯ проблема земли-кормилицы оставалась по сути нерешённой. А тут пришли большевики (которые были по количеству меньшевиками), но с маузерами и готовые на любое возражение ответить пулей и сказали: «Мужики! А чего вы ждёте? — Вон тот луг помещичий за речкой берите и делите, новая власть народная, то бишь МЫ, вам разрешает!» И снова запылали усадьбы по России, Но не все, конечно: некоторых бывших хозяев, лишившихся земли, даже оставляли жить в их апартаментах. Но маятник войны мотался всё шире, война разгоралась, взаимная неприязнь и подозрительность усиливались, нарастали, большевистская агитация подливала масла в огонь…
Это потом уже, после 17 года, когда большевики продразвёрстку объявили и стали изымать из хозяйств даже семенное зерно, обрекая семьи на голодную смерть, крестьяне взвыли: куда податься? — красные землю дали, а весь хлеб забирают, белые вообще толком ничего не обещают, и за вилы взялись, ружья, стали отряды сколачивать, «зелёные» появились, в лесах окопались, у дорог. Да куда им против хорошо вооружённой с железной дисциплиной армии красной, против чоновцев, да к тому ж у каждого бунтаря изба своя в деревне с семейством осталась. Заложники! Вот тут красные по «контре» и ударили: и семейства под корень вместе с детьми, бабами да стариками и самих бунтовщиков через этих заложников покончили резко — а что ни сделаешь ради светлого будущего? И урок другим — хоть землю жри, но пойми, дурень, песню: «Кто был никем, тот станет всем!». Другие поколенья нам спасибо скажут! Роль евреев, грузин, армян, латышей, китайцев и других нацменьшинств в революции и гражданской войне была, безусловно, огромной, но не решающей: без разино-пугачёвщины, вспыхнувшей в крестьянских и солдатских массах, она не смогла бы перевернуть российскую государственность. Мне довольно часто приходилось слышать от русских обвинения, что в октябрьском перевороте и гражданской войне виновны евреи а от евреев приходилось слышать обратное: мол только дикий русский народ мог учинить и допустить такую революцию и такие преступления советской власти. Я вообще против того, чтобы в чём-то огульно обвинять чей-то народ, тем более не свой. Каждый народ прежде обязан взглянуть сам на себя — увы, любую вину проще переложить на соседа, но тогда ничего, кроме замкнутого круга взаимных обвинений, и грызни, никуда не ведущей в результате не получится. Евреи с их мессианским пылом, да и представители других наций, свято уверовавшие в марксистскую псевдонауку, будто бы человеческое общество развивается по каким-то законам, как это есть в физике или химии, направили раскалённую народную ненависть в необходимое, как им казалось, русло — от несправедливого общественного устройства к справедливому. И это было их великой ошибкой, за которую и они же сами и пострадали. Впрочем, те, кто делал революцию, в подавляющем большинстве отказывались от своей национальной идентификации, веры и обычаев предков, культуры, становясь как-бы новой нацией «марксидов».
Но вернёмся к причинам поражения Белой Армии в Гражданской войне. Вот что по этому поводу пишет её участник офицер-артиллерист Мамонтов в своей книге «Походы и кони»: «Отношение к нам населения зависело оттого, испробовало ли оно власть большевиков. Если большевиков в крае не было или были недолго, население им симпатизировало, но это ощутимо менялось после долгого пребывания красных. Они наводняли города и деревни пропагандой, грубой и лживой, и потому действенной. Наша же пропаганда почти не существовала. Крестьянам мы обещали землю слишком поздно — в Крыму, в 1920 году. Надо было бы сказать об этом раньше. Ведь было столько крестьянских восстаний в тылу у красных.» Мало того, один из белых офицеров вспоминал эпизод: когда они отбили у красных его усадьбу, собрали крестьян и объявили им, что «Всё будет, как прежде»… то есть крестьянам уже разделившим землю на наделы придётся её вернуть. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что могли почувствовать и о чём тогда подумать крестьяне. Конечно, далеко не все в Белой Армии были монархистами — едва ли половина были республиканцы разных партий и между столь разнородными группами всегда возникали трения и противоречия, порой довольно острые. Были даже войска Комуча (Комитета учредительного собрания, сформированного из депутатов этого собрания, часть которых удалось собрать в Симбирске). И эти части воевали (NB!!!) под красным флагом! — Всё это говорило о крайней идеологической раздробленности Белого движения.
Получалось, что кроме цели свержения большевиков, кроме туманного для крестьянина и пролетария инстинкта «Спасения России» не было общей объединительной конкретной идеи, конкретных обещаний… Большевики же не только синичку в руки дали подержать, но и журавля в небе сулили: «Кто был никем, тот станет всем!» Заветную сказку склонному к мифологизации народу обещали! Под эту торжественную музыку работало ЧК, расстреливая виновных, невиновных, просто подозрительных, заложников семьями, сёлами, ведь это был «последний и решительный бой», и любые жертвы оправданы ради светлого будущего. Но нельзя сказать, что все коммунисты были отпетыми бандитами и головорезами. Наоборот: многие верили в новое учение искренне и преданно. А почему бы не верить? Ведь по сути «Коммунизм есть простая идея о возможности удовлетворения всех потребностей каждого человека и человеческого общества в целом, если каждый человек будет трудиться за совесть, а не за вознаграждение. " (Елькин Е. К.) И это была новая вера со своими фанатиками, со своими романтиками, увлекающая людей и вполне порядочных, дающая надежду на некое светлое будущее! И это светлое будущее привлекало многих интеллигентов больше, чем возвращение к исходному старому. Ещё одна из причин поражения белой, а как они себя называли «Русской» армии, была в том, что Белая армия была добровольческой, а не мобилизационной, как красная. В 1918 году генерал Алексеев после кровопролитного «ледяного» похода через Кубанский край издал это распоряжение, и численность бойцов белой армии «по уважительным причинам» упала в разы. В числе подавших рапорт об увольнении, сразу удовлетворённый, были и Роман Гуль с братом (Р. Гуль, кстати, написал впоследствии замечательную повесть «Ледяной поход»). Какая разительная разница: командующий красной армией издаёт декрет о тотальной мобилизации в красную армию, а за отказ, уклонение — расстрел и репрессирование семьи уклониста. В результате этих событий численность белой армии почти всегда на порядок уступала красной армии и, тем не менее, она на первых порах наступала, одерживала блестящие победы, канувшие в Лету забвения. В красной же армии суворовского принципа бить не количеством, а умением, изначально не существовало и в записках участников белого движения то и дело упоминалось, что «красные валят, как икра, всегда имея возможность смениться, ввести новые части!» (Туркул). Отсюда начинается важное свойство советской власти побеждать не качеством, а количеством, нахрапом… уничижительное отношение к человеческой личности как таковой всегда обязанной жертвовать собой ради общего дела, а по сути, ради власти коммунистов, выраженное впоследствии пролетарским поэтом-разрушителем Маяковским:
«Единица — вздор, единица — ноль. Голос единицы тоньше писка. Кто его услышит? Разве жена, — изголялся официозный пиит, — И то, если не на базаре, а близко.» Итак — человеческая жизнь ноль! И сколько этих «нулей» сколько прибавилось «благодаря» большевикам!.. Да плевать им было все семьдесят с небольшим лет их властвования. Вопрос о Земле-кормилице, обожествляемой крестьянином, конечно, явилась наиважнейшим фактором в победе так называемых большевиков и то, что они дали её крестьянам немедленно, не дожидаясь Учредительного собрания, явилось их сильным ходом, хотя и для людей разумных, понимающих, чреватым кровавой междоусобицей. Поэтому даже значительная часть интеллигенции на первых порах качнулась к ним, большевикам. Вспомним, как её восприняли герои романа «Доктор Живаго», определив восторженно, как «хирургическую операцию». Кстати, о термине «большевики»: на самом деле в большинстве они были всего лишь на одном из первых съездов РСДРП, на последующих, оказавшись в меньшинстве по вопросу о диктатуре пролетариата и методам насилия, они вышли из партии социал-демократов, образовав новую, жестокую и непримиримую партию, по сути, раскольничью секту, при этом оставив за собой сильно звучащее имя «большевики», хотя к тому времени оказались в меньшинстве. То есть враньё, началось в этой партии с самого начала, с самоназванья. Самозванные вожди так называемых большевиков, всячески льстили толпе, провозглашая постоянно, свои деянья от её имени, имени народа, а толпа податлива и доверчива, как ребёнок. Они провозглашали свои идеи, заманчиво звучащие, простые для восприятия, ясно выраженные в революционных песнях и гимнах, совпадающие с глубинной верой человека в добрую сказку. А русский человек вообще склонен верить в сказку, его зачаровывает необычное, а суховатая логика для него скучна. По сути, в песне «Интернационал» изложена вкратце цель революции и методы её: 1. «Кто был никем, тот станет всем!» 2. Насилие, как метод достижения всемирного счастья: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем, мы новый мир, мы свой построим…» Мотив интернационала торжественно-гипнотический, вдохновляющий и утверждающий. Подобного объединяющего гимна у белых не было… Величественный и красивый гимн «Боже царя храни…» звучал более как заупокойная, после отречения самодержца и, тем более, после его гибели, направляла взгляд в прошлое, а народу в нём слышалось уже доказательство или отрицания Бога, или отрицание божественности власти монарха: не сохранил же! Да, кроме того, среди белых было много республиканцев и не монархистов, людей иных убеждений. А вот такая утверждающая и обещающая песня: «Смело товарищи в ногу, духом окрепнем в борьбе, в царство добра и свободы грудью проложим себе!», грудь расширяла, звала вперёд, в будущее… Белые не обещали ничего нового, а требовали в лучшем случае возвращения к состоянию России до туманного для сознания простого пахаря Учредительного собрания. Коммунисты же СРАЗУ давали то, что руками можно пощупать и СВОИМ назвать — ЗЕМЛЮ! Мало того, обещали новое, лучшее, справедливое, а вскорости построение рая на земле — это было дерзновенно, это было мощнейшим искушением, неодолимым соблазном созвучным вековым сказкам, легендам, мечтам! А религия, значит, оказалась лишь методом обмана бедняков, стеной, отгораживающей их от этого земного рая!! Во как! Отсюда и столько ненависти вспыхнуло к священникам, отсюда крушение храмов и сожжение икон! Белые вообще не вели никакой политической пропаганды. Для Деникина существовала лишь военная задача разгрома Красной Армии и восстановление «Единой и неделимой России», а вмешиваться в политику он считал не своим делом, откладывая решение политических вопросов на послевоенный период другими людьми. Да и как по иному? — в рядах его армии воевали люди разных политических убеждений от монархистов до республиканцев всех мастей и иных взглядов (кадеты, меньшевики и т.д.). Объявить ведущей какую-либо политическую идеологию, обозначало бы развал его армии.
Странно, но в Белом движении почти с самого начала чувствуется мотив обречённости и жертвенности, тогда как у красногвардейцев был порыв и воля к победе. Многие песни красных были взяты от белых: на тот же мотив были положены другие слова. К примеру, красные пели «И смело в бой пойдём, за власть советов, и как один умрём, в борьбе за это…». В первоначальном варианте это была песня белогвардейская: «И смело в бой пойдём, за Русь Святую, и как один прольём, кровь молодую…». В обеих песнях предполагается смерть, но в коммунистическом варианте за вполне конкретную власть советов, в которые сами рабочие и крестьяне выбирали своих представителей, и эти советы ещё не были вполне приватизированы коммунистами и превращены в фарс, прикрывающий их ложь. У белогвардейцев же предлагалось отдавать жизнь за понятие более туманное, за «Русь Святую», которая уже представлялась перешедшим в новую земную веру крестьянам в виде лукавых и упитанных батюшек: к сожалению, к началу революции и переворота многие священнослужители и в самом деле, видимо, расслабились и давали основания для критики.
Так утопия и романтика коммунизма послужили мощным подспорьем для верхушки самозванцев, волею случая и с помощью немецких денег пришедшей к власти в России в деле одурманивания масс, на практике превращаясь в ложь, а ложь требовала чудовищного и невиданного насилия.
Мы начали главу с со стихов Марины Цветаевой, бесстрашно бросившей их в толпу вооружённых красноармейцев, отправляющихся на фронт с теми, кого она так высоко воспела и среди которых сражался за это белое дело её муж Сергей Эфрон. И было это в 18 году. В этих стихах мы слышим пророчество, пафос высокой жертвенности и обречённости Белого Дела: да, мы погибнем, но воспрянем и спросим у внуков: с кем вы сейчас духовно, поняли ли вы, усвоили урок истории, не напрасно ли мы погибнем?! В1998 г. небольшое издательство «Возвращение», в лице своего руководителя Виленского Семёна Самуиловича, бывшего колымчанина, прошедшего страшную бериевскую Сухановскую тюрьму, ставившее бескорыстной задачей опубликовать как можно более воспоминаний узников сталинских лагерей и тем самым не дать навеки пропасть голосам мучеников, выпустило аккуратную книжку мужа Цветаевой Сергея Эфрона «Записки офицера». Книжка оформлена очень хорошо: поля каждой страницы очерчены контурами офицерского погона, внутри которых текст Эфрона, за которым ощущаются столетия пущкинской культуры. В то время он был юнкером школы прапорщиков в Москве и был свидетелем и участников тревожных октябрьских событий в Москве, пытаясь, как и его товарищи предотвратить сползание России в хаос насилия, не раз подвергая себя риску смерти от рук вооружённой солдатни. На фото тонкий скромный интеллигентный юноша в курсантской форме. И этот углублённый в себя мальчик, более похожий на поэта, чем на военного прошёл всю гражданскую войну с первого до последнего дня, под марковскими погонами и отбыл в Галлиополи вместе с другими частями Белой армии.
Здесь за рубежом в Чехославакии они с Цветаевой родили своего обожаемого Мура!
Фотография от которой дышит счастье: уже крепкий молодой человек на берегу моря во Франции, в восторге поднявший высоко на руках ещё м аленького ребёнка, достойно пошедший воинский путь, рядом Марина с плотными спортивными икрами вознесённая радостным лицом к сыну… Кажется чего им ещё не доставало для полного счастья? — любимый ребёнок, любимая женщина, свободная страна, море…
Конечно были трудности бытового характера — быт, ради которого Марина была вынуждена наступить на горло свой поэзии, материальная неустроенность… Эфрон, видя муки своей молодой супруги страдал и устроился в одно из евразийских пражских русскоязычных изданий… Но ведь тысячи и тысячи одарённых белоэмигрантов прошли этот путь от грузчика, официанта, таксиста до литератора и как то их жизнь устраивалась…
Как так случилось, что из самоотверженного белого офицера прошедшего всю гражданскую под чёрными марковскими погонами Эфрон в в1930-ых годах становится агентом НКВД и стал причастен к похищению и убийству генерала Миллера, на котором держалась вся зарубежная боеспособная белогвардейская организация и десятков других членов РОВСа сдавший в НКВД? Предательство! — Мы не задумываясь произносим это страшное слово. Предательство — оно страшнее смерти. Одно дело корысть, деньги, это на самом примитивном уровне, но а если человек изменил свои взгляды, если ему даже рискуя жизнью, открылось нечто такое неопровержимое, о чём он раньше не ведал. Если человек к правде стал ближе или ему так убедилось? — это можно назвать предательством? Со стороны бывших соратников, рода хранящего тайну убийства — да! Но с общечеловеческого воззрения — сложнее. Смешно назвать предателями Солженицына или Шаламова с риском для жизни выкрикнувшими правду, обличившим предательство БАНДЫ! В хаосе гражданской войны и последующих ей лет было, наверное, сложнее. В статьях об Эфроне скупо рассыпано, что в 20-ых годах он стал испытывать тоску по родине. Что значит тоска по родине? — тоска по архитектуре городов, знакомым переулкам, дворикам (которые уж по большей части разрушены) по природе с той же пресловутой берёзкой, по друзьям, которых почти не осталось? Всё это фантазии. Я думаю, тоска по родине — это тоска по стихии родного языка, который дома не ощущаешь как воздух, которым дышишь, и чувствуешь лишь его нехватку, когда попадаешь в иные края… Я лишь испытал нечто на своём маленьком опыте. Когда поезд подходил из Москвы к Таллину, русские пассажиры как бы сжались, зная отношение к ним эстонцев, ограничиваясь лишь негромкими самыми необходимыми бытовыми фразами, а мы с сыном старались общаться на английском… Но когда через неделю идущий в Москву вагон заполнился русскими, какой же громкий весёлый и освобождённый говор летел отовсюду, какой весенний грай душу распахивал! как легче дышать стало! Родной язык наша подлинная родина вопреки любой мозаике генов! Возможно, нечто подобное происходит и с эмигрантами. Но над Эфроном с его подозрительным евроазиатским направлением журнала, идеями какого-то особого коммунизма, стали сгущаться тучи — всё более уважающие себя эмигранты стали его сторониться, не подавать руки… зато всё более лакомым куском он становился для органов советской разведки. А в 30-ых годах не стало для многих секретом, что он начал работать на ГПУ. Говорят, десятки душ он погубил, страшный человек. Что заставило его изменить убеждения от отважного Марковца до не менее отчаянного чекиста причастного к убийствам последних столпов Белого движения генералов Кутепова и Миллера? Чувство вины перед обманутым большевиками народом, против которого сражался (большой террор ещё не развернулся и поэт мог ещё грезить какое-то время о всемирном царстве справедливости?). Чувство вины перед жертвами народными, с которых винтовочными и пулемётными отточиями отправлял во тьму, и будто в искупление теперь направлял туда же жертвы белой эмиграции? Но не приносило это облегчения, тем более, когда он стал понимать, в какие паучьи сети невиданной лжи попал и что необоримый водоворот измены уносил его всё глубже во тьму? И не с кем было поделиться даже дома, ибо и близких он мог тем самым подставить! Предатель не нужен был больше никому… Сердце разрывалось, и когда сообразительная старшая дочка Ася, почувствовав подпольную жизнь в доме, с детским романтизмом попросила папу включить её в игру «за всеобщую справедливость», уже начавший понимать паучье-разбойную суть режима в СССР Эфрон поторопился отправить её в Москву, что впрочем, не спасло Асю от детдома и ссылки. Страшно одиночество измены, ошибки, оказавшейся ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ, но не выдержало раз сердце человечье и, как пишет Шенталинский, он сказал Асе, ничего не объясняя: «Ты и не представляешь, что я самый несчастный на свете человек!». Тяжелейший удар он нанёс РОВСу, предав его главу генералов Миллера и Кутепова, участвуя в его похищении и гибели от рук сталинских палачей. Эмиграция никогда ему этого не простит… Ради чего теперь имело смысл продолжать жить? Только ради семьи, жены, детей, в последней надежде, что его грязная работа оценится новой величающей себя «народной» властью, оценится, как индульгенция для его семьи по возвращении в СССР и возможно спасёт её? Возможно… возможно… возможно.. Этого мы не узнаем никогда. Он был отработан расстрелян, как опасно много знавший, любимый сын Мур погиб во фронтовой грязи во Вторую мировую бойню, любимая женщина повесилась…
Но вспоминается три фотографии на столе Виленского. На одной тонкий юный корнет, на второй окрепший и прошедший с боями молодой человек с протянутым к солнцу сыном на руках и любимой женщиной у кромки Океана, миг жизни — миг наивысшего счастья, наверное… На третьей… 
— Смотрите… — Виленский подтолкнул её. Нет, это уже не тот подтянутый курсант юнкер — развинченный, без выправки, обыватель в гражданском костюме, но самое неприятное — глаза: светлые, какие-то полупьяные, будто рыбьей плёнкой прикрытые. Виленский усмехнулся своей странной улыбкой с морозной колымской искоркой из-под седых и кустистых как кедровый стланик бровей, которая у него появлялась, когда он рассказывал о самых чудовищных и абсурдных изворотах человеческих судеб.
Нет, ничего не спасёт, когда садишься играть с бесом!

4. Нравственность и война

По моему мнению, война, особенно гражданская, не рождает героев, а их убивает, рождает же она негодяев. Из десяти девять опускаются по нравственной шкале на ступеньку, а то и гораздо ниже, и хорошо, если хоть одному из десяти удастся удержаться на своей. Потому что война — это величайший соблазн беззакония, играючей лёгкости грабежа, насилия и убийства, когда в твоих руках автомат, а напротив безоружные люди вне закона «за которых тебе ничего не будет, что бы ты с ними ни сделал», «противники», будь то незнакомая женщина, ребёнок, старик, пленный… Представляете какое удовольствие, какой соблазн хоть на миг ощутить себя богом тому кого в обычной жизни и не замечали вовсе, на ногу наступали и не извинялись! Мне удалось говорить со свидетелями гражданской войны, хотя во время советской власти и эти люди не могли сказать многого, что видели и что не вписывалось в официозные мифы, по которым все белые были негодяи, нелюди, а красногвардейцы показывались лишь с положительной стороны. Был период, когда я идеализировал белых лишь в силу того, что коммунистическая пропаганда их постоянно очерняла. Но война не делает людей благороднее ни с той, ни с другой стороны: её маятник ненависти сметает нравственность. Есть у меня друг в подмосковном Подольске художник иллюстратор Игорь Бабаянц. Была у него мама Варвара Мартыновна — сухонькая, маленькая армянская старушка с ясными голубыми глазами. Родом она была из Ростова-на-Дону, где был армянский анклав, называемый Новой Нахичеванью, из довольно культурной состоятельной семьи и, несмотря на восьмидесятилетний возраст и артроз суставов пальцев, я не раз слышал, как она играла на пианино.
Я часто бывал в гостях у Игоря и Варвары Мартыновны. «На пироги к Варваре Мартыновне» — это было своеобразным, как сейчас скажут, брендом. Она родилась около 1900 года и видела то, что происходило в Ростове уже вполне сознательным человеком. Город переходил из рук в руки. «Придут белые — вешают, придут красные — вешают… люди висят на фонарных столбах…» — без особой охоты вспоминала она, бывало. «А раз иду по улице — меня конный казак хвать за плечо, наклонился ко мне: «Жидовка?» — «Нет, говорю, армянка, а сама крестик на груди нащупала, вытащила и показываю… — «А, ну иди…»… Не гнушались некоторые белые части и еврейскими погромами в отместку за «еврейское» правительство в Москве (к примеру, в Нежине). Однако, как пишет участник событий С. Мамонтов «Многие офицеры протестовали против погрома и, генерал Барбович его прекратил энергичными мерами. Кого-то пороли и даже кого-то повесили, и всё сразу прекратилось.» Другое воспоминание Варвары Мартыновны. «Сидим мы за столом. Обеденное время. На подоконнике тарелка с горкой блинов. Вдруг дверь открывается, на пороге возникает женщина во френче, галифе и хромовых сапожках. Осматривает нас, комнату, твёрдым шагом направляется к подоконнику, берёт тарелку с блинами и, ни слова не говоря, уносит.»… «А красные, когда наступали, так белые по городу били, мы с детьми в подвале спрятались и тут красные солдаты тоже в наш подвал, несколько человек. Увидели детей и конфетами принялись угощать…» — Вот из таких простых вещей и складывается отношение народа к армии, независимо за какие идеалы она сражается, против какого зла борется… А у Белой армии, чем далее, тем хуже в этом смысле. С каждым месяцем бесконечных боёв она всё более приобретала нрав и повадки не армии освободительной, а армии захватнической, будто по чужой территории идущей. Деградацию её описал в своей книге «1920 год» Шульгин — как вчерашний студент доброволец становился грабителем.
«Я помню, какое сильное впечатление произвело на меня, когда я в первый раз услышал выражение: «От благодарного населения» — Это был хорошенький мальчик, лет семнадцати-восемнадцати. На нём был новенький полушубок. Кто-то спросил его — Петрик, откуда это у вас, он ответил: — Откуда? «От благодарного населения», конечно и все засмеялись. Петрик из очень хорошей семьи. У него изящный тонкокостный рост и красивое, старокультурное, чуть тронутое рукою вырождения, лицо. Он говорит на трёх европейских языках безупречно и потому по-русски выговаривает немножко, как метис, с примесью всевозможных акцентов. В нём была ещё недавно гибко-твёрдая выправка хорошего аристократического воспитания… «Была», потому что теперь её нет, вернее, её как будто подменили. Приятная ловкость мальчика, несмотря на свою молодость, знает, как себя держать, перековалась в какие-то… вызывающие, наглые манеры. Чуть намечающиеся черты вырождения страшно усилились. В них сквозит что-то хорошо знакомое… Что это такое? Ах, да, — он напоминает французский кабачок… Это «апаш» — Апашизмом тронуты… этот обострившийся взгляд, обнаглевшая улыбка… А говор. Этот метисный акцент в соединении с отборными русскими «в бога, в мать, в веру и Христа», — дают диковинный меланж сиятельного хулигана»… Когда он сказал «От благодарного населения», все рассмеялись. Как это «все»? Такие же как он. Метисно-изящные люди русско-европейского изделия. «Вольноперы», как Патрик и постарше — гвардейские офицеры, молоденькие дамы «смольного» воспитания… Ах, они не понимают, какая горькая ирония в этих словах. Они — «смолянки». Но почему? Потому ли, что кончили «Смольный», под руководством княгини НН, или потому, что Ленин-Ульянов, захватив «Смольный», незаметно для них самих привил им «ново-смольные» взгляды — Грабь награбленное! Разве не это звучит в словах этого большевизированного Рюриковича, когда он небрежно нагло роняет: — От благодарного населения. Они смеются. Чему? Тому ли, что быть может, последний отпрыск тысячелетнего русского рода прежде, чем бестрепетно умереть стал вором? Тому ли, что, вытащив из мужицкой скрыни под рыдания Мусек и Гапок этот полушубок, он доказал наупившемуся Грицьку, что паны только потому не крали, что были богаты, а, как обеднели, то сразу узнали дорогу к сундукам, как настоящие «злодни», — этому смеются? «Смешной» ли моде грабить мужиков, которые «нас грабили», — смеются? Нет, хуже… Они смеются над тем, что это население, ради которого семьи, давшие в своё время Пушкиных, Толстых и Столыпиных укладывают под пулемётами своих сыновей и дочерей в сыпно-тифозных палатах, что это население «благодарно» им… «Благодарно» — т.е. ненавидит..! Вот над чем смеются. Смеются над горьким крушением своего «Белого» дела, над своим собственным падением, над собственной «отвратностью», смеются — ужасным апашеским смехом, смехом «бывших» принцев, «заделавшмихся» разбойниками. Да, я многое тогда понял. Я понял, что не только не стыдно и не зазорно грабить, а, наоборот, модно, шикарно. У нас ненавидели гвардию и всегда тайком ей подражали. Может быть, за это и ненавидели… И потому, когда я увидел, что и «голубая кровь» пошла по этой дорожке, я понял, что бедствие всеобщее. «Белое дело» погибло. Начатое «почти святыми», оно попало в руки «почти бандитов».
Днём, впрочем, на глазах у командования, строго запрещавшего такое поведение, заниматься этим белые стеснялись Ночью же многие объединялись в группы и мародёрничали, а тех, кто этого чурался, дразнили «чистоплюями». Но следить особо было некому, дисциплина слабая, да и каждый боец истощающейся Белой армии был на счету: полки то и дело превращались в роты, роты во взводы, усталость, равнодушие, озлобленность нарастали, возбуждая чувство права «брать» всё, что глаз цапнет, у тех, кто не воюет, у презренных штатских, кто не рискует жизнью, обоз разрастался из-за раненных, которых белые не бросали, делая части менее маневренными, линии фронта почти не существовало и двигались ударами, рейдами, не имея связи с соседними колоннами… После первых же боёв у белых стало образовываться огромное количество пленных, зачастую превышающее количество белогвардейских строевых частей, и их поначалу просто отпускали по домам (кроме комиссаров). Но когда одни и те же лица стали появляться и во второй и в третий разы, начались «расправы»: расстреливали всё больше и больше, маховик войны, запущенный большевизией раскачивался всё сильней, взаимная ненависть усиливалась. Мой дед Сергей по маме украинке был мобилизован на первую мировую. До сих пор осталось чудом через столетие дошедшее до меня фото на паспорту, сделанная, видимо, перед отправкой на фронт. Три русских мужичка — два с головами бритыми и уже коротко отросшим волосом стоят на фоне какой-то античной вазы с занавеской фотосалона справа и слева сидящего лихого парня в фуражке и с торчащим из-под козырька русым чубом (видимо, ефрейтор). Форма простая солдатская — тряпичные погоны, не совсем ладно сидящая на вчерашних крестьянах солдатская форма без наград, сапоги… Мой дед слева — высокий высоколобый и с какой-то смешинкой в глазах… Где и как воевал три года я не знаю — вся та война была объявлена «империалистической» и как бы не существовавшей, чтобы не заслонять «Великий Октябрь». Очевидно и из этих соображений госпитальное огромное кладбище на Соколе в Москве, где хоронили скончавшихся от ран, было выровнено и превращено в парк для гулянья — с тиром, качелями… Я жил и работал в этом районе, палил в тире, а ничего не знал о костях подо мною, впрочем, как и другие. Сейчас там кое-что попытались восстановить — широкие пространства с редкими памятниками новоделами — ну, хоть что-то. После революции, по словам мамы, дед Сергей воевал в Красной Армии (очевидно по мобилизации) и ничего об этом периоде его жизни мама не рассказывала, кроме того, что умер почти сразу как вернулся, году в 1921, очевидно от рака. А брат его родной, кстати, воевал у белых не то прапорщиком или даже поручиком… Судьба его была непонятной и загадочной. Вдруг появился после Отечественной войны в родной деревне и попросился к сыну жить. «Ну живи» — вздохнул сын, давно его уже забывший. Был брат моего деда к тому времени уже не молодой, но крепкий, сильный ещё мужик. О судьбе своей ничего не рассказывал, а сын и не расспрашивал о двадцати годах отсутствия… да и по тем временам — слово лишнее отпустишь, а на следующий день нет ни тебя, ни и близких! Было у меня в 1968году ещё одно знакомство. Я перешёл в 10 класс и мы с отцом отдыхали на Чёрном Море на турбазе близ Анапы. Рядом с летним домиком, где мы с отцом жили, был домик, в котором жил рослый вальяжный пожилой еврей со своей любовницей. Он был каким-то крупным проверяющим начальником на вагоностроительном заводе Луганска, от которого и была построена турбаза, и директором которого был мой дядя. Фамилия его была Каплун и судьба его была необычной: и акробатом-тяжеловесом в одесском цирке работал, и был начальником в системе Дальневосточного пароходства, где его чуть было не посадили из-за статьи в стенгазете, но самое для меня интересное было в том, что он успел послужить в красной коннице, идущей через Украину. С Каплуном, несмотря на разницу в возрасте у нас установилась какая-то взаимная симпатия, и мы иногда вдвоём обедали в столовой турбазы, где кормили из рук вон плохо. Он научил меня смешивать жиденький суп с перловкой, которую нам давали на второе, рассказав, что они делали так во время гражданской войны и называли это «шрапнелью». Я пытался расспрашивать о гражданской войне, но единственное, о чём он рассказал, что местное украинское население относилось к ним плохо. «И чего вы сюды пришлы?» — ворчала хозяйка, подавая бойцам к столу. Это меня удивило: «Ведь мы их освобождали!». Каплун промолчал: он уже знал и понимал гораздо больше меня.
О жестокости красных я впервые прочитал в Конармии Бабеля: как один будёновец ставил в ряд пять пленных поляков и одной пулей в висок ближайшему всех убивал. Такое вот развлечение… Белые дрались умением, а красные брали массой и непрерывностью атак, не давая противнику передохнуть. Какой там Суворов с его принципом бить не числом, а уменьем! Белый генерал Туркул не раз писал по этому поводу: красные валят и валят, многочисленные, «как икра»… Это, кстати, как я уже упоминал, так и осталось недоброй традицией советской армии: воевать числом, а не умением: так было в гражданскую, так было в финскую, так было (свидетель — мой отец) и в Великую Отечественную. «Единица — вздор, единица — ноль.» (Маяковский). Несмотря ни на что время показало историческую правоту борьбы Белой армии, но слишком поздно. За три поколения коммунистам в России удалось-таки вывести новый народ — не русский, но советско-русский, до сих пор вполне терпимо относящийся к памятникам Ленина по всей России всё ещё торчащими от Океана до Океана и позорящим Россию перед лицом Господа, народом, некоторые представители которого вновь вытаскивают на свет божий портреты собственного палача Сталина. Этот гнойник в общественном сознании России ещё предстоит окончательно исторгнуть, чтобы выздороветь. Но возвращусь к теме нравственности и войны. И здесь мне кажется более всего уместным закончить тему словами участника почти всех походов белых артиллериста С. Мамонтова. (книга «Походы и кони»). «Когда говорят о нарушении правил войны, мне смешно слушать. Война — самая аморальная вещь, гражданская наипаче. Правило для аморализма? Можно калечить и убивать здоровых, а нельзя прикончить раненного. Где логика? Рыцарские чувства на войне не применимы. Это только пропаганда для дураков.. Преступление и убийство становятся доблестью. Врага берут внезапно, ночью, с тыла, из засады, превосходящим числом. Говорят неправду. Что тут рыцарского?… Мне кажется, что лучше сказать жестокую правду, чем повторять розовую ложь.»

5. Страшная сказка в Раю. Коллективизация

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 100
печатная A5
от 306