То лето выдалось на удивление жарким. И на удивление благодатным: днем жара, солнце шпарит вовсю, а ночью — проливной дождь, прямо настоящий тропический ливень, который смывал весь дневной зной и пыль, и к утру земля и вся густая зелень лип, тополей, рябин, берез и сирени в саду приобретала удивительно насыщенный сочный цвет и, казалось, просто дышит чистотой и озоном.

В такие ночи я раздевался догола и в восторге выбегал в темноту сада, чтобы слиться с этими теплыми обильными струями, поливавшими землю с черных небес. Если мне не хватало напора этих струй, вставал под поток, хлеставший из слива с угла крыши дома, который по силе и мощи больше походил на водопад.

Это было лето 1996 года. Я снимал дачу, а вернее, половину обычного деревенского дома в Шульгино, в трех километрах от станции «Раздоры» и в четырех километрах от станции «Барвиха». С этой деревней меня связывали ностальгические воспоминания детства — мои родители снимали тут дачу пятнадцать лет подряд, даже чуть не купили здесь дом, тогда это было вполне доступно, и в этих местах прошло все мое счастливое летнее детство и детство моего младшего брата.

И вот в один из таких жарких дней меня навестила моя Тётушка, дабы скрасить мое одиночество, приготовить племяннику что-нибудь вкусное и полезное и просто немного развеяться, вырваться из пыльного, изнывающего от духоты города и отдохнуть на природе пару-тройку дней. Тётушка моя — женщина высокая, статная, всегда с аккуратной короткой стрижкой, весьма мобильная, веселая, компанейская и легкая на подъем, да и по возрасту всего на десять лет меня старше. Одно название, что Тётушка. При этом она еще и выглядела моложе своих лет. Тётушка отлично готовила и сама любила вкусно поесть, да и выпить под хорошую закуску могла с удовольствием.

…14 июля, воскресенье, утро

В то утро мы с Тётушкой собрались пойти искупаться на Москву-реку. Небо было чистым, и день обещал стать очередным знойным. Да, это был обычный яркий июльский день, воскресенье, и ничто не предвещало, что он окажется для меня поворотным, то есть в буквальном смысле перевернет всю мою привычную, накатанную и, в общем, довольно спокойную жизнь предоставленного самому себе свободного разведенного мужчины накануне сорокалетия. Именно с этого дня начало происходить нечто, что стремительно привело меня, без малого, на грань безумия и отчаяния.

Идти до реки было километра четыре — сначала по деревне, потом дорога шла через широкое поле к чудному высокому сосновому бору с кустами орешника в подлеске, на опушке которого снимали в свое время «Анну Каренину» с красавцами Лановым и Самойловой в главных ролях. Потом надо было пересечь железнодорожные пути у станции «Раздоры», перейти Рублевское шоссе, пройти по маленькой площади перед зданием местной администрации и спуститься вниз вдоль оврага с крутого берега к реке, в этом месте чистой, спокойной, прозрачной и не очень широкой — метров сто пятьдесят-двести.

У меня был складной велосипед, и обычно я садился на него, заезжал по дороге в конце деревни в «сельмаг», запасался пивом на целый день и ехал на речку. Но велосипед был один, поэтому мы с Тётушкой чинно отправились на реку пешком, прихватив с собой отцовскую надежную военную плащ-палатку защитного цвета, чтобы использовать ее как подстилку на травянистом пляже.

Привычно зайдя по дороге в магазин и затарившись пивом, мы прошли по дороге, обсаженной с обеих сторон кудрявыми тополями, через поле к сосновому лесу и вступили под его прохладный полог, наполненный смолистым духом и поскрипыванием стройных рыжих стволов, покачивающих в недоступной голубой высоте мохнатыми верхушками под мягким теплым летним ветерком.

Настроение было прекрасным, легким, солнечным, как и весь окружающий мир, радовавшийся звонкими голосами птиц, теплу, солнцу и благодати лета. И надо признаться, к моему стыду, это настроение не смог омрачить даже Тетушкин рассказ о произошедшей на днях трагедии, о взрывах в московских троллейбусах, в результате которых пострадало почти тридцать человек. («Ты что же, разве не слышал?» — «Я тут редко включаю телевизор, Тётушка». ) Всё это было как-то далеко от этой прозрачной благодати, тишины и покоя. Словно это случилось в каком-то другом мире и в другой жизни. Где люди были погружены в политические дрязги и гибли в Чечне. А ведь мы находились всего в семи километрах от МКАДа.

Мы шагали по дорожке под тенистым покровом векового бора, похрустывая попадавшимися под ноги круглыми, раскрывшимися врастопырку коричневыми сосновыми шишками. Перешагнули стальные рельсы безмолвной и безжизненной в этот час однопутки, оставив справа безлюдную, притаившуюся под соснами высокую платформу с серыми буквами «Раздоры» на высокой перекладине, потом пересекли Рублёвку, дождавшись разрыва в плотном потоке чадящих машин, прошли мимо скромного здания местной администрации, где, не покладая рук, трудились чиновники-миллиардеры, продававшие некогда общую местную землю, и спустились сквозь заросли черемухи и рябины на пока еще не проданный бережок Москвы-реки.

Прошли немного вдоль по берегу в сторону небольшого молодого, прозрачного от жары соснячка, где была удобная широкая поляна, заросшая густой травой. Тётушка ткнула пальцем: «Тут», и я раскинул поверх зашелестевшей травы прямо на солнышке свою универсальную плащ-палатку. Спуск к воде в этом месте был удобным, песчаным, течение реки неторопливым, а теплая, чистая и прозрачная вода казалась удивительно легкой и ласковой.

Остудив свои тела в этой нежно поглаживающей кожу плавно текущей влаге и спрятав в ней поглубже в песочке в тени склонившегося над водой куста ракиты свои пивные запасы от жары так, что из воды торчали только металлические крышечки, мы улеглись на плащ-палатку и стали поджариваться на солнышке, прихлебывая прохладное пиво, а начитанная Тётушка вспомнила, откуда взялось такое странное название этой местности — «Раздоры».

С её слов получалось, что еще чуть ли не в шестнадцатом веке вышел спор между монастырскими крестьянами нашего села «Шульгина» и соседскими крестьянами непонятного села «Луцкого» из-за тутошнего леса — чей он и кто может в нем дрова рубить. И дошло разбирательство этого раздора до самого верху, и пришлось даже Ивану Грозному тот спор, тянувшийся почти десяток лет, разрешать и восстанавливать справедливость, и признать Шульгинских хозяевами леса.

И где теперь тот монастырь и те Луцкие крестьяне? Может, они вымерзли без дров подчистую, пока шло разбирательство, а вот название, поди ж ты, осталось. А что касается леса, то тут есть некая тайна — вот почему в этой стороне, где станция, стоит высокий вековой сосновый бор вдоль всей железки, а с другой стороны поля лес, в который уткнулась одним своим краем деревня Шульгино, тянущийся до МКАД, явно молодой, смешанный и перемежающийся хвойными посадками? Что с ним случилось? Вырубили под корень во время Второй мировой для неотложных военных нужд или какая другая беда случилась?

Причём лес этот, пожалуй, был староват для двадцатилетнего послевоенного, каким я его увидел первый раз в детстве, а для стопятидесятилетнего, который, по идее, должен был уже вырасти на выгоревшей пустоши после наполеоновского нашествия, если верить безумной теории о применении атомного оружия, чтобы выгнать Наполеона из Москвы, пожалуй, чересчур молод. Вот поди разберись! Да, много тайн и секретов хранят эти места.

Я стал переворачиваться со спины на живот и вдруг почувствовал, что в мои ребра уперлось что-то твердое. Камень, что ли? Я заглянул под плащ и обнаружил в густой траве… книгу в твердом коричневом переплете. Я извлёк её из-под плаща и прочел на обложке: «Пространственно-временные парадоксы», автор — профессор А. А. Бартеньев, издано в 1932 году. Удивительно, кто тут мог забыть книгу, да еще такую, а не какой-то пляжный детектив?

Я продемонстрировал Тётушке книгу: «Посмотри, Тётя, на что ты нас уложила! Давай-ка глянем, что там пишут». Я откинул обложку и увидел выцветшую фиолетовую печать: «Библиотека Клуба Профкома совхоза Барвиха», клуба, который располагался в замке Мейендорф, «замке баронессы» или просто «замке», как его называли местные жители, рядом с санаторием «Барвиха», где поправляли здоровье первые лица ЦК КПСС.

Однако книга была в приличном состоянии, сухая — похоже, забыли только сегодня, не затрепанная, несмотря на преклонный возраст — сверстница моей матушки, видно, её не часто брали в сельской библиотеке. Да и как она вообще попала в сельскую библиотеку? И когда? Кого она могла там заинтересовать? Да, по-моему, и библиотека, и сам клуб не работают уже с начала девяностых.

Я с интересом распахнул книжку на первой случайно открывшейся странице и прочел громко, чтобы развлечь Тётушку умными научными мыслями:

«Кроме распространенного взгляда на время как на некую субстанцию, существуют взгляды, которые предлагают рассматривать время как ноумен, т. е. произведение ума. Например, Кант сформулировал эту идею так: «время — внутренняя форма, привносимая в мир наблюдателем».

Так, весьма любопытно! Я продолжил:

«Этот постулат предполагает, что ни прошлого, ни будущего не существует. Эти представления — просто образы нашей памяти и сознания. Прошлое — информация, прошедшая через наше сознание и переправленная в информационное поле. Будущее существует только в нашем воображении. Строго говоря, существует только неуловимое настоящее. Настоящее состояние материальной Вселенной. И с этим трудно не согласиться».

«Идея, что физически прошлого нет и быть не может, справедлива, если под этим прошлым имеется в виду объект, застывший в положении и состоянии, которое было 10—34 сек. назад. Ясно же, что в постоянно изменяющейся вселенной объект не может „застыть“. Внутренние процессы физического тела, состоящего из атомов, не имеют права на остановку».

«Если электрон зависнет в некой точке своей орбиты, сохраняя прошлое состояние объекта, тело тут же исчезнет, поскольку именно орбиты электронов создают макро-объем. Раз частицы ушли из прежнего положения, то прошлое, как объектное состояние, исчезло. Оно невозможно. Возможно лишь текущее объектное состояние, которое человеческое сознание оценивает как сиюминутное, т. е. существующее в настоящем. Представления «раньше-позже» служат фоном для выделения сознанием фигуры «сейчас».

То, что мы называем «стрелой истории», это всего лишь субъективное ощущение. И возникает оно, когда сознание делит воспоминания об объектах и состояниях на условные последовательности, применяя к ним определение «раньше-позже» или производя сравнение образа всей истории в целом с сиюминутностью. Потому «стрела истории» не есть непрерывная стрела последовательностей, а лишь их сознательный образ с точки зрения «раньше-позже». Да и то, если приглядеться, становится ясно, что это не непрерывные последовательности, а весьма дырявые, фрагментарные дискретности».

«Конечно, человек может строить архитектурные памятники, которые будут стоять веками, писать книги и передавать знания и информацию из поколения в поколение. Но в конечном счете над всеми законами материального мира находится ваше сознание, способное к оживлению, а вернее, представлению перед вашим Внутренним Оком разных фрагментов бытия в виде образов, а всё, что воспринимается как единственно верный факт, на самом деле есть ваше чисто субъективное убеждение в истинности этого образа.

Мы уже говорили, что в информационном поле Земли работают удивительные законы, связанные с сознанием человека, с силой его мысли, внимания и самоощущения «Я» в целом. Реальность — очень гибкая и субъективная штука, больше похожая на волшебство, чем на то, к чему мы привыкли и что хотим видеть».

Тетушка, поначалу было притихшая и вслушивавшаяся в текст, со словами: «Какая-то занудь, это не для пляжа и не под пиво», отвернулась от меня в сторону леска. Я возразил: «Да ты послушай, ведь это интересно, и язык простой, популярный!» И пролистнул несколько страниц.

«Таким образом, мы можем отойти от представления времени как линейного процесса и рассмотреть другую концепцию движения событий, связанную с постоянным процессом «оживления» пережитых индивидуальных версий реальности и сотворения новых, чисто умозрительных, которые формируются из общего информационного поля, этакого «котла воображения» всех участников действа под названием «жизнь сознания на Земле».

Видя полное отсутствие интереса со стороны Тетушки, я отложил книгу и решил вернуться к ней как-нибудь потом, на досуге, а пока открыл еще одну бутылочку пива и завел разговор о том, что мне через пару недель исполняется сорок лет и надо бы подумать, как будем отмечать.

Так мы лежим, болтаем, пивко потягиваем, и вдруг на голубое небо набежали тучки. Тетушка говорит: «Ого, похоже, будет дождь!» «Не, — отвечаю, разомлев, сквозь томную дремоту. — Дождь бывает по ночам, а это так — облачка, сейчас разойдутся». Но, однако, начинает задувать ветерок, и небо хмурится быстро и тревожно.

«Давай-ка собираться, — говорит мудрая Тётушка, с тревогой вглядываясь в темнеющее небо. — Как бы не ливануло сейчас». Я нехотя поднимаюсь, все еще не веря в неприятный исход, и тоже смотрю на тучи. «А может, пронесет? Пойдем, вон, в сосенки переждем. Думаю, это ненадолго», — и начинаю собирать вещи.

Но только мы успели зайти под жидкую хвою молодых сосенок, как хлынул ливень, да какой! Не хуже ночного! Но в отличие от моих любимых теплых ночных струй, этот обрушил на нас непонятно откуда взявшуюся ледяную воду, а потом еще и начал сыпать горохом града, от которого жидкие сосенки никак не спасали.

Мы с Тётушкой, как были в купальных костюмах, накрылись с головой плащ-палаткой и стоим под сосенками, ждем, когда стихия утихнет. А она и не думает утихать, барабанит градом, поливает мощным холодным потоком на наше импровизированное укрытие, да еще и яростными порывами ветра задувает снизу под нашу палатку, студит голые ноги.

Народ с пляжа уже весь разбежался, но у них-то нет такой непромокаемой надежной плащ-палатки, а у нас есть. Стоим, ждем, подмерзаем. Скоро начинаем понимать, что уже околеваем от холода, а конца этому бедствию не видно. «Давай-ка, Тётушка, — говорю, — валить отсюда. Наверху у шоссе есть магазин, можем попробовать там укрыться и переждать ливень!»

И мы подхватываемся и, не вылезая из-под палатки, бежим как можем, мешая и толкая друг друга в тесноте плаща, сквозь струи дождя, выглядывая в щель между бортами палатки на залитую по щиколотку водой тропинку, чтобы не зацепиться за что-нибудь и не свалиться в грязь. Так, с горем пополам, и добежали до магазина, вломились внутрь, а там уже и без нас мокрого народу с пляжа поднабилось. Высунули головы из ворота плаща, стоим, как двухголовый огр, оглядываемся, дрожим, как цуцики, не можем согреться, хотя в магазине душно от набежавших пляжников.

А магазинчик маленький, с одной стороны от входа до упора в противоположную стену — стеклянный прилавок со всякими колбасами, сырами и прочей гастрономией, а с другой стороны во всю стену стеллаж с хлебобулочными изделиями, чипсами и прочими нехитрыми снеками. А за спиной двух девушек-продавщиц, снующих за прилавком, зеркальный стенд со спиртными напитками.

Я говорю Тётушке: «Если немедленно не выпить водки, то так и не согреемся, а еще и заболеем, не дай бог!» Мудрая Тётушка кивает и начинает под плащ-палаткой натягивать на себя подмокший сарафан. Я, дождавшись окончания ее облачения, выпускаю ее на волю из-под плаща, а сам, шурша мокрыми полами, иду к прилавку, и, высовывая руки из прорезей, беру литровую бутылку водки, большой круг полукопченой колбасы, изрядный сектор ноздреватого сыра, банку маринованных огурцов, кирпич хлеба со стеллажа и так еще, кое чего по мелочи.

И прошу еще у девушек пару пластиковых стаканчиков. Девушки, глядя на мои покупки, участливо предлагают мне длинный нож, чтобы нарезать закуску, но я гордо отказываюсь — что-что, а нож-то у меня всегда при себе, мой надежный острый пчак в расшитых кожаных ножнах!

Устраиваем наши закуски на маленьком столике у прилавка для упаковки покупок, расстилаем пару бумажных салфеток, я отрезаю смачные ломти колбасы, сыра, хлеба, открываю банку с огурцами. Отвинчиваю крышку у бутылки с водкой и набулькиваю ее прозрачное содержимое в легкие стаканчики. Стукаемся белым пластиком и выпиваем за наше здоровье.

И тут оказывается, что водка мало что только не горячая — настоялась на стеллаже в жару! Ужас! Я подхватываю бутылку, завинчиваю крышечку и прошу девушек поставить нашу бутылку в их большой холодильник, а лучше в морозилку. Девушки — молодцы, понимают нашу беду и, смеясь, запихивают бутыль в холодильник. Ну вот, первый стакан мы уж как-нибудь допьем теплым, а уж дальше пойдет из холодильника худо-бедно! А пока закусим. И вроде бы и есть-то не хотелось, а под водочку, да с холода, аппетит разыгрался не на шутку, и я только успеваю подрезать колбаску и сырок, высовывая по локоть руки из разрезов все еще мокрой плащ-палатки.

После следующего тоста тепло уже побежало по жилам, начинаем чувствовать, что холод отступает, дрожь утихла, и появляется ощущение, что становится заметно теплее, и вообще — жизнь налаживается! Пожалуй, скоро можно будет натянуть штаны и вылезти из плащ-палатки.

Когда стаканчики опустели, одна из продавщиц выдала мне мою бутылочку из холодильника, и второй налив был уже заметно прохладнее первого, но бутылку я снова вернул в холодильник. Так, за приятным импровизированным застольем и непринужденной беседой, скоротали часок и заметили, что народу в магазине стало ощутимо меньше, а дождь на улице заметно ослабел.

Еще через полчаса над Рублевкой в разрывы между туч опять пролилось солнце, и можно было покидать наше временное уютное убежище, хотя уходить уже как-то и не очень хотелось. Но надо двигаться дальше. Мы забрали свою холодную бутылку из холодильника, собрали закуску и, поблагодарив девушек-продавщиц, выкатились на улицу. Солнце уже опять пригревало, от подсыхающего асфальта поднимался прозрачный пар, настроение было умиротворенным, расслабленным и бездумным.

Согласившись, что на мокрый берег речки возвращаться уже не тянет, мы перебежали Рублёвку и двинулись мимо деревянных заборов, за которыми прятались в кустах сирени деревенские домики, в сосновый лес в сторону дома.

Углубившись в бор, дышащий свежестью и терпкими ароматами мокрой листвы орешника и сочной травы, мы натолкнулись на тропинке на двух девушек лет двадцати восьми-тридцати, в бриджах и легких, совершенно сухих, как ни странно, блузках, которые, озабоченно озираясь по сторонам, о чем-то горячо спорили, размахивая руками. Одна была худощавой, высокой, светловолосой, со спортивной фигурой, но, увы, не очень привлекательной, с длинным унылым носом, а вторая, яркая брюнетка, была невысокой, крепкой и, пожалуй, чуть полноватой, но с симпатичным личиком и с живыми черными глазами.

Я был в превосходном, приподнятом состоянии духа, настроен весьма дружелюбно и готов к открытой коммуникации и новым знакомствам. Поравнявшись с лесными спорщицами, я участливо спросил у девушек, не нужна ли им помощь знатока здешних мест, если они не могут сориентироваться, куда идти, и не ищут ли они тут волейбольные площадки. Про площадки я подумал, взглянув на высокую спортивную девушку.

Но оказалось, что девушки ищут не волейбольные компании, а как раз наоборот, некое живописное лесное озеро в районе санатория «Барвиха». Вот до станции «Барвиха» они доехали, углубились в лес и теперь не очень понимают, куда идти дальше. «А на что же вы рассчитывали, когда ехали сюда, не зная, куда идти от станции? — удивился я. — Вам тут в лесу без надежного проводника не обойтись!» Я был полон энтузиазма поменять планы и направиться не в сторону скучного дома, а дальше, по пути приключений и новых авантюр.

Но для начала надо было проверить новых знакомых на перспективность дружеских отношений. Я достал из-под плаща початую бутылку водки, стакан и ломтик сыра. Плеснув в стакан водки, я предложил: «Давайте за благополучное путешествие и за знакомство! Кстати, как вас зовут?» — и протянул стакан брюнетке. Ее веселые темные, даже черные глаза как-то мне сразу глянулись.

«Ирина», — представилась брюнетка. Быстро переглянулась с подругой, затем бросила взгляд на Тётушку в промокшем от непросохшего купальника сарафане и задержалась на моей расплывшейся физиономии, торчащей над воротом военного плаща цвета хаки, скрывавшего меня до самых пяток, и, очевидно, наш экзотический вид ее не смутил. Она спокойно, без лишних кривляний взяла стакан и, заглянув в него и потянув носом, бодро и быстро отхлебнула, сморщилась и передала недопитый стакан подружке.

Я в восторге от такой непосредственности тут же выдал ей добрый кусок сыра на закуску. Высокая, немного помешкав, тоже выпила и просипела на выдохе: «Света», и тоже мгновенно была вознаграждена другим кусочком лакомства. Я, не мешкая, достал из сумки второй стаканчик, зная, что Тётушка не станет пить из одной посуды с незнакомыми людьми даже все дезинфицирующую водку, и, налив в него из бутылки, передал Тётушке, представив её: «Это моя тётушка, Нина Павловна, а я просто Андрей».

Тётушка недовольно посмотрела на меня, потом на стаканчик и, помедлив, немного из него отпила и вернула мне: «А что, домой мы уже не идем?» «Тётушка, мы не можем бросить двух беззащитных девушек в темном лесу, полном разбойников и серых волков! Как джентльмен и офицер запаса, — я приосанился и выпятил грудь под плащом, — я этого допустить не могу! Мы проводим девушек до озера и, кстати, сами посмотрим, как оно теперь выглядит. Ты не была там с моего дня рождения в девяносто четвертом году. Помнишь наш пикничок на горке над озером в соснах? И как мы набились вшестером в мою „девятку“, а Вадик ехал, лежа поперек коленей пассажиров заднего сиденья? И как потом мою матушку спускали с этой горки по дороге назад?»

Тетя смягчилась и махнула рукой: «Ладно, „пельменник“, пошли!» И мы двинулись через лес, забирая правее от нашей тропы, в сторону озера. На самом деле, строго говоря, это было не озеро, а большой пруд, но не тот, который был устроен еще в конце девятнадцатого века, когда владельцы замка Мейендорф перегородили речку Самынку дамбой рядом с усадьбой и парком, а ниже по течению, где построили еще одну запруду уже в шестидесятые годы века двадцатого, и вот его-то все местные стали называть «санаторским озером» потому, что вода в нем была чистой и прозрачной, как в горном озере, а сам он находился в непосредственной близости от ворот для въезда на территорию цековского санатория «Барвиха», у которых круглосуточно дежурила вооруженная охрана.

Вскоре тропинка прошла между двумя утоптанными волейбольными площадками, умостившимися среди высоких сосен, на которых скакали и с уханьем звонко лупили крепкими ладонями по мячу мужчины и женщины всех возрастов в майках и спортивных трусах, мелькавших между коричневыми стволами. Потом дорожка потянулась вверх, и через десять минут мы уже вскарабкивались на вершину заросшего соснами холма, с которого открывался вид на озеро и его живописные берега.

На противоположном от нас пологом берегу был обширный пляж, где трава шла вперемешку с песчаными проплешинами, и там на полотенцах валялись, читали, играли в карты и распивали алкогольные напитки большие шумные компании, семейные пары с детишками и одинокие пенсионеры. Девушки заахали при виде открывшейся красоты: «Ой, прямо Швейцария, Швейцария!» «Да, — сказал я, гордо подбоченившись под плащом, — тут у нас очень красиво!»

Мы решили не ходить на пологий пляж, а спуститься здесь под крутой бережок, где почти никого не было, расположиться прямо у воды и искупаться. Я широким круговым движением тореадора скинул с себя на траву плащ-палатку и снова превратил ее в подстилку, на которую усадил девушек и Тётю, и вытащил из сумки нашу закуску и нескончаемую бутыль.

Девушки тоже скинули с себя всё лишнее и, оставшись в бикини, пошли в воду. Да, всё-таки и в бикини брюнетка выглядела явно привлекательнее высокой и ногастой, как цапля, Светы. Ну, может быть, только грудь была немного великовата на мой вкус. На мой вкус грудь не должна быть больше третьего размера, впрочем, тут важен не столько размер, сколько форма — она должна быть красивой! Красивой в своей естественности. И гордой! А если грудь шагнула за третий размер, то, как бы она ни хотела, как бы ни пыжилась, гордой она уже смотреться не сможет. Да.

Ну, а мне раздеваться не понадобилось, я с утра был в одних плавках и плаще поверх них, который я уже скинул, поэтому я тоже поспешил за девушками в воду, так как, несмотря на свежесть, оставленную прошедшим ливнем, солнце уже опять прочно обосновалось в совершенно очистившемся от туч зените и припекало так, как и положено ему в середине июля, и я, пока гулял в плотном непромокаемом плаще, порядочно спарился.

Поплавав, поныряв и поплескавшись в теплой водичке, мы выбрались на бережок, расселись на просторном плаще вокруг бутылки, за которой во время нашей отлучки бдительно приглядывала Тетушка, и я предложил выпить за красоту. Девушки смущенно заулыбались, но я продолжил — нашей природы, не уступающей Швейцарии! Девушки тогда немного погасли, а я, выдержав театральную паузу, закончил — и наших девушек, намного превосходящих швейцарских и всяких прочих европейских!

Тут они засияли и потянулись одновременно за своим стаканом, одним из двух, имевшихся в нашем арсенале, потому что второй я оставлял для нас с Тетей и держал его в руке. Брюнетка оказалась проворнее, она вообще, похоже, была быстрей, активней и сообразительней подруги, и завладела стаканом первой. Я передал свой стакан Тете, которая отпила немного и вернула стаканчик мне для допивания.

Тетушка была немного напряжена. Видимо, она была не в восторге от самой идеи проведения времени в такой внезапно расширившейся компании вообще и от наших новых знакомых в частности. А мне брюнетка с каждым новым глотком нравилась всё больше и больше, и даже ее легкая полнота казалась мне вполне женственной. И, судя по влажному блеску её темных глаз, когда она вскидывала их на меня, и тому, что она не стала возражать и отодвигать ногу, когда я за разговором пару раз погладил её загорелую щиколотку, как будто бы стирая с нее капли воды, она, похоже, тоже находила во мне что-то привлекательное. Казалось, вечерок начинал складываться!

Вот только Тётушка была слегка не в настроении, ну, то есть не так весела и говорлива, как обычно. Надо было рассеивать тучи её настроения, и я начал: «Девушки, а вы под дождь не попали? У нас тут был жуткий ливень, да еще и с градом! Мы с Тетушкой еле живы остались, так лупило. Хорошо, успели до магазина добежать и схорониться». «Нет, в Москве дождя не было, а вот когда доехали до „Рабочего поселка“ — ливанул, а в „Барвихе“, где мы выходили, его уже опять не было, только вокруг все было очень мокрым», — на этих словах брюнетка вытянула ногу поближе ко мне и многозначительно улыбнулась. А может, мне это только показалось с нетрезвых глаз. В смысле многозначительности.

Но тем не менее я воспарил в эмпиреи и продолжил вдохновенно: «Знаете, я уже привык здесь к еженощным ливням, я даже выхожу при луне, этак романтично пробивающейся сквозь тучи, купаться в их струях. Совершенно голым!» — добавил я пробный шар эротики. И, встретив блестящие глаза Ирины, кашлянул и продолжил: «Но, во-первых, они, струи, как правило, тёплые, а этот дождь сегодня был просто ледяным, и, во-вторых, сегодняшний по своей мощи, пожалуй, превосходил всё, под чем мне здесь приходилось купаться. Он был просто диким, просто разверзлись хляби небесные, как говорится! Так что считайте, что вам здорово повезло, что вас не накрыло! Скажи, Тётя, как мы бежали, гонимые разбушевавшейся неумолимой стихией, вдвоем вот под этой плащ-палаткой, на которой мы сейчас сидим!»

Я снова разлил по стаканчикам, и мы выпили за мою замечательную молодую Тётю, которой любое буйство стихии нипочем. Тетя начала оттаивать, выпила, закусила ломтиком сыра, заулыбалась и шутливо притянула меня за плечи к себе. Я покачнулся, потеряв равновесие, и чуть не расплескал свою водку.

«Тётушка, — произнес я, дожевывая кусочек колбасы, — а ты помнишь, как не то пару, не то тройку лет назад мы с тобой уже также попали под удар стихии, и в самый неподходящий момент, когда взялись жарить шашлык у тебя на даче?» Тетушка сначала задумалась, а потом заулыбалась и закивала головой: «Да-да, это было три года назад. Тогда у нас на даче собралось все наше многочисленное семейство, а я осталась в Москве. Жара была несусветная, вот как теперь, а я плохо переношу жару. И ехать по жаре на электричке ужасно не хотелось. А потом ты приехал ко мне в Лефортово с Алешкой и уговорил меня тоже поехать туда на дачу. Благо ты был на машине».

Да, всё так и было. Мы тогда, в пятницу, заехали с моим сыном-школьником, которого я по договоренности с моей бывшей женой забирал к себе на выходные, к Тетушке в гости в Лефортово и застряли там до ночи за поеданием упоительного тетушкиного супа кюфта-бозбаш, сопровождаемого правильными напитками, а на следующее утро вместе с ней покатили на моей машине на ее фамильную дачу в старом дачном поселке «Барыбино».

Там уже вся родня была в сборе: и моя старшая тётушка Лера, и её дочки, и даже внучки. А еще Тётушкин сын Рома со своим громадным псом — бордоским догом, мастью и статью похожим на льва, только без гривы и с квадратной брылястой башкой, здоровой, как у бегемота.

День был очень душный и жаркий, столбик термометра доходил до тридцати двух градусов, поэтому большую часть времени спасались в тени с холодным пивом и вином, а к вечеру, изрядно проголодавшись, затеяли жарить шашлык на всю компанию под огромным старым дубом с неподвижной в этот тихий предсумеречный час листвой, рядом с летней кухней. Шашлык делали «по-барыбински» — в утопленном в землю тазу, по рецепту Тётушкиного папы, нашего большого добрейшего весёлого «дяди Павы», основателя Барыбинской усадьбы.

Разожгли в тазу поленья, ждём, пока прогорят до углей, нанизываем мясо на шампуры, прихлёбываем пиво. И вот, когда уже всё было готово, стемнело, и шампурчики с мясом легли на стенки таза над углями, неожиданно начал подниматься ветер, дуб зашевелился, зашумел листвой, заскрипел под порывами налетевшего шквала, засверкали со страшным грохотом близкие молнии, и на наши головы обрушились потоки воды! Что делать? Шашлык погиб! Все голодные, ждут ужин, а наш импровизированный мангал заливает дождь!

Ромка хватает широкую лопату для уборки снега и встает с ней над шашлыком. Но это спасает слабо, с лопаты, тяжелой, как ушат полный воды, струи стекают в таз и грозят залить угли. Мы с сыном раскрываем зонты и присоединяемся к Ромке. Но все тут же становятся мокрыми до нитки, и Ромку накрывают все той же плащ-палаткой и застегивают на все пуговицы от капюшона до колен, чтобы ее не сорвал шквал.

От зонтов тоже толку мало — их выламывает, выгибает и вырывает из рук страшный ветер. Дуб над нами скрипит и скрежещет, с него на наши головы сыплются мокрые жухлые коричневые листья, твердые, как камни, желуди и целые обломанные ветки. Но Ромка, как титан, стоически спасает шашлык, ежеминутно сливая в сторону с лопаты мгновенно набирающуюся воду.

Тетя пытается докричаться из-под навеса летней кухни: «Рома, брось, ну его, этот шашлык, иди в дом, унесет ветром или убьет молнией, не дай бог!» Но Рома, как скала, в отсветах молний, вое ветра, шуме дождя и неистовом грохоте грома держит свою вахту и чертову лопату над чертовым шашлыком. И победил!

Когда мы, поворачивая шампуры над чудом сохраняемыми углями и освещая их фонариком под лопатой в кромешной тьме, прорезаемой время от времени сполохами гигантских молний, решили, что мясо можно считать готовым к употреблению, то бросили лопату и, подхватив горячие шампуры, вбежали с ними под крышу старой летней кухни, куда уже давно набились все жаждавшие мяса. Правда, не все смогли дождаться счастливого момента: перепуганных насмерть грозой и бушующей стихией детей увели спать в поскрипывавший и подрагивавший от ударов ураганного ветра финский дачный домик, туда же, напуганная грохотом, от греха подальше смоталась и огромная собака, забыв даже о своем ужине, на который ей в этот вечер предлагались отборные кусочки отварной говядины, которые, впрочем, не пропали и отлично поддерживали голодное население из самых стойких, ожидавших шашлык в покосившейся старенькой летней кухне.

Наконец, дымящееся, истекающее соком мясо стащили с шампуров на блюдо, откупорили бутылку водки, и тут оказалось, что в старой кухне, которой не пользовались уже несколько лет ввиду того, что в дальнем углу провалился пол, не осталось никакой посуды, и разливать водку не во что.

После недолгих поисков удалось найти на подоконнике пластмассовую детскую карандашницу в виде стаканчика с накатанными на него изображениями мультяшных героев, вытряхнули из нее карандаши, сполоснули под струями дождя, выставив ее на вытянутой руке из-под навеса над крыльцом кухни. Налили в карандашницу водку и, стоя в одних промокших плавках вокруг старенького стола с блюдом, полным ароматного шашлыка, украшенного перьями зелёного лука и хвостами петрушки, пустили её по кругу, восхваляя героизм и стойкость упрямых людей, приготовивших шашлык вопреки бесплодным стараниям буйной стихии им помешать и испортить праздник!

Шашлык ели руками, согревая им продрогшие пальцы и прислушиваясь к ощущению дивного тепла и счастья, растекавшегося по телу после каждого глотка из карандашницы, пока по крыше барабанил шторм! Это был один из лучших шашлыков в моей жизни.

К вечеру следующего дня, который опять был жарким и ослепительным, стали собираться в Москву. Роме со своей гигантской собакой тоже нужно было возвращаться в город. Я внимательно оглядел песика. Это поистине было громадное животное чудовищного вида, огромных размеров и мощи. Как говорят, не собака, а телёнок. Или даже медведь. Он вполне мог бы играть роль какой-нибудь ужасающей «собаки Баскервилей» в декорациях зловещих английских болот и средневекового рыцарского замка с башенками, переходами и галереями. У меня возникли серьёзные сомнения: и как мы поедем все в моей маленькой «девятке» — Тётушка, мой сын, Рома, я и пёс? Пёс, как выяснилось, привык ездить на сиденье, значит, салон забьем пассажирами под завязку.

Тётушка сказала решительно: «Спокойно, сядем все!» Ромка радостно подхватился, убежал в дом, вернулся с ворохом каких-то тряпок, раскрыл все двери в машине, и они с Тётушкой принялись за работу. Оказалось, что салон требовалось специально оборудовать под пса. Для начала все сиденья застелили покрывалами: как сами сиденья, так и спинки, в том числе и спинки передних сидений, потом приоткрыли стёкла задних дверей, просунули в щели ещё какие-то тряпки и защемили их стеклами.

Ну, сиденья еще понятно, скажете вы, но зачем закрывать тряпками окна? Чтобы не волновать собаку быстро сменяющимися пейзажами? А вот и нет! Дело в том, что у собак этой породы длинные губы-брыли, свисающие с морды, ну примерно как у бульдогов, только раз в пять побольше.

И самое главное, что слюна этих зверей, которая течет у них с этих брылей непрерывно и постоянно, имеет сходство с канцелярским клеем по консистенции и по качеству склеивания. Нет, пожалуй, по качеству склеивания будет многократно крепче. Если только дать ей подсохнуть, то её потом уже невозможно ни отмыть, ни оттереть.

А если ещё учесть, что собачка, чтобы избавиться от набегающей слюны, периодически начинает трясти своей башкой, и эти её слюни-клей разлетаются вожжами во все стороны и вверх, и вниз, то станет понятным такая тщательная подготовка моей несчастной машинки.

Но это ещё не всё. Уже в поездке стал проявляться неусидчивый и нахальный нрав этого создания. Вообразите, этот слон сидит попой на заднем сидении у меня за спиной у занавешенного окна, ему скучно, жарко и тесно. И даже разбрасывание слюней по всему салону его не очень развлекает. На этом же заднем сидении сидят мой сын и хозяин собачки Рома.

В какой-то момент песику начинает казаться, что его попе маловато места. Он упирается ногами в дверь, а спиной в соседей и начинает их сдвигать к противоположной двери. И это ему удается без труда, так как у него не только стать слона, но и силища тоже. К концу поездки пес уверенно занимает две трети сиденья, а его соседи теснятся, зажатые к двери, как кильки в банке или как две дощечки в тисках.

Время от времени, когда псу надоедало любоваться на тряпочки, закрывавшие окна, и самоутверждаться, расширяя свое жизненное пространство при помощи своей мощной спины, он просовывал между спинками передних сидений свой слюнявый чемодан, чтобы полюбоваться сквозь лобовое стекло набегающим пейзажем, или поинтересоваться работой приборов на панели, а может быть, просто проверить, все ли в порядке в нашей половине салона, и начинал жарко пыхтеть и шумно причмокивать у меня над ухом.

Я тут же стремительно подавался вперед и буквально ложился грудью на баранку руля, чтобы не быть облитым клейкими слюнями, и истошно начинал призывать Ромку прибрать свое чудовище, пока мы не влетели во что-нибудь на дороге. Кроме того, был еще один радостный нюанс нашего двухчасового путешествия. Не знаю, чем собачку покормили перед отъездом, но он, то ли от нечего делать, то ли из злонамеренности, регулярно мощным выдохом из заднего прохода, сопровождавшегося громким жизнеутверждающим звуком, портил воздух. Да как! Аж глаза слезились. Нет, я, конечно, не против домашних животных, но…

Когда мы въехали в Москву, нам стали попадаться опрокинутые искореженные рекламные щиты и валяющиеся на тротуарах и газонах поваленные деревья, правда, уже в основном распиленные. Мы смотрели на них и удивлялись, неужели это вчерашний ветер столько наломал и навалял? Потом мы еще увидели длинную вереницу вставших неподвижно трамваев, дожидавшихся ремонта оборванных проводов, выброшенные на проезжую часть искореженные киоски и «ракушки», помятые упавшими ветвями деревьев автомобили.

А позже мне в газете попалась заметка: «Интересную историю рассказал один очевидец. Он вышел на балкон (зачем выходить на балкон в такой жуткий ветер, покурить, что ли?) и стал свидетелем необычного явления: мимо него пролетела и ударилась об угол дома автомобильная „ракушка“. При этом балкон находился на третьем этаже».

«Но это еще не всё, — заметил я с серьезным видом и обвел взглядом с интересом слушавших мою историю девушек. — Была ещё, как говорится, вишенка на торте. После того как мы с сыном отвезли Тётушку, Ромку и пёсика к ним в Лефортово, собрали все противособачьи тряпочки, разгрузили багажник и прибрали в машине, поехали ко мне домой. И можете представить мою реакцию, когда ровно на том месте, где я обычно под липами паркую машину, мы увидели валяющийся на земле здоровый сук, видно, оторванный бурей от дерева. Если бы он грохнулся на машину, то точно крыша была бы пробита или, по крайней мере, здорово помята. Ну и стекла, разумеется, разлетелись бы все к чертовой матери. Ещё бы и салон дождём залило. В общем, я тогда искренне поблагодарил моего Ангела-хранителя, который увез нас за город, подальше от урагана, и в очередной раз уберёг от беды».

«Вот так! А мы-то, пока буйствовала стихия, шашлычок хряпали спокойно, счастливо и с удовольствием! Но никакая стихия не может помешать нам с Тётушкой получать удовольствие от жизни! Правда, Тётушка?» — завершил я свой рассказ под одобрительные улыбки слушателей и поднял тост за оптимизм и наших замечательных ангелов-хранителей!

Но всему приходит конец, пришел конец и нашей казавшейся бездонной бутыли, поблескивавшей теперь безнадежной пустотой, лежа безжизненно на подстилке, или, если угодно, дастархане, в который превратилась наша универсальная плащ-палатка. Правда, мы уже успели выпить под все полагающиеся при новом знакомстве тосты и даже два раза «на брудершафт», перешли на «ты» и смачно расцеловались. Сдержанная Тетя аристократически устранилась от братания.

Мы выпили даже за «парад планет». Света рассказала, что прочла в популярной газете «Спид-Инфо», что сегодня состоялось редкое космическое явление — «парад планет». Это когда планеты Солнечной системы выстраиваются в ровный ряд на своих орбитах относительно Солнца. В такие дни бывают гравитационные аномалии (Света знала довольно сложные слова, как оказалось), могут нарушаться или усиливаться космические планетарные связи, происходят солнечные выбросы и магнитные бури и, как следствие, учащаются стихийные бедствия: извержения вулканов, наводнения, ураганы, смерчи и проливные дожди с градом. Чему мы и стали свидетелями. Но выходит, слава богу, еще легко отделались.

«А ещё, — добавила Света, таинственно понизив голос, — в такие дни часто пропадают люди — просто выходят из дома и пропадают! У моего знакомого вот так жена вышла в сарафане в ближайшую булочную за хлебом и не вернулась. И никто ее больше не видел. И так и не нашли, а мужа потом официально объявили вдовцом! Поговаривали, что она могла попасть в портал между пространствами, и даже, что тут не обошлось без похитителей-инопланетян…»

Солнышко начало уже клониться к высоким синим соснам на горе над озером, и мы решили, что водными просторами уже насладились в полной мере, и можно было бы посмотреть что-нибудь еще из местных достопримечательностей. Я предложил девушкам отвести их к «замку баронессы», как мы называли в детстве замок Мейендорф, а по дороге заглянуть в одно любопытное местечко, которое я окрестил «городом гномов». Ко всему прочему, рядом с замком работал магазин, в котором мы могли пополнить истощившиеся припасы, чтобы продолжить наш фуршет на ходу и не утратить веселый и бодрый настрой.

Быстро посовав в сумку пустые пакеты и порожнюю бутылку и переодевшись по очереди под плащ-палаткой (вот еще одно её полезное качество), мы были готовы к новым впечатлениям. Впрочем, за Тётушку не поручусь, ну а я точно был готов и пребывал в превосходном приподнятом настроении, вдохновленный напитками и обществом свежих неизведанных женщин. Павлин расправил хвост!

Стараясь не обращать внимания на недовольный вид Тётушки, которая, похоже, уже не чаяла избавиться от новых знакомых, я потащил всю компанию наверх, на холм, по узкой крутой тропинке, поперек которой, как ступеньки, торчали отполированные ногами купальщиков корявые коленки сосновых корней. На гребне холма мы пересекли асфальтированную дорожку, укатанную между сосен, пробрались сквозь густые заросли кустов, разросшихся под высокими деревьями, и очутились на краю глубокого оврага, по узкому дну которого тек небольшой ручей, прокладывая свой извилистый путь сквозь заросли кустиков бузины и бурьяна. Нам открылся вид на «город гномов».

На противоположной стороне оврага теснились на вырезанных в склоне в три уровня узких террасах крошечные деревянные домики и сарайчики, сколоченные из узких темно-серых от времени досочек, покрытые сверху кусками шифера и ржавого железа, заросшими темным мхом. Эти, будто бы игрушечные, постройки обосновались на таких же крошечных участках, три на четыре метра максимум, обнесенных плетеными ивовыми изгородями с игрушечными же калитками.

Зрелище было совершенно сказочное, какое-то нереальное, неземное. Казалось, что здесь поселился маленький народец, существа ростом не более метра — карлики, лилипуты или гномы. Но ни в самих домиках, ни на лавочках у игрушечных столиков, на которые можно было поставить только пару тарелок, ни на тщательно возделанных участках с грядками не было видно ни одного жителя.

Девушки и Тётя стояли как зачарованные, открыв рты, не понимая, что это за поселение такое? Я провел их вдоль оврага, чтобы они увидели, что этот сказочный поселочек занимает всю противоположную сторону, а затем с великой осторожностью повел их вниз почти по отвесному склону к ручью, не забывая галантно подавать руку Ирине, спускавшейся следом за мной.

Без труда перешагнув ручей, мы вступили на нижнюю террасу этого удивительного поселка. К тому моменту все немного пришли в себя, и после недолгого обсуждения Тётя, как самая трезвая и здравомыслящая из нас, сделала простое предположение, что эти домики, конечно, поставили тут обычные люди, живущие в близлежащих, спрятавшихся в соснах трехэтажных многоквартирных домах, просвечивавших вдали светлой штукатуркой стен сквозь сосны наверху склона, с которого мы спустились.

И верно, эти многоквартирные дома строили в свое время для работников санатория, и их с семьями переселяли в новенькие квартиры из деревенских изб, но их крестьянское происхождение и привычки требовали что-то высаживать, окучивать и собирать на земле. Поэтому они нарезали себе крошечных участков в глухом овраге, подальше от глаз местной администрации, хотя бы на две-три грядки, посадили кусты малины и что-то еще, что может расти в такой тени и сырости, обнесли их плетеными заборчиками, благо ивы вокруг было полно, и сколотили из досочек маленькие домики, где можно было укрыться от внезапного дождя и хранить садовый инструмент — грабли да лопаты.

Было видно, что за одними участками ухаживают, а другие стоят заброшенные и заросшие сорняками. Но даже на заброшенных домиках висели замки. На всех, кроме одного, изрядно покосившегося с продавленной крышей. То есть, замок на нем был, но такой ржавый, что дужка сгнила и выехала из паза замка. Мне стало интересно: «А давайте заглянем внутрь и посмотрим, как там организован быт и интерьер?» Тетушка, конечно, запротестовала: «Да ну тебя, ты что, прекрати, зачем лезть в чужой сарай», но девушки тоже были навеселе, и, видно, их одолевало любопытство не меньше моего.

Я осторожно снял разваливающийся замок и с трудом открыл перекосившуюся, сколоченную из подгнивших темных досок дверку на ржавых в труху петлях. Чтобы зайти внутрь, мне пришлось согнуться чуть ли не пополам и подогнуть колени. Девушки войти внутрь не рискнули и заглядывали в дверь. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязное стеклышко маленького окошка, я увидел там примерно то, что и ожидал: узкий и короткий топчан, заваленный какими-то темными пыльными тряпками, колченогую самодельную табуретку и приткнувшиеся в углу коричневые от ржавчины и присохшей глины лопаты, грабли, совки и тяпки с почерневшими корявыми ручками.

Верх стенок сарайчика под низким посеревшим и расслоившимся фанерным потолком был затянут какой-то плотной белой паутиной, сквозь которую что-то мягко флюоресцировало, а углы заросли серыми гроздьями странных мохнатых грибов. В домике стоял странный запах — с одной стороны какой-то подвальный, грибной и кисловатый, а с другой стороны будто бы даже пробивался запах озона.

Но вот чего я никак не ожидал, что внутри домик окажется просторнее, длиннее, чем снаружи, будто бы он был наполовину своей длины втиснут в подрытую землю склона, а в дальней стене была еще одна крошечная дверка, свободная от белой паутины, и какая-то она была более-менее целая и аккуратная. Меня одолело любопытство — куда могла вести эта дверка в стене, упиравшейся в склон, и я, согнувшись, сделал три шага по сарайчику и потянул на себя ручку этой дверцы. На третьем рывке она подалась и с жутким хрустом ржавых петель стала открываться, при этом с затрясшихся стен на меня посыпался какой-то мусор, мох и лоскуты белой паутины.

Из приоткрытой дверцы пахнуло теплом, как ни странно, и я увидел слабый сумеречный свет. Очень интересно! Я раскрыл дверку пошире и, сложившись в три погибели, просунул в открывшийся проход голову. В обе стороны от меня уходил низкий тоннель шириной чуть более метра, справа кончавшийся тупиком, а слева открытым освещенным отверстием, густо заросшим какими-то растениями. Тоннель был не очень длинный, и я рискнул выйти в него.

Вдруг у меня закружилась голова, в ушах появился сильный звон, я отчетливо почувствовал запах ландышей, странно смешавшийся с ароматом амбры, и на секунду мне показалось, что я нахожусь одновременно в двух разных местах — здесь, у дверцы в тоннеле, и где-то снаружи, на солнечном, поросшем высокой травой берегу большого пруда.

Но потом все прошло, я ощутил удивительную легкость, прилив бодрости и радостного светлого настроения. В левом конце тоннеля, откуда исходил свет, я отчетливо увидел кусты и сквозь них водную гладь. «Откуда здесь вода?» — удивился я. Повернулся и заглянул обратно внутрь сарайчика, но никого не увидел, ни Тёти, ни девушек, только щель приоткрытой входной двери, в которую снаружи падал свет.

Я не пошел дальше по тоннелю на свет и воду, а решил сходить за своими женщинами, чтобы показать этот удивительный подземный ход. Я протиснулся обратно в сарайчик, автоматически притворив за собой скрипучую дверь в тоннель. Выйдя в овраг из домика, я обнаружил Тётю с девушками, обрывающими спелые темно-красные ягоды малины с куста, перегнувшего длинные колючие ветви через изгородь соседнего участка.

Я стал горячо зазывать их пойти со мной в тоннель, но, увидев меня в паутине, мусоре и со странно горящими глазами, Тётя растревожилась и отказалась наотрез, мол, не полезу я в эту помойку, а девушки, с испугом глядя на мою обсыпанную пылью и украшенную плесенью и паутиной башку, тоже не проявляли особого энтузиазма. Я плюнул в отчаянии, решив, что как-нибудь приду сюда один и продолжу свои исследования, отряхнул с себя мусор и стал спускаться к ручью, приглашая остальных продолжить наш путь к замку. В тот момент мне казалось, что я могу вернуться в «город гномов» в этот сарайчик в любое время, когда захочу, и даже очень скоро, но…

…14 июля, воскресенье, вечер

Мы прошли тенистой асфальтированной дорожкой под высоченными соснами и старыми липами, миновали несколько трехэтажных домов, больше похожих на усовершенствованные бараки, построенных специально для неквалифицированных работников самого санатория, его парников и прудового хозяйства, пересекли пустое Подушкинское шоссе рядом с остановкой автобуса «Детский сад» и вышли на тихую уютную зеленую улицу с симпатичными трех- и четырехэтажными домиками для квалифицированного персонала «Барвихи». Проследовали мимо продуктового магазина и приземистого бежевого строения с черной надписью «Баня» над голубой дверью, скромно обосновавшегося вдали от дороги под соснами.

Как я любил эти места и эту площадку под соснами перед баней, когда мы выходили сюда детьми с братом после субботней помывки, на которую нас водил наш хозяин, у которого мы тогда снимали дачу в Шульгино, — дядя Паша. Помню это удивительное состояние предвечерней прозрачной тишины и покоя под этими застывшими высокими соснами, и мы, такие чистые, отмытые аж до скрипа. Это было ощущение какой-то благодати, тихого светлого счастья, когда мы спокойно, не спеша, проходили в этой теплой летней тиши по ссыпавшимся с сосен мягким рыжим иглам. В этих местах и в этих состояниях было нечто на грани мистического, нереального.

И я с удовольствием постарался окунуть своих спутниц в это удивительное ощущение покоя, благодати и этого светлого тихого счастья, перед тем как выйти из-под деревьев на площадь перед замком. Он был красив, он был хорош, он возвышал свои башни с каким-то аристократическим достоинством.

Мы сначала отошли от него немного в сторону футбольного поля, разбитого советским спортивным активом посреди призамкового парка-дендрария, где нашлось место даже вековому пробковому дубу, чтобы обозреть в перспективе очаровательное камерное величие изящного строения. Девушки тихо поахали, умилились, и мы подошли к массивным дубовым дверям.

В то время можно было войти внутрь, тогда там все еще был Клуб совхоза, а не Резиденция Президента. Тяжелая дверь со скрипом растворилась, и мы вступили в прохладу высоких сводов безлюдной прихожей. К сожалению, многолетнее использование замка как места массового посещения сказалось на интерьере, который имел, в основном, обычный казенный советский вид, за исключением гостиной с историческим гобеленом и огромным камином, и еще лестницы с первого этажа на второй.

Провожаемые доброжелательным взглядом плотной пожилой женщины, сидевшей за конторкой у входа, присматривающей, очевидно, здесь за порядком, мы немного побродили по фойе и просторной гостиной, обшитой деревянными панелями, поднялись на второй этаж, где раньше был кинозал, в который мы прибегали смотреть такие незабвенные шедевры, как «Фантомас», «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука». Какое это было простое детское счастье — купить за пятнадцать копеек синенький билет и погрузиться в волшебство темного кинозала, где ты растворялся в захватывающем действии, происходящем на огромном белом полотне.

Выйдя из замка в удивительно светлом спокойном состоянии, которое приобретал всякий приходивший в эти зачарованные места, мы подошли к высокому забору из крепких железных пик, отделявшему мир небожителей от мира плебса. За забором был виден большой и длинный пруд с живописными берегами, поросшими аккуратно подстриженными кустами, вдоль которых была проложена вымощенная благородной серой плиткой дорожка со стильными фонарями для освещения вечернего променада важных партийных персон, приехавших отдохнуть и поправить здоровье в санатории.

Когда мы смотрели сквозь забор на «барский» пруд, я ощутил нечто вроде дежавю — и этот пруд, и этот бережок я как будто бы уже видел именно с этого места и именно в этой компании. Я даже знал, что сейчас скажет Света. И она сказала: «Так в этом замке действительно жила баронесса?» «Да, — ответил я, — этот замок был специально выстроен в конце 19-го века по просьбе дочери генерала Казакова Надежды, увлекавшейся рыцарскими романами, средневековьем, историей алхимии, поисками философского камня, а позднее и спиритизмом. Папа-генерал скупал земли в районе Рублевки, тогда она называлась Звенигородская дорога, а потом стал распродавать землю под дачные участки и рекламировать появившееся поселение как «Новую Швейцарию». Так что вы, девушки, были правы насчет Швейцарии.

Как-то раз, после прочтения очередного романа, Надежда попросила отца прорыть тайный ход из замка к пруду, и пожелание ее было исполнено. Поговаривают, что подземный ход сохранился и по сей день, но его никто не видел, и где он проходит, никто не знает.

Между прочим, этот замок посещали многие знаменитые люди, здесь бывал даже сам император Николай II. А в начале 20-го века Надежда вышла замуж за небогатого отставного военного, носившего титул барона, по фамилии Мейендорф, и сама стала баронессой, а поместье это стало именоваться «замком баронессы Мейендорф».

Князь Феликс Юсупов, живший неподалеку в Архангельском, это тот, который убивал Распутина, писал, что у нее была фигура богини, а местные острословы называли ее «вертихвостка», и ходили слухи, что баронесса каждое утро принимала ванну из лепестков роз.

«Эти знания я почерпнул из случайно попавшейся мне пару лет назад книги о Барвихе и ее окрестностях, — охотно поделился я секретом своей информированности с моими внимательными слушательницами. — Когда мы были мальчишками, знали только, что в этом замке когда-то до революции жила баронесса. Даже фамилии ее не знали. Просто „замок баронессы“ и всё».

«А вы знаете, — задумчиво сказала Света, глядя на замок, — когда я читала „Собаку Баскервилей“, я почему-то представляла замок Баскервиль-холл очень похожим на этот. Таким же не очень большим, аккуратным, изящным и уютным. А с этим замком не связана какая-нибудь таинственная легенда? Тут не было своей собаки-чудовища?»

Я слегка вздрогнул: «Света, да ты просто ясновидящая! Представляешь, поговаривают, что в прежние времена рыбаки, пробиравшиеся сюда тайком за изгородь, чтобы посидеть с удочкой на берегу этого пруда, который всегда называли „Барским“, и, между прочим, называют так и до сих пор, в темные безлунные ночи видели здесь нечто странное. У замка вдруг появлялась фигура женщины в длинном платье, а рядом с ней шла собака».

«Ага, дама с собачкой», — ухмыльнулась скептичная Тётушка. «Ну, собачка та, по описаниям очевидцев, была явно не шпицем, Тётушка, а скорее чем-то вроде бордосского дога твоего Ромки. Такая же здоровенная и брылястая. И эта дама с этой огромной собакой обычно появлялась в одном и том же месте — у замка на берегу пруда и шла по дорожке вдоль воды к Красному мосту. Вон он там, видите?»

И я указал просунутой сквозь прутья изгороди рукой влево, где метрах в ста от нас виднелся невысокий мост из красного кирпича, переброшенный с одного берега протяженного пруда, больше похожего в этом месте на реку, на другой. «И, не доходя моста, так же внезапно исчезала. Предполагают, что эта сама баронесса, ну или ее призрак, ведь баронесса уехала отсюда за границу еще до революции, выходит по ночам на прогулку с собакой. Но увидеть ее в эти жаркие темные ночи можно было, как говорят, только при сполохах зарниц или близких молний», — я сделал паузу.

«И сейчас она выходит?» — настороженно спросила Ирина. «Нет, с тех пор как здесь на территории усадьбы организовали санаторий для членов ЦК КПСС и понатыкали вдоль пруда фонарей, её больше не видели», — успокоил ее я. «Да-а, — протянула нараспев Света, — в каждом замке есть свои тайны, свои привидения и свои скелеты…» «В шкафу!» — рубанула прагматичная Тетушка, которая не верила во всякую мистику и считала подобные вещи «глупой фантазией бездельников».

Мы оторвались от прохладных прутьев ограды и прошлись по парку. Я показал знаменитый пробковый дуб, обнесенный аккуратным низким заборчиком, дабы гуляющие совграждане не сдирали с него пробковую кору из любопытства и на сувениры, а потом показал другой раскидистый дуб, в тени которого мы с сыном сидели и поедали курицу гриль, наблюдая, как на протяжении добрых четырех часов многочисленная киногруппа снимала один кадр из сериала «Графиня де Монсоро».

Все, что надо было запечатлеть на пленке, так это то, как из двери замка вылетает Козаков-младший, одетый герцогом Анжуйским, с обнаженной шпагой, и громко орет таким же разодетым людям в массовке, изображавшей его личную охрану или гвардию: «Долой оружие, болваны!» Трехсекундный кадр. Снимали целый день. Разводили раз за разом актеров и массовку в цветастых исторических костюмах по местам и командовали: «Пошли! Мотор!»

Мы неторопливо одолели всю курицу, вполне насладились зрелищем кропотливой и терпеливой работы киношников, я выпил литр вина, слегка вздремнул на покрывале в тени дуба на травке, уже начало вечереть, а бедный Кирилл Козаков, как заводная кукушка из часов, то удалялся в двери замка, то выскакивал оттуда снова и снова с истошным криком: «Долой оружие, болваны!» Ку-ку. Издержки профессии.

«А может быть, в окрестностях замка что-то не так со временем? Мы с сыном вон сколько всего успели сделать, а киношники зациклились на одном и том же, и ходят по кругу, и повторяют раз за разом все те же движения и те же слова. А? Как ты думаешь, Тётушка?» — спросил я с ехидцей в голосе. Тётушка только махнула рукой.

В удивительно светлом, умиротворенном состоянии мы снова прошли по тихой тенистой улице санаторного поселка, но уже в обратную сторону, пересекли шоссе и, пройдя по маленькому мостику, вышли на поле, на дорогу, поднимавшуюся к нашей деревне Шульгино, где наверху на окраине краснел крепким свежим кирпичом надежно укоренившийся на своем месте частный продовольственный магазин, пришедший на смену нашему старому голубому деревянному домику советского «сельпо».

В этот момент я вдруг неожиданно почувствовал легкое головокружение и снова явственно ощутил запах ландыша, стираемый отчетливым ароматом амбры.

Поднявшись по дороге, мы вышли как раз к магазину и остановились на небольшой площади перед входом в это красное здание. Начинало смеркаться. Я, полон энергии и замечательных предчувствий, говорю девушкам: «Барышни, вы спрашивали, так вот, эта дорога от деревни и дальше вниз через поле и сосновый бор приведет вас прямиком на станцию „Раздоры“. Но зачем вам ехать в Москву на ночь глядя? Оставайтесь у меня, переночуете. Условий особых обещать не могу, но лечь вам будет на что».

Девушки немного отошли пошептаться, а на меня напустилась Тетушка: «Ты что, с ума сошел? Куда ты их тащишь? Ты их знаешь? Кто они такие вообще? Может, они проститутки или воровки какие? А может, больные? Мало ли что можно подцепить? И как на это отреагирует хозяйка Анна Ивановна?» Я немного опешил от такого напора, но попытался возразить: «Да ладно, Тётушка, ты наговоришь. Вроде нормальные девчонки», — но в душе зашевелился червячок сомнения, все-таки Тётушка из нас из всех была самой трезвой.

Девицы в это время тоже пришли к общему решению и подошли к нам: «Вы уж извините, но мы, наверное, все-таки лучше поедем». Думаю, они услышали приглушенный, но горячий Тётушкин монолог. А впрочем, по одной только ее активной и резкой жестикуляции и недовольному виду уже можно было понять, что им тут не рады. По крайней мере, наполовину. И точно не мою. Я был реально разочарован, все мои ожидания и надежды рухнули. Я грустно развел руками, мы неловко распрощались, и девушки удалились по дороге вниз к лесу. Ну, Тётя, подвела, не ожидал!

Я понуро забрел в магазин, купил еще водки, пива, мясной нарезки, рыбных консервов и, загрузив всю эту снедь по пакетам, мы двинулись к дому. Шли вдоль типичных бревенчатых деревенских домов, прятавшихся за густыми кустами сирени и акации, высаженными вдоль заборов, мимо сруба старого колодца, мимо однообразных штакетников, выкрашенных в зеленый цвет.

Придя домой, Тётя разогрела приготовленное ею накануне мясо с овощами, я открыл водку и пиво, и мы уныло сели на веранде ужинать, почти не разговаривая. В эту ночь дождь пролился только под утро. Видно, небесам надо было подсобрать влагу и силы после дневного разгула стихии, так некстати прогнавшего нас с Тётушкой с берега Москвы-реки. Я несколько минут вяло слушал, как дождь грохочет по кровельному железу крыши, потом вздохнул и перевернулся на другой бок.

…15 июля, понедельник

Утро следующего дня встретило нас обычным ослепительным солнцем. После завтрака мы с Тётей вновь двинулись к реке через неподвижный, напоенный разогретым хвойным духом сосновый бор мимо станции «Раздоры», местной администрации и спустились вдоль пологого оврага к нашему вчерашнему месту на берегу. Этот день прошел праздно и лениво, не произошло ничего интересного, даже погода оставалась ровной, спокойной и жаркой до самого вечера. Ночью опять пошел дождь, но танцевать под его струями я уже не пошел, что-то настроения не было. Зато у Тётушки настроение весь день было превосходным. Очевидно, чувство торжества от вчерашней победы над моей попыткой проявления «нравственной распущенности» её не покидало. Но надо отдать ей должное — ни слова по поводу новых знакомых за весь день произнесено не было. Ни хорошего, ни плохого.

И я во время пребывания на пляже все больше укоризненно помалкивал, сокрушаясь в душе, что проявил инфантильную покорность и упустил шанс превратить вечер в приятное приключение. Как минимум.

…16 июля, вторник, день

На следующий день Тётушка, состряпав мне потрясающий рассольник, засобиралась в Москву, решив, вероятно, что вполне выполнила свой социальный долг по моральной поддержке и подкормке временно беспризорного племянника и с честью отстояла вахту на охране его нравственной чистоты и здоровья. Я проводил ее до станции, а сам пошел к речке, надеясь в покое вернуться к чтению «Пространственно-временных парадоксов». Хотелось переключиться, да и текст, признаться, очень меня заинтересовал и даже как-то взволновал.

Мы говорим: «Время идет, время бежит, мало времени, времени не хватает» и так далее. Мы говорим о времени как о некоей субстанции, существующей в дополнение к нашему материальному миру. Мы привыкли представлять себе время как некий поток, который движется из прошлого в будущее, и себя в этом потоке, движущимися синхронно с ним. Но правильно ли это? Разве время существует само по себе как поток, как река? И можем ли мы теоретически плыть не синхронно с этим потоком, а, скажем, быстрее него, устремляясь в будущее, или, наоборот, двигаться вспять, против течения, в прошлое? Мы ведь как-то так представляем себе время? Верно?

Но давайте разберемся, что же такое время и почему оно является непременным атрибутом материального мира. Итак, давайте попробуем дать определение времени. Справедливости ради надо признать, что пока еще это никому не удавалось. Не удастся и нам, конечно. А почему? Да потому, что как только мы начинаем пытаться дать времени определение, тут же попадаем в логическую ловушку — любое его описание уже изначально содержит в себе ссылку на него. Ну вот смотрите, по логике вещей и по сути, время — это просто изменение или скорость изменения материи или состояния материи, или состояния расположения материальных объектов относительно друг друга в материальной Вселенной. Иными словами, время — это процесс изменения материи на всех уровнях, от микро до макро материальных. Но сам термин «процесс» или «изменение» уже содержит в себе ссылку на время, ибо изменение может быть только по времени, а любой процесс — это и есть изменение во времени

То есть, как только мы говорим о материи и ее изменении, мы тут же имеем в виду и непременный атрибут материи — время. Ну, правда, если принять на веру гипотезу Большого взрыва, то можно предположить, что было время, когда времени не было, ибо не было и материи. Извините за каламбур. Или материя была как неупорядоченный сгусток застывших и неподвижных (если только это возможно) элементарных частиц, который можем назвать тем самым Первичным хаосом, а затем что-то случилось, что-то произошло, возможно, высшее (разумное?) энергетическое воздействие, и случился пресловутый Большой взрыв, начался процесс формирования Вселенной, материального пространства, структурирования хаоса, а значит, и запустилось Время, родился Хронос.

Ну хорошо, допустим, как вариант. Но, в конечном счете, нас больше интересует уже свершившийся факт — вот есть материальная Вселенная и ее неотъемлемый атрибут — Время. Но можем ли мы путешествовать по времени, как по реке? Ясно, что нет. Ведь время существует не само по себе, обтекая наши тела и сознание, а мы сами и есть носители времени, и мы, как материальный объект, и есть само время, ибо в нас происходят физические и химические процессы, и мы сами перемещаемся в пространстве, меняя тем самым его и себя. Вообще, фактор и принцип времени вводится в описание мира для того, чтобы перевести наши наблюдения за Вселенной и саму Вселенную из дискретности в непрерывность, континуум.

Как вам такая модель: представим, что существует уже развернутая материальная вселенная в застывшей раз и навсегда форме, а время существует только как пронизывающий ее вектор-луч сознания, или поток из бесчисленного количества лучей, направленный от условной точки «начало времен» к другой условной точке «конец времен». И наше индивидуальное сознание движется сквозь эту вселенную вместе с этим лучом-потоком, являясь, естественно, частью этого потока-сознания, проходя сквозь срезы-слайды мгновенных последовательных состояний материального мира, включающих и наше тело, причем, именно через наше тело со всеми его ощущениями, в точке его нахождения, нанизывая эти срезы как на шампур, и проживая вместе со вселенной ее состояния, и вместе со своим телом, разумеется.

В этом случае, сознание, но только сознание, без его физического носителя — тела, теоретически может двигаться по этому лучу от точки «настоящее» как вперед в будущее со значительным ускорением, чтобы увидеть это будущее без отрыва от осознавания себя личностью, существующей в «настоящем», так и в обратном направлении — в прошлое. Конечно нет! Ведь наше сознание по этой модели всего лишь лучик, тонкая струйка в общем потоке. И для того, чтобы выйти из потока времени необходимо выйти из материального мира, подняться, так сказать, над потоком и снова стать внешним наблюдателем.

Одним словом, опять приходим к тому же: для выхода из текущего времени нужно осуществить выход сознания из своего материального тела, движущегося в материальном мире, в тонко-материальное пространство, где сознание наблюдателя может «увидеть» любую точку или «срез» пространства от «начала времен» до «конца времен» в данном конкретном варианте «пузыря» вселенной. А вариантов ведь может существовать бесконечное множество, как утверждается новейшими теориями.

Сродни предыдущей и следующая модель, которой часто пользуются: представим, что мы герои снятого на пленку фильма, который разворачивается во времени и пространстве. Тогда, имея этот образ кинопленки, мы можем раздробить (условно) время на мелкие кусочки, фрагменты, кадры, кванты, представить его мелко- дискретной лентой, фильмом, внутри которого мы живем, и в котором есть уже прошедшие — просмотренные кадры, наше прошлое, а есть еще не просмотренные — наше будущее. Но эта лента есть, она снята.

То есть для того, чтобы нам посмотреть уже прошедшие кадры этой ленты или еще не спроецированные на экран действительности, надо выйти из ленты, стать внешним наблюдателем, зрителем, который может отмотать фильм назад, в прошлое, или вперед, в будущее. Но как это сделать? Только одним способом — выйти из фильма «наша жизнь» в другое измерение. Назовите его как угодно — «тонкоматериальный мир», «информационное поле» или как хотите еще. Но надо выйти из этой текущей действительности, из жизни. Умереть? В общем, в определенном смысле, да. Но и нет — ваше тело и сознание будут продолжать жить в том мире-фильме, а ваша другая, параллельная сущность будет наблюдать за вами извне.

Будет ли при этом сохраняться связь между этими двумя, суть едиными сущностями? Если нет, то как вы будете знать, что наблюдает ваша внешняя сущность? И если вы не будете это знать и видеть, то для вас ничего не изменится, вы так и будете внутри фильма, и никакого путешествия во времени для вас происходить не будет. А если связь будет установлена, то не будет ли это сродни раздвоению личности, то есть шизофрении?

Кто и как будет отделять впечатления текущей жизни сущности, оставшейся внутри фильма, от впечатлений сущности, вышедшей вовне? Может, для того чтобы эти впечатления не смешивались и не путались, надо хотя бы на время отключить сознание сущности, оставшейся внутри фильма? Но разве это не происходит с нами каждую ночь, когда мы отходим ко сну? Тогда, может быть, наши сны — это и есть путешествия нашего сознания во времени, вовне нашего мира, в других пространствах?

Ну, а теперь подумаем, может ли этот внешний наблюдатель повлиять на ход событий, который он видит на пленке? То, чего так боятся, когда говорят о путешествиях во времени, тот самый пресловутый «эффект бабочки», когда малейшее воздействие на прошлое может иметь глобальные последствия для будущего. Да, пожалуй, нет. Как он может это осуществить? Он ведь только наблюдатель. Как только он захочет войти внутрь фильма, чтобы произвести там любые активные действия, произойдет слияние сознаний, и он тут же станет самим собой, персонажем этого фильма, только в кадре, отмотанном назад.

И фильм пойдет своим чередом, как и шел. А наш герой будет проживать свою жизнь, как и положено. А вдруг информация внешнего сознания дополнит и обогатит сознание внутреннего персонажа непонятными, неосмысленными образами? Возможно, это и будет то, что называется «дежавю», когда вы узнаете ситуацию, как будто уже однажды ее пережили, и «ясновидение», как озарение и видение грядущего?

Так что же, выходит, сон и смерть и есть доступная всякому машина времени? Так и не так. Главный вопрос: как организовать выход сознания в информационное поле, осознанно контролировать его действия там и фиксировать получаемую им информацию о прошлом и будущем. А, кстати, и о настоящем, о том, что происходит в другой точке пространства, в другом фильме в настоящий момент. Это больше, чем телепатия, пожалуй. Этакий лакомый кусочек для военных и разведки.

Есть мысли, как это можно было бы реализовать? Оставьте, это только игра фантазии. Ведь мы уже пришли к выводу, что никакого «прошлого» и «будущего» в привычном понимании не существует. Есть только текущее состояние материального мира в данный конкретный момент. И всё! Выходит, всё так безнадежно?

Но вот, что действительно важно: вы обратили внимание, что в любой рассматриваемой модели, и вообще любом рассуждении о времени и сознании, мы считаем наше сознание вневременной субстанцией по определению? А значит, оно вечно и неубиваемо как часть первичного сознания Творца Вселенной! И это наше органичное встроенное убеждение, на уровне ощущений. О чем это говорит?

Теперь вернемся к утверждению Канта: «Время — внутренняя форма, привносимая в мир наблюдателем». Действительно, может ли существовать время без наблюдателя, который может видеть и запоминать предыдущие состояния материи, чтобы случилось движение и изменение? Изменение всегда должно быть относительно чего-то. Следом встает вопрос: а существует ли и сама материя без наблюдателя? Тогда получается, что наблюдатель возникает одновременно с материей и они не могут существовать друг без друга. И хотя изменение материи может существовать само по себе, но тогда и время рождается тоже вместе с наблюдателем.

Давайте попробуем представить, что мы, как материальное тело, наделенное функцией наблюдателя и сознанием, хотим реально попасть, как на машине времени, в некий момент прошлого, которого, как мы договорились, просто не существует по определению изменчивости материальной Вселенной. О будущем в этом случае и говорить не приходится, как вы понимаете. Что для этого нужно? Нам потребуется смоделировать сначала математически, по имеющемуся у нас (откуда?) подробнейшему описанию до мельчайших подробностей, фактически до атомных состояний в некий конкретный момент, интересующий нас объект или совокупность объектов.

Короче говоря, нам предстоит воссоздать часть материальной вселенной, которая, по нашим расчетам, должна быть точной копией той вселенной и в той точке времени, куда мы стремимся попасть. Возможно ли это? Ну, даже теоретически вряд ли, слишком сложна задача и слишком много данных и связей надо учесть и воссоздать, иначе мы просто попадем в другую вселенную. Если предположить, что нам это все-таки удалось, то тогда мы можем вступить в эту воссозданную вселенную и начать наблюдать и проживать её эволюцию, начиная с этого момента входа. И при условии, что мы воссоздали этот момент существования вселенной во всей его полноте и детализации, а также учитывая, что законы эволюции вселенной универсальны, то мы можем сказать, что мы вернулись в наше прошлое. Уверены?

А как вернуться назад туда, откуда мы ушли, как осуществить сам физический переход из одной вселенной в другую? И где мы разместим эту нашу новую искусственную вселенную? Похоже, мы в своем творчестве вполне уподобились Создателю, Богу! Но, возможно, в будущем в ходе эволюции человека, его сознания и его возможности влиять на материальный мир, человек действительно сможет стать однажды таким богом-творцом.

Очень может быть, что мы уже живём в такой модели вселенной, созданной нашими предшественниками, уже развившимися до состояния Творцов миров и ведущих нас по уже пройденному ими пути. Вот только зачем? Игра? Игра ума, игра сознания? Ну так ведь и мы наслаждаемся игрой нашего ума, даже прямо здесь и сейчас. Уже пытаемся разобрать устройство нашего мира и выстроить свой новый, пока еще только в уме, в пространстве сознания, информационного поля. Но чем, в сущности, отличаются образы нашего воображения от так называемых «реальных» образов, особенно в нашем восприятии? Как утверждают, для сознания ничем!

Строчки книги стали медленно расплываться…

…У меня закружилась голова, в ушах появился сильный звон, я отчетливо почувствовал запах ландышей, вдруг смешавшийся с ароматом амбры, и на секунду мне показалось, что я нахожусь одновременно в двух разных местах — здесь, у дверцы в тоннеле, и где-то снаружи, на солнечном, заросшем высокой травой берегу большого пруда. Но потом всё прошло, я ощутил удивительную легкость, прилив бодрости и радостного светлого настроения.

В левом конце тоннеля, откуда исходил свет, я отчетливо увидел кусты и сквозь них водную гладь. «Откуда здесь вода?» — удивился я. Повернулся и заглянул обратно внутрь сарайчика, но никого не увидел, ни Тёти, ни девушек, только щель приоткрытой входной двери, в которую падал свет снаружи. Я отвернулся, еще раз огляделся и… пошел дальше по тоннелю на свет и воду, меня туда неудержимо тянуло. Вернее, не пошел, а скорее стал пробираться, согнувшись и осторожно ступая резиновыми шлепанцами по крошеву из сухих листьев, сучьев и мелких камней, придерживаясь за шершавые стенки, которые были, к моему удивлению, довольно теплыми, сухими и умеренно грязными.

Когда я вышел из тоннеля, продравшись сквозь заросли кустов на выходе, то очутился на берегу пруда, а позади меня, надо мной на горке возвышался… замок Мейендорф! Господи, как я мог сюда попасть из того оврага, где раскинулся «город гномов»? От оврага до замка как минимум километр, а я сделал по тоннелю от силы пару десятков мелких шагов! Я стоял под солнцем и оглядывался обалдело. Да, я был на берегу «барского» пруда, мимо меня шла ухоженная дорожка для санаторных прогулок, и в любой момент могла появиться бдительная охрана, с которой лучше не связываться.

И я поспешил вдоль забора берегом пруда, держась ближе к кустам и железной изгороди, в которой, как я помнил еще с детства, где-то в районе «Красного моста» должны быть слегка разогнутые прутья, сквозь которые мы лазали на браконьерскую рыбалку. Не доходя до моста, я довольно быстро нашел эту заветную щель, но тут меня как громом ударило: «Господи, да ведь я пролезал в эту щель почти тридцать лет назад, когда был еще пацаном — теперь я едва ли в нее пролезу, можно даже и не пробовать!»

Я стоял и тупо, как баран, смотрел на эти изогнутые прутья. И что у меня с головой? Чего я вообще сюда попёрся? Перелезть через высокие острые пики изгороди я тоже не смогу. Я заметался — что делать? Ведь, не дай бог, прихватят меня здесь — пришьют какой-нибудь терроризм, не отмоешься! Как глупо! Остается одно — двигаться обратно! Как мне это сразу не пришло в голову, я будто в ступоре каком-то пребывал! Я скоренько зарысил обратно вдоль забора к дыре, из которой я недавно вылез, прижимаясь к зарослям кустов.

Чудом разыскал заросшую кустами дыру и нырнул в её мрак, двигаясь согнувшись и наощупь. Когда глаза привыкли к темноте, я понял, что проскочил мимо дверки в сарайчик и «добежал» почти до противоположного конца тоннеля, который по началу принял за тупик. Но это был не тупик. В этом конце тоннеля была мощная массивная дверь из почерневшего дерева, обитая поперек и по периметру толстыми полосами из такого же черного ржавого железа. Ни замка, ни ручки на двери не было. Я потолкал её, но она не шелохнулась и казалась просто окаменевшим древним монолитом.

Я двинулся обратно вдоль левой стенки и вскоре нащупал неплотно прикрытую дверку в сарайчик. Но все-таки прикрытую. Не помню, чтобы я её прикрывал, уходя в тоннель. Толкнул её, услышал знакомый противный скрип и хруст петель и протиснулся внутрь деревянного домика. Женщин ни в сарайчике, ни у внешнего входа не было. Я выбрался наружу и обнаружил Тётю с девушками, обрывающими спелые темно-красные ягоды малины с куста, перегнувшего свои колючие ветки через изгородь соседнего участка.

Я стал горячо зазывать их пойти посмотреть этот чудо-тоннель, но, увидев меня в паутине, мусоре и со странно горящими глазами, Тётя встревожилась и отказалась наотрез, мол, не полезу я в эту помойку, а девушки, с испугом глядя на мою обсыпанную пылью и украшенную плесенью и паутиной башку, тоже не проявляли особого энтузиазма. Я махнул рукой — не хотите, как хотите, отряхнул с себя мусор и стал спускаться к ручью, приглашая остальных продолжить путь к замку.

…опять 14 июля, воскресенье, вечер

Закончив осмотр замка и его окрестностей, выслушав мои рассказы о мытарствах Казакова-младшего на съемках «Графини де Монсоро» и о поедании курицы под дубом, насладившись тишиной, покоем и благодатью этого места и спустившегося летнего вечера, мои спутницы почувствовали, очевидно, что экскурсионная программа завершена и всем пора двигаться в сторону дома.

Мы в удивительно светлом, умиротворенном состоянии снова прошли по тихой тенистой улице «санаторского» поселка, но уже в обратную сторону, пересекли шоссе и, пройдя по маленькому мостику, вышли на поле, на дорогу, поднимавшуюся к нашей деревне Шульгино, где на окраине краснел крепким свежим кирпичом надежно укоренившийся на своем месте частный продовольственный магазин, пришедший на смену нашему старому голубому домику советского «сельпо».

В этот момент я вдруг опять неожиданно почувствовал легкое головокружение и снова явственно ощутил запах ландыша, смываемый тонким ароматом амбры.

Поднявшись по дороге через поле, мы вышли как раз к магазину и остановились на небольшой площади перед входом в красное здание. Начинало смеркаться. Я полон энергии и замечательных предчувствий, говорю девушкам: «Барышни, вы спрашивали, так вот, эта дорога от деревни дальше вниз к тому сосновому бору приведет вас прямиком на станцию „Раздоры“. Но зачем вам ехать в ночь в Москву? Оставайтесь у меня, переночуете. Условий особых обещать не могу, но лечь вам будет на что». Девушки немного отошли пошептаться, а на меня напустилась Тётушка: «Ты что, с ума сошел? Куда ты их тащишь? Ты их знаешь? Кто они такие вообще? Может, они проститутки или воровки какие? А может, больные? Мало ли что можно подцепить? И как на это отреагирует хозяйка Анна Ивановна?»

Я добродушно рассмеялся: «Эх, Тётушка, всё в порядке! Да если бы я так думал при встрече с каждой незнакомой женщиной, то я до сих пор ходил бы девственником, бездетным и ни разу не женатым! Оставь, нормальные девки!» Девицы в это время тоже пришли к общему решению и подошли к нам: «Вы уж извините, но мы, наверное, всё-таки лучше поедем». Думаю, они услышали приглушенный, но горячий Тётушкин монолог. А впрочем, по одной только её активной и резкой жестикуляции и недовольному виду уже можно было понять, что им тут не рады. Я замахал руками: «Да бросьте вы, всё нормально, разместимся все, я сейчас куплю винца, выпьем, закусим — Тётушка приготовила такое мясо с овощами, язык проглотите! Давайте, давайте, куда вы пойдете в темный лес на ночь глядя!»

Девушки смешались, и Ирина сказала неуверенно: «Ну, если ты настаиваешь, и если это правда вполне удобно и никого не стеснит, — она покосилась в сторону Тётушки, — то мы, пожалуй, могли бы остаться до утра», — и сжала руку Светы выше локтя. Я радостно раскрыл им объятья, являя образец искреннего гостеприимства, а Тётушка фыркнула и отвернулась, всей своей фигурой показывая, как она недовольна и как она не одобряет такое развитие событий и такое легкомысленное поведение. Их или моё? Я устремился в свет приветливо распахнутых дверей магазина и купил еще водки, пива, вина, мясной нарезки, копченой скумбрии, рыбных консервов, и, загрузив всю эту снедь по пакетам, мы дружно двинулись к дому.

Шли вдоль бревенчатых деревенских домов, прятавшихся за густыми кустами сирени и акации, высаженными вдоль заборов, а я бодро рассказывал спутницам про старый колодец, мимо которого мы проходили, с изумительно чистой, вкусной и всегда очень холодной водой, доставаемой из глубин колодца, где лед на стенках не сходил даже в самые жаркие дни лета, и если заглянуть в колодец, то можно увидеть далеко внизу этот ледяной гладкий хрустальный воротник, висящий над темной водой по периметру деревянного сруба.

Войдя в калитку и подойдя к дому, мы обнаружили на крыльце аккуратно разложенные свежие помидоры, и я поведал, что это мой сосед-алкоголик Витька Касимовский из дома напротив, которого я знаю со времен совместных детских игр, в основном в футбол, рискуя здоровьем и свободой, честно ворует их из парника санаторского хозяйства, чтобы вернуть таким образом долг, который у него образовался из-за моего мягкосердия, когда я давал ему деньги на опохмел, а вернуть их он мне не мог никак, потому что у него не было ни копейки, и я об этом знал.

И, ссужая его деньгами, я надеялся, что он перестанет ко мне ходить, так как вернуть деньги не сможет, но он, паразит, придумал возвращать мне долг ворованными помидорами. Я ему уже объяснял, что не ем ворованных помидоров, но он только глазами хлопает, не понимая, о чем это я, и продолжает носить.

«А ведь подумать только, он продал участок и дом в Жуковке, полученный от совхоза, продал весь родительский участок здесь, в Шульгино, оставив себе пару соток, на которых стоит его старый дом, и все эти колоссальные деньги тупо пропил! Ну, правда, поначалу он купил себе „Волгу“, но через полгода, за которые успел пару раз въехать на ней спьяну в столб, пропил и её!»

Войдя в дом, смирившаяся Тётя разогрела приготовленное ею накануне мясо с овощами, девочки настригли помидорчики-огурчики и приготовили салат, а я почистил скумбрию, открыл консервы, и мы сели на веранде пировать. Ужин удался, даже спели негромко, чтобы не разбудить хозяев за стенкой: «Ночь яка мисячна, зоряна, ясная, видно хоч голки збирай. Выйди, коханая, працею зморена, хоч на хвылыночку в гай…» С непосредственным участием моей музыкальной Тетушки, любительницы украинских песен. По окончании ужина Тётушка со Светой занялись мытьем посуды, а я пошел проводить Ирину в сгустившейся темноте в дальний конец уснувшего участка, до нашего летнего душа. Душ представлял собой дощатую будку, вроде туалетной, с такой же дощатой дверцей и черной железной бочкой с прогревшейся за день водой на крыше.

Ирина зашла в душ и через минуту высунулась из двери, прикрываясь полотенцем, и попросила помочь пустить воду — ей не удавалось отвернуть вентиль на трубе душа под потолком. Его действительно иногда заклинивало, особенно когда хозяин Виктор Николаевич затягивал его покрепче, чтобы не капала вода. Я снял майку, на всякий случай, зашел в душ и ослабил вентиль, из которого тут же побежала струйка теплой, прогретой солнцем воды. Я отстранился от струйки в тесном пространстве душа и оказался вплотную к Ирине, которая стояла у стенки, придерживая на груди синее банное полотенце.

Я встретил её глаза и, несмотря на сгустившуюся темноту, увидел в её влажном взгляде то, от чего кровь ударила в голову, а сердце отчаянно заколотилось. Я взял её за щеки и, приблизив эти темные бархатные глаза к своим, мягко и нежно прихватил своими губами её приоткрывшиеся пухлые губы. Глаза закрылись. Полотенце еле слышно прошуршало, падая вниз на пол, и Ира обхватила меня руками за шею. Я прижал её к себе и почувствовал на своей груди её большие теплые груди. Мои руки скользнули вниз по её талии к ягодицам. Теплая струйка воды тихо стучала мне по темени и стекала на шею и спину, но в следующее мгновение я уже перестал её чувствовать. Все мои чувства были заняты другим.

Вернувшись к дому, мы застали Тётю со Светой, сидящими рядом на крыльце веранды. Тётя что-то рассказывала о сыне Ромке и его собаке, а Света смеялась и трясла головой. Завидев нас, Света перестала смеяться и уставилась на Ирину с кривенькой улыбочкой, за которой читался немой вопрос: «Неужели?» Но вслух было произнесено: «Ну как водичка? Теплая?»

Время было позднее, двор был темен, только свет из открытой двери веранды освещал дорожку от крыльца к калитке. Все зашли в дом и под пару тихих колких реплик Тёти, понятных только мне, стали устраиваться на ночлег. Мы с Ириной без лишних слов, как само собой разумеющееся, разместились в большой комнате на всегда разложенном широком двуспальном диване, Тётя на своем месте в проходной комнате, а Свету положили на диван на веранде.

А когда среди ночи вдруг опять зашумел проливной дождь, громко колотя по железной крыше и по плитке дорожки, мы с Ирой решили освежиться после жарких объятий в душной июльской ночи, и, чтобы не проходить мимо Тёти, спящей в проходной, и Светы на веранде, вылезли через окно прямо в тьму палисадника перед домом, где росли могучие высокие березы, и пустились танцевать там голышом под тугими струями теплого летнего дождя.

Мы кружились, как суфии, в восторге от чуда жизни, подняв руки к темному льющемуся на нас небу, растворенные в природе, слитые с дождем, шлепая босыми ногами по вымокшей траве. Ирина, хотя ее и нельзя было назвать гибкой тростинкой, двигалась рядом настолько раскованно, естественно и радостно, с удивительной мягкой, плавной, женственной грацией, что я вдруг отвлекся от своих восторгов слияния со стихией и залюбовался её танцем, насколько это было возможно в ночной темноте.

Внезапно желание обнять ее, как острая боль, пронзило меня, и я подшагнул к своей партнерше по этому счастливому танцу жизни и, обхватив её сзади, поймал её большие тяжелые танцующие груди, приподнял их и, поигрывая пальцами и сжимая соски, крепко прижал её к себе мокрой спиной и холодной мягкой попой и уткнулся носом в её густые мокрые волосы, которые пахли дождем и ещё чем-то теплым. М-м-м, как это хорошо, и как это правильно! И насколько это лучше моих прежних счастливых танцев здесь в одиночку. И, похоже, я уже начинал привыкать к её богатым формам.

Вода собиралась озерцом в ложбинке, образованной её ягодицами и моими бедрами. Когда смыкание немного ослабевало, вода устремлялась вниз, щекоча ей между булочек, а мне в паху и ниже. Ирина стояла, замерев, наслаждаясь лаской, а потом повернулась и подняла ко мне лицо, по которому быстро катились капли дождя. Дождь стекал по её волосам на плечи и между её полными грудями, которыми она теперь прижималась ко мне.

Мы стояли в темноте, и по отблеску в её зрачках светлячка далекого желтого фонаря на деревенской улице я понимал или, скорее, угадывал, что она пытается заглянуть мне в глаза своими влажными темными глазами. Потом она потянулась губами к моим губам, я ответил, и мы, слившись в тесном объятии, медленно поплыли по кругу в новом парном танце под потоками воды, льющейся на наши головы, шелестящей по листве берез и сирени, и этот шелест сливался с неровным шелестом наших ног в мокрой траве.

В какой-то момент мы поняли, а вернее, почувствовали, что хотим перенести продолжение танца в теплую постель. Нам предстояло проделать обратный путь опять через окно, но от земли до окна высота была уже побольше, чем изнутри дома от пола до подоконника, поэтому мне пришлось помочь ей — сначала я подставил плечо, чтобы она оперлась на него и взобралась на завалинку, пока я придерживал ее рукой за скользкую плотную талию, а затем, когда она закрепилась на завалинке, схватившись руками за раму, подсел на корточки и, подхватив её под ягодицы, осторожно подтолкнул вверх её круглую попу, отсвечивающую своей белизной, как полная луна, нет, как две полулуны, помогая подняться коленями на подоконник.

И это простое движение, и это очаровательное зрелище крупным планом восхода полной луны в раме темного окна еще добавило мне сердцебиения и желания поскорее добраться с этим небесным телом до постели. К счастью, пара сухих полотенец висела на спинке стула рядом с окном, и взаимное обтирание, перемежаемое поцелуями, потискиваниями и поглаживаниями пушистых мест, не заняло много времени, и скоро мы были уже под одеялом, а в соседней проходной комнате ворочалась Тётушка. И как ей удавалось простой сменой позы во сне так ощутимо транслировать свое недовольство? А с веранды доносились скрипы и позвякивания пружин продавленного дивана, на котором, по нашим расчетам, должна была спокойно спать Света.

…опять 15 июля, понедельник, утро

Наутро, позавтракав и освежившись пивом, чтобы привести в порядок заторможенную после вчерашних продолжительных возлияний голову, девушки стали собираться домой, где их якобы ждали важные и неотложные дела, а мы с Тётушкой на речку. Стояло солнечное и уже жаркое утро. Ира поцеловала меня и шепнула: «Спасибо». Я немного удивился: «За что?» Она помедлила мгновение: «За дождь!» — блеснула на меня своими черными глазами и сунула мне клочок бумаги, на котором был написан телефон.

Мы с Тётей проводили девушек через неподвижный, напоенный разогретым хвойным духом сосновый бор до станции «Раздоры», тепло и с грустинкой с ними попрощались и звали приезжать еще. Ну, то есть я грустил и звал, а Тётя была подчеркнуто вежлива и немногословна. Когда электричка, пошипев дверями, поглотила наших новых знакомых и с гудением покатилась от перрона, мы с Тётей проследовали дальше на речку, но в этот день не произошло ничего интересного, даже погода оставалась ровной, спокойной и жаркой до самого вечера.

Ночью опять пошел дождь, но танцевать под его струями я уже не пошел, что-то настроения не было. Зато у Тётушки настроение весь день было превосходным, и надо отдать ей должное — ни слова обсуждения по поводу неожиданных ночных гостей произнесено не было.

…опять 16 июля, вторник, день

На следующий день Тётушка, состряпав мне большущую кастрюлю своего потрясающего рассольника, засобиралась в Москву, решив, очевидно, что вполне выполнила свой социальный долг по моральной поддержке и подкормке временно беспризорного племянника. Я проводил её до станции, а сам направился к речке, надеясь в покое вернуться к чтению «Пространственно-временных парадоксов». Признаться, текст очень меня заинтересовал и даже как-то взволновал.

«Но вот ещё интересный вопрос: а что мы знаем о нашем «настоящем», как оно возникает, как оно влияет на будущее? Может быть, сначала попробовать разобраться с ним? С этим мгновенно исчезающим моментом, в котором мы, в сущности, только и живем. Как этот момент возникает, как он формируется под воздействием прошедшего мгновения и как он определяет следующее мгновение?

Можно предположить, что человек обладает пресловутой свободой воли, то есть не детерминирован в выборе своих действий, шагов и поступков, но если это и так, то это может быть справедливо только в очень узком коридоре возможностей. Но вот с философской точки зрения даже такая суженная свобода выбора — это всего лишь иллюзия, ибо сиюминутный выбор человека окажется строго детерминирован его текущим психоэмоциональным состоянием, к которому он подошел в результате предыдущих «выборов» и которое есть суть всего предыдущего опыта и всех пережитых им событий.

Но если поискать доступный для понимания образ, то выбор или просто жизнь человека представляет собой свивание нити своей жизни из волокон представляющихся ему вариантов будущего и затем вплетение этой нити в общую ткань жизни Вселенной. А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих «нитей жизни» выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия.

И если оно окажется в моменте относительного прошлого по сравнению со своей нитью, то, имея опыт проживания подобного события в своей жизни, сможет воздействовать на сиюминутный выбор конкретного волокна этой нити субъектом (его «параллельным Я»). Может быть, так примерно и действуют наши Ангелы-хранители, видящие варианты развития событий и оберегающие нас таким образом от неприятностей и опасностей?»

Я встрепенулся, будто бы ото сна, и уставился на раскрытую книгу, лежащую передо мной на подстилке. У меня было ощущение какого-то провала во времени. На всякий случай я вытащил из сумки часы и посмотрел на циферблат. Я был на пляже чуть больше двух часов, я купался, загорал и читал. На сколько же я мог «выпасть»? Легкий ветерок зашелестел страницами книги, и я прижал их ладонью. Под пальцами были строки:

«После закладывания образного „фундамента“ будущего в некоторых частях информационного поля и коллективной реальности начинают происходить события, которые уже нельзя назвать случайными и которые способствуют осуществлению планов или намерений фантазирующего индивидуума. То же и с прошлым. Именно вы своими мыслями притягиваете в настоящий момент те варианты из бесконечного количества „прошлых“, которые соответствуют вашему состоянию в „сейчас“. При этом прошлому свойственно оставлять материальные следы, легко обнаруживаемые в настоящем, начиная от египетских пирамид и кончая вчерашней газетой. А еще следует учесть, что вашим вниманием может управлять „высшее Я“ (дух), которое сознательно участвует в притяжении и выборе этих версий реальности».

Да-да… что-то по поводу материальных свидетельств… Но что? И в связи с чем? Что-то не соображу…

Я пошел и занырнул в прохладную, ласковую, легкую речную воду, чтобы охладить голову и подгоревшее на солнце тело и, главное, стряхнуть какое-то непонятное мозговое оцепенение и смутное ощущение, что упустил что-то важное, но что — никак не вспомнить. Это как сильное впечатление от яркого сна, который быстро стирается из памяти, и через минуту уже не можешь вспомнить сам визуальный ряд образов сна, и остается только то самое, медленно истончающееся ощущение чего-то упущенного и значимого.

…16 июля, вторник, вечер

Вернувшись с пляжа, я завалился на диван с приятной, легкой усталостью, которая бывает не от интенсивной работы, а от ленивой праздности. Сейчас немного поваляюсь и разогрею себе Тётушкин рассольник. Тётушка у меня — золото! Вот только с этими девушками малость обломала. Но, может она и права? Чего искали эти девушки в Барвихе кроме приключений? Знакомств с олигархами? Но я-то уж точно им в этом случае не подходил. А выпили мы изрядно и прогулялись в замок хорошо. Да, славно! А ещё этот странный домик с тоннелем. Надо будет туда сходить ещё раз как-нибудь. Может, завтра? Если будет настроение. И надо ещё заняться конспектами, давно уже к ним не подходил. Давно собираюсь, и даже взял сегодня с собой на пляж тезисы и темы, чтобы пробежаться и понять, что помню, а что надо почитать и освежить. И вот, в результате, что полезного я сделал сегодня? Да ничего — пробалдел себе целый день на пляже, на солнышке, пиво попивал, да читал книжку.

Да-да-да, книжку. Что-то важное связано с этой книжкой. Что? Мысли автора мне в целом импонируют, и взгляды на природу времени вполне совпадают с моими. И соображения по поводу множественности вариантов развития событий и нитей возможностей, и этой ткани, и всего прочего мне очень близки. А что-то ведь там было новое и очень важное. И что? Надо глянуть.

Я с усилием встал с дивана, обошел стол, полез в пляжную сумку, которую по приходу бросил на стул, и извлёк книгу. Когда я двинулся обратно к дивану, увидел на буфете клочок бумаги с какими-то цифрами — семь цифр. Я взял бумажку в руки и вгляделся — это явно был телефонный номер. Но чей? Тётя, что ли, записала? Кому? Мне? Когда и для чего? И ни имени, ни фамилии. Интересно, давно он тут лежит? Чёрт его знает, но вчера, вроде, не было. Или уже был? Надо будет узнать у Тёти. Я сунул бумажку под обложку книги, улегся на диван, раскрыл её наугад и с первого попавшегося абзаца начал читать.

«А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих „нитей жизни“ выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия…»

На меня стала накатывать лёгкая дрема…

…опять 16 июля, вторник, вечер

Вернувшись с пляжа, я завалился на диван с приятной легкой усталостью, которая бывает не от интенсивной работы, а от ленивой праздности. Немного повалявшись на продавленном диване на веранде, я вдруг вспомнил, что где-то остался телефон Ирины. Почему я вспомнил, не знаю, ведь сегодня у меня и мысли не было, чтобы ей позвонить. А правда, почему не было? Не зацепила или не успел соскучиться? Да нет, ничего подобного — просто не было мысли, и всё.

Но я решил встать и найти бумажку с её номером. Куда я её положил? Вот она меня целует здесь на веранде и суёт бумажку. Я беру бумажку и… не помню! Постой, вроде я кладу её вот здесь на старый буфет. Но её здесь нет! И куда она могла деться? Мог я её прибрать куда-нибудь?

Теоретически мог, конечно, но не помню… И зачем мне её прибирать? Спрятал куда-нибудь понадежнее? Но куда? Лежала бы здесь и лежала. Может, сдуло сквозняком на пол? Не видать. Может, Тётя прибрала? Вообще-то, она могла! Вот чего ей блюсти мою нравственность и чистоту? Видно, девки ей не понравились конкретно. А когда ей какие девки нравились? Ладно. Надо будет поискать потщательнее потом. Но вообще интересно — всякий хлам, салфетки, старые газеты лежат, а моей бумажки нет.

Я даже затосковал, будто меня лишили чего-то дорогого, хотя я об Ирине почти и не вспоминал. А о чем я вспоминал? Да ни о чем, балдел себе на солнышке, пиво попивал, да читал книжку. Да-да, книжку. Что-то важное связано с этой книжкой. Что? Мысли автора мне в целом импонируют, и взгляды на природу времени вполне совпадают с моими. И соображения по поводу множественности вариантов развития событий и нитей возможностей, и этой ткани, и всего прочего мне очень близки. А что-то ведь там было новое и очень важное. И что?

Я полез в пляжную сумку и извлек книгу. Когда я снова улегся на диван, пристроив затылок на подушку, обтянутую гобеленом с тоскующей у ручья Алёнушкой, и раскрыл книгу, из неё мне на грудь выпал листок из тетрадки в клетку. Но не с искомым телефоном. И что это за листок? Я его точно в книгу не клал. Весь листок был исписан ровными строчками. Записано аккуратно, мелким почерком, и почерк этот был… мой!

Глава 2 — «БУКЕТ МОЕЙ БАБУШКИ»

Я решил немного размяться — залежался малость. Пошел в большую комнату, встал в центре ковра с толстым ворсом лицом к распахнутым в палисадник окнам и начал делать свои обычные упражнения на разминку и растяжку. Краем глаза вижу, что мое отражение в центральной створке старого трехстворчатого гардероба, который тут принято называть «шифоньером», повторяет за мной мои движения. Естественно.

А надо сказать, что в этих «шифоньерах» вся эта центральная створка и представляла из себя одно большое зеркало, в которое было удобно рассматривать себя в «полную тушку» — от макушки до пяток. Я делаю свои упражнения и дохожу до последнего, китайского, которое называю «трясучкой», потому что оно выполняется так: надо немного согнуть ноги в коленях и чуть наклониться вперед, словно бы вы стараетесь изобразить обезьяну с висящими вдоль тела руками, и потом начать мелко трястись всем расслабленным телом, как бы прогоняя волну от макушки до пяток. Очень полезное упражнение для улучшения общего тонуса, перераспределения энергии по телу, снятия зажимов и общего омоложения.

Начав это упражнение, я повернулся лицом к зеркалу, чтобы лучше контролировать правильность выполнения. При этом я еще решил его немного усложнить и стал слегка поворачивать корпус и попеременно немного выставлять вперед то одну, то другую ногу. И вдруг я замечаю, что мое отражение в зеркале движется не совсем синхронно со мной, слегка отставая поначалу, а затем вообще выпрямилось и пританцовывает, как-то подбоченившись.

Я обалдело смотрю в зеркало и вижу, что выгляжу довольно странно: у меня кудрявые темные волосы до плеч, на мне синий джемпер и черные спортивные штаны, которых у меня сроду не было, а главное, я — женщина! Ну, то есть не я, а мое отражение.

Я удивлен, но, признаться, почему-то не очень. А мое отражение останавливается, поворачивается с выражением типа «да надоело мне это все» и уходит за раму зеркала! И тут я боковым зрением вижу, как из-за моей спины, как будто бы отделившись от меня, выходит такая же женская фигура в синем джемпере, правда, какая-то полупрозрачная, как эфирное тело, и встает рядом со мной.

Я начинаю понимать, что отражение в зеркале повторяло движения этой полупрозрачной фигуры, а вовсе не мои. Я взглянул в зеркало и увидел, а вернее НЕ увидел отражения в нем этого полупрозрачного двойника. Впрочем, и моего отражения в зеркале тоже не было. В зеркале отражалась противоположная стена комнаты, как это и должно было быть. А меня нет.

А что есть, так это удивительное физическое ощущение, что меня разделили надвое, что этого «двойника» из меня взяли и вытянули. Такое странное и неприятное ощущение. И я стою смотрю на эту полупрозрачную фигуру, а она смотрит в сторону пустого зеркала.

…все ещё 16 июля, вторник, вечер

Я открыл глаза на своем продавленном диване от ощущения дискомфорта из-за упершейся в ребра пружины. Боже, какой странный сон. И какой-то тревожащий. Остался мутный кисловатый осадок. И когда я успел заснуть и просмотреть сон? Я потянулся, потер щеки и глаза, встал и пошел в комнату к «шифоньеру». Не знаю, что я там надеялся увидеть, но пошел.

Я зачем-то внимательно осмотрел шифоньер и старое зеркало с темными пятнами по углам, где от времени изнутри отслоилась амальгама. И сам шифоньер как шифоньер — верхняя крышка с немного выдающимся вперед нависающим, как козырек, карнизиком, скругленными углами, дверками на латунных рояльных петлях, со вставками светлой фанеровки. Я даже приоткрыл скрипнувшую дверку и заглянул внутрь, посмотрел на зеркало изнутри. Ничего особенного, разумеется. Гардероб и гардероб, пахнущий старым деревом и зависевшейся одеждой.

Заглянул в зеркало. Увидел там то, что и должно было быть в зеркале — отражение своей физиономии, вполне обычное, с короткой стрижкой, заметными залысинами, немного помятое после сна, с вафельным отпечатком от гобеленовой подушки на щеке. И ничего женского, конечно. Слава богу! И что это такое женское из меня вылезло? Анима? Женская часть альтер эго? Да, ерунда какая-то. Сон, он сон и есть. Чего только во сне не бывает.

Я встряхнулся, отмахнувшись внутренне от неприятного тревожного ощущения, и отправился на терраску. Пора заняться конспектами! Так, где-то тут, я помню, специально положил в «Парадоксы» страничку с подготовленными в день отъезда Тетушки тезисами — писал, пока она готовила свой замечательный рассольник. Я потряс книгу «Парадоксы», но из нее большой белой бабочкой выпорхнул только тот самый клочок с телефоном. Ах да, совсем забыл — вот еще история с телефоном. Ну да бог с ним, потом буду разбираться. Я сунул бумажку в карман джинсов.

А где же тезисы? Их нет! Может быть, потерял на пляже? Или вывалились в сумку? Я перерыл сумку, но листка с тезисами в ней не нашел. Черт! Ладно, бог с ним, пройдусь прямо по конспектам, полистаю еще раз. Я стал перебирать свои тетради в коленкоровом переплете, сложенные на изящной старинной этажерке красного дерева, чудом уцелевшей в этом деревенском интерьере, считай, почти антикварная мебель, и, прочитав название курса и темы, записанные на первом листе тетради, с тоской откладывал одну за другой в сторону — что-то не было настроения все-таки погружаться в записи.

Может, книжку взять — я двигал по полке Юнга, Адлера, Франкла, Менегетти, нет, все как-то мимо настроения, вернуться что ли к «Пространственно-временным парадоксам»? И вдруг увидел небольшую книжицу с синей обложкой, про которую совсем и забыл — сунул ее в баул с вещами в последний момент сборов на дачу. И купил-то ее накануне отъезда, в основном так, больше для расширения кругозора.

Книжка называлась «Голографическая вселенная», автор Майкл Талбот, австралиец, прожил, увы, недолгую жизнь с 1953 по 1992 год, не дожил даже до моих сорока лет (и почему Вселенная забрала его так рано?), но успел написать кучу умных книг, «…подчеркивающих параллели между древним мистицизмом и квантовой механикой. Опираясь на исследования и выводы Дэвида Бома и Карла Прибрама, Талбот развивал идею и теоретическую модель реальности, предполагающей, что физическая вселенная подобна гигантской голограмме», как было написано в аннотации. Да, любопытно, парень поставил вопрос ребром: существует ли объективная реальность, или Вселенная — просто фантазм?

Я взял с веранды легкое складное кресло из гнутых алюминиевых трубок, на которые было натянуто выцветшее полосатое полотно, и, зажав подмышкой книжку Талбота, вышел в сад под березы.

«…В определенных условиях элементарные частицы, например электроны, способны мгновенно сообщаться друг с другом независимо от расстояния между ними. Не имеет значения, 10 футов между ними или 10 миллиардов миль.

Каким-то образом каждая частица всегда знает, что делает другая. Проблема этого открытия в том, что оно нарушает постулат Эйнштейна о предельной скорости распространения взаимодействия, равной скорости света. Поскольку любое движение быстрее скорости света равносильно преодолению временного барьера, эта пугающая перспектива заставила некоторых физиков попытаться объяснить это явление сложными обходными путями. Но других это вдохновило предложить более радикальные объяснения.

Например, физик лондонского университета Дэвид Бом считает, что реальной действительности в традиционном понимании не существует, и что, несмотря на ее очевидную плотность, вселенная в своей основе — фикция, гигантская, роскошно детализированная голограмма. Чтобы понять, почему Бом сделал такое поразительное заключение, нужно сказать о голограммах…»

Так, с голограммами всё понятно, знаем, что это такое и как они получаются. Я пролистнул пару страниц…

«… Сделанный снимок выглядит как бессмысленное чередование светлых и темных линий. Но стоит осветить снимок другим лазерным лучом, как тотчас появляется трехмерное изображение снятого предмета.

Трехмерность — не единственное замечательное свойство голограмм. Если голограмму разрезать пополам и осветить лазером, каждая половина будет содержать целое первоначальное изображение. Если же продолжать разрезать голограмму на более мелкие кусочки, на каждом из них мы вновь обнаружим изображение всего объекта в целом. В отличие от обычной фотографии, каждый участок голограммы содержит всю информацию о предмете.

Принцип голограммы «все в каждой части» позволяет нам по-новому подойти к вопросу организованности и упорядоченности. Веками западная наука развивалась с идеей о том, что лучший способ понять явление, будь то лягушка или атом, — это рассечь его и изучить составные части. Голограмма показала нам, что некоторые вещи во вселенной не могут нам этого позволить. Если мы будем рассекать что-либо, устроенное голографически, мы не получим частей, из которых оно состоит, а получим то же самое, но поменьше размером.

Бом уверен, что элементарные частицы взаимодействуют на любом расстоянии не потому, что они обмениваются таинственными сигналами между собой, а потому, что их разделенность есть иллюзия. Он поясняет, что на каком-то более глубоком уровне реальности такие частицы — не отдельные объекты, а фактически продолжения чего-то более фундаментального.

Чтобы это лучше уяснить, Бом предлагает следующую иллюстрацию.

Представьте себе аквариум с рыбой. Вообразите также, что вы не можете видеть аквариум непосредственно, а можете наблюдать только два телеэкрана, которые передают изображения от камер, расположенных одна спереди, другая сбоку аквариума.

Глядя на экраны, вы можете заключить, что рыбы на каждом из экранов — отдельные объекты. Но, продолжая наблюдение, через некоторое время вы обнаружите, что между двумя рыбами на разных экранах существует взаимосвязь. Когда одна рыба меняет положение, другая также меняет, пусть и немного, но всегда соответственно первой. Когда одну рыбу вы видите «анфас», другую непременно «в профиль». Если вы не знаете, что это один и тот же аквариум, вы скорее сделаете заключение, что рыбы должны как-то моментально общаться друг с другом, чем то, что это случайность.

Так, про рыб в аквариуме я тоже уже где-то слышал. Я перевернул еще несколько страниц вперед.

«Способность создавать иллюзию того, что вещи находятся там, где их нет, и есть главное свойство голограммы. Голограмма имеет видимую пространственную протяженность, но, если провести рукой сквозь нее, вы ничего не обнаружите. Несмотря на свидетельство ваших органов чувств никакой прибор не обнаружит присутствие энергетической аномалии или материи на месте голограммы. Это происходит потому, что голограмма — это виртуальный образ — образ, возникающий там, где его нет, и обладающий не большей глубиной, чем ваше „трехмерное“ отражение в зеркале…»

Закрыв книгу, я посмотрел на часы — дело к ужину. Меня ждал Тётушкин рассольник, салат из свежих помидоров, буженина с хреном и солёные огурчики. Так, а водочки совсем не осталось? Я внимательно изучал внутренности старого холодильника «Север». Да, бутылка стоит, но тут на донышке. А, черт, сгоняю в магазин, прикуплю водочки под рассольник и чего-нибудь еще. Кстати, и хлеб на исходе.

Я занес кресло в дом, сунул книгу в пляжную сумку, выкатил велосипед и помчал к магазину. Запарковав свое транспортное средство у входа в магазин, я уловил боковым зрением телефонную полубудку на одной ноге, стоящей у края площадки перед магазином, и вспомнил про бумажку с незнакомым телефоном. Ага, позвоню-ка я сначала Тётушке, попробую узнать, откуда взялась эта бумажка, может, она знает?

Положив жетон в монетоприемник, я набрал Тётушкин номер и долго слушал длинные гудки. Похоже, Тётушки нет дома. И что делать? Я вытащил из кармана бумажку с таинственными цифрами и стал крутить ее в руках. И с чего я взял, что это номер телефона? Может быть, это какой-то код? От сейфовой ячейки, например. Да нет, глупость какая-то, конечно, это телефон! А, ладно — была не была! И набрал записанный номер цифру за цифрой.

Я напряженно вслушивался в гудки, готовясь извиниться, если что. А что — если что? «Алло, я слушаю», — голос был женский и даже как будто немного знакомый. Я, поколебавшись, сказал: «Добрый вечер, вы, ради бога, извините, просто я нашел у себя записанный номер телефона и не мог вспомнить, откуда он, подумал, что впопыхах записал номер, возможно, важный, и забыл, чей он!» «А вы кто?» — спросили на том конце провода. «А, да, извините, меня зовут Андрей, а телефон я нашел у себя на даче…» «А, Андрей! А это я — Ирина! Ты что, забыл — это я сама написала тебе свой телефон утром, когда мы прощались! Ну ты даешь! Ты что, реально такой рассеянный? Или был не в себе с похмелья?» «А-а-а, Ирина, ну конечно! То-то я слышу — голос как будто знакомый. Конечно — Ирина. Но позволь, ты говоришь утром? Как утром? Каким утром? Мы же распрощались вечером у магазина, вы, к моему великому сожалению, пошли со Светой на электричку, а мы с Тётушкой домой. И телефон ты мне не отставляла, ну, по крайней мере, я этого не помню. Да, конечно, мы все были немного навеселе, но не настолько…»

Возникла пауза, потом Ирина спросила тихо: «Ты действительно ничего не помнишь?» «Не, ну как ничего, я много чего помню, но вот бумажку с телефоном и вот это — утро…» «Знаешь, — сказала Ирина мрачно, — мне всё это не нравится. Не пойму, это шутка, ты так прикалываешься или…? В общем, придёшь в себя, звони. Или не звони, не знаю. Пока!» И она повесила трубку.

Я стоял, оглушенный этим странным разговором, и ничего не мог сообразить. В каком-то мозговом ступоре я зашел в магазин и стал тупо разглядывать зеркальные полки, соображая, что мне надо купить. Но, черт, я не смогу уснуть спокойно, пока не проясню эту загадку с телефоном и с этим «утром»! Я выскочил из магазина, направился к автомату и еще раз набрал номер Тетушки. Пусть она расскажет мне про «утро»! Ее телефон по-прежнему не отвечал. Я вдруг заколебался на минуту, а потом решительно набрал номер Ирины. Когда она ответила, я уже знал, что я ей скажу.

Ночью опять пошел дождь. Да ещё и с грозой! Я вышел голышом в сад и стал кружиться и приплясывать, как обычно, под теплыми тугими струями, подставляя под них лицо и улыбаясь темным небесам. И вдруг во вспышке молнии я совершенно отчетливо увидел метрах в трех от себя фигуру обнаженной женщины с большой тяжелой грудью, которая тоже танцевала в струях дождя, воздев руки к небу! Лица ее я разглядеть не успел за то краткое мгновение, пока она была высвечена молнией, но плотную фигуру и грудь, обливаемые водой, я видел совершенно отчетливо, и было в этой фигуре что-то неуловимо знакомое.

Я остановился и стал вглядываться в темноту сада. Никого! Близкие молнии полыхнули еще пару раз, разрывая воздух грохотом и треском, но фигура больше не проявлялась. Я нарочно прошел по тому месту, где она танцевала, но ни её, ни никаких её следов я, конечно, не увидел, только легкий запах озона, растворяющийся в дожде. Наверное, от молний. Танцевать больше не хотелось, и я зашел в дом, взял полотенце, стал вытираться в задумчивости и не сразу заметил, что полотенце влажное. С пляжа, что ли, еще не просохло? Да нет, на пляж я брал другое. Отчего же оно отсырело? Может, не просохло с прошлого купания? Да бог с ним! На сегодня загадок хватало и без этого. Надо отправляться в постель!

…17 июля, среда, утро

На следующее утро я быстро собрался и уже без десяти двенадцать торчал на своем велосипеде у касс продажи билетов станции «Раздоры», не слезая с седла, чтобы меня получше было видно. По моим подсчетам, Ирина должна была приехать на электричке, прибывающей в 12:10. Электричка подкатилась к перрону, разъехались двери, вышли какие-то люди, но её я не увидел. Перрон просматривался хорошо в обе стороны от домика с кассами. Он быстро опустел. Ее не было. Точно не было. Следующая электричка из Москвы в 12:35. Я немного прокатился по лесу, чтобы успокоиться, и вернулся к станции. В 12:30 я уже опять был на своем посту у билетных касс. Пришла электричка. Ее опять не было. Ладно, подождем, мало ли что могло задержать девушку? Мытье головы, макияж, телефонный разговор, строгая мама. Что угодно, я ведь ни черта о ней не знаю! Наконец, просто передумала! Следующая электричка в 13:05. Хорошо, дождемся и эту. Чтобы немного отвлечься и успокоиться, я достал из сумки книгу Талбота:

«Откуда появилась голографическая модель? Надо заметить, что некоторые аспекты этой теории намечались в различных древних культурах. Это знаменательно в том смысле, что еще в древности, по крайней мере интуитивно, вселенной уже приписывали голографические свойства. Поскольку материальная вселенная представляет собой реальность второго порядка, созданную „завуалированным“ сознанием, индусы говорят, что она пребывает в переменчивом и иллюзорном, вечно текущем состоянии, известном как майя. Следует знать, что природа иллюзорна (майя), а Брахман — источник иллюзии. Существа, населяющие этот мир, — его части. Майя дробит единое сознание, в результате чего предметы кажутся отделенными от наблюдателя — так появляется множественная вселенная. И этот объективный мир существует, пока [человеческое] сознание не избавится от вуали, или обусловленности. Но в конечном состоянии различия пропадают, поскольку чувства, чувствующий и предмет чувствования сливаются воедино…»

Зачитался, увлекся и не заметил, как пролетело время. Из вдумчивого чтения меня вытряхнул свист подошедшей к перрону электрички. Я встрепенулся и сосредоточил всё свое внимание на выходящих из поезда людях. Все вышли и все ушли в лес и в поселок. Ирины не было! Перрон опять опустел. После этой электрички по расписанию перерыв до 15:10. Надо ей позвонить. Черт! Давно надо было сообразить. А где же бумажка с ее телефоном?

Я пошарил по карманам, бумажки не было. И куда я ее дел? Не помню. Вчера вечером, конечно, пришлось хлопнуть рюмочку другую для успокоения нервов, но память я не терял. Ну, видно, просто выложил из кармана. Да не важно, цифры номера хорошо отпечатались в моей памяти после вчерашних звонков.

На станции телефон не работал, пришлось доехать до здания Районной администрации. Это ничего не дало — долго слушал длинные гудки. Перезвонил еще раз через двадцать минут. Потом еще через двадцать пять. Тот же результат — пусто.

Тревога стала подниматься от солнечного сплетения, разливаться в плечах и стучать в висках. Только я успокоился в надежде выяснить, что же все-таки произошло в тот вечер и как обстоят дела с моей головой, и вот пожалуйста — облом! Так, перестаем нервничать и едем на речку охлаждать воспаленную голову. Я сел в седло и почувствовал, что у меня слегка закружилась голова от всей этой неразберихи, а из лесу будто бы донесся легкий запах ландышей. Я покрутил головой, восстановил ясность видения, встряхнулся и нажал на педали.

Я стоял на берегу большого пруда у самого выхода из тоннеля, а позади меня на горке возвышался… замок Мейендорф! Господи, как я мог сюда попасть из того оврага, где раскинулся «город гномов»? От оврага до замка как минимум километр, а я сделал по тоннелю от силы пару десятков мелких шагов! Я стоял под солнцем и оглядывался обалдело. Да, я был на берегу «барского» пруда, мимо меня шла ухоженная дорожка для санаторных прогулок, и в любой момент могла появиться бдительная охрана, с которой лучше не связываться. И я поспешил вдоль забора берегом пруда, держась ближе к кустам и железной изгороди, в которой, как я помнил еще с детства, где-то в районе «Красного моста» должны быть слегка разогнутые прутья, сквозь которые мы лазали на браконьерскую рыбалку. Немного не дойдя до моста, я довольно быстро нашел эту заветную щель, но тут меня как громом ударило: «Господи, да ведь я пролезал в эту щель почти тридцать лет назад, когда был еще пацаном — теперь я уж точно в нее не пролезу, можно даже и не пробовать!» Я стоял и тупо, как баран, смотрел на эту щелку. И что у меня с головой? Чего я вообще сюда поперся? Перелезть через высокие острые пики изгороди я тоже едва ли смогу. Я заметался — что делать? Ведь, не дай бог, прихватят меня здесь — пришьют какой-нибудь терроризм, не отмоешься! Как глупо! От охватившей меня паники у меня вдруг закружилась голова, и я отчетливо ощутил запах ландышей, смываемый сильным ароматом амбры.

Черные прутья загородки поплыли влево от меня, слегка размываясь, потом замедлились и замерли. Четкость изображения восстановилась. Я стоял теперь с внешней стороны ограды и смотрел сквозь нее на «барский» пруд и на прячущегося в прибрежных зарослях Яшку. Яшка был местным деревенским белобрысым парнем, на год меня старше, драчуном и матерщинником. Он учился на повара в ПТУ. Собственно, звали его на самом деле Николаем, но кличка «Яшка» ему очень подходила. А появилась она, скорее всего, от того, что у него фамилия была Яхонтов. Впрочем, половина деревни Шульгино носила фамилию Яхонтовых, а Яшкой звали только этого Кольку.

Яшка, как и многие деревенские, был заядлым рыбаком. У наших шульгинских прудов надо было сидеть всю ночь, чтобы натаскать десяток уклеек и мелких карасиков, а в «барском» пруду рыбу разводили специально для «барской» рыбалки, да какую: щуку, зеркальных карпов, плотву. Но приезжавшие в санаторий «шишки» рыбалкой не увлекались, они находили себе другие забавы и интересные занятия.

С моего наблюдательного поста Яшкино местоположение за забором обозначал только тонкий прутик удилища, торчавший из кустов низко над водой. Вдруг справа показалась фигура охранника, медленно бредущего по дорожке вдоль пруда. Охранник шел в нашу сторону. Я тихо свистнул. Удочка дернулась, скрылась в кустах, и через несколько секунд из них вынырнул Яшка. Пригибаясь как можно ниже, он скользнул к щели в загородке, придерживая удочку и целлофановый пакет с уловом.

Я перехватил у него удочку и пакет, которые он просунул между прутьев ограды, — ого, пара жирных золотистых карпов лупилась на меня круглыми глазами сквозь мутную воду и целлофан! Яшка протиснулся в лаз в изгороди и, потянув из высокой травы за ободранный хромированный руль свою потрепанную видавшую виды «Украину», поставил ее на колеса.

Охранник заметил нас и грозил кулаком с той стороны забора. Мы заржали, вспрыгнули на велосипеды и покатились по крутой петле Подушкинского шоссе к проселку, который должен был нас привести на край деревни Шульгино, где наверху подъема на маленькой площади голубел деревянный домик нашего «сельпо».

…17 июля, среда, вечер

Вкатившись в горочку по дороге с пляжа, я остановился у магазина и решительно направился к телефонной будке. Мне очень хотелось узнать, почему Ирина не приехала. Может быть, что-то случилось, или… просто не захотела? Я набрал ее номер. «Алло, слушаю», — услышал я ровный и знакомый голос. «Привет! Как у тебя дела? Всё в порядке? Я тебя ждал, ждал и так и не дождался…» «Привет… А это кто?» — прозвучал в трубке удивленный голос Ирины. Опа! Не узнала! «Да это же я — Андрей, — начал я с подкатывающимся чувством легкой тревоги, — ты меня не узнала?» «Андрей? А какой Андрей?» Настроение у меня совсем упало. «Ир, ну как какой? Андрей из Шульгино. Ты что, забыла — Барвиха, Шульгино…» «А-а-а! Андрей! Привет! Ну конечно, помню — озеро, замок… Но постой, а откуда у тебя мой телефон?»

Тут у меня внутри что-то обвалилось: «Ир, ну как откуда, ты же вроде как сама его оставила мне утром перед отъездом домой, я тебе вчера звонил, мы договорились сегодня встретиться в двенадцать часов в Раздорах на станции, а ты не приехала. Ну ты что? Шутишь? И, кстати, я хотел узнать — почему не приехала? Не смогла?»

Трубка безмолвствовала, потом я услышал тихий, напряженный голос: «Каким утром? Я ничего тебе не оставляла. Мы тогда со Светкой вечером попрощались с вами у магазина и пошли на станцию. Я продиктовала тебе свой телефон? Не помню. Когда? По дороге из замка? Не помню. Подожди, ты сказал утром? Каким утром?»

Меня начало трясти — она что, издевается? Нарочно? Я и так ничего не понимаю, а она еще… Вчера говорит одно, сегодня другое, причем то же, что я ей вчера рассказывал про наше расставание у магазина. Мне захотелось завыть! «Ира-а-а! — простонал я в трубку, — пожалуйста, не своди меня с ума! Скажи, я с тобой вчера разговаривал по телефону, просил приехать в „Раздоры“?» «Тихо, тихо! Ты что? С тобой всё в порядке? Ничего ты мне не звонил, и мы ни о чем не договаривались. Я до сих пор не понимаю — откуда у тебя мой телефон? Светка, что ли, дала его тебе тайком?»

Если бы провод у трубки был подлиннее, я бы просто съехал вниз и сел на землю. Но я взял себя в руки и остался стоять на ногах, только привалился спиной к стеклу этой дурацкой полубудки. «Ир, послушай, бог с ним, с телефоном, у меня к тебе большая просьба — ты могла бы завтра опять, нет, просто завтра приехать в „Раздоры“ в двенадцать часов, или скажи, в какое время тебе будет удобно? Мне очень нужно, мне это очень важно!»

«Ну, вообще-то я завтра не работаю и могла бы приехать, — в её голосе слышалась оторопь. — Да, хорошо, в двенадцать меня устраивает. Да, вполне хорошо. Купальник брать? Ну да, конечно, что я спрашиваю. Извини, всё так неожиданно!» «Ира, пожалуйста! Я тебя буду ждать! Обязательно!» «Хорошо, хорошо, до завтра».

Я еще постоял в будке с трубкой в руках, слушая гудки отбоя и приходя в себя. Ну и кто тут сумасшедший? Неужели все-таки я? А, черт, как не хочется! Я повесил трубку на рычаг и пошел в магазин. Так, возьму две большие литровые бутылки водки и четыре пива. Да, тут точно «без пол-литра не разберешься»!

Я уже заканчивал наслаждаться Тётушкиным рассольником, когда через раскрытую дверь веранды увидел Вальку в оранжевом сарафане в мелкий белый цветочек, входившую в калитку с тарелкой ягод. «Вот, малинку сегодня с Лялькой собирали. Решили тебя угостить. Сла-а-адкая!» Я искренне обрадовался, мне было довольно муторно на душе, несмотря на великолепный рассольник. Да, конечно, хороший рассольник, да ещё под рюмочку, может примирить с любыми неприятностями бытия, но моя тяжесть меня не отпускала полностью.

Я поставил Вальке тарелку, стакан, рюмку и усадил за стол. После третьей рюмки и рассказов Вальки о сборе малины, ее тяжелой работы бухгалтером на заводе резиновых изделий в Баковке (да-да, на том самом, где выпускали общеизвестное «Изделие №2», мало отличавшееся по сути и по удобству применения от их «Изделия №1», которое было армейским противогазом) и еще пары коротких семейных сюжетов про дочь и мужа, которого она всю жизнь называла просто «Егоров», я улучил момент, когда Валька заняла свой рот поглощением пива из граненного стакана, и быстро просунул волнующую меня тему для обсуждения: «Знаешь, со мной происходят странные вещи…»

И я вкратце изложил ставящие меня в тупик расхождения в показаниях моей знакомой и моих собственных воспоминаниях об одном и том же недавнем вечере, плюс о появлении непонятно откуда одних бумажек и исчезновении других, что, впрочем, уже было мелочью. И, конечно, я не стал ей рассказывать о странном сне с зеркалом и еще более странном явлении обнаженной женщины в свете молнии. Валька слушала меня внимательно и только качала головой, а по окончании моего повествования вспомнила про аналогичный случай амнезии, случившийся с их старшим кассиром, которая, по ее словам, сложила и заперла деньги в сейфе, а на следующий день сейф оказался пуст.

Я начал впадать в отчаяние, но в этот момент пришла старшая сестра Вальки Лариса, которую с детства все называли Лялей, потому, я думаю, что в то далекое время она была симпатичным и обаятельным блондинистым карапузом, как кукла Лялька. Впрочем, она и в зрелом возрасте не утратила свое обаяние. Они с сестрой были совсем разные — Лариса, хоть и была старше Вальки на пять лет, но не тянула на ее старшую сестру. Она была невысокой, складной блондинкой с голубыми глазами и белой кожей, а на её щеках всегда играл легкий румянец — такая типично русская девушка, хоть сейчас надевай на нее синий сарафан да ставь в хоровод.

А Валентина была высокой, статной, крепкой, как гренадер, темно-русой, с хитрыми живыми карими глазами и пухлыми губами. Ларису послали проверить, не случилось ли чего с Валькой, так как дома начали волноваться, что их жена-мать-сестра ушла на минуту отнести тарелочку малины в дом напротив и пропала на два часа. Лялька, добрая женщина, не смогла отказать мне в помощи в трудную минуту поиска объяснений непонятным явлениям и тоже присоединилась к нашим обсуждениям. А мне пришлось поставить ей еще одну рюмку и тарелку и всё начать сначала.

…18 июля, четверг, утро

Чем закончился вечер, во сколько ушли девчонки, как я улегся спать, я даже и не старался восстановить в памяти, когда на следующее утро с трудом открыл глаза, хотя явно надо было поспать ещё, чтобы избавиться от тяжелых проявлений похмелья.

Но мне их все-таки пришлось продрать исключительно из-за мук жажды и острого желания оросить сухой, как песок Сахары, рот стаканом холодного пива или на худой конец воды из-под крана. Но когда я их открыл, я испытал потрясение посильнее вчерашнего по поводу моих провалов в памяти и почти напрочь забыл о своей пересохшей глотке! Рядом со мной, разметав свои черные густые волосы по подушке и прелестно смежив свои длинные реснички, мирно посапывала… Ирина!

Я почти залпом прямо из горлышка выпил всю бутылку пива из четырех, которые каким-то чудом сохранились в холодильнике после вчерашнего, подивился количеству съеденной воблы, очистками которой был завален стол на веранде, и про которую я тоже ничего не мог вспомнить, и количеству пустых пивных бутылок под столом — откуда их столько взялось?

Присоединив опустошенную мной бутылку к остальным под столом, я тихо вернулся к двери в спальню и, мысленно перекрестившись, заглянул в комнату. Да, всё так и есть — в моей постели под одеялом лежала Ирина. Как? Откуда? Я взглянул на часы с маятником на стене — половина одиннадцатого. Мы договаривались на двенадцать на станции, а она уже здесь. И в моей постели. Ничего не понимаю! Голова гудела, как стиральная машина в режиме «отжим», и не выдавала ни одной путной мысли. Ладно, проснется, будем осторожно выяснять.

Я прошел к кровати и аккуратно присел на край, не прерывая тщетные и беспомощные попытки сообразить, как же Ирина могла здесь очутиться? Я восстанавливал вчерашний день, и моё ожидание её на станции, потом пляж, потом звонок ей домой, потом рассольник, потом Валька с малиной, потом Лялька без малины, потом еще пили, потом ещё… Но вот ни воблы, ни появления новых женщин-участниц празднества я уже вспомнить не мог. Ну, то есть совсем никак. Если она приехала сегодня утром пораньше, то как нашла мой дом? И сразу улеглась со мной рядом в постель?

Ирина зашевелилась, потянулась и повернулась на бок ко мне лицом. Приоткрыла на меня глаз и… улыбнулась! Похоже, её не удивило пробуждение в моей постели. Чего не могу сказать о себе. Пиво, конечно, помогло, но память так и не восстановилась, и изумление не покинуло мою бедную голову и всё остальное тело.

Ирина протянула ко мне руки, одеяло сползло с её богатой груди, которую я в первый раз увидел во всей красе с темными, как её глаза, овальными сосками, и изумление отступило, а взамен ему по всему телу начало растекаться что-то горячее, и само тело местами начало менять свою геометрию. Я подался навстречу этим рукам, осторожно прилег на что-то мягкое и теплое и уткнулся губами в душистую ямку под ухом.

Когда мы лежали рядом, расслабленные и опустошенные, разглядывая легкие затейливые узоры из мелких морщинок на оклеенном белой бумагой потолке, я тихо сказал: «Ты знаешь, я видел тебя во сне. Такой яркий, приятный и радостный сон — будто мы с тобой кружимся здесь у меня в палисаднике под проливным дождем ночью совершенно голые. И это было так хорошо, так приятно и легко, что казалось, надо сделать небольшое усилие, и мы начнем подниматься в воздух, медленно взлетать к вершинам деревьев. А потом я помню — ты стоишь на четвереньках на подоконнике, и твоя попа светит мне, как полная луна, на фоне черного проема окна. И поначалу мне казалось, что эта женщина во сне только чем-то похожа на тебя, ведь все происходило во тьме и под дождем, а теперь я вижу точно, что это была ты».

Ирина приподнялась на локте, откинула назад волосы и внимательно посмотрела мне в глаза. Я улыбнулся, погладил её по голове и потянул к себе, чтобы поцеловать. Но она мягко вывернулась и, продолжая смотреть мне в глаза, сказала: «Сон, говоришь? Да, красивый сон. Ну, а что потом было?» «Ну, дальше там как-то смутно уже, вроде мы там занимаемся любовью, но это как-то проблесками, помню твою запрокинутую голову, вот твоя щиколотка у меня на плече рядом с моей щекой, вот еще как сегодня — ты сидишь на мне сверху, вижу твой темный силуэт на фоне окон, а твои груди лежат у меня на груди, в общем — немного. Осталось очень светлое и теплое чувство. И ощущение распахнутой радости, как от полета. А вот это кружение под дождем помню очень ярко и отчетливо, как наяву. Я ведь и вправду люблю ночью танцевать под дождем».

Ирина положила мне руку на грудь, будто хотела проверить, как бьется мое сердце, еще раз внимательно всмотрелась мне в глаза и откинулась на подушку. Она молчала, уставившись в потолок. Теперь я привстал на локте и положил руку на ее грудь: «Ир, ты чего?» Я подвинул грудь поближе и поцеловал ее коричневый сосок: «Слушай, я что-то плохо помню, вчера я крепко выпил, ты уж извини, как там вчера все было? Ты когда приехала? Вчера или сегодня? Я что, тебе ночью звонил еще? А потом где-то встречал?»

Ирина искоса взглянула на меня и опять уставилась в потолок, но лицо стало каким-то жестким: «Опять начинаешь? То не помнишь, что звонил, теперь не помнишь, как я пришла, а ты с Валькой воблу ел. Ты придуриваешься так или правда псих?» «Ир, Ир, погоди, почему не помню, что звонил, помню, и как договаривались встретиться на станции помню. Но ты почему-то вчера утром не приехала, а приехала… сегодня, что ли? Или все же вчера? Но как? И все-таки когда? Прости, я ни черта не помню! И вот еще — ты сама нашла мой дом? А как?»

Она резко сбросила одеяло, встала с кровати и, не глядя на меня, стала натягивать трусы и лифчик. Я опешил: «Ты что? Ты куда? Что случилось? Да объясни же, наконец, что происходит? Я ни черта не понимаю! Просто с ума схожу. Кажется». «Да не кажется — ты реально свихнулся. Ты, похоже, шизофреник! У тебя типичное раздвоение личности!», — она схватила свою сумку и кинулась к дверям.

Я вскочил, встал у неё на пути и схватил за плечи: «Да постой ты! Я и сам ничего не могу понять! А ты вместо того, чтобы помочь, сама психуешь и кидаешься бежать! Ну можешь ты успокоиться и ответить на пару моих вопросов? Только спокойно, без эмоций и скороспелых выводов и диагнозов. Я ведь еще пару дней назад был совершенно нормальным человеком с нормальной памятью. А теперь вот что-то происходит странное, а что, почему — не пойму! И всё это как-то связано с тобой. Я же специально тебе звонил, просил приехать. Ну помоги! Пожалуйста! Всего пара вопросов, а потом, если хочешь, спокойно поедешь по своим делам. Пара вопросов, а?»

Ирина взглянула на меня своими влажными черными глазами, вздохнула и села на разоренную постель. Я сел рядом и взял её за руку: «Пожалуйста, расскажи мне, как и когда ты тут появилась. И начни прямо со вчерашнего дня. С самого утра, поподробнее».

Ирина вздохнула ещё раз и стала подробно рассказывать, как приехала вчера (не сегодня — вчера!) в «Раздоры» утром на электричке 12:10, как стояла на пустом перроне и ждала меня целый час, потом разозлилась, собралась ехать обратно, но начался перерыв в электричках, и она пошла на реку.

Прошла вдоль всего берега, полагая, что я могу быть где-нибудь здесь на речке, не нашла, искупалась, позагорала, потом вдруг встревожилась и решила проверить, всё ли со мной в порядке, и пошла сюда, дорогу к дому она помнила хорошо. «Прихожу, а ты с Валентиной сидишь, пивко попиваешь».

Тут я её остановил и уточнил: «Приехала в „Раздоры“ в 12:10, час болталась на пустой платформе, потом пошла на реку, меня там не было, и пришла сюда, потому что здесь уже была раньше и дорогу помнишь, а я сижу с Валькой, пью пиво. Всё так?» «Ну да!» «А Ларисы не было?» «Какой Ларисы? Нет, никакой Ларисы я не видела».

Но Валька с Ларисой наверняка ушли вместе, а я, надо думать, завалился спать. Отлично! Меня начало подташнивать от ужаса. «А дождя ночью не было?» «Да нет, вроде не было». Значит, должен быть сегодня, почему-то мелькнуло у меня в голове. «Ага, продолжай. Поподробнее».

«А что поподробнее — мы пошли отмываться от воблы в душ, ты еле стоял на ногах, в душе я тебя намылила, и ты сполз по мне, заявив, что клиент соскальзывает, и что есть такой опасный тип женщин — скользкий, опустился на колени, сказав, что в связи с парадом планет сила тяжести многократно увеличилась, и ты не в состоянии поддерживать вертикальное положение, и вообще, место настоящего мужчины у ног женщины.

Потом сказал, что будешь меня мыть, чтобы очистить от нечистого духа, что не потерпишь в своем доме духа мерзкой скользкой рыбы, даже если до этого она и была благородной высушенной воблой, что эпоха Рыб закончилась и наступила эра Водолея, который и смоет с нас весь рыбий дух. При этом указывая пальцем вверх на душевую лейку, набирал в рот льющуюся воду и выплевывал её струйкой мне в пупок.

А потом принялся меня мыть там, куда мог дотянуться, а дотянуться мог не выше груди, но трудился долго и тщательно, перемывая всё по несколько раз, особенно то, что было на уровне твоего носа. Потом объявил, что нужную степень чистоты тела, помыслов и духа можно определить исключительно при помощи спектрального анализа, возможного только на тончайшем уровне вкусовых рецепторов, и погрузился в анализ, и так преуспел в нем, что и процесс анализа (почему он спектральный?), и мытья, и еще один, побочный, завершились одновременно.

Ты объявил, что доволен результатом, исходя из полученного тобой из высших сфер соответствующего акустического сигнала, и я потащила тебя в постель, где ты сразу и вырубился».

Ирина ехидно посмотрела на меня: «Ну как, достаточно подробно?» «Да, спасибо, — ответил я хрипло. — А до этого ты говоришь, что была уже здесь, осталась на ночь и…» «Да, и мы танцевали с тобой под дождем. На самом деле. И знаешь, всё было очень здорово! И мне очень жаль…» — она замолчала.

Я был раздавлен. Ничего не прояснилось, всё стало только ещё намного хуже. Я обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, тихо постанывая. Думаю, я точно производил впечатление помешанного, но мне уже было наплевать.

…и снова 16 июля, вторник, вечер

Я внимательно разглядывал листок — обычный листок из общей тетрадки в клетку, почерк мой, очевидно, записал основные темы для изучения и краткие тезисы к ним, как крючочки для вытаскивания из памяти заученного материала. Безусловно, это делал я. Но когда? Не помню. Не мог же я все это написать спьяну, да еще и так аккуратно. Немыслимо! Да мне с похмелья такое и в голову бы даже не пришло. Так и не пришло же! Да и когда? Вечером — пирушка, утром — проводы. Пока Тётушка была здесь — точно не писал. Раньше, пожалуй, тоже этого не делал. Или мог? Вряд ли. Ничего не понимаю! Мистика какая-то! Подсунули! Ха! Точно, взамен украденного номера Ирины! Да-а-а, надо выпить холодного пива, а то просто какой-то горячечный бред попер!

Найдя в холодильнике бутылку пива, я выпил ее почти залпом. Стало получше, но ненамного. Да, вопрос серьезный, тут одной бутылкой пива не отделаешься. Я снова полез в холодильник, долго вглядывался в его холодные недра, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, вздохнул и потащил наружу кастрюлю с рассольником.

Полностью насладившись богатым вкусом Тетушкиного рассольника, я, как обычно, собрал грязную посуду в тазик и прилег на диван с листком, исписанным тезисами. Мне не давал покоя вопрос, когда всё же я их написал? Я стал вчитываться в темы, и тезисы сами потянули за собой ассоциации, и в голове начал всплывать материал по прочитанной теме, ну, если он в этой голове отложился ранее, конечно.

Дойдя до темы «Юнгианский метод анализа сновидений», я уже в который раз напомнил себе, что надо дописать статью по методике многоуровневого анализа сновидений и, главное, сделать особый акцент на определении источника появляющихся в сознании образов сна. Так, например, очень важно отделять сновидения, являющиеся реакцией психики на сиюминутные физические ощущения спящего, например, неудобной позы или желания сходить в туалет, от снов, являющихся компиляцией наиболее ярких впечатлений и переживаний предыдущего дня или являющихся результатом «обратного хода волны», то есть образов сна, рожденных впечатлениями, не попавшими днем под сознательное осмысление, то, что я называю «поророка впечатлений», и так далее по всем семи сферам-возбудителям понятных нам образов. Я уже не говорю о ярких снах на грани реальности, которые принято называть «проекцией астрального тела» или «путешествием по тонким и параллельным мирам».

Приятная сытая тяжесть из живота начала медленно подкрадываться к векам, и веки стали слишком тяжелыми, чтобы я мог удерживать их открытыми, а ход мысли связным. Последнее, что прошло перед моим внутренним взором, как бегущая строка в телевизоре, была одна из моих любимых фраз Юнга из его комментария к Тибетской Книге Мертвых: «Насколько проще, а значит, и убедительнее воспринимается мир как внешняя данность, и насколько сложнее такое видение, согласно которому мы сами вызываем к жизни всё, происходящее с нами».

Я быстро бежал в черном кимоно босиком по холодной земле, как будто куда-то очень торопился, и подбежал к большому дому, где, как я знаю, теперь живет моя старая знакомая Ирэн, и остановился перед высокими дверями парадного входа. И вот, после небольшой паузы для осмотра искусной резьбы на филенках, я начинаю с трудом открывать массивную тяжелую деревянную дверь, всю покрытую светлым лаком, и вхожу в огромный зал высотой в четыре-пять этажей с прозрачным перегородчатым куполом наверху.

Я зачарованно ступаю по прохладному полу из разноцветного узорчатого мрамора и с восхищением оглядываюсь по сторонам. Высокие стены вокруг украшены богатой лепниной, скульптурными фигурами вроде кариатид в глубоких нишах, яркими фресками и цветной сверкающей мозаикой. Я ошеломлен красотой и размерами этого помещения, у меня захватывает дух.

Я пересекаю широкий зал и вхожу в лифт — он тоже огромен, площадью не меньше тридцати квадратных метров, и так же богато украшен. На полу мозаичный паркет, на противоположной от входа стене — стеллаж во всю стену, уставленный книгами, как в библиотеке. Я подхожу к стеллажу и нажимаю пальцем на ярко-красный корешок тома собрания сочинений К. Г. Юнга с цифрой «6». Том сдвигается внутрь, как большая кнопка-клавиша, и начинает мягко звучать знакомая с детства приятная музыка.

Стоящая рядом со мной невысокая стройная симпатичная девушка с темными глазами в светлом открытом платье доброжелательно улыбается, глядя на мои действия, а я смущенно говорю: «Да, я знаю, это не кнопка лифта, они там…» И указываю на панель кнопок у входа в лифт. «Нажмите, пожалуйста, на шестой этаж».

В просторной кабине лифта много людей, одетых торжественно и по-праздничному, и кто-то нажимает на кнопку шестого этажа, я смущаюсь еще больше, понимая, как неуместно здесь мое черное кимоно и босые ноги. На шестом этаже двери лифта раскрываются, и я выхожу, не осмеливаясь обернуться на девушку с темными глазами, хотя мне это и очень хочется.

В широком и таком же роскошном фойе меня встречает рыжеволосая Ирэн и ведет меня в свою квартиру. У нее огромная квартира с высокими потолками, светлая и очень уютная, несмотря на грандиозные размеры, хотя еще и абсолютно пустая, совершенно не обставленная мебелью, только в спальне — широкая низкая кровать с мягкой кожаной спинкой, идеально застеленная бежевым покрывалом в тон стен.

Мы выходим с Ирэн на открытый балкон, с которого распахивается потрясающий вид на океан, и меня обдувает легкий бриз, несущий запах моря. Я с восхищением говорю ей: «Я понимаю, почему ты купила квартиру в этом доме! Я и сам хотел бы сюда переехать. Дом просто потрясающий, такая большая квартира! И вид тоже!» Она говорит: «Ну так продай свою и купи здесь. Тут еще остались свободные квартиры».

Мы с ней проходим в дальний конец балкона и попадаем на длинную галерею, идущую вдоль дома. Пройдя по этой галерее, мы выходим на лестницу с массивными белыми мраморными ступенями и черными ажурными чугунными перилами. По длинным пологим маршам лестницы спускаемся вниз к цоколю здания, проходим под высокой аркой, пересекаем широкий, залитый солнцем внутренний двор, вымощенный темно-зелеными плитами, и начинаем удаляться от дома-дворца.

Немного отойдя, я оборачиваюсь и снова вижу это грандиозное здание дворцового типа, широко раскинувшее свои крылья, с прозрачным голубоватым хрустальным куполом, венчающим основное строение. Здание стоит на открытом пространстве, и видно, что вокруг него продолжают ломать старую ветхую застройку, расчищая место под парк. Это красивое и величественное зрелище оставляет в душе, с одной стороны, светлую радость, а с другой, почему-то, легкую тревогу.

Вынырнув из недолгого, освежающего и приятного сна, я решил все-таки встать и помыть посуду, которую собрал в пластиковый тазик после ужина. Чтобы добыть горячую воду для мытья, поставил, по обыкновению, на плиту полный чайник воды, чиркнул спичкой и сунул ее желтый огонек под донышко старого эмалированного зеленого чайника с выгнутым лебединой шеей носиком. Газ тихо ухнул, и под чайником заголубела горячая астра.

Дожидаясь чайника, я включил телевизор, стоявший тут же на холодильнике. Это было единственное место во всем доме, где его антенна прилично ловила сигнал, да и то время от времени с шорохом и треском набегали эфирные помехи и изображение на экране начинало разъезжаться полосами в разные стороны, а звук хрипеть и пропадать. Но в эту ночь прием был более-менее устойчивым, и на экране была четкая картинка, где в пустой студии на двух стульях друг напротив друга сидели два немолодых человека в очках — ведущий Александр Гордон и его гость — круглый лысеющий толстячок, говоривший неторопливо и с легкой одышкой.

Они с Гордоном как-то геометрически очень подходили и дополняли друг друга, как детальки пазла — кругленького гостя просто хотелось вставить в длинный сутулый полумесяц фигуры Гордона. Кем числился этот гость и как его звали, не знаю — я включил телевизор не в начале передачи и представление гостя пропустил.

Я не стал шарить по каналам в поисках приличного фильма или чего-нибудь развлекательного с элементами эротики, а остался послушать умных людей. Гордон всегда приглашал к себе на передачи очень умных и образованных гостей. И что ещё мне нравилось в его передачах, так это то, что он сидел спокойно и слушал приглашенных внимательно и не перебивая. Это приятно отличало его от большинства наших телеведущих, которые пребывают в полной нарциссической уверенности, что передача выходит в эфир исключительно для того, чтобы предоставить ему, самодовольному красавчику-индюку, поторговать на всю страну своей сияющей тупой рожей. Поэтому они задают вопросы гостям и, не дослушав ответ, начинают лезть со своими комментариями, воспоминаниями, ассоциациями и замечаниями, и скоренько переходят к следующему вопросу, не дав телезрителям послушать до конца ответ на предыдущий.

Гордон был не таков — он сидел, согнувшись сам как знак вопроса, на неудобном жестком стуле и молча внимательно слушал, а его гость рассказывал о теории голографичности вселенной. Ого, подумал я, вот тебе очередное явление юнговской синхроничности — я только перед отъездом на дачу купил книжицу на эту же тему. Где-то ведь стоит, наверное, поставил на полочку этажерки вместе со всеми своими книгами и тетрадями, которые притащил с собой из Москвы в расчете на то, что буду заниматься. Да какой там — так к этой полочке ни разу и не подошел, хотя собираюсь каждый день. Совсем обленился, да-а-а, «местный воздух действует разлагающе на неокрепшие умы», как было сказано в замечательном фильме Марка Захарова. Учтите еще жару, пиво и речку — ну когда тут найдешь время для занятий!

А гость Гордона продолжал тем временем:

«Вы понимаете, Бом уверен, будто элементарные частицы взаимодействуют на любом расстоянии не потому, что они обмениваются какими-то непонятными сигналами между собой, а потому, что их разделенность есть иллюзия.

Согласно его теории, наблюдаемое сверхсветовое взаимодействие между частицами, находящимися на огромном расстоянии, говорит нам, что существует более глубокий уровень реальности, скрытый от нас, более высокой размерности, чем наша, по аналогии с аквариумом и рыбой в нем, снятой с разных сторон, и которую мы видим на двух разных экранах как два несвязанных между собой объекта.

Но мы видим объекты раздельными потому, что мы видим лишь часть действительности. Взаимодействующие элементарные частицы — не отдельные физические объекты, но грани более глубокого единства, которое в конечном итоге голографично и невидимо подобно объекту, снятому на голограмме. И поскольку все в физической реальности содержится в этом «фантоме», вселенная сама по себе есть проекция, голограмма.

Вдобавок к ее фантомности, такая вселенная может обладать и другими удивительными свойствами. Если разделение частиц это — иллюзия, значит, на более глубоком уровне все предметы в мире бесконечно взаимосвязаны. Электроны в атомах углерода в нашем мозгу связаны с электронами каждого лосося, который плывет, каждого сердца, которое стучит, и каждой звезды, которая сияет в небе. Все взаимопроникает во все, и, хотя человеческой натуре свойственно все разделять, расчленять, раскладывать по полочкам, все явления природы, все разделения — искусственны, и природа в конечном итоге есть безразрывная паутина.

В голографическом мире даже время и пространство не могут быть взяты за основу. Потому что такая характеристика, как положение, не имеет смысла во вселенной, где ничто не отделено друг от друга. Время и трехмерное пространство — как изображения рыб на экранах, которые должно считать проекциями.

С этой точки зрения реальность — это супер-голограмма, в которой прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Это значит, что с помощью соответствующего инструментария можно проникнуть вглубь этой супер-голограммы и увидеть картины далекого прошлого».

Гордон: «Неужели грань, отделяющая настоящее от прошлого, в самом деле столь тонка, что мы можем, при соответствующих обстоятельствах, переступить через нее и войти в прошлое с такой же легкостью, с какой прогуливаемся по парку?»

Гость: «В настоящий момент трудно ответить на этот вопрос. Но в мире, который составлен не из твердых предметов, летящих сквозь время и пространство, а из призрачных энергетических голограмм, такие явления не должны казаться невозможными. Мы не должны бояться идеи, согласно которой наше сознание и даже наши тела не имеют жесткой привязанности ко времени: вспомним, ведь и идея, что Земля круглая, тоже сначала принималась в штыки…»

Чайник давно уже вскипел, а я сидел, как завороженный, и слушал, и старался понять, почему меня не отпускает ощущение, что всё это так важно для меня. Не просто очень интересно и познавательно, а реально важно, будто бы я специально занимаюсь изучением вопросов, связанных с устройством пространственно-временного континуума, будто бы пишу диссертацию на эту тему. Но нет, это было важно как-то по-другому, так бывает, когда мучительно стараешься найти ответ на терзающий тебя вопрос или ищешь выход из безвыходного положения.

А тут ещё эта книга — «Пространственно-временные парадоксы», как будто её специально подкинули мне под подстилку на пляже. А кстати, где она? Я её взял почитать, на меня выпал листок, и я отложил книгу. И куда? Ни на диване, ни на столе её нет. Может, как-то сунул механически в пляжную сумку?

Я встал, выключил огонь под расшумевшимся чайником и пошел на терраску. Раскрыл сумку и стал в ней копаться. Да, вот она, кажется… Я достал книгу, глянул на неё и остолбенел — на синей обложке белели буквы: «Майкл Талбот. Голографическая вселенная».

…опять 17 июля, среда

Следующий день был посвящен разбору конспектов и дописыванию статьи о «целостном», как я его назвал для себя, подходе к анализу сновидений. Правда, листок с тезисами опять куда-то запропастился. Я посмотрел на столе, под столом, на диване, под диваном — ничего, как корова языком слизнула. Господи, как мне надоели эти находки и пропажи! А, черт с ними, займусь-ка я лучше статьей, пока желание не остыло.

Я взял с полки тетрадь со статьей, раскрыл её и с удовольствием перечитал начало: «Для множества людей время сна — это неизбежная уступка природе, необходимый перерыв в бурном потоке дневных дел на непродолжительный отдых, время бездействия, время, потерянное даром, вычеркнутое из жизни.

Но если сон — всего лишь час покоя

И отдыха (по ходовым сужденьям),

То отчего с нежданным пробужденьем

Как бы теряем что-то дорогое?

Чем грустно утро? Бденье нас лишает

В словах неописуемого дара —

Глубин, открытых только для кошмара,

Которых зори снами украшают,

Мишурными подделками несметных

Сокровищ мрака, кладов мирозданья

Без времени, пространства и названья,

Что криво брезжит в зеркалах рассветных.

Кем ты окажешься порой ночною,

В безвестном сне, за этою стеною?

Хорхе Луис Борхес».

И действительно, — подумал я, — почему всему живому необходим сон? Для отдыха, восстановления сил? Физических? Умственных? И для этого надо на много часов отключаться от действительности? Проводить добрую треть жизни в «бессознательном» состоянии? Довольно странное решение для восстановления энергетического баланса. Недоработка Творца? Или здесь заложен иной смысл? Но, с другой стороны, не так уж это и плохо придумано, в сущности.

Вот я, к примеру, когда закрываю глаза, уютно устроившись на подушке, ловлю себя на том, что бессознательно улыбаюсь в предвкушении удивительного путешествия в непредсказуемый сказочный мир. Это радостное ожидание при погружении в сон сродни чувству, испытываемому, когда усаживаешься в кресло в партере театра и с волнением ждешь, что вот откроется занавес и ты перенесешься в потрясающий яркий мир приключений, переживаний и страстей, столь похожий и столь не похожий на привычный мир, где персонажи и местность столь знакомы и узнаваемы, и столь незнакомы и неузнаваемы.

Потом тело становится легким, набегают волнами первые несвязные картины, и дневной мир гаснет, исчезает, и я проваливаюсь в сон, в такую же по ощущениям реальность, как и дневная жизнь. Сон так же наполнен переживаниями и ощущениями, как и повседневное бдение. Да и может ли быть иначе? Ведь во сне, расставаясь на время со своим физическим телом, а вернее, с его ощущениями, наше сознание, наше «Я» находится в другом теле — теле сновидения, и это тело — такое же тело, приспособленное для получения удовольствий, как и физическое тело. Но только там — в пространстве снов.

А ведь, как известно, по некоторым мировоззренческим убеждениям, человеческая душа спускается в физический мир и одевается в физическое тело, главным образом, для получения удовольствия, с помощью своих пяти чувств.

«Неужели ты думаешь, что Всевышний мог создать что-то, помимо Рая? Понимаешь ли ты, что Грехопадение — это неспособность осознать, что мы в Раю?» — как изумительно подметил Хорхе Луис Борхес.

И действительно, если задуматься, может ли быть что-то, помимо радости и счастья, в этом лучшем из миров?

Закончив к вечеру работу со статьей и с конспектами, я, в прекрасном настроении от чувства выполненного долга, убрал тетради на полочку и, потянувшись, вышел в сад. Солнце уже начинало клониться к «санаторскому» лесу, окрашивая нежным розовым цветом редкие перистые облачка на горизонте, ветер застыл в неподвижных листьях высоких берез, по улице мимо забора, слегка подцокивая когтями по асфальту и делая этим вечернюю деревенскую тишину еще гуще и ощутимее, деловито пробежала рыжая собака, задорно неся бубликом свой хвост.

Я глубоко вдохнул вкусный воздух лесистого Подмосковья, насыщенный таким полезным для здоровья кислородом, и решил, что заслужил своим трудолюбием небольшой праздник — я ведь сегодня даже не был на речке! А у меня, лишенца, не осталось даже и бутылочки пива!

Что тут долго думать — я влез на велосипед и отправился в магазин. И не зря! Как чувствовало мироздание, что моя истерзанная мистическими загадками и титаническим «не дачным» трудом душа жаждет маленького праздника. Небеса меня баловали — в магазин завезли развесную астраханскую воблу, которая заполнила своим волнующим запахом все небольшое торговое помещение!

Я, не раздумывая, взял два кило. Нет, три! И шесть бутылок пива. Потом внимательно посмотрел на объемный пакет с воблой и взял еще шесть. Ну и до кучи еще литровую бутыль водки. На всякий случай. Как пойдет дело, бог знает, куда заведет праздничное настроение и мозговой штурм по разрешению загадок с исчезающими и появляющимися бумажками, листками и книгами. Да и вообще, пиво без водки, как известно…

Приехав домой, я разложил на столе старую газету, высыпал из пакета несколько тушек воблы, издававших при падении на деревянную столешницу приятный уху глухой стук, заложил пиво в холодильник, оставив на столе пару бутылок, долго крутил в руках бутыль с водкой, но потом решительно убрал и ее в холодильник, рассудив здраво, что для решения логической задачи потребуется более-менее ясная голова. По крайней мере на первых порах.

Я, урча от удовольствия, стаскивал шуршащую шкурку уже со второй хорошенько помятой в руках воблы, когда через открытую дверь на веранду увидел Вальку в оранжевом сарафане в мелкий белый цветочек, входящую в калитку с тарелкой ягод. «Вот — малинку сегодня с Лялькой собирали. Решили тебя угостить. Сла-а-адкая!» Я искренне обрадовался, мой праздник был слишком одинок, а мистические задачи никак не хотели решаться, и, наверно поэтому, я просто задвинул их (на время, конечно!) в дальний угол сознания, откуда доносились слабые отголоски тоскливой безысходности.

Я вскочил, засуетился, поставил на стол стакан для Вальки, две рюмки и достал из холодильника свежую холодную пару пива и бутыль с водкой. Разлил по рюмкам водку и набулькал в стаканы пива, тут же полезшее наружу плотной белой пеной. Чокнулись за хороший урожай малины и выпили по первой. Замерли, прислушиваясь к ощущению стекания сорокаградусного напитка по пищеводу, а потом к разливу тепла по телу, и с удовольствием залили его пивом. Хорошо! Теперь можно было спокойно, без лишней суеты, заняться ритуалом поглощения воблы и неспешным разговором о насущных проблемах.

После третьей рюмки и рассказов Вальки о сборе малины и о ее тяжелой работе бухгалтером на заводе резиновых изделий в Баковке, я улучил момент, когда ее рот был занят сосредоточенным поглощением пива из граненого стакана, и вбросил свою тему: «Знаешь, со мной происходят странные вещи…» И я вкратце изложил ставящие меня в тупик провалы памяти и появление непонятно откуда одних бумажек и исчезновение других. Валька внимательно выслушала, потом изрекла многозначительно: «Что бумажки — ерунда! Вон у нашего старшего кассира из сейфа деньги исчезли — вот это действительно загадка и проблема!» «Да-а, — пришлось согласиться, — это, пожалуй, будет похуже, чем моя ситуация…»

«А мне тут, знаешь, бабушка приснилась. Будто она вернулась из нашего леса с букетиком ландышей и ставит их в баночку на столе в большой комнате вашего дома. И я так отчетливо почувствовал этот запах ландышей и спрашиваю бабушку: „Бабуль, а ты что, разве живая?“ А она только улыбается и ничего не отвечает». Я подлил Вальке пива.

«Валь, а ты помнишь мою бабушку, Ольгу Владимировну? Она ведь рано умерла, ей было всего шестьдесят семь. Ты ее помнишь?» «Ну, конечно, помню, что ты спрашиваешь! Когда она тут была последний раз, нам тогда было… Это какой же год-то был? Отлично помню. Веселая такая была, юморная! Мать моя, бывало, напечет пирогов, нас сгоняют в магазин за бутылкой «белой» и… Потом чего-то пели — «Усидишь ли дома, если мужа нет!» «Да, Валь, твоя мама так пела здорово! Голос у нее был потрясающий — сильный, звонкий, красивый! На том краю деревни слышно было!»

С Валькой меня связывали многие годы, проведенные в их доме в нашем общем детстве, отрочестве и юности. Мы с ней были одногодки. Мои родители сняли дачу у её родителей, когда мы только пошли в первый класс, и так в этом доме мы с братом, родителями и бабушкой и укоренились на все последующие пятнадцать лет, пока все дети не повырастали и не закончили школу, после чего, как известно, у детей начинается своя взрослая жизнь и ни дача, ни родители им больше не нужны.

Валька была надежным и безотказным партнером по детским играм, разыгрывавшимся по сюжетам прочитанных приключенческих книг Майн Рида, Дюма, Жюля Верна, Фенимора Купера, а потом и разных прочих подростковых затей, вплоть до всяких там неприличных «кис-мяу» и «бутылочек».

Но задолго до «бутылочек» мы были партнерами по доскональному и внимательному исследованию принципиальных различий в устройстве тел мальчиков и девочек и попыток понять, почему это так устроено и как это применять в жизни. Она спрашивала, внимательно разглядывая демонстрируемую деталь: «И как вам ЭТО не мешает ходить и бегать?» и «Что вы делаете, когда ЭТО становится большим и твердым, как морковка?»

А меня в свою очередь интересовало, зачем это ТАМ такой разрез и что у него внутри. Эти расширяющие кругозор исследования были захватывающими еще и потому, что их надо было по-шпионски скрывать от взрослых и принимать меры предосторожности, чтобы нас не застигли врасплох с поличным. Сплошной адреналин.

Валька довольно рано вышла замуж и родила дочку, с которой однажды у меня вышла курьезная история. После долгих лет отсутствия в Валькиной жизни я как-то летом решил заехать проведать и ее, и ее старшую сестру Лялю, и их маму — тетю Полю здесь, в Шульгино. Это было самое начало девяностых, я тогда только купил свою первую машину, «крутую», как тогда считалось, вишневую «девятку» и начал колесить по городам и весям, навещая своих знакомых и наслаждаясь обретенной свободой передвижения.

И вот качусь я по такой знакомой центральной улице Шульгино, подкатываю к родному, без малого, дому, где прошло все мое летнее детство, и вижу такую картину: у калитки перед мостиком через дренажную канаву, что шла вдоль всей деревенской улицы, стоят до слез знакомые мне, хоть и слегка повзрослевшие персонажи — Лялька, тетя Поля, Валька, а рядом с ними стоит… Валька, но только совсем не изменившаяся, та самая шестнадцатилетняя, какой я ее видел в последний раз!

Я совершенно ошалел, впал в какой-то ступор, решил, что я или рехнулся, или съехал во времени в прошлое, и в таком обалделом состоянии, ничего не видя кроме этой молодой Вальки и ничего не соображая, не понимая, как такое может быть, рулю вперед и не попадаю правым передним колесом на мостик, и действительно съезжаю, но не во времени, а колесом в канаву. И торчу, как идиот, задрав корму.

С грехом пополам, словно во сне, выбираюсь из машины, как из подбитого танка, и с вылупленными глазами иду к молодой Вальке, как загипнотизированный. А бедная девочка стоит, ничего не может понять и смотрит на меня как на сумасшедшего, который от нее чего-то захотел. Тут, конечно, «старая» Валька, Лялька, тетя Полина кинулись ко мне и давай обнимать, целовать, радоваться, что приехал наконец, а я принимаю все эти объятия и тормошения и не могу отвести глаз от «молодой Вальки», и никак не могу прийти в себя.

Наконец спрашиваю: «Кто это? Как это?» А они хохочут: «Да это же Валькина дочка! Она и правда копия матери получилась! Все удивляются». Дочка! Но до чего похожа — и лицо, и фигура, и рост, а Валька была девкой-то видной, высокой, и стать, и манера говорить и двигаться, в общем, всё — просто копия, клон! Господи, неужели так бывает?

Я потом ещё часа два отходил от этого потрясения, пока не начал привыкать потихоньку к мысли, что это не Валька. Но пару раз всё-таки ошибся и назвал её Валькой. Мне бы выпить тогда, чтобы стало полегче, но нельзя — за рулем. И даже не вспомню, как машину из канавы вытаскивали — так башку пришибло, чистая контузия!

Моя бабушка умерла от второго инсульта, когда я уже учился в институте. Умерла прямо дома поздно вечером в своей маленькой комнате, заставленной изящной резной еще дореволюционной мебелью, отделанной карельской березой: овальный столик, тумбочки с мраморными столешницами, серебряный чернильный прибор, вазочки китайского лака и массивный литой бронзовый олень, размером с небольшую собаку, на разбитой мраморной подставке.

После смерти бабушки этот многокилограммовый олень был переставлен на крышку гардероба, и однажды утром он свалился со страшным грохотом на голову отцу, когда он качнул шкаф, открывая дверцу. К счастью, травма оказалась несерьезной. В последние свои годы жизни бабушка не ладила с отцом. Вернее, он с ней. Да. И вот все эти бабушкины вещи остались, а бабушка ушла.

Я в тот вечер, в её последний вечер, после занятий в институте поехал к своей подружке и вернулся домой за полночь, застав открытую дверь в нашу квартиру, суету и громкие голоса внутри, которые услышал ещё когда поднимался по лестнице. Навстречу мне из двери вышли два врача в белых халатах с медицинским чемоданчиком в руках, молча спустились мимо и прошли к стоявшей во дворе машине скорой помощи. Они были бессильны.

Бабушка была без сознания, лежала лицом в подушку и хрипела. Все ходили тихо и ждали конца. К утру бабушка затихла. Мы с братом сидели на моей кровати в нашей комнате и не могли уснуть, тоже прислушиваясь к тревожным звукам в доме. А утром отец куда-то съездил и привез матерчатые белые тапочки.

Гроб для прощания поставили прямо в прихожей на две табуретки, а потом все поехали в Донской крематорий. Это уже был второй инсульт, как я сказал, первый произошел у меня на глазах все на той же даче в Шульгино.

Мама ушла звонить по телефону в будку у магазина, это был единственный телефон на всю деревню, но, как оказалось, и он не работал, и мама пошла дальше в «санаторий» — то есть в поселок при санатории «Барвиха», где недалеко от замка было почтовое отделение с телефоном.

Когда я примчался туда на велосипеде, мама терпеливо сидела, дожидаясь своей очереди позвонить. Я спросил: «Ты уже позвонила?» «Нет, еще жду». «Так звони скорее, без очереди! Надо скорее!» — повысил я голос. «Почему скорее?» — встревожилась мама. «Как почему? Надо же срочно вызвать скорую помощь!» «Какую скорую помощь?» — вскочила мама. Господи, она ничего не знала, а я был уверен, что она пошла звонить именно для того, чтобы вызвать «скорую»! Я так понял из невнятных слов бабушки, когда я, вернувшись на минуту «на одной ноге» с пруда домой, застал бабушку на веранде, лежащей на диване с почищенной воблой, зажатой в руке, а наш пес — огромная черная восточно-европейская овчарка — тихо подошел и, осторожно вынув воблу из повисшей плетью бабушкиной руки, ушел к себе в уголок похрустеть нежданной солененькой вкуснятиной.

У бабушки уже закатывались глаза, когда она прохрипела мне, чтобы я сбегал в соседний дом, где снимала дачу женщина-врач, с которой бабушка дружила, и что мама пошла звонить. Почему я решил, что она пошла вызывать «скорую», не знаю. Наверное, я был в шоке.

В этот раз врачи сумели помочь: и прибежавшая соседка, и доктора со «скорой», которая приехала только через час и забрала бабушку в больницу в Москве, где её продержали почти месяц. В этот раз я оказался в нужное время в нужном месте. Господь привел. Но второго раза, случившегося спустя шесть лет, бабушка уже не пережила. Хотя и бросила курить свой любимый «Беломор» по совету врачей.

«Я опоздал. И ничто мне не подсказало и не подтолкнуло. Может быть, я успел бы услышать её последние слова, но я опоздал. И вот я думаю, как это все-таки странно — в то время, когда я кувыркался со своей девушкой, моя бабушка, которая вложила в меня больше, чем мать, умирала. А я праздновал жизнь! Или это правильно — одни умирают, другие родятся, живут и плодятся? Жизнь. Но чувство потери и вины меня не отпускает по сей день.

Бабушка. Я до сих пор помню песни, которые она мне тихо пела, укачивая на руках, таким родным и немного сипловатым от «Беломора» голосом, вот эту, про чайку: «Вот вспыхнуло утро, туманятся воды, над озером белая чайка летит…» и еще казацкую колыбельную: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…»

И по сей день, когда я слышу или вспоминаю эти песни, меня охватывает чувство тупой тоски от безвозвратной потери ушедшего времени, огромного, беззаботного детства, защищенного надежными, теплыми бабушкиными руками.

И сколько еще таких моментов в нашей жизни, когда мог успеть и не успел, мог сделать и не сделал, мог сказать и не сказал.

Мне иногда так хочется вернуться во времени в тот упущенный момент или чуть раньше и успеть и сказать, и сделать, поменять ход событий, исправить ошибки. Может, тогда всё дальше могло быть иначе. Да и просто у кого-то могло бы быть это дальше. А, Валь? Как думаешь? Вот у тебя есть такие поворотные точки в жизни, в судьбе? А я вот точно знаю несколько таких моментов. Очень хотелось бы снова там оказаться и всё переиначить. Эх! Давай выпьем!» И мы молча приложились к стаканам.

«А ты знаешь, Валь, я тут на днях встретил у «санаторского озера» девушку, которая мне напомнила Ирку Короткову. Ты помнишь Ирку Короткову? Такую смуглую, чернявую всю, черноглазую, такую живую, активную, симпатичную. Мы ее еще прозвали «цыганочкой» и всё донимали её этой песней — «Развеселые цыгане по Молдавии гуляли…». Я ведь даже был влюблен в неё одно время. Помнишь? Ну конечно.

Так вот представь, я смотрел на эту новую знакомую и думал, что Ирка Короткова к своим тридцати годам должна была бы выглядеть примерно так, как эта моя новая знакомая чернобровая брюнетка. И представляешь, еще одно смешное совпадение — ее тоже зовут Ирина! …Ирина?» — я уставился мимо Валькиной головы через открытую дверь веранды в сад и начал медленно подниматься с дивана. «Ну да, да, я поняла — Ирина», — сказала Валька, глядя на меня с удивлением, откусывая кусочек воблы от длинной темной полупрозрачной спинки.

Она сидела спиной ко входу и не видела, как на том конце дорожки, ведущей от крыльца к забору, приоткрылась калитка и в неё неуверенно вошла… Ирина. Та самая, моя партнерша по ночным пляскам под дождем. Она была одета в те же бриджи, что и в первый день нашей встречи в лесу, но вместо свободной блузы на ней была обтягивающая темно-синяя футболка с белыми буквами на груди «Love your way», а черные густые волосы собраны в пучок на затылке. Я подумал, что с её формами не следовало бы надевать обтягивающую футболку, а впрочем… Но эта мысль тут же ушла на задний план, сметенная искренним удивлением от её неожиданного появления.

Я вышел из-за стола и двинулся ей навстречу с ошеломленной улыбкой, а она, смущаясь, шла к дверям веранды. Я встретил ее у крыльца: «Ты как здесь? Каким ветром? Нет, это очень хорошо, что ты решила приехать, просто я не ожидал. Но я рад! Проходи!» Ирина поднялась по ступеням крыльца и зашла на веранду.

Валька повернулась на стуле в пол-оборота и сказала: «Привет! А мы тут воблой балуемся», и повела рукой над заваленным рыбными очистками столом. «Вобла — это хорошо. Вижу, ты тут не скучаешь», — Ирина бросила быстрый взгляд на Вальку. «А я уже не знала, что и подумать. Но если с тобой всё в порядке, то, думаю, я могу идти», — и она повернулась к двери. «Погоди, погоди, — я взял её за локоть, — во-первых, что значит — со мной всё в порядке? А во-вторых, раз уж приехала, давай присоединяйся к нашему нехитрому застолью. Между прочим, мы тут как раз только что говорили о тебе. Скажи, Валь!»

«А-а-а, так вы и есть та самая Ирина? Да, это правда — я как раз слушала рассказ о вашей встрече у озера. А меня зовут Валентина. Вы не стесняйтесь, заходите, присаживайтесь, мне всё равно скоро уже пора уходить». Ирина нехотя и мрачно села к столу. «Так всё-таки, как тебе пришла в голову мысль посетить меня сегодня? А?» — я игриво смотрел на Ирину. «Что значит, как пришла мысль? Ты же мне сам вчера позвонил и просил приехать в «Раздоры». Сказал — надо поговорить, приезжай часам к двенадцати, я тебя встречу, пойдем вместе на Москву-реку. Я, как дура, приехала, ждала-ждала целый час, потом разозлилась, собралась обратно ехать, но начался перерыв в электричках, и я решила пойти на пляж сама. Раз уж приехала.

Узнала у местных тетенек, как пройти к реке, и пошла. Обошла весь берег, тебя не нашла, искупалась, позагорала, попсиховала, потом вдруг решила, что с тобой могло что-нибудь случиться, и пошла проверить к тебе домой. На всякий случай! Дорогу и дом я, в общем, запомнила, и крыльцо твое узнала сразу. А он вон как ни в чем не бывало сидит, пиво попивает, жив и здоров! И она опять бросила взгляд на Вальку.

Я вытаращился на Ирину: «Погоди, погоди, как это я тебе звонил? Да не звонил я тебе! Ну, то есть, я действительно хотел позвонить, но не нашел бумажку с твоим телефоном. Все обыскал — нет! Так что ты что-то перепутала, я тебе не звонил! Никак не мог».

Теперь настала очередь Ирины удивленно вылупиться на меня: «Да как же так — не звонил? Я же не сумасшедшая! Конечно, звонил, и просил приехать, если мне это не трудно. Сказал, что надо поговорить и кое-что прояснить. Что это важно. Я и поехала! Или ты думаешь, я все это нарочно придумала, чтобы сюда к тебе припереться, как влюбленная дура?» — она возмущенно вскочила с дивана. Валька жевала воблу и с живым интересом наблюдала за происходящим. Похоже, её это все забавляло. А я просто ничего не мог понять!

Валька уже давно отплыла в ночь оранжевым в цветочек галеоном, довольно мурлыча себе под нос: «Развеселые цыгане по Молдавии гуляли…», а мы с Ириной все сидели у замусоренного стола и пытались разобраться в этой странной коллизии. Для улучшения мозговой деятельности и снятия эмоционального напряжения пришлось принести из холодильника еще пива и поставить рюмку для Ирины под крепкий напиток.

И потек разговор: «Пойдем с самого начала по фактам, и каждую формулировку, каждый факт будем сопровождать маленьким возлиянием, чтобы не потерять нить логических рассуждений. Итак, первое — вчера вечером тебе был звонок, нет, два звонка, которые показались странными и даже тревожными. Так? Так. Выпили. Второе — была назначена встреча на сегодняшний полдень, на которую приглашавшая сторона не явилась. Так? Так. Выпили. Третье — я не мог звонить, у меня пропал твой телефон. Так? Так. Выпили. Четвертое — если звонил не я, значит, звонил кто-то другой, у которого этот телефон был. Так? Так. Выпили. Пятое — этот другой был похож на меня, в смысле голос похож, и он знал, с кем разговаривает, судя по содержанию разговора. Так? Так. Выпили. Шестое — встреча не состоялась, и это очень хорошо, что встреча с этим аферистом не состоялась, потому что иначе ты не пришла бы сюда ко мне. Так? Так. Выпили. Резюме — как бы ни складывались обстоятельства, результат положительный и даже более чем. Видишь — железная логика!» Тут мы выпили за успешное окончание расследования и в целом за успех всех наших начинаний и предприятий!

«И вообще, я тут посмотрел одну интересную телепрограмму, где один умный человек рассказал, что есть серьезное и вполне обоснованное научное мнение, что весь наш мир это — а-а-агромная голограмма, а в голограмме можно быть одновременно в нескольких местах и не быть там, где кажется, что ты есть!»

Тут Ирина округлила на меня свои черные глаза, и я прервал свой доклад о новых потрясающих воображение вселенских законах. «Ну да бог с ней, с голографической вселенной! У меня есть другая идея вселенского масштаба и не хуже, — изрек я. — Пойдем в душ, я буду отмывать тебя от запаха воблы!» «Я не ела воблу, я ела малину». «Неважно, все равно всепроникающий запах рыбы есть, он витает в воздухе, заполонил все свободное пространство, и надо от него избавиться! Значит, ты будешь отмывать от него меня! Тем более, что эра Рыб заканчивается, или, постой, уже закончилась? Неважно! Все пустое! Устремимся вперед в новую эру Водолея! Вперед, под очищающие струи!»

Я решительно встал с дивана и, покачнувшись, схватился за стол. Звякнули и покатились под столом пустые бутылки. «Вот — всё пустое! Главное — отмыться от старого мира, отряхнуть его прах с наших ног! Пойдем, я покажу тебе дорогу к чистому и светлому будущему!» — я торжественно, как памятник Ленину, простер руку в сторону темного проема двери в ночной сад. Ирина подхватила меня и помогла спуститься с крыльца. Крепко обнявшись для устойчивости, а может, и не только, мы двинулись в зловещую темноту на свет Полярной звезды, которая должна была привести нас к спасительному прохладному очистительному душу. Я доверчиво и радостно отдался в руки судьбы в ее лучшем воплощении в виде нежных женских рук, которые надежно вели меня навстречу вселенскому счастью!

…снова 18 июля, четверг, утро

Утром я с трудом открыл глаза, хотя явно надо было бы поспать еще, чтобы избавиться от тяжелых проявлений похмелья, но мне пришлось их продрать исключительно из-за мук жажды и острого желания оросить сухой, как песок Сахары, рот стаканом холодного пива или, на худой конец, воды из-под крана.

С мычанием я проковылял к холодильнику и несказанно обрадовался, обнаружив там холодное пиво. Я почти залпом выпил всю бутылку божественной влаги, приятно освежившей и иссохший рот, и глотку, и пищевод, и благостной прохладой растекшейся по желудку. О, какое счастье! Простое человеческое счастье! Я начал понемногу приходить в себя. А кстати, о счастье — меня же вчера посетила Ирина, и мы говорили, и выпивали, и закусывали, и до чего-то договорились, и я её повел в душ. Или она меня? Вот с этого момента уже плохо помню. Стоп, а где она?

Я вернулся в спальню — постель была пуста. Нормально! Видимо, она не дождалась моего пробуждения и уехала утром от этой пьяной свиньи по своим делам. У неё есть свои дела? Да, наверное, почему нет. А какие? А черт их знает, я так ничего о ней и не выяснил, всё собой дорогим занимался — своими проблемами и загадками.

Я прошел на веранду. Стол был прибран, ни газет, ни ошметок от воблы, ничего. Под столом — бутылки из-под пива и пустая литровая бутылка из-под водки. Водки не осталось, естественно. А пива сколько? Я снова полез в холодильник, там стояла ещё одна бутылка пива и… ещё одна литровая бутылка водки! Так, а откуда второй литр взялся? Я ведь брал одну бутыль, это я помню точно. А пива — двенадцать. Под столом были две пустые. И две целые в холодильнике. А где остальные? Валька, что ли, с собой унесла? Смешно, конечно.

В раковине три грязные суповые тарелки. Три! Выходит, мы вчера еще и рассольник ели. Ирина тоже ела рассольник? Может быть, не помню. Но должна же она была что-то есть. Воблу она не ела, вроде. Значит, она с утра всё прибрала, умница, и поехала домой. Так, а телефон она свой оставила? Я осмотрел всё на веранде, в комнатах и в кухне. Заглянул даже под телевизор. Никакой записки. Здорово. Может, я ее обидел как-то? Да нет, я не мог. Хотя… спьяну мог ляпнуть какую-нибудь глупость, конечно. Зато вон — лежит этот чертов листок с тезисами! Замечательно, похоже, всё начинается сначала — пошло на второй круг!

Я вытащил из холодильника последнюю бутылку пива — надо привести себя в чувство, а то голова всё ещё гудела, как стиральная машина в режиме «отжим», и не выдавала ни одной путной мысли.

Опустевшую бутылку отнес на кухню, присоединил её к остальным трем и сложил их в клеёнчатую кошелку, выданную хозяином Виктором Николаевичем специально для сбора стеклотары, которую он куда-то потом увозил. Мне опять попался на глаза листок с тезисами. Надо убрать его в тетрадку с глаз долой, решил я и понес листок в спальню к этажерке.

Взял с полки тетрадь, в которую вчера записал статью про толкование снов, и открыл её на первой странице. Так, вот начало статьи со стихом Борхеса, а дальше… Я перевернул страницу и обнаружил, что дальше не было ни одной строчки, которыми я вчера так плодотворно и вдохновенно заполнял листы часов пять кряду, и, насколько я помню, заполнил как минимум страниц двадцать! Ничего — пустые белые листки в клеточку.

Я крякнул и сел на стул. Напротив себя в зеркальной стенке шифоньера я увидел свое взлохмаченное похмельное отражение с раскрытой тетрадкой в руках, которое сидело на стуле и ошалело лупилось на меня, приоткрыв рот. Из промытой пивом памяти вдруг услужливо выпрыгнул кадр из мультфильма про Карлсона: «Я, кажется, сошла с ума. Какая досада!» — сообщила мне Фрекен Бок голосом Раневской и намотала рыжую прядь волос на свой длинный нос.

…18 июля, четверг, день

Прощание было грустным и немногословным. Мы молча прошли до конца деревни, потом по обсаженной липами и березками дороге через поле, накрытое неподвижным жарким воздухом, и вступили в теплую тень соснового бора. Я вез за руль свой складной велосипед, а Ирина шла рядом, стараясь делать вид, что всё в порядке.

До станции идти оставалось не так уж долго, а я чувствовал, что должен сказать Ирине что-то успокаивающее, что-то разъясняющее. Но что я мог сказать? Ясно, что со стороны я выглядел просто шизом. Тревога и тупое отчаяние переполняли меня, и вдруг в голове стало что-то соединяться и складываться, и я начал говорить тихо и проникновенно, не беспокоясь, сможет она меня понять или нет. Мне надо было выпустить это, как пар из-под крышки, и выговориться, пусть даже только для самого себя. Найти хоть какое-то, пусть и безумное объяснение. Почему-то я был твердо уверен, что все-таки не сошел с ума. Хотя…

«Ир, послушай, — неуверенно начал я, — отлично понимаю, что то, что я сейчас скажу, может тебе показаться очередным бредом, но просто послушай спокойно и постарайся понять — я сам нахожусь в состоянии шока от того, что происходит. Но, может быть, в этом есть какая-то высшая логика. Я тут начал сопоставлять кое-какие странные явления, и вот какая выстраивается цепочка событий.

Пожалуй, всё началось с ливня в Барвихе, под который мы с Тётушкой попали на реке. Вернее, нет — началось с того, что я нашел на берегу в траве очень необычную книгу — «Пространственно-временные парадоксы». Да, с книги и её содержания, представлявшего нашу вселенную как бесконечное полотно линий или нитей параллельных пространств, очень схожих между собой, где происходят примерно одни и те же события с очень похожими людьми. По крайней мере, в близлежащих нитях. Потом — встреча с тобой и Светой в лесу, потом этот странный тоннель в «городе гномов», куда я полез, а вы не пошли. Потом расставание у магазина, и вот тут как будто наша нить разъехалась на две. Я помню одно, ты — другое.

Потому я тебе и звонил, просил приехать, думал, ты сможешь помочь мне разобраться со странностями, которые я начал замечать и которые не мог объяснить. И с твоим телефоном, и ещё там… А-а-а, постой, была, кстати, и другая книга! Талбота, про теорию голографической вселенной!

Выходит, по большому счету, что в такой голографической вселенной понятие локальности, то есть нахождения в каком-то конкретном месте, лишено смысла. В такой вселенной объекты не имеют конкретного расположения, даже объекты, я уже не говорю о нашем бестелесном сознании — ну вспомни свои сны. Где во сне блуждает твое сознание? В каких краях и необычных ландшафтах? Оно, по идее, в общепринятом представлении должно вроде бы располагаться в наших головах, но во сне или в мечтах оно может бродить где угодно — на зеленой лужайке, в горах, дома, в гостях, на море или даже заниматься любовью, сохраняя при этом всю яркость и всю палитру ощущений: и визуальных, и звуковых, и обонятельных, и телесных.

Ну вот представь — тебе снится, что ты на художественной выставке. Вот ты ходишь среди толпы и смотришь на картины, и где при этом твоё сознание? В голове? Нет, конечно. Оно, по сути, распределено по сновидению, оно — в снящихся посетителях выставки, в снящейся экспозиции, оно — во всем пространстве сна. Сама локальность во сне — это тоже сновидческая иллюзия, поскольку всё, что бы в нем ни было — люди, объекты, пространство, сознание и прочее — развертывается из более глубокой и более фундаментальной реальности спящего.

Твое сознание живет отдельно от тебя и порхает, как мотылек, по разным пространствам. Может, со мной это иногда происходит и не во сне? Иногда. А? Как ты думаешь? Такое возможно?

Мы поднялись по ступенькам на платформу и подошли к домику, где была билетная касса. Ирина в ответ только покачала головой и с грустью подняла на меня свои темные бархатные глаза. А, черт! У меня к горлу подкатился ком. «Знаешь, там еще была одна фраза, которую сказал один бушмен из пустыни Калахари, она мне врезалась в память: «Мир — это сон, который видит себя во сне», — опустив голову, с трудом произнес я и полез в карман джинсов за деньгами, чтобы заплатить за билет.

Вслед за моей рукой с купюрами из кармана выпорхнул клочок бумажки. Я нагнулся и поднял его. Это была бумажка с телефоном Ирины. «Значит, потерял и не мог найти, да? Нагородил тут…» — Ирина сверкала на меня сквозь слезы глазами, полными обиды и ярости. Потом выхватила бумажку у меня из рук и разорвала её на мелкие части. «Спи дальше!» — бросила она мне, обернувшись из дверей подкатившей электрички.

Двери с шипением закрылись за ней, электричка тронулась и покатилась, набирая скорость. А ей вослед, поднятые взвихрившимся воздухом, с платформы взлетели и закружились белыми мотыльками обрывки злосчастной бумажки…

Я сидел на крыльце веранды и прилаживал к самодельному пневматическому пистолету с длинным тонким стволом спусковую скобу, тщательно выгнутую из толстой стальной проволоки, когда с той стороны забора из-за кустов сирени у калитки появились две фигуры — Витьки Касимовского и Витальки Гулина.

Витька был на год меня старше, а улыбчивый смуглый Виталька, любитель и знаток всех песен «Битлз», на год меня моложе. У Витьки в руках был мяч. «Энциклопедия! (Меня так звали деревенские), — крикнул он сквозь штакетник, — В футбол пойдешь играть на „ромашковское“ поле? Край на край играем». «Иду!» — я занес в дом пистолет, скинул вьетнамки, натянул кеды и выбежал за калитку. Бабушка что-то крикнула мне вдогонку, но я уже не разобрал, что.

Моя бабушка была женщиной грузной, гипертоником, и у нее болели ноги, но она очень любила гулять в лесу, в который утыкался край деревни. Думаю, эти прогулки, приносившие ей большую радость и умиротворение, добавляли ей здоровья и продлевали жизнь. Лес был смешанным, молодым, в нем березки и осины перемежались с сосновыми посадками и полянами с мощными дубами. И в этом лесу в богатом густом подлеске с преобладанием плотных кустов орешника с длинными гибкими стволами, которые шли у нас на изготовление удилищ, луков, шалашей и вигвамов, тогда было полно всего: и грибов всех видов — от маслят, сыроежек, груздей и моховиков до благородных подберезовиков, красношляпных подосиновиков и, конечно, царя грибов — крепконогих белых!

Когда бабушка варила суп из белых грибов, запах был слышен на полдеревни, а папа замечательно их засаливал с чесноком и укропом в пропаренных литровых банках, на зиму к праздничному столу на закуску гостям. Ну и ягод, конечно, в лесу было полно каких угодно, и черники, и земляники, и дикой малины, а уж нежных лесных цветов — маленьких фиолетовых фиалок, длинноногих синих колокольчиков, желтых бубенцов-купавок, двухцветных иван-да-марьи и прочих всяких разных — хоть косой коси.

Но больше всего бабушка любила ландыши с их изумительным, дурманящим ароматом. Тогда они еще не были в Красной книге, рви сколько хочешь. В лесу были целые поляны этих чудных цветочков, чьи тоненькие, изогнутые миниатюрным луком стебельки были увешаны приоткрытыми снизу белоснежными жемчужинами, в окружении плотной остролистой зелени, будто бы призванной укрывать и защищать трогательную невинность весеннего соцветия. Да много ли их надо было? Хватало и маленького букетика в стеклянной баночке из-под сметаны на столе, чтобы наполнить весь дом чудным, незабываемым ландышевым духом. Ага, а по радио в это время еще и Гелена Великанова разливалась: «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…»

В начале лета бабушка приносила из лесу эти маленькие букетики и наполняла их ароматом всё вокруг! А еще этот запах смешивался с другим, более сладким и волнующим, восточным. Может, «Красной Москвы», бабушка иногда пользовалась духами «Красная Москва».

«Длинный» Володька — наш нападающий, вытянутый, как фитиль, с длинными тонкими руками, длинными ногами в непременных черных шароварах, длинными ступнями и длинными кистями рук, которые он на бегу всегда держал выгнутыми по-обезьяньи запястьями вперед, завладел мячом после свободного удара от ворот и с криком: «Кипит твое молоко на моем керогазе!» стремительно бросился вперед к воротам наших противников, технично не отпуская далеко от себя мяч, виртуозно проделывая своими длинными ногами обводные финты и продолжая грозно орать: «Раздайся, грязь, говно плывет!», но, не добежав до ворот, был остановлен ловким подкатом защитника и грохнулся на землю в районе штрафной площадки с возмущенным воплем: «Штрафной!»

Когда игра была закончена с обычным для деревенского футбола счетом 10:8, народ стал расходиться, неся в руках свои майки и рубашки, продолжая оживленно обсуждать острые моменты игры, направляясь, как обычно, к пруду «на задах» деревни, чтобы поплавать и смыть с себя пыль, приставшую к потным телам.

Я немного замешкался со сборами, и ко мне подрулила местная «шалунья» Шурочка, невысокая складная девчонка, наблюдавшая матч с кромки поля. Она была девушкой, явно созревшей немного раньше своих подружек и своих лет, а лет ей было так же, как и большинству из нашей компании — пятнадцать плюс-минус, созревшей как внешне, в смысле форм, так и внутренне, в смысле осознания своей женской сущности. В наших кругах она имела репутацию «бедовой», такой оторвы — могла и матерком пульнуть, и сигаретку выкурить, и винца хлебнуть, и провокационным словом или движением в краску вогнать.

А подкатила она с простым желанием — взять у меня мой офицерский ремень, отданный мне отцом во владение, чтобы, как она выразилась, «потаскать его недельку другую». Ремень был отличный, новенький, прочный, широкий, двухслойный — снаружи коричневый, изнутри цвета топленого молока, сшитый из добротной толстой телячьей кожи, простроченный вдоль длинными заостренными восьмерками, с массивной латунной пряжкой в виде рамки с двумя язычками.

Ну, я, естественно, возразил ей в том смысле, что ремень мне нужен для поддержки штанов-техасов, и я не смогу обходиться и без такой важной поддержки, и уж тем более без штанов — общественность меня не поймет. Конечно, ремень в арсенале отца был не последним, но все равно было обидно отдать дорогую тебе вещь кому-то, да еще и, вероятно, с непредсказуемым исходом. Где пара недель, там и пара лет!

Шурочка нахально настаивала и даже пыталась самостоятельно расстегнуть и вытащить ремень, несмотря на мое активное, но сдержанное сопротивление — девочка все-таки. Видя, что ее «уговоры» на меня не действуют, она обратилась к последнему уходящему с футбольного ристалища участнику — Фоке, местному деревенскому парню — широкоплечему, с крепкой фигурой, приобретенной на ниве тяжелой крестьянской работы в огороде и на прочем придомовом хозяйстве.

Обратилась она к нему с предложением поучаствовать в нашем конфликте интересов на её стороне и помочь ей силовым образом поспособствовать переходу моего имущества к ней во временное пользование. Вот такие простые деревенские нравы!

Фока был крупнее и сильнее меня многократно, и шансов противостоять их альянсу у меня не было никаких — если прижмут к земле, то ремень из штанов вытянут на раз! Но Фока тоже был парень не промах, и тут же живо поинтересовался — а что за интерес ему будет от участия в этой заморочке. Шурочка задумалась на секунду, затем кокетливо глянула на Фоку и сказала медовым голоском с улыбочкой: «Я тебя поцелую». Зараза, с детства в них это заложено, что ли? Фока ухмыльнулся, кивнул и двинулся ко мне.

Я растерялся и загрустил, мне хотелось пуститься наутек, а бегал я тогда очень быстро, но это было как-то недостойно, по-мальчишески, даже как-то по-детсадовски, что ли. Приходилось смириться с неизбежностью унижения, и чтобы хоть немного смягчить его горечь, я не стал вступать в бессмысленную борьбу, и с остатками достоинства с мрачной улыбкой сам взялся за пряжку ремня. От ощущения обиды и бессилия в висках застучала кровь и даже слегка закружилась голова… И вдруг я почувствовал, как в меня как будто вселился кто-то сильный и умудренный немалым опытом.

С меня вмиг слетело тоскливое заячье смирение и растерянность, я поднял голову и твердо глянул в глаза Фоке: «Не спеши, думаю, мы и сами тут разберемся. Да, Шурочка?», произнес я ровным низким голосом, полным уверенности в себе, и перевел свой спокойный взгляд на Шурочку. И она, и Фока замерли и уставились на меня оторопело, в удивлении, не понимая, что происходит. Признаться, я и сам не понимал, что происходит, и смотрел на всё как-то отстраненно, будто бы со стороны.

Я (или не я?) слегка отодвинул локтем в сторонку Фоку, прошел к Шурочке и, уверенно приобняв её за талию, твердо, но не торопясь, повел к близлежащим кустам орешника на опушке леса, тихо нашептывая ей в ухо: «Ну зачем тебе целовать какого-то там Фоку? Сами разберемся, без посредников. Правда?»

Ошеломленная Шурочка покорно двигалась к кустам, направляемая моей рукой, а позади нас растерянно стоял Фока и чесал пятерней затылок. Заведя Шурочку в кусты, я тут же впился ей в губы, прижимая к себе одной рукой за талию, а другой рукой решительно одним движением задрал её легкую голубую трикотажную кофточку с пуговками, просунул ладонь под лифчик и стал сжимать её упругую девичью грудь и теребить пальцами твердеющий сосок.

Шурочка принимала все это, широко распахнув глаза от удивления и неожиданности. Когда я задрал ей до подбородка и её простенький белый и не очень свежий лифчик, выпустив на свободу обе её грудки, и применил к ним обе свои руки, Шурочка, похоже, начала приходить в себя и, несмотря на то, что все ей очевидно нравилось, в ней всё же возобладало правильное советское воспитание, воспевавшее девичью гордость и честь, и она, сжав мои руки своими, мягко оттолкнула их от своей груди и, не спуская с меня изумленных глаз, вернула на место лифчик и кофту, на которой теперь отчетливо выделялись бугорки её налившихся крепостью сосков.

«Ну что, — спросил я, расстёгивая ремень, — снимать?» Она испуганно замотала головой, решив, очевидно, что я имею в виду вздувшиеся спереди штаны, и бросила быстрый взгляд сквозь листву куста на маячившего неподалёку Фоку, который, похоже, так и не собрался со своими тугими мыслями и не понимал, что ему теперь делать и надо ли идти к кому-нибудь на помощь.

Я с улыбкой взялся за массивную латунную пряжку, вытащил из штанов ремень и, свисающей почти до земли широкой коричневой змеёй, протянул его Шурочке: «На, поноси, всё честно, имеешь право — заработала! А титечки у тебя ничего — симпатичные и крепенькие такие!» Нужные развязные слова появлялись как-то сами собой и сами слетали с моего языка. Шурочка с открытым от изумления ртом механически приняла ремень из моих рук. Я повернулся и пошёл из кустов. Проходя мимо молча сопевшего Фоки, я весело хлопнул его по спине: «Пошли купаться!» и двинулся по полю вслед уже изрядно удалившейся футбольной компании.

И тут меня начало отпускать — я вернулся в своё привычное подростковое мироощущение, но я чувствовал, что что-то всё-таки со мной произошло, что-то сдвинулось, что-то изменилось, я тот, да уже немного и не тот. И как я мог всё это проделать с Шурочкой, и откуда взялась эта уверенность и это нахальство? И такие выверенные, опытные движения рук, как будто я точно знал, что и как делать, словно я проделывал это сотни раз наяву, хотя такое могло меня посетить только в самых смелых фантазиях.

Я с восторгом и удивлением посмотрел на свои ладони, ещё хранившие память о шелковистой теплой коже этих налитых сочных персиков. О-хо-хо! И куда делся этот неконфликтный, воспитанный, застенчивый мальчик из хорошей московской семьи? Меня вдруг охватило чувство удивительного подъема, какой-то вселенской радости. И ещё я был очень доволен, что с таким достоинством вышел из этой неожиданной, неприятной и потенциально унизительной ситуации, да ещё и удовольствие получил! А она, Шурочка, ничего, вообще-то! А ведь ещё предстоит процедура возврата ремня с соответствующей благодарностью! Я расхохотался и вприпрыжку устремился за своими футбольными товарищами, придерживая лишенные ремня штаны, чтобы не съехали с моего субтильного зада, и, на секунду удивившись, откуда взялся запах ландышей в поле в июле, тут же забыл об этом. И тогда я даже не представлял, насколько скоро ремень вернется ко мне.

…18 июля, четверг, вечер

В тот день я пробыл на берегу реки недолго. Настроение после прощания с Ириной было мрачным и тоскливым, несмотря на ослепительный, знойный июльский день. Жариться на солнце не хотелось, я освежился в ласковой, мягкой, медленно бегущей воде и прилег на свою плащ-палатку, расстеленную на мягком ковре из опавших длинных желтых игл в ажурной тени соснячка.

Мысли вертелись вокруг нашего последнего разговора на лесной дороге. Я не сумел ей ничего объяснить, конечно, да я и сам не очень-то понимал, как все эти теории могут быть связаны с реально происходящим. Только на уровне ощущений и интуиции. Я вытянул из сумки книгу Талбота.

«Станислав Гроф считает, что голографическая модель открывает перед психологией новые горизонты. Он указывает, что главные характеристики трансперсонального опыта — ощущение того, что все границы иллюзорны, отсутствие различий между частью и целым, взаимосвязанность всех вещей — это качества, проявляющиеся в голографической вселенной.

Кроме того, свернутая природа пространства и времени в голографической вселенной объясняет, почему трансперсональный опыт не ограничивается обычными пространственными или временными рамками. Если сознание фактически есть часть континуума, лабиринт, соединенный не только с каждым другим сознанием, существующим или существовавшим, но и с каждым атомом, организмом и необъятной областью пространства и времени, тот факт, что могут случайно образовываться тоннели в лабиринте, и наличие трансперсонального опыта более не кажутся столь странными…»

Вернувшись домой, я, вяло переставляя ноги, с ощутимым трудом поднялся на ступеньки крыльца и даже не оглянулся на бряк, который издал велосипед у меня за спиной, упав на дорожку. Видимо, я вывел его из неустойчивого равновесия, в котором оставил у стены дома, когда вытаскивал пляжную сумку из корзины багажника. Я чувствовал себя усталым и разбитым, будто по мне проехался каток для укладки асфальта.

Что-то зудело в голове и тянуло в груди, и, словно подталкиваемый чем-то изнутри, я пошел к полочке с тетрадками, чтобы записать по памяти разорванный номер телефона Ирины. Сам не знаю зачем. Ну, так, на всякий случай. Выдрал из середины первой попавшейся тетрадки листок, сел за стол и аккуратно записал на нем её номер, а потом медленно, крупно и красиво вывел под ним: «Ирина». «Я даже не знаю её фамилию», — вяло подумал я и сунул листок под обложку тетради так, чтобы он немного торчал из-за верхнего края. И только тут я обратил внимание, какую тетрадку я снял с полки.

Ну конечно, вот еще одно совпадение и напоминание, что надо подумать о насущных делах! Это была тетрадь, в которой я начал в свое время писать статью об авторской методике толкования сновидений. «И когда я ей займусь?» — я перевернул пальцем первый лист со стихом Борхеса, чтобы посмотреть фразу, на которой истечение моих мыслей прервалось. Но за второй страницей пошла третья, исписанная моим же почерком, потом четвертая и так далее.

Я снова начал впадать в тоскливый ступор, пытаясь сообразить, откуда взялись эти записи и когда я всё это мог написать? Неужели я и вправду рехнулся? Я поднял голову и взглянул в зеркальную дверь шифоньера напротив. В зеркале я увидел свое полуголое отражение с раскрытой тетрадкой в руках, которое сидело на стуле и ошалело лупилось на меня, приоткрыв рот.

Глава 3 — «ТРЕЗУБЕЦ ЖЕЛАНИЙ»

…опять 18 июля, четверг, утро

Не знаю, долго ли я так просидел, тупо глядя в свое отражение и слушая голос Фрекен Бок, но потихоньку сознание начало возвращаться, а с ним и миллион вопросов, от которых можно было сойти с ума. Стоп, успокаиваемся, считаем до десяти, глубокое ровное дыхание. Набрав в легкие побольше воздуха, как перед погружением в воду, я встал со стула и бережно, словно живую, поставил тетрадку с исчезнувшей статьей на полочку ажурной этажерки. Медленно выпустил воздух из легких и прислушался к своим внутренним ощущениям. Всё тело было ватным и безвольным, сердце ещё сжимала тоскливая тревога, но главное — голова. Голова решительно требовала освежения и перезагрузки.

Я влез на велосипед и, разгоняя навалившуюся вялость, рванул на реку, нещадно накручивая педали. Встречный ветер приятной прохладой обдувал мою разгоряченную голову, и я гнал в предвкушении момента, когда смогу занырнуть поглубже в желанную прохладу реки всем своим томящимся телом, пылающим лицом и раскаленной, как пивной котел, головой.

За площадью здания Администрации, у оврага, я спешился и, держа велосипед за руль, скатил его вниз к берегу реки. И пошел по траве вдоль берега к своему насиженному месту у соснячка. Нет, сегодня, пожалуй, лучше расположиться в самом соснячке, в тенечке. Немного не дойдя до соснячка, я чуть было не наехал колесом велосипеда на спрятавшиеся в мягкой траве женские ноги. Буркнув извинения, я поднял глаза на обладательницу ног. И остолбенел. Моя бедная голова разом опустела, а сознание маленьким вихрем вывинтилось из макушки.

Когда оно ввинтилось обратно, я подобрал челюсть и выдавил сквозь схваченное спазмом горло: «Ирина? Ты? Привет. А ты чего тут? Я думал, ты уехала в Москву по делам. А ты вот — не стала меня дожидаться и отправилась на реку? Хоть бы записку оставила!» Ирина молча смотрела на меня. На её лице сменялись выражения гнева, обиды и удивления. Она села. «Какую записку? Я прождала тебя на станции больше часа, а потом решила, что раз уж я сюда приперлась, было бы глупо уехать обратно, даже не искупавшись. Тетки на станции мне объяснили, как дойти до реки, и вот я здесь. И где я должна была тебя дожидаться? На станции? Ну, извини! Ты так просил приехать, я приехала, жду его как дура, а он ещё и недоволен, что его не дождались, видите ли!»

У меня в голове опять закружились вихри — дежавю! Я уже слышал нечто подобное вчера вечером, когда она пришла ко мне домой: я звонил, просил приехать и не пришел на станцию. А может, это вчерашний день? «День сурка»? И к вечеру она сама пришла бы ко мне домой? Бр-р-р, я попытался стряхнуть наваждение. Нет, вчера утром я не был похмельным, значит, сегодня — завтра. Ну, в смысле, сегодня не вчера, а новый день. «Ир, я не знаю, давай не будем начинать всё сначала — я же говорил тебе вчера, что у меня нет твоего телефона, я его куда-то засунул и не могу найти. Ну?»

Я положил велосипед в траву и сел рядом с ней. Она внимательно смотрела на меня: «Значит, не звонил, не просил приехать, не говорил, что для тебя это очень важно? И, кстати, действительно — откуда у тебя мой телефон? Ты так и не сказал». Я затосковал. «Ир, погоди, мне надо макнуться, мне очень нехорошо. Я сейчас». Я скинул шорты и плюхнулся в воду, затем, в поисках прохлады, нырнул поглубже и там издал гулкий подводный вой, вырывавшийся из меня пузырями, и который, к счастью, не мог быть услышан с берега.

На берегу я расстелил свою плащ-палатку, переселил на неё Ирину и лег рядом с ней. Собравшись, как мог, с мыслями, я осторожно начал: «Понимаешь, вчера был очень трудный день, и некоторые моменты у меня выпали из памяти. Если не трудно, расскажи, пожалуйста, когда я тебе позвонил, что было потом и когда ты приехала? Мне это очень поможет разобраться в некоторых непонятных мне, ну, скажем так, коллизиях».

Ирина сидела, обхватив руками колени, смотрела на меня с подозрением своими блестящими черными глазами и слегка раздувала ноздри. Но после небольшой паузы всё-таки заговорила тихо, ровно и спокойно, как с больным: «А что тут особенно рассказывать, тут и рассказывать нечего — ты позвонил мне вчера вечером, я ещё удивилась, откуда ты взял мой телефон, и очень просил приехать сегодня в двенадцать в „Раздоры“. Я приехала — тебя нет, прождала на станции больше часа, не дождалась и пошла сюда купаться. Вот и всё. А потом ты явился со своим велосипедом».

«Это всё? — спросил я, — больше ничего не было?» «Всё». «И ни вчера, ни раньше тебе не приходилось бывать у меня дома?» «Да когда же? Нет, конечно! Ты тогда, после похода в замок, звал нас со Светкой остаться, но твоя Тётушка была категорически против, и мы укатили домой на электричке. А вчера вдруг ты объявился — позвонил. А всё-таки, где ты взял мой телефон? И что случилось? Почему так просил приехать?» — с живым интересом уставилась на меня Ирина.

Мне снова захотелось нырнуть в речку поглубже. И уже не выныривать. Да, ясно, что со мной происходит что-то не то. Не может же быть, чтобы она просто решила свести меня с ума. И зачем? В отместку? За что?

«Ир, скажи, я тебя ничем не обидел? Ну, если не считать мою неявку сегодня на станцию?» — в моем голосе дрожало отчаяние. «Да вроде нет. И когда? В первый день всё было хорошо, а сегодня у тебя и времени ещё не было, ну, если не считать твою „неявку на станцию“, — она немного расслабилась и повеселела. — Так что же случилось? Зачем приглашал?»

«Ир, слушай, тут в двух словах не объяснишь, тут надо разбираться постепенно, последовательно и осторожно!» Именно осторожно — подумал я, не хватало, чтобы она тоже решила, что я рехнулся. А кто еще так думает, что значит — «тоже»? Да, похоже, я уже и сам начал так про себя думать. Тут или я свихнулся, или весь остальной мир. Что реальнее? Все-таки весь мир, это вряд ли. Хотя…

Я полез в корзину багажника валявшегося рядом велосипеда и вытащил оттуда пару бутылок пива, которые предусмотрительно прихватил в магазине, ненадолго прервав свой стремительный рывок к реке. Река — это, конечно, замечательный врачеватель, но подкрепить эффект от внешнего целебного воздействия ещё и внутренним вливанием животворной антипохмельной микстуры, это, безусловно, очень правильный ход. Впрочем, в момент посещения магазина эта мысль была бы слишком сложной и громоздкой для моего раздавленного разума, поэтому покупка пива была актом чисто инстинктивным.

Я с жадностью прильнул к горлышку бутылки, и Ирина тоже немного отхлебнула из своей. «Знаешь, Ир, я тебе сейчас расскажу одну историю, а ты поможешь мне решить, как это всё понимать и что с этим делать. Только, пожалуйста, отнесись ко всему спокойно и не делай преждевременных выводов, если можно. В общем, понимаешь, дело обстоит так…», — и я начал осторожно рассказывать ей о событиях двух последних дней, описывая их так, будто бы всё это был один необыкновенный сон.

К вечеру мы стали собираться домой. Я предложил Ирине пойти ко мне поужинать. Она посмотрела на меня внимательно своими черными, как вишни, глазами и после недолгого раздумья согласилась. Выходит, она всё-таки не посчитала меня совершенно безумным после всего услышанного. А может, она действительно приняла это за пересказ сна или какого-нибудь литературного сюжета, а может быть, решила, что это такая оригинальная форма соблазнения? Черт его знает, что в голове у этих женщин!

Мы оделись и собрали вещи в корзину велосипеда. Правда, меня немного удивило, что вчера Ирина приехала ко мне в бриджах и синей майке с белыми буквами на груди, а сейчас она была в легкой просторной светлой блузке и голубой юбке. Казалось, меня уже ничего не может удивить, но вот, поди ж ты… Или она привезла сменку с собой, или… Это «или» все-таки сведет меня с ума.

Мы, не торопясь, прогулочным шагом прошли через сосновый бор, обволакивавший нас в этот вечерний час безмолвием, покоем и запахом смолы, поднялись через остывающее поле на горку к деревне и заглянули в магазин, чтобы пополнить мои домашние запасы, потому что Тетушкин рассольник был почти на исходе.

Ужин на веранде заканчивали уже под зажженным абажуром, а в раскрытую дверь заглядывала притихшая деревенская ночная темнота. Мы сидели рядом у стола на диване, соприкасаясь плечами, и я положил свою ладонь на её руку. «Так ты говоришь, что в тот вечер после „замка баронессы“ мы как будто бы все вместе с твоей Тетушкой и Светкой тоже ужинали здесь на веранде, а потом… пошли спать?» — спросила Ирина, посмотрела на свою руку, накрытую моей, и подняла на меня свои влажные глаза. Черт, что за глаза! «А где же спала… Света?» — она опять сверкнула на меня глазами. Я улыбнулся: «Света спала здесь, на этом вот диване. Но после ужина не сразу пошли спать, сначала посетили душ. Ты посетила первой».

Я смотрел на Ирину, казавшуюся мне очень привлекательной в мягком свете старого оранжевого абажура, на эту молодую женщину, которую я едва знал, но почему-то вдруг ставшую такой знакомой и близкой, и неожиданно я почувствовал, как в груди поднимается теплая нежность к ней, подогретая, к тому же, откровенным разговором и расслабляющими напитками.

Я смотрел на неё и думал: если то, что она говорит, правда, и она действительно не помнит ничего из того, что тут было в воскресенье ночью, то для неё, выходит, ничего ещё и не было. А ведь я-то помню, помню её тело, её дыхание, её запах, помню её стоны, её запрокинутое лицо, наконец, её попу-луну в раме окна. И, пожалуй, я сейчас проведу её снова, ещё раз, по второму кругу по всему тому, что уже было, что она якобы не помнит, и посмотрим, вспомнит она всё, или действительно всё будет для неё в первый раз. Или как в первый раз? Господи, пошли нам в эту ночь свой обычный обильный дождь!

Я встал из-за стола, пошел в комнату, нашел в шкафу и принес ей то самое синее полотенце. Я внимательно следил за её реакцией. Она не проявила никакой, даже самой легкой эмоции узнавания, и спокойно взяла полотенце у меня из рук, вставая с дивана. Молодец, или всё же… Нет, ни о чем сейчас не стану задумываться, пусть всё идет как идет, буду только немного направлять процесс в нужную сторону и проживать всё заново и с двойным удовольствием — от самого происходящего и от предвидения, предвкушения того, что будет в следующий момент.

В этом что-то есть — она не знает, а я знаю и веду её туда, куда надо мне. Такое ощущение всемогущества, что ли? Подобно тому, как Всевышний играет с нами, запуская в жизнь, полную неожиданностей и непредвиденных поворотов, о которых он в своем всеведении всё знает, но с любопытством наблюдает, как мы, муравьишки, будем самопроявляться, что мы будем делать в предложенных обстоятельствах, как себя поведем и как будем выкручиваться и договариваться с самими собой, а подчас и с собственной совестью.

Что это для него — игра, развлечение? Или мультипликация своих ощущений, открытий и нового познания этого мироздания, созданного им самим и развивающегося по заложенным им же законам, мироздания, которое он наполнил жизнью и сознанием? Да, хотя бы немного прикоснуться к такой возможности — это многого стоит! Ого, и это здорово вдохновляет!

Я аккуратно заправил ей за ушко упавшую на щеку волнистую прядь черных волос. «Пойдем, я покажу тебе, где у нас душ», — я взял её за руку и повел с крыльца по еле видной в темноте дорожке вдоль забора вглубь темного двора к деревянной будочке душа. Всё должно быть в точности как тогда — я завел её в душ, прикрыл за ней дощатую дверь, звякнувшую крючком, и остался снаружи. Вот сейчас она попробует открыть туго затянутый вентиль…

Дверь скрипнула, и из неё высунулась Ирина, прикрываясь полотенцем: «Я не могу открыть воду, помоги, пожалуйста». Майки в этот раз на мне не было, я зашел в душ и ослабил вентиль, из которого тут же побежала струйка теплой, прогретой солнцем воды. Я повернулся к Ирине в тесном пространстве душа. Она стояла у стенки, придерживая на груди то самое синее полотенце. Я посмотрел ей в глаза, зная, надеясь увидеть в них… И да, я увидел в её чудном влажном взгляде то, что и ожидал, и снова, как тогда, сердце отчаянно заколотилось.

О сладкий миг! Я взял её ладонями за щеки и, приблизив её темные глубокие глаза к своим, мягко и нежно прихватил своими губами её приоткрывшиеся пухлые губы. Да, глаза закрылись. И полотенце еле слышно прошуршало, падая вниз на пол, и Ира обхватила меня руками за шею. Я прижал её к себе, зная, что почувствую, и почувствовал на своей груди её большие теплые груди. Мои руки скользнули вниз по её талии к ягодицам.

Теплая струйка воды тихо стучала мне по затылку и стекала на шею и спину, но меня это не волновало, меня волновало совсем другое, я её и не чувствовал, эту струйку. Все мои чувства были заняты другим.

Вернувшись к дому, мы прошли в большую комнату, где я, не зажигая свет, скинул покрывало с уже застеленного бельем дивана, освободил Ирину от полотенца, сел на простыню и привлек её за руку к себе. Она подалась вперед, я обхватил её бедра и стал покрывать нежными долгими поцелуями её мягкий живот, потом перенес активность на большие тяжелые груди. Ирина взяла меня ладонями за голову, подняла мое лицо, наклонилась и прижалась своими полуоткрытыми влажными губами к моим.

Я стал медленно заваливаться на спину, ощущая на своем теле теплую тяжесть её грудей и живота, которыми она придавливала меня к постели. Я погрузился в запах её волос, мыла и упругого молодого тела. Все шло не в точности как прошлый раз, но тоже хорошо, может быть, даже и лучше. Мы были уже изрядно разогреты ещё с душа, и всё развивалось быстро и правильно, и всё совпало, и всё пошло как надо и куда надо…

Господь услышал меня, и среди ночи зашумел проливной дождь, громко колотя по железной крыше и по плитке дорожки. Тогда я поднял Ирину и сказал, что мы пойдем танцевать под дождем. Она охотно согласилась, как и тогда. С ней вообще было как-то легко, просто, комфортно и… уютно, что ли. Она первой вскочила с постели и устремилась на веранду к двери. Я не успел ее перехватить и перенаправить к окну, чтобы вылезти через него в палисадник, как в прошлый раз, впрочем, сейчас мне нужно было найти этому какое-то оправдание, ведь ни Тети, ни Светы на нашем пути этой ночью не было. Ладно, я последовал за ней. Мы разом выбежали в палисадник перед домом, где росли могучие высокие березы, она только сперва тихо ойкнула, когда на неё обрушились потоки дождя, и тут же пустилась вертеться и танцевать под тугими освежающими струями.

Мы снова кружились, как суфии, в первозданной наготе и в восторге от чуда жизни, подняв руки к темному льющемуся на нас небу, растворенные в природе, слитые с дождем, шлепая босыми ногами по вымокшей траве. На какой-то миг я даже забыл, что это происходит с нами уже во второй раз, так было дивно растворяться в этой благодатной природе. И, отдавшись чувству этого бескрайнего счастья, Ирина двигалась рядом настолько естественно, раскованно и радостно, с удивительной мягкой, плавной, женственной грацией, что я залюбовался её танцем и её радостью, и её пластикой, и её женственностью, насколько это было возможно в ночной темноте.

И я снова, как и в прошлый раз, ощутил острое желание обнять её, но в этот раз оно было еще и с оттенком нежной благодарности к этой женщине за её доверие ко мне после всех моих безумных рассказов, и я подшагнул к своей партнерше по этому счастливому танцу жизни и, обхватив её сзади, поймал большие тяжелые танцующие груди, приподнял их и, опять так же поигрывая пальцами и сжимая соски, крепко прижал её к себе спиной, по которой стекали струи дождя, и холодной мягкой попой и с упоением уткнулся носом в густые мокрые волосы, которые так знакомо пахли дождем и еще чем-то теплым. М-м-м, как это хорошо, и как это чертовски правильно!

И снова вода стала собираться озерцом в ложбинке, образованной её ягодицами и моими бедрами, а когда смыкание ослабевало, вода устремлялась вниз, щекоча её между булочек, а меня в паху и ниже. Она стояла, замерев, наслаждаясь лаской, и вот — этот момент, когда она повернулась и подняла ко мне лицо, по которому быстро катились капли дождя.

Все повторялось: дождь стекал по её волосам на плечи и между её полными грудями, которыми она прижималась ко мне. Мы стояли в темноте, и по отблеску в её зрачках огонька далекого уличного фонаря я видел, я знал, что она смотрит мне в глаза своими влажными темными глазами. Потом она потянулась губами к моим губам, я к её, и мы, слившись в тесном объятии, медленно поплыли по кругу в парном танце под потоками воды, льющейся на наши головы, шелестящей по листве берез и сирени, и этот шелест сливался с неровным шелестом наших ног по мокрой траве. И да, настал тот момент, когда мы поняли и почувствовали, что хотим перенести продолжение танца в теплую постель.

Мы могли бы вернуться обратно, как и вышли, через дверь, но я никак не мог отказать себе в удовольствии еще раз пережить тот дивный миг восхода двух лун. «Постой, а давай влезем в дом через окно? Это будет чудесным и необычным завершением нашего танца!» «Давай, — с готовностью подхватила она, похоже, эта мысль ей реально понравилась. — Я с детства по окнам не лазила!» И она направилась к распахнутым окнам. Я был в полном восторге!

Я опять сначала подставил плечо, чтобы она оперлась на него и взобралась на завалинку, пока я придерживал её рукой за скользкую прохладную талию, а затем, когда она закрепилась на завалинке, схватившись руками за раму, подсел на корточки и, подхватив её под ягодицы, осторожно подтолкнул вверх её круглую белую попу, помогая подняться коленями на подоконник.

И перед моим взором снова предстало это дивное зрелище — этот вид отсвечивающей белизной полной луны, или, если угодно, двух полулун. И снова это простое действо, и это очаровательное зрелище крупным планом восхода полной луны в раме темного окна, привело меня в восторг и подхлестнуло мое желание поскорее добраться с этим небесным телом до постели. Пара сухих полотенец, заранее заготовленных мною, висела на спинке стула рядом с окном, и снова началось взаимное обтирание, перемежаемое поцелуями, потискиваниями и поглаживаниями особо чувствительных мест.

В какой-то момент, когда она, наклонив вбок голову и свесив свои мокрые волосы, отблескивавшие как вороново крыло, энергично вытирала их полотенцем, вдруг приостановилась и сказала задумчиво: «Ты знаешь, я начинаю тебя понимать, мне и самой кажется, будто я уже видела этот момент раньше, и с окном, и вот этот наш танец под дождем. Это так странно…» Я обхватил ее и крепко прижал к себе. К горлу подкатился ком. Меня душили слезы.

Когда мои родители впервые сняли дачу в Шульгино, там не было ни газа, ни водопровода, ни, разумеется, канализации, как и теперь, впрочем, и это при том, что деревня находится всего в семи километрах от МКАД. Это был 1963 год, и осенью я должен был пойти в первый класс. Воду носили в ведрах из глубокого колодца с воротом, на который наматывалась звонкая крепкая стальная цепь с приделанным к ней болтами большим цилиндрическим ведром из нержавейки, литров на пятнадцать, чтобы хватило наполнить за раз даже самое большое ведро. Полные ведра были тяжелы даже для бабушки, не говоря уж о нас, малолетках, а тащить их от колодца нужно было метров сто пятьдесят, не меньше.

Поэтому бабушка иногда пользовалась услугами соседки тети Лиды, которая предлагала принести воду и брала по десять копеек за ведро. Мужем ее был пастух дядя Сережа, который с раннего утра и до вечера выпасал на дальней опушке леса деревенское стадо в пару десятков коров. Тетя Лида всю жизнь трудилась, не покладая рук — кроме работы в совхозе, у неё ещё было большое хозяйство: две коровы, огород, картофельное поле, требовавшее постоянного внимания — то сбора колорадских жуков, то окучивания, то прополки и полива.

И еще она пыталась подработать как могла — и целый день можно было видеть её, проходящую туда-сюда по улице мимо нашего забора с коромыслом на плече, на котором висели два ведра, и третье в свободной руке. А рано утром, пока мы еще спали, она наливала свежее молоко утренней дойки в выставленную с вечера на крыльцо отмытую до блеска стеклянную литровую банку. А вода в колодце была потрясающе вкусной и очень холодной.

Принесенные домой ведра с водой ставили на специальную лавку у входа на веранду, прикрыв крышкой, а на крышке лежал алюминиевый черпачок, чтобы наливать из ведра воду в чайник и кастрюли, или просто, чтобы набегу хлебнуть пару глотков сладкой чистой природной водички. Эту же воду наливали в алюминиевый конус умывальника с палкой-дрыгалкой внизу в узкой части, которую надо было приподнять, чтобы потекла вода. А умывальник висел на столбе в садике, в трех шагах от крыльца. Прочие удобства были в деревянной будке на огороде, подальше от дома, рядом с дощатым ящиком для пищевых отходов, которые перемешивали с сеном или соломой и готовили компост для удобрения огорода.

А мусорников в нашем сегодняшнем понимании не было вовсе, потому что и мусора не было — пластиковых пакетов и коробок тогда не знали, в магазин ходили с кошелками и плетёными авоськами, и все покупки заворачивали в плотную бумагу, которая потом шла на розжиг печки, а всё прочее, вроде старого тряпья, просто сжигалось или обменивалось старьевщику на какие-нибудь безделушки или мелкие монетки.

Готовили на керосинках и керогазах. Но керогазов в деревне боялись — они гудели, выдавая мощное пламя, и ходили слухи, что они часто взрываются, хотя никто таких случаев припомнить не мог, а вот вода на них закипала очень быстро. Другое дело керосинка с её парой пропитанных керосином фитилей, горевших тихо маленькими ровными сине-жёлтыми огоньками, которые подкапчивали донышки кастрюль и чайников. Конечно, ждать, пока на керосинке закипит чайник, приходилось примерно полчаса, но кто в те времена в деревне особенно торопился, да ещё и на дачном отдыхе.

Раз в пару недель воздух оглашался громкими пронзительными звуками дудки — по деревне проезжала цистерна с керосином, и все хозяйки, гремя пустыми квадратными жестяными баками, бежали в уже давно известные места на улице, где будет останавливаться цистерна, занимать очередь.

Главное было поставить свои баки за такими же уже стоящими «в очереди», и можно было идти заниматься своими делами до следующего сигнала керосинщика, который он давал, когда подъезжал к нашему скоплению пустой тары, заполнив такие же баки на предыдущем месте остановки, коих вдоль главной улицы было пять или шесть. Желтоватая пахучая прозрачная жидкость сливалась из цистерны в большой бак, над которым качались прозрачные испарения, и откуда керосинщик, сидя на табуретке, зачерпывал литровым мерным черпаком на длинной ручке эту жидкость с молочным туманом на поверхности и заливал через воронку в бачки и железные бутыли покупательницам, придирчиво считавшим количество залитых черпаков-литров, нервно перебирая в руках медяки и «серебро».

Полные баки затем разносились по дворам и прятались за специальной дощатой дверцей под верандой, которую тогда принято было называть «терраской», и поэтому на веранде всегда витал легкий уютный керосиновый душок.

Но нам, деткам, была желанна другая, такая же пронзительная и призывная дудка — дудка старьевщика, который приезжал на скрипучей телеге с деревянными колесами, запряженной сонной желтовато-серой лошадкой с длинной челкой и мохнатыми ногами.

На его гудок сбегались со всех дворов ребятишки и пытались выменять на старую одежду, обувь, дырявые кастрюли, мятые алюминиевые кружки, а чаще просто купить на выклянченные у родителей монетки мягкие мячики на резинке, которые возвращались, когда ты их бросал, дудочки, совмещенные с надувным шариком, так называемые «уди-уди», очевидно, по звуку, который они издавали, и, конечно, мечту всех мальчишек — литой тяжелый оловянный револьвер-пугач, громоподобно стрелявший большими тяжелыми белыми пистонами-пробками, от грохота которых закладывало уши.

Хлопок этого пугача был посильнее даже, чем хлопок длиннющего кожаного кнута с конским волосом на конце, непременного атрибута нашего пастуха дяди Сережи, который он, проходя по деревне за стадом, тащил за собой по земле, один вид которого внушал нам, имевшим опыт получения по заду ремнем, священный трепет, и которым он с оттяжкой щёлкал вдоль улицы, когда нам, мальчишкам, удавалось его уговорить: «Дядь Сереж, ну хлопни, пожалуйста, ну хлопни…»

«Вот я вам сейчас по заднице хлопну», — говорил он нам сурово из-под козырька замызганной серой кепки, с трудом скрывая улыбку, но останавливался, оттягивал свой пятиметровый кнут и отточенным резким движением запускал ускоряющуюся вперед по кнуту тугую волну и срывал с тонкого волосяного кончика развернувшегося кнута резкий, громкий, как выстрел, хлопок под восторженные визги и подпрыгивания малышни в шортиках.

А коровы меланхолично брели по улице, помахивая веревочными хвостами и оставляя после себя запах молока и коричнево-зеленые лепешки, которые рачительные хозяева потом ходили и собирали широким совком в ведро, на производство удобрения для своих огородов и посадок картошки. Чистая органика, и никакой тебе химии и ГМО!

…19 июля, пятница, утро

Проснувшись утром, я первым делом потянулся туда, где, как я помнил, засыпала Ирина. Её половина постели была пуста. Меня как током ударило! Я подскочил и осмотрелся. Её не было в комнате, её вещей, которые она оставила на стуле после душа, тоже не было. Я прислушался — в доме было тихо, слышалось только тихое тиканье старых часов на стене, неспешно помахивавших маятником.

Я вскочил и быстро прошел на веранду. Её нигде не было! Оставалась надежда, что она пошла в туалет. Я сбегал по тропинке вдоль забора до будочки туалета — там тоже никого. В огороде, согнувшись, копался Виктор Николаевич.

«Виктор Николаевич! Вы здесь девушку такую чернявую не видели?» — прокричал я ему. Виктор Николаевич разогнулся и посмотрел в мою сторону. «Это которая тут позавчера была? — его округлое лицо с маленькими глазками расплылось в довольной лукавой улыбке. — Нет, сегодня не видел! Да и вчера, вроде, её не было! Или была?»

Черт! Не видел! А видел почему-то позавчера! Как всё это понять? И что это значит — она уехала пораньше, или, господи, опять всё начинается? И как она могла проскочить мимо всевидящего ока хозяина? Он встает с рассветом! Не понимаю.

Быстро умывшись, я прыгнул на велосипед и погнал к Москве-реке — может быть, она опять окажется там? Ушла купаться или… Не знаю, на что я надеялся, наверное, на то, что опять произойдет какое-нибудь чудо. Я уже начал привыкать ко всяким неожиданным чудесам.

Я прочесал весь берег, но, увы, Ирины на реке не было. На меня накатило уже привычное ощущение кислой тоски и тупой ноющей под ложечкой тревоги, и с этим ощущением я погрузился в реку. Нырнул, проплыл под водой, сколько хватило дыхания, чтобы перебить тоску. Помогло слабо.

Я вылез на берег и улегся прямо в траву лицом вниз. Мне хотелось выть, забыться, заснуть, напиться до чертиков. Игра во всемогущего бога закончилась — Творец оказался истинным игроком и хозяином положения, как всегда. Поиграл, дал поиграть и мне и потом щелкнул по носу! И главное — она опять не оставила своего телефона! Я даже не смогу узнать, что же произошло на самом деле — куда она подевалась?

Уже опускались сумерки, когда я в совершенно расстроенных чувствах и мрачном настроении закатился на велосипеде в калитку. Бросив велик у завалинки, вяло поднялся по ступенькам крыльца, открыл ключом филенчатую дверь, прошел через веранду, завалился на заскрежетавший и запевший подо мной старыми пружинами диван и уставился в потолок, по которому деловито ползала черная муха.

Мыслей в голове не было ни одной. Черная муха ползет по белому потолку. Констатация. Потом появилась одна. Мысль-вопрос: муху, что ли, встать убить, или водки выпить? Лениво. Продолжил тупое наблюдение за перемещением насекомого. Но недолго — муха начала раздражать, очень я их не люблю.

Решил собраться с силами, всё-таки встать и убить её. А потом, заодно, в ознаменование маленькой победы, уже и водки выпить.

Медленно встал со скрипучего дивана и осторожно, чтобы не спугнуть муху, прошел к двери, где на крашеном серо-голубом косяке висела пластиковая мухобойка. Снял мухобойку с гвоздика и повернулся к столу, над которым ползала муха. Сделал три шага вперед и поднял свое орудие убийства.

Муха на секунду замерла, присела на тонких ножках и… слетела с потолка. Я резко махнул навстречу её полету мухобойкой. Мухобойка свистнула в пустом воздухе — добыча увернулась и метнулась в открытую дверь в кухню. Зараза! Я прошел за ней в кухню, но её там не застал, она уже просквозила в комнату. Я упрямо двинулся за ней, заводясь всё больше и держа наготове мухобойку.

Зайдя в комнату, я обнаружил заразу, летающей кривыми восьмерками вокруг люстры. Я мягко, как кот, подкрадывался к этой летчице. В какой-то момент я резко рубанул воздух своим оружием. Мерзавка опять увернулась и, поменяв траекторию движения, отлетела от меня к стене и уселась на тетрадки, стоящие на этажерке.

Я снова стал подкрадываться к ней с таким видом, будто мне нет до неё никакого дела, медленно и незаметно при этом поднимая мухобойку. Когда я посчитал, что подошел достаточно близко, я со всей пролетарской ненавистью рубанул по торцу тетрадей, на одной из которых сидела муха. Мимо! Я был в ярости!

Тетради посыпались на пол, а подлая тварь, как ни в чем не бывало, с чувством выполненного долга, довольная, издавая на лету мерзкое издевательское жужжание, вылетела в открытое окошко. Спасибо, что хоть ножкой мне на прощание не помахала!

Я потряс ей вслед мухобойкой, сопроводив это движение парой крепких слов, и опустил колени на ковер, чтобы собрать и поставить на место упавшие тетрадки. Одна из них оказалась той самой, где должна была быть моя статья с методикой толкования снов, и из которой статья исчезла. Я с раздражением поднял её и раскрыл, сам не знаю зачем. Может, я надеялся на очередное чудо, что увижу всё-таки плоды своих трудов на месте? Раз уж вокруг меня происходит столько непонятного и чудесного, то почему бы и нет?

Перелистнув безнадежно от середины тетради несколько пустых листов к началу, я застыл и выпучил глаза так, что мне даже стало больно. Передо мной были странички, аккуратно исписанные моими строчками! Меня охватил тупой мерзкий ужас! Господи, да что же это такое? Я что, действительно рехнулся?

Я прижал раскрытую тетрадь к голой груди и повалился набок на ковер. Мне снова хотелось завыть! Уже не первый раз за сегодняшний день. Похоже, эта волчья реакция уже входит у меня в привычку. Но я только тихо застонал, прикрыв глаза и прижавшись ухом к ковру.

Когда меня немного отпустило, я отлепил тетрадочные листы от груди и попытался встать. Меня мотануло, как пьяного, я оперся на руку с тетрадью, и из-под плотной коленкоровой обложки на ковер вывернулся листок. Не вставая, я поднял листок другой рукой и увидел на нем аккуратно и четко написанные семь цифр номера телефона и под ними красиво выведенное явно моей рукой имя — «Ирина»…

Я снова с глухим стоном завалился лбом на ковер в молитвенной позе. С меня довольно. Я был в полном отчаянии. Мой бедный разум был просто раздавлен и размазан по пахнувшему сырой пылью ковру. Я был готов сдохнуть!

Когда мне удалось собрать свои мозги в кучку с ковра, до меня дошло главное — у меня есть телефон Ирины, а это уже тонкая ниточка надежды попробовать прояснить хоть что-нибудь. Если начать думать по поводу всего остального, то я точно свихнусь. Схватимся за ниточку. Полежав, отдышавшись немного, я понял, что должен немедленно поехать к автомату и позвонить Ирине. Я не знал, о чем буду её спрашивать, мне просто нужно было услышать её голос, чтобы удержаться на поверхности и не рухнуть в бездну безумия.

Я встал, зажав листок с телефоном в руке, бросив тетрадки на полу, и устремился на улицу к велосипеду. Проходя мимо холодильника, я на секунду задержался, распахнул дверцу, схватил бутылку с водкой и, быстро открутив крышку, приник к горлышку. Водка обожгла пищевод, я сделал три хороших глотка, закашлялся и, не закусывая, сунул бутылку обратно в холодильник. Через десять секунд я уже несолидно, как мальчишка, мчался на велосипеде по деревенской улице к телефону. Если бы у меня были длинные волосы, они бы развевались.

В телефонной полубудке торчал какой-то мужик в клетчатой рубашке с довольной сальной рожей. Я нахально встал прямо напротив него, всем своим видом давая понять, что ему пора заканчивать свой дурацкий пустой разговор. Сердце колотилось у меня в горле, и я бурно и громко дышал, гневно уставившись на болтуна. Тот, видно, почувствовал некое неудобство, отвернулся от меня и довольно быстро свернул разговор. Выйдя из будки, он взглянул на меня скорее с тревогой, чем с раздражением, на которое имел полное право. Я ринулся в будку и неверным, трясущимся пальцем набрал номер с уже изрядно помятого листочка. Господи, только бы она была дома, только бы она ответила… Ирина была дома, она ответила: «Алло…»

Случилось так, что я оказался в составе археологической экспедиции, проходившей жарким летом в степной местности. В исследовательскую группу кроме меня входили еще две молодые женщины и один мужчина в годах — руководитель экспедиции, известный маститый историк.

Экспедиция занималась изучением остатков недавно открытой неизвестной древней цивилизации, и в раскопе мы обнаружили удивительные артефакты, искусно изготовленные из какого-то неизвестного легкого светлого металла: кувшины, чаши, браслеты, кинжалы, фигурки невиданных животных, похожих не то на дельфинов, не то на коротких пернатых змеев, не то на динозавров. И несколько фигур разного размера, явно изображавших некое божество, навроде лежащего на боку Будды с выставленной вперед рукой, как будто указывающего на что-то вдали.

И вдруг я обратил внимание на странный объект метрах в двадцати от раскопа — что-то напоминающее упавшее и вросшее в песок и почву мощное дерево, лишенное коры, обросшее мхом и свисающим длинной бахромой буро-зеленым лишайником, сквозь которые, как кости скелета, белел отполированный временем ствол.

Этот объект был очень похож на найденные нами фигурки лежащего бога, и у него также торчала под острым углом из песка ветка-рука, будто бы тоже указывавшей, как стрела, на нечто у горизонта. Я говорю: «Посмотрите-ка туда, вон торчит из песка! Похоже, здесь повсюду этот символ! Надо бы его откопать и освободить от мха и лишайников».

И в этот момент на простертую к горизонту ветку-руку садится с клекотом большая темно-коричневая птица с изогнутым, как у орла, клювом и медленно складывает широкие крылья, косясь на нас недобрым черным глазом в желтом обрамлении.

Посмотрев на неё, мы решаем, что это недобрый знак, и лучше отложить изучение этого дерева до завтра. Мы аккуратно складываем свои находки из светлого металла в широкие дощатые ящики и несем их в наш палаточный лагерь.

Там нас встречает группа наших коллег, которые радостно поздравляют нас с удивительным научным открытием и приглашают за уже накрытый в тени полотняного, хлопающего на ветру серого навеса, длинный стол под белой скатертью, отпраздновать это событие.

Мы относим и складываем ящики с артефактами в большую светлую палатку и садимся за уставленный блюдами с зеленью, фруктами и жареным мясом стол, где нам наливают из расписных глиняных кувшинов вино ярко-рубинового цвета.

Я вижу, что женщина из нашей группы, сидящая напротив, подносит ко рту полный стакан вина, и говорю ей, чтобы она была осторожна — это местное молодое вино очень коварно, пьешь его как сок и не замечаешь, что ноги отказывают, а потом разом, как удар, приходит опьянение. Она весело смеется и встряхивает черной гривой волос.

…снова 19 июля, пятница, утро

Всплыл из глубин сна я со светлым и приятным чувством, с примесью легкой грусти, что не увидел, как выглядит этот не откопанный ствол с указующей рукой. Полежал, не открывая глаз, и вдруг почувствовал, что я в постели не один. Слышалось легкое ровное дыхание рядом. На секунду сердце замерло, я приоткрыл веки и увидел привычный оклеенный белой бумагой потолок и распахнутые окна, в которые вплывало промытое ночным ливнем чистое, легкое тепло позднего утра и чириканье птичек.

Я скосил взгляд влево и вздрогнул. Опа! Дежавю? «День сурка»? А может быть, мне только снится, что я проснулся. Со мной такое частенько бывает. Проснешься во сне, осмотришься и говоришь себе уверенно: «Ну какой же это сон? Ясно же, что я не сплю. Это реальная жизнь!» И начинаешь плавно подниматься в воздух. Я повернул голову — нет, пожалуй, правда проснулся, но тогда как это понять? Слева от меня, разметав свои черные волосы по подушке, мирно посапывала Ирина.

Так, спокойно, не нервничаем, не пугаемся, считаем до десяти и думаем, как это могло произойти и как она сюда попала после такого недвусмысленного расставания на станции.

Первое — вчера вечером я был трезв как стекло и вряд ли мог пропустить что-то важное. Настолько важное, как приезд девушки, которая меня вчера же днем в недвусмысленной форме послала… «спать дальше»!

Второе — лег я довольно поздно, поэтому вечером она приехать не могла никак. Представить, что она вдруг почему-то примчалась с утра пораньше, влезла в открытое окно (хотел бы я посмотреть, как она это проделала, ибо дверь я на ночь запираю), тихонько разделась и юркнула ко мне под одеяло, конечно, можно, но уж больно несуразная получается картина. Прямо абстракционизм какой-то! Несуразная и нелогичная.

Правда, искать логику в женских поступках — дело неблагодарное и просто глупое. Ну хорошо, допустим, примем это как рабочую версию, требующую проработки. Сейчас главное — успокоиться самому и не пугать её лишними неуместными вопросами, и, глядишь, все прояснится само собой. Осторожная, робкая надежда или даосский подход? Неважно.

Я приподнялся на локте и, чтобы успокоиться и отвлечься, стал рассматривать её смуглое лицо, высокий чистый лоб, прямой короткий чуть вздернутый носик, черные дуги бровей и длинные ресницы, которые начали подрагивать, затем в щелках приоткрывшихся век показались темные сонные глаза, потом она повернула голову, увидела меня, растянула свои пухлые губы в короткой улыбке и протянула ко мне руки. Одеяло соскользнуло с её груди, открыв её во всей красе, и я подался навстречу этим рукам, осторожно прилег на что-то мягкое и теплое и уткнулся носом в ароматные завитки волос в уютной ямке под ухом.

В этот раз все было спокойнее и дольше, чем в первый раз. Когда мы, наконец, оторвались друг от друга и откинули свои потные тела на взбитые, как раздавленный зефир, простыни, в открытые окна уже вползала липкая дневная жара.

Ирина лежала, закрыв глаза, с благостным выражением лица, и на её лбу и подбородке дрожали, как росинки, прозрачные капельки пота. Как красива может быть женщина в своем естестве, особенно лежащая. Когда она не озабочена тем, как она выглядит в данную секунду. Просто лежит расслабленно, естественно, и поэтому полна природной грации и изящества, как кошка. Художники всех времен это отлично понимали и поделились с нами своими восторгами.

Я собрал разбежавшиеся бог знает куда мысли, положил ладонь на её упругое горячее бедро и негромко задал наводящий и, как мне казалось, хитрый вопрос: «Ир, а ты умеешь лазить в окна?» Она открыла влажные глаза и повернула лицо в мою сторону: «А ты с какой целью интересуешься? Есть идеи?» — ответила она вопросом на вопрос, лукаво заулыбавшись.

Ловушка не сработала, надо было как-то выкручиваться: «Да я так… Вспомнил, что мы здесь в деревне в детстве лазили туда-сюда в окна, как кошки — жалко было терять время на то, чтобы обежать полдома до входной двери». «Ага, я в детстве тоже лазила в окна, я тебе уже об этом говорила. А последний раз, между прочим, лазила сегодня ночью», — она засмеялась и игриво посмотрела на меня.

Так-так, вот кое-что и проясняется! Я принял охотничью стойку и приготовился… «И знаешь, мне даже очень понравилось! Особенно как ты мне помогал — я прямо взлетела на подоконник! Хочешь повторить? Сейчас, днем, или дождемся темноты и дождя?»

Меня прошиб холодный пот — господи, опять! Я кашлянул и спросил: «Слушай, а сегодня какое число?» «Девятнадцатое июля, пятница. А что, ты лазишь в окна только по четным числам?» — продолжала посмеиваться она. Я тоже захихикал. Глупо и нервно. Значит, все-таки не «день сурка»! Даже не знаю, радоваться этому или нет. Это было бы, по крайней мере, понятно, а тут, похоже, все еще хуже.

«Да нет, почему, для шалостей годится любой день. Вернее, ночь! Да?» — я с тревогой и надеждой воззрился на Ирину. «Думаешь, сегодня ночью опять будет дождь? И танцы?» — она ласково провела теплыми пальцами по моей щеке, шее и груди. Надеюсь, она не заметила, что я стал покрываться мурашками. Не от её прикосновения, конечно, а от уже знакомого тоскливого ужаса, который быстро поднялся от живота до макушки. Вот так, готовил девушке ловушку, а вырыл себе глубокую яму с холодной черной водой!

И меня уже нисколько не удивило, что потом на спинке стула у окна я обнаружил два влажных полотенца.

Мы шли по тропинке через лес. Я держал Ирину за теплую ладошку и вел её к «лесному озеру». Было в лесу такое очаровательное место, где в небольшом распадке давным-давно соорудили зачем-то запруду, и текший там ручеек разлился в маленькое живописное озерцо, заросшее по берегам камышом, тростником и осокой.

На одном берегу были посадки сосны, на другом, высоком, обычный наш смешанный лес с обширной поляной, открывавшейся ближе к запруде, а на самой запруде выросла огромная кряжистая сосна с удивительным стволом, который когда-то в пору своей юности по какой-то прихоти природы на уровне полутора метров от земли разошелся на три примерно одинаковых по толщине ствола, и сосна превратилась в высоченный оранжевый трезубец или огромный трехсвечник.

«Вот смотри, Ир, в этих местах прошло мое детство», — рассказывал я вдохновенно, омытый ностальгическим теплом воспоминаний. Тропинка петляла через березнячок, между густыми кустами орешника, на которых уже появились светло-зеленые шарики молодого фундука. «Правда, тридцать лет назад лес выглядел не так, как теперь. Подлесок был гуще и выше — сплошной орешник, бузина, мы тут играли в индейцев — строили шалаши и вигвамы, которые и с двух метров нельзя было заметить в зарослях, и трава стояла выше колена, а в ней было полно ягод, цветов и грибов, а мусора не было совсем», — с этими словами я сорвал высокий синий колокольчик, ставший уже редкостью в нашем лесу, и протянул его Ирине.

Она взяла цветок двумя пальцами за тонкий стебелек и поднесла его к лицу. И было в этом движении столько естественной природной женственности, что у меня замерло сердце, и я притянул её к себе, отвел цветок от её губ и прильнул к ним своими губами. Мы застыли, закрыв глаза, и на пару минут уплыли в покой и тишину леса, нарушаемую только тихим шепотом листьев над головой и песней какой-то птички из куста. К запахам леса примешался волнующий запах её волос и кожи, нагретых почти неподвижным летним воздухом.

«А ведь тут прежде водились лоси, и мы их часто видели, и боялись их ужасно. Они были огромные, с большими носатыми головами и тяжелыми разлапистыми рогами. Как-то однажды моя бабушка, гуляя в лесу с тётей Полей, хозяйкой дачи, которую мы здесь тогда снимали, натолкнулась на семью лосей, спокойно пересекавших дорожку, по которой женщины шли.

Это было примерно здесь, где мы сейчас с тобой идем. Глава семейства, заметив людей, недовольно фыркнул и, набычив рогатую голову, угрожающе двинулся в их сторону. Тётя Поля, со слов бабушки, с диким криком: «У-а-а, бежи-и-им, у-а-а!», переходящим в истошный трубный вой, кинулась прочь по дорожке, невероятным образом вывернув назад голову при этом, чуть ли не на сто восемьдесят градусов, чтобы не терять из виду грозного сохатого, и, надо сказать, проявила изрядную прыть, развив поразительную скорость для сорокалетней женщины её комплекции, да еще и в больших резиновых ботах.

Бабушка же, сразу поняв, что ей на своих больных ногах ну никак не убежать от лося, от которого и на здоровых-то ногах не убежишь, осталась спокойно, насколько это было возможно в её положении, стоять неподвижно на дорожке, опираясь на ореховый прут, который она подобрала, чтобы разгребать опавшие листья при поиске грибов.

Лось сделал еще несколько шагов в её сторону, остановился, не дойдя метров трех, мотнул тяжелой рогатой головой назад, убедился, что его жена и лосенок благополучно перешли тропинку и скрылись в кустах, ещё раз фыркнул на окаменевшую от ужаса бабушку, качнул рогами, развернулся всей своей громадной черной тушей и скрылся в кустах, последовав за своим семейством.

Когда бабушку отпустил спазм всего тела, вернулось застрявшее в горле дыхание, и она снова смогла говорить, шевелиться и двигаться, ей пришлось потратить немало времени, чтобы разыскать в лесу тётю Полю, умчавшуюся как метеор по этой дорожке и дальше по зарослям подлеска.

Ирина остановилась и покрутила головой из стороны в сторону, то ли пытаясь лучше представить себе эту картину, то ли посмотреть на всякий случай — нет ли кого в кустах. Я засмеялся: «Это было тридцать лет назад! Теперь здесь лося не встретишь. Всех разогнали строители новых имений. Они даже полянку лесника в глубине леса застроили хоромами, а саму поляну обнесли высоким глухим забором. А полянка была живописная — вся в цветах! Вот такая подмосковная история!»

Тропинка вывернула из березнячка, и мы вошли в сосновую посадку. Меж стволов молодых сосен блеснуло солнечным отблеском темное зеркальце маленького озерка, заросшего по берегам осокой и камышом. Мы прошли вдоль берега и поднялись к трехствольной сосне, росшей прямо на середине запруды.

Я приложил ладони к теплому шершавому стволу в три обхвата, а Ирина задрала голову, чтобы оценить высоту величественного дерева. Там наверху три ствола слегка расходились в стороны, но их ветви, отягощенные густой темной хвоей, переплетались, создавая нечто вроде широкого кудрявого полога, отбрасывавшего на озерцо прозрачную ажурную тень. А в том месте, где ствол расходился на три, получалось нечто очень похожее на гигантский трон.

«Ну вот теперь я покажу тебе, для чего я взял с собой фотоаппарат», — сказал я Ирине после того, как она оценила это чудо природы и камерную красоту пейзажа с маленьким тихим озерком и привалилась плечом к толстому стволу с рассеянной улыбкой, постукивая себя по носу колокольчиком, устремив взгляд на причудливое сплетение теней на неподвижной поверхности прудовой воды, подернутой у берега светло-зеленой ряской, среди которой яркими желтыми шарами светилось несколько головок кувшинок.

Ирина подняла на меня отсутствующий взгляд и спросила: «Что?» Я подошел поближе к стволу и к ней, немного присел и сложил ладони лодочкой, оперев их на бедра: «Давай ногу!» «Какую ногу?» — не поняла Ирина. «Ну, наступи, я тебя подсажу на сосну. Будешь сидеть как на троне!» «А-а-а!» — просияла Ирина. Она, похоже, легко шла на участие во всяких шалостях и безумствах: «А удержишь?» «Ну, постараюсь», — ответил я и напряг ноги.

Ирина сбросила плетеные босоножки и осторожно поставила свою теплую ступню на мою «лодочку» из ладоней, одновременно прихватив руками меня за голову. «Раз, два, три!» — бодро отсчитал я, с натугой распрямился и приподнял Ирину в тот момент, когда она оттолкнулась второй ногой от земли. Несмотря на ее комплекцию, все прошло довольно удачно — она ловко вознеслась на нужные полтора метра и приземлила свою попу точно в развилку сосны.

«Ну как там? Все в порядке? — поинтересовался я, пока она усаживалась поудобнее и поправляла юбку. — Теперь можешь загадать желание. Даже три. Говорят, сосна выполняет три заветных желания всякого, кто сядет на ее трон. Видишь, у нее три ствола, устремленные вверх, три свечи, отправляющие огонь каждого желания к небесам, три канала, соединяющих миры. Только желания должны быть настоящими, важными, главными. И никому не говори, что загадала, а то не исполнится!»

Я отошел на несколько шагов, насколько это позволяла ширина запруды, и расчехлил фотоаппарат. «Немного повернись на меня, прислонись спиной к центральному стволу и положи руки на два других ствола — слева и справа. Нет, пониже, а то уж больно на распятие похоже», — выстраивал я кадр.

Ирина сидела с серьезным видом, прикрыв глаза, видимо, загадывая желания. «Ну что, загадала? А теперь — улыбочку!» — я пару раз щелкнул затвором, потом поменял ракурс и щелкнул ещё. «Отлично!» Я закрыл объектив крышечкой.

«Ну а как я здесь смотрюсь?» — приосанилась Ирина. «Царственно! Божественно! Весьма органично. Это просто твоё место. Корону бы ещё! Впрочем, — я внимательно посмотрел на неё, воцарившуюся на этом устремленном к небу троне, — на мой взгляд, на тебе и так слишком много надето…»

Я помог ей спуститься на землю, мы немного прошлись вокруг озерца и прилегли на высоком берегу на краю живописной полянки на мягкую траву, в тени у толстого ствола большой старой развесистой ивы, низко свесившей к земле свои ветви, образовав ими нечто вроде беседки. От идиллической картины, безмятежности, легкого шороха острых серебристых листьев ивы и пьянящего лесного духа нас снова потянуло друг к другу, и, хотя вокруг было совершенно безлюдно, но место было высокое, а листва ивы не очень-то густой, поэтому я решил, что мы будем вести себя сдержанно, поелику это возможно, и не пойдем дальше поцелуев и легких шалостей.

Но… не вышло. Всё-таки в какой-то момент контроль был утерян, и шаловливые руки проскользнули под голубую юбку и дальше под изделие из тонкого сатина. Через пару минут Ирина жарко выдохнула мне в ухо: «Теперь придется довести дело до конца…» Признаться, мне уже тоже стало всё равно, увидит нас кто-то или нет, и я, стягивая с неё трусики, скомандовал: «Только быстро!» В памяти еще успело пронестись, как мы здесь в деревне пацанами с грязненьким смехом делились рассказами о подсмотренных в лесу парочках…

По дороге обратно я снова осторожно попытался выяснить, как же всё-таки случилось, что она оказалась утром у меня в постели, после её вчерашнего категорического прощания на станции, и стал спрашивать: довольна ли она тем, как у неё вчера прошел день, что делала с утра, когда приехала в «Раздоры» и всё такое. Но то, что я услышал, не лезло ни в какие ворота логики и здравого смысла.

Она приехала с утра, я встретил её у реки на пляже, потом мы пошли ко мне домой, ужинали, мылись в душе, танцевали под дождем, лазили в окно. Я осторожно вытягивал из неё впечатления о вчерашнем дне, и у меня крепло ощущение, что она рассказывает не про меня, а про кого-то другого, моего двойника, что ли, ведь со мной вчера решительно ничего такого не происходило.

Чтобы не впасть в тупой ступор или того хуже — в панику, я решил поставить осмысление услышанного на паузу и перевел разговор на неё саму. Она с удовольствием переключилась и поведала, что работает в школе, преподает математику в старших классах, сейчас, летом, в школе надо появляться редко — один-два раза в неделю, поэтому она так свободно распоряжается своим временем.

Рассказала, что была замужем, сейчас в разводе, детей нет. (Тут она сделала небольшую паузу.) После развода вернулась домой к матери, где они теперь опять живут втроем: мать, Ирина и её младшая сестра. Отец уже десять лет как разошелся с матерью и женился снова. Там у него тоже есть дочь.

В тот день, когда я встретил их со Светой в барвихинском лесу в первый раз, с ними должна была поехать и её младшая сестра, но накануне ей позвонили подружки, и она отправилась с компанией на пару дней в Малаховку. Сестра недавно закончила финансово-экономический институт, и отец устроил её на работу в банк, в «СБС-Агро» на проспекте Сахарова. «Так что наша младшенькая теперь зарабатывает в три раза больше, чем мы с мамой вместе взятые!» — засмеялась Ирина.

Когда мы уже подходили к дому, я увидел Витальку, сидевшего на мостике через канаву у своего дома и бренчавшего что-то на гитаре. Правда, гитарой это можно было назвать с большой натяжкой, она была так ободрана и потерта, что было ясно — она явно повидала немало за свой долгий век, а отсутствующую заднюю деку заменял грубо выпиленный лобзиком лист фанеры.

Виталька с молодых ногтей носил кличку «Хиппончик». Приклеилась к нему эта кликуха в те давние времена, в конце шестидесятых, когда он был еще подростком, увлекался «Битлз», пытался играть на гитаре их песенки и косил под хиппи. Свои густые каштановые волосы он отпустил почти до плеч, а челка закрывала лоб и глаза.

Он вообще от природы был смугл, невысок ростом, хорошо сложен, подвижен, поджар и спортивен, впрочем, как и мы все в то время. Все тогда были худые, поджарые и спортивные — и мальчики, и девочки. Полнота была редкостью, не то что теперь — каждый второй подросток заплыл салом, а каждый первый не может подтянуться на перекладине хоть пару раз.

Тогда у нас на всю деревню был только один полный паренек, да и то, надо думать, имел проблемы с обменом веществ. Всего один! Мы его звали «сосиска» и «босс», подразумевая его солидную стать. На «сосиску» он обижался, а «босс» — ничего, терпел, все-таки как-то звучало благозвучнее, да еще и на американский лад. Как в ковбойских фильмах с Гойко Митичем.

А наш Виталька, кроме ладной фигуры, имел еще и обезоруживающую обаятельную белозубую улыбку, и казался пацаном открытым и искренним, хотя мог и слукавить, если надо, конечно. Но в целом был парнем добрым и честным, правда, иногда приворовывал у отца брагу из огромной мутной стеклянной бутыли, выстаивавшейся под покрывалом в сарайчике. Так эта страсть к бодрящим напиткам его и не отпустила.

А «Хиппончиком» его стали называть после того, как он сварганил себе расклешённые штаны, имевшие ширину брючины внизу сантиметров сорок. Он взял свои единственные выходные тёмные брюки, распорол штанины по швам с обеих сторон от колена до низу и встрочил на маминой швейной машинке широченные клинья из подходящего по цвету материала.

А для укрепления конструкции и придания ей дополнительной жёсткости, чтобы лучше держали сплющенно-конусную форму, по низу брючин пришил широкие чёрные резиновые полосы высотой сантиметров восемь, вырезанные из старой автомобильной камеры. И когда он шёл по улице, эти резинки, встречаясь с его пятками, издавали характерный гулкий булькающий звук.

Сидел Виталька на мостике у своего дома не для того, конечно, чтобы услаждать слух случайных прохожих своими музыкальными экзерсисами, а для того, чтобы не пропустить что-нибудь важное для себя. А важным для него было не наблюдение или, избави бог, участие в какой-нибудь выкатившейся на улицу семейной или соседской сваре, а возможность получить предложение, которое могло закончиться маленьким праздником для его страждущей творческой души.

Лучше всего было получить предложение составить кому-нибудь компанию, выпить на халяву, это был прямой путь к празднику, ну или, на худой конец, получить предложение поучаствовать в каких-нибудь хозяйственных работах, типа разгрузки-погрузки стройматериалов, или в земляных работах, или ухода за садом-огородом. Да мало ли. Полученные за работу деньги тут же, конечно, шли на организацию маленького праздника для души.

Когда мы с ним поравнялись, Виталька мотнул своей неизменной длинной челкой, посмотрел в нашу сторону и одарил нас неизменной белозубой обаятельной улыбкой. Потом ударил по струнам и весело выдал на пол улицы: «Кант бай ми ла-а-ав, эврибади тел ми соу».

Пришлось остановиться, поздороваться, проявляя радость от неожиданной встречи, и задать вежливый вопрос о его делах и тяжелой судьбе его музыкального инструмента. К слову сказать, играл Виталька на гитаре вполне профессионально и даже из этой старушки-инвалида ухитрялся извлекать вполне стройную мелодию.

Очень быстро разговор перетек в русло: «…а не плохо бы отметить столь неожиданную и радостную встречу после целого года нахождения врозь». На что я недвусмысленно заметил, что сегодня несколько занят и лучше перенести отмечание на другой день, но, заметив искреннее разочарование Витальки, загрустившего от крушения его розовых надежд, немедленно выдал ему небольшую сумму на покупку пары-тройки бутылок пива, дабы он пока размялся перед предстоящим нам в недалеком будущем маленьким праздником и скрасил свой одинокий вечер бодрящим холодным напитком, призванным поддержать его музыкальное вдохновение.

Обрадованный Виталька мгновенно подхватился, закинул жалобно звякнувшую гитару за свой забор в заросли сирени и, дабы не тратить время на изнурительный пеший поход на тот конец деревни до магазина, тут же в дополнение выпросил у меня велосипед, который обязался вернуть буквально через двадцать минут. Получив велосипед, он мигом умчался в сторону магазина, а мы с Ириной зашли в дом и занялись приготовлением ужина.

К концу ужина у меня опять зазудел поставленный на паузу вопрос о причинах ее чудесного изменения отношения ко мне и о ее не менее чудесном и таинственном появлении в моей постели утром. Историю, уже рассказанную ею про пляж, совместный ужин, душ и танцы под дождем, я пока все еще решил оставить там, на заднем плане сознания, чтобы не сойти с ума и не скатиться в шизофрению прямо на глазах у милой женщины.

«Ир, скажи, а домой тебе не надо позвонить? Мама не будет беспокоиться?» — спросил я как бы так, между прочим. «А мамы нет дома, она уехала в отпуск к нашей тетке в Темрюк, а Катька, сестра, за меня не беспокоится. Да она и сама, наверное, куда-нибудь усвистала — сегодня же пятница. Она у нас девушка свободная!» «В каком смысле — свободная?» — поинтересовался я. «А во всех! — засмеялась Ирина. — Как ветер — куда хочет, туда и летит. Что хочет, то и делает! Ты вот лучше скажи — где ты все-таки взял мой телефон? Ты ведь так и не сознался. Ну, правда? Светка дала?»

Я весь подобрался — теперь главное не испугать её и постараться разобраться, почему она не помнит про свою бумажку и, как следствие, вероятно, не помнит, что порвала её на станции. Да и не было в её рассказе о вчерашнем дне такого эпизода. «Ну да, Светка мне его сунула, когда прощались у магазина. Похоже, она у тебя хорошая подруга, даже выступает в качестве сводни. Ну, если только ты сама её не подучила. А?» — я засмеялся, увидев, как глаза Ирины расширились от удивления и возмущения.

Но в следующую секунду она уже смотрела, лукаво прищурившись: «Ага, точно — домашняя заготовка. Еще в Москве записала на случай, если встречу в лесу неженатого олигарха!» «Ну да, ну да, — рассмеялся я. — Ну конечно, это Светка проявила инициативу. Только ты уж её не ругай и не говори ей, что я её выдал!» «Да не буду я её ругать, вроде как даже и не за что, я не жалею, признаться, что всё так вышло», — и она посмотрела на меня своими теплыми влажными глазами.

Я засмущался, наклонился к ней и поцеловал в щеку. Она улыбнулась и откусила кусочек от огурца: «Знаешь, твой вчерашний рассказ о тех странных вещах, которые с тобой происходят последние несколько дней, поначалу меня очень удивил, потом напугал, потом я решила, что ты просто любишь фантазировать и разыгрывать людей. Но вел ты себя как вполне нормальный человек, и к вечеру я уже забыла обо всех твоих фантазиях. И всё же, что это было? Зачем? Ты что, писатель? Или правда, у тебя бывают провалы в памяти, и ты можешь спутать сон с реальностью? И, кстати, где эта записка с моим телефоном? Можно на неё взглянуть?»

Тут я испытал некоторое смятение и легкую панику. Это что — проверка? Главное — действовать осторожно и обдуманно. Про записку замылим и попробуем всё-таки аккуратно выяснить поподробнее — что там, якобы, я ей вчера наговорил, и что у нас там еще происходило, чего я не помню, и самое важное — почему я ничего не помню? А может быть, и правда это был не я? Тогда кто? И если не я, то почему я обнаружил Ирину у себя дома и в своей кровати этим утром? Черт, мысли снова понеслись панической круговертью!

Я сделал глоток пива из стакана и повел свои рассуждения вслух, но так, чтобы и самому обрести логическую почву под ногами, и её не шокировать и не пугать. «Да что записка, лежит где-то. Вот лучше скажи, Ир, ты же математик, верно? Значит, тебе должна быть известна и понятна теория о том, что в мире, в котором мы живем, может быть не три измерения, а больше — пять, восемь, десять?»

Она задумчиво кивнула: «Да, но одно дело математические абстракции, и другое дело реальный мир. Я как-то никогда не думала, что можно поставить знак равенства между отвлеченными математическими выкладками и реальным миром». «Ну, может быть, знак равенства ставить пока и не стоит, но представить себе множественность параллельных миров ведь можно, верно?» Ирина пожала плечами: «Ну, допустим».

«Тогда представь, что наше сознание может выходить за рамки наших трех измерений и попадать в какие-то другие пространства и миры, может быть, даже и очень схожие с нашим. Ну, например, во сне мы же можем путешествовать по другим мирам и думать, что всё, что происходит там с нами, — это вполне реально. А помнишь „город гномов“?» Ирина кивнула. «Когда я залез в тот сарайчик и прошел дальше в какой-то тоннель, я оказался не только в тоннеле, но еще и… в другом месте — на берегу пруда, у которого стоит замок Мейендорф. Ты помнишь замок?» Ирина опять кивнула.

«А потом тут же вернулся к вам в овраг, в „город гномов“. Вот как это может быть? Как это объяснить? Галлюцинация от каких-нибудь тамошних испарений? Или… А если бы ты тогда пошла со мной, возможно, тебе было бы понятней, о чём я говорю. Смотри, есть такой известный психолог-философ Станислав Гроф, так он изобрел даже специальный термин „трансперсональный опыт“ для того, чтобы описывать явления, в которых сознание выходит за обычные границы личности. Я понятно говорю? Тебе не скучно?»

«Да нет, пока понятно, да и про Грофа я слышала, про его холотропное дыхание, с помощью которого люди могут увидеть, что с ними происходило до их рождения и даже в предыдущих жизнях. Правильно?» «Ты моя умница, — я снова чмокнул её в щеку. — Так вот, Эрих Фромм, например, тоже утверждал, что нам только кажется, что мы находимся в состоянии ясного ума и способны воспринимать действительность в её истинном виде.

На самом деле, мы все пребываем как бы в полусне. То есть наше соприкосновение с реальностью является очень неполным, потому что большая часть того, что мы считаем реальностью, представляет собой набор образов, сформированных нашим умом. Мы воспринимаем реальность только в той ограниченной части, в какой это вызвано необходимостью ориентации в небольшом пространстве окружающего нас мира и выполнения наших социальных функций, и преобразования этого кусочка материального мира с целью выживания или улучшения условий жизни.

И наше сознание является, главным образом, «ложным сознанием», ибо составлено из вымыслов и иллюзий. И самая важная мысль — мы просто не в силах отличить, где реальная реальность, где вымышленная нами, существующая только в наших образах и представлениях, а где просто сон». Ирина сидела задумавшись, опустив взгляд в полупустой стакан, который держала в руках.

И тут я рискнул тонко запустить пробный шар в ответ на её заход насчет записки с телефоном и повторил фразу, произнесенную мной тогда на станции: «Знаешь, один бушмен из пустыни Калахари сказал: «Мир — это сон, который видит себя во сне». Я замолчал и внимательно следил за реакцией Ирины. Но она сидела спокойно, молча, только перевела взгляд с промелькнувшей в нем грустинкой на торчащий из горлышка пивной бутылки, стоявшей посреди стола, тонкий стебелек уже подвядшего и поникшего головкой лесного колокольчика, который казался не синим, а фиолетовым в теплом желтом свете старого абажура. Бедная девочка, что сейчас творилось в её хорошенькой головушке? Смешанное чувство жалости и нежности всколыхнулось в моей груди, я обнял её, прижал к себе и прильнул губами к теплой живой шелковистой впадинке под ухом.

Ночь была жаркой, длинной, но более спокойной, по понятным предшествовавшим причинам, поэтому и более прочувствованной. А вот дождя этой ночью не было. Поэтому нам с Ириной пришлось сходить к душу, чтобы освежиться. Когда после душа мы вернулись в постель, уже начинало светать. Вода в черной бочке над душем к утру уже успела остыть, и когда Ирина легла на левый бочок, я с удовольствием плотно прижался к её теплой спине, прихватил рукой тяжелую грудь и погрузил нос в копну влажных волос. Она что-то мурлыкнула и, уже засыпая, пару раз дернула попой — очевидно, я щекотал её там своими кудрями.

Но я решил не спать в эту ночь и проследить, не улизнет ли она через окно так же, как и проникла сюда прошлой ночью. Чтобы не заснуть, я сел в постели, откинулся на подушки и стал наблюдать, как за распахнутыми окнами занимался рассвет и как светлела листва на высоких старых березах в палисаднике.

Вдруг Ирина проснулась и повернулась ко мне. «Ты чего не спишь?» — спросила она тихо. Потом встала с кровати, обошла ее и подошла с моей стороны. Улыбнулась, посмотрела на меня своими бархатными темными глазами, погладила по щеке и сказала: «Что-то приснилось?» Я помотал головой и с легким удивлением отметил, что она как будто немного похудела, грудь стала намного меньше, просто какая-то девичья грудь, а волосы посветлели и были подстрижены покороче. Кажется, такая стрижка называется «каре».

«Знаешь, — произнес я, — ты с этой стрижкой стала похожа на Шурочку, которая живет на том краю деревни!» Ирина засмеялась, легко оторвалась от пола и изящно вылетела в раскрытое окно. «Куда ты? — крикнул я ей вслед, — подожди, я с тобой!» Вскочил на ноги, но, не коснувшись ковра, оттолкнулся от уплотнившегося под ступнями воздуха и устремился за нею в окно.

Когда я вылетел в сад, её там уже не было. Я стал подниматься к вершинам деревьев и, оказавшись над ними и над красно-коричневой крышей дома, огляделся по сторонам. Я чувствовал удивительную легкость и восторг! На востоке над лесом, расплескав по полупрозрачным облачкам розоватую краску, разгоралась заря, но Ирины нигде не было. Я взглянул вниз и увидел, что поднялся довольно высоко, и вдруг понял, что если вдруг ослаблю то внутреннее напряжение в области солнечного сплетения, которое, как пузырь, расширяет грудь и плечи и удерживает меня в воздухе, то могу здорово грохнуться с этакой высоты.

На всякий случай я схватился руками за неподвижные, изогнутые книзу ветки березы. «Ну вот, — подумал я радостно, — я же говорю, что умею летать, а никто не верит. Сейчас-то я не сплю, я же летаю наяву!» Отпустил ветки и начал медленно опускаться вниз. Когда мои ступни коснулись теплого крашенного деревянного стола, вкопанного под березами, я вдруг очнулся в своей постели и посмотрел влево от себя. Ирины в постели не было. «Ну да, она же улетела. А куда? Домой? Наверное, в „Раздоры“ на электричку. Но как же она поедет на электричке совершенно голой?»

Я посмотрел на стул, на который она вечером бросила свою одежду. Стул был пуст. Она взяла одежду с собой? На секунду мне почудилось, что до меня донесся запах её духов. Или это был легкий аромат ландышей? Тут я окончательно проснулся.

Я был в комнате один. Она опять исчезла, так же внезапно и таинственно, как и появилась. А я её проспал! Нет, решительно пора разобраться со всей этой паранойей! Я выскочил из постели и застыл перед зеркальной дверью шкафа. Что-то привлекло моё внимание. И вдруг я понял, что! Мое запястье было перебинтовано! Я поспешил размотать бинт и увидел под ним довольно глубокий свежий порез. Но как? Когда? Об ветки березы? Немыслимо! Я совершенно ничего не мог вспомнить про эту рану. В полном смятении духа и мыслей я завалился обратно на кровать, продолжая поворачивать перед глазами порезанную руку.

…19 июля, пятница, вечер

«Алло, Ирина, привет! Представляешь, я сейчас в одной из своих тетрадей нашел твой телефон. Наконец-то! Правда, он записан не твоей, а моей рукой почему-то, но это не важно. Главное, я теперь могу тебе звонить…» «А зачем мне звонить? — холодно ответили на том конце провода. — По-моему, мы всё уже выяснили сегодня на станции, и, признаться, я очень удивлена, что ты звонишь и сообщаешь, что у тебя, оказывается, есть мой телефон, который ты записал взамен разорванного. Но это не имеет значения. Тебе надо либо лечиться, либо перестать прикалываться. Впрочем, это твоё дело, меня это не интересует. Пока. И не надо мне больше звонить!»

В трубке послышались короткие гудки отбоя. Я ничего не понимал. Так и застыл с трубкой у уха, будто считал гудки, и с открытым от изумления ртом.

Выйдя из магазина, я, придерживая велосипед за руль, побрел за деревню к оврагу, где был небольшой пруд, в котором мы мальчишками купались и катались на надутых резиновых баллонах от трактора «Беларусь». А на высоком старом засохшем тополе, чей мощный, давно лишенный коры, будто отполированный, серый мертвый ствол с остатками обломанных сучьев, торчащих в стороны, как раскинутые толстые корявые руки, висела тарзанка, с которой мы, разбегаясь и раскачавшись поперек запруды, улетали на середину пруда.

Но как-то раз одна полнотелая девица в цветастом бикини, которой мальчишки помогли раскачаться от души, не удержалась и улетела в другую сторону — в овраг за запруду, в заросли кустов и стихийную свалку мусора. Ушиблась и ободралась она изрядно, высота-то была приличная, метра три, не меньше, но осталась жива, и даже все кости уцелели. Наверное, кусты самортизировали, смягчили удар. Правда, мы ее, плачущую, стонущую, ободранную и прихрамывающую, прямо в бикини все-таки отвели в больницу в санаторский поселок, где ей и сделали оптимистичный рентген.

В те времена пруд регулярно спускали и чистили экскаватором, а теперь он изрядно заглох, зарос осокой по берегам, но некоторые удобные входы в воду еще остались, и остались, главное, широкие травянистые пляжи. Теперь сюда ходили все реже, предпочитая чистую воду Москвы-реки или «санаторского озера». Но мальчишки продолжали здесь плескаться круглые дни.

Когда я подошел к пруду, купающихся не было, и пляжи, если можно их так назвать, были безлюдны. Впрочем, уже вечерело, спускались сумерки, и только на противоположном высоком берегу в кустах я заметил пару темных неподвижных фигур безумных любителей рыбалки, очевидно надеявшихся тут что-то выловить.

Я уселся на травку и под исступленное кваканье лягушек сдернул обухом ножа металлическую крышечку с бутылки с пивом. Настроение было мрачным, а в голове была полная мешанина. Пиво приятной прохладой растеклось по пищеводу.

«Так, давай попробуем разобраться во всем по порядку. Пойдем сначала. А когда и с чего началась вся эта неразбериха? Со встречи в лесу? С дождя? Нет, пожалуй, со странного видения замка и тоннеля. Или это было не видение? Уж больно все было реалистично. А потом пошли эти странные встречи с Ириной и её рассказы о том, что я делал и говорил, а я об этом ничего не помню.

А теперь еще и какая-то станция и какой-то разорванный телефон! И эти ее странные неожиданные исчезновения и появления. Выходит, все это как-то связано с ней? Так, может быть, это у неё не все в порядке с головой, а не у меня? А я тут мучаюсь! Нет, позволь, а как же исчезновение и появление снова моей статьи? И этот листок с её телефоном, записанным моей рукой непонятно когда».

Я снова приложился к бутылке. «Ну хорошо, со статьей я мог что-нибудь напутать, например, перепутал тетради. Но хотя как? Там же было начало… А, черт! И этот телефон — как я мог его записать, так, что и не помню, когда это сделал? И, главное, откуда я его взял, я же в ту бумажку с телефоном, которую она мне оставила, даже и не взглянул толком, просто отложил её куда-то».

Тут меня как громом ударило — а вдруг это не я писал, а кто-то другой? Похожим почерком. И вообще, очень на меня похожий! Но кто? Где? И как? А еще эта книга про параллельные реальности, да еще и Талбот, и передача Гордона — все прямо как будто одно к одному! Ага, осталось только еще инопланетян сюда приплести!

Бутылка опустела, и я стал в сердцах подниматься с бугорка, на котором сидел, но ноги скользнули по траве, на которую уже легла роса, я неловко завалился на бок и рефлекторно оперся левой рукой о землю. Меня пронзила острая боль — рука наткнулась на что-то острое! Я отдернул руку и увидел, что из неприятного рваного пореза у основания ладони на сгибе запястья течет кровь.

Я наклонился к траве и увидел, что там притаился осколок донышка бутылки. «Вот гады, где жрут, там и… бросают!» — и я прибавил еще пару крепких слов в адрес тупых пьяных мерзавцев, оставляющих за собой по жизни только мусор, грязь и «мерзость запустения»! Порез оказался довольно глубоким, я отыскал в траве подорожник, поплевал на него в гигиенических целях, приложил к ране и обмотал, как мог, запястье носовым платком. Надо было бы выбросить этот чертов осколок, но искать его в траве, да еще в темноте, не было никакой охоты. И я был зол.

Поднял из травы холодный велосипед, выкатил его за руль на дорогу, влез в седло и медленно и уныло поехал к дому, придерживая левую ручку руля двумя липкими от крови пальцами. Заехав во двор, я оставил велосипед у столика, вкопанного под березой, и пошел в дом искать йод и бинты. Настроение было хуже некуда — ещё и это до кучи к моим неприятностям!

Наскоро и без аппетита поужинав, действуя при этом в основном одной рукой, я опять предался мрачным размышлениям. Но всё путалось и никак не хотело складываться в хоть какую-нибудь мало-мальски логичную картину. В голову лезла только всякая чушь, мистика и происки злобных внеземных сил с извращенным чувством юмора. Чтобы отвлечься и успокоиться, я вытащил из пляжной сумки книгу Талбота:

«Подобно тому, как каждый кусочек голограммы содержит в себе изображение целого, каждая часть вселенной содержит в себе всю вселенную. Это значит, что, если бы мы знали, как пользоваться этим свойством, мы могли бы обнаружить галактику Андромеды на мизинце своей левой руки. Мы могли бы также увидеть встречу Клеопатры и Цезаря, поскольку в принципе все прошлое и будущее уже присутствуют в каждой частичке времени и пространства».

Каждая клетка нашего тела уже содержит в себе весь свернутый космос. Этим свойством обладает и каждый лист, каждая капля дождя и каждая пылинка, придавая новый смысл знаменитым строчкам Уильяма Блейка:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир — в зерне песка,

В единой горсти — бесконечность

И небо — в чашечке цветка.

Успокоения мне эти строчки не принесли, даже напротив, как-то разволновали, непонятно почему. Чувствуя себя усталым и измученным, я отправился в постель. Уже в полусне я услышал, как во дворе хлопнула калитка и звякнул велосипед. А потом под темным окном я услышал чей-то пьяный, но очень знакомый голос. Его владелец с очевидным трудом ворочал языком, но я разобрал: «Андрюха, извини, я тут велосипед твой привез, поставил у терраски. Спасибо. Ты спишь уже что ли? Ну, давай, спи». И потом будто бы негромко затянул по дороге к калитке: «Кант бай ми ла-а-ав…» А в окошко вместе с песней вплыл легкий запах ландышей…

Почему-то мне привиделся переезд в большую светлую квартиру в новостройке. Мы с женой что-то долго обустраивали в спальне, двигали из угла в угол кровать и переносили вещи, а ребенок в это время был в школе. Я посмотрел на часы, покачивавшие круглым золотистым маятником на стене, и подумал, что ему уже пора бы прийти домой, но его еще нет. Спрашиваю жену: «Когда сынок-то возвращается с учебы?» Она в ответ пожимает плечами, продолжая что-то укладывать в шкафу.

Тут я соображаю, что школа теперь далеко и ему нужно больше времени на дорогу. Я подхожу к жене сзади, обнимаю за плечи и начинаю расстегивать пуговицы на ее рубашке, рассчитывая, что мы можем кое-что успеть до возвращения сына. Она не возражает, но и не помогает, просто перестает укладывать вещи и стоит спокойно.

Я снимаю с неё рубашку и обнаруживаю, что кожа спины, плеч и шеи покрыта полосками с палец шириной, спускающимися от затылка к пояснице и до ягодиц. И эти полоски будто бы набраны из мелкого бисера или из чешуек кораллового цвета с вкраплением голубых бисеринок. И эти бисеринки, когда я к ним прикасаюсь, с тихим шелестом, как сухой песок, осыпаются на пол.

Мне становится немного неприятно, но я, переборов это чувство, укладываю жену на кровать, тоже быстро раздеваюсь догола и пытаюсь с ней соединиться. Она реагирует как-то смущенно и вяло.

Вдруг я замечаю, что мимо открытой двери в спальню начинают ходить, громко разговаривая, какие-то незнакомые люди. Я удивлен и рассержен. Я прерываю свои безуспешные попытки, мы встаем с кровати и выходим из квартиры в просторное светлое фойе дома, а затем на широкую улицу, залитую солнцем.

Лето, очень тепло, на улице много людей, которые ходят туда-сюда. Я понимаю, что мы с женой идем без одежды на виду у всех, меня это смущает, но, похоже, это никого не удивляет и не беспокоит. Я начинаю ощущать приятное волнение и удивительную легкость в теле. Чувствую, что могу взлететь вверх, слегка отталкиваюсь от нагретого солнцем тротуара и поднимаюсь в воздух где-то на полметра.

Так, стоя, плыву сквозь воздух вперед и медленно опускаюсь к земле. Но, не коснувшись земли, на высоте сантиметров десяти снова отталкиваюсь от будто бы уплотнившегося под моими ногами воздуха (или от гравитационной подушки?) и снова плавно поднимаюсь вверх, но уже повыше, на высоту человеческого роста. Медленно описываю широкую дугу, как в гигантском замедленном прыжке, и опять опускаюсь, но снова отталкиваюсь от уплотнившегося воздуха, не коснувшись земли, и снова взлетаю по дуге вверх.

При этом, кроме радости от легкости полета, я ясно ощущаю некое напряжение в области солнечного сплетения, которое необходимо поддерживать усилием воли. Оно, как рыбий пузырь, позволяет мне парить в воздухе, не опускаясь до конца на землю. Главное — не расслабляться и поддерживать это напряжение. Оттолкнувшись очередной раз от воздуха, я поднимаюсь метра на два вверх, подбираю ноги и лечу медленно вперед, рядом с женой, которая идет спокойно по тротуару, вдоль широкого зеленого газона.

Мимо проходят люди, не обращая внимания ни на голую жену с полосками на спине, ни на меня, летящего и тоже голышом, свернувшегося калачиком. Я думаю: «Вот — я действительно могу летать, это ведь не во сне, сейчас это реально. Но почему никого это не удивляет? И никого не удивляет моя нагота?»

Я беру жену за голую руку выше локтя, отчетливо чувствую гладкость ее кожи, но она мне кажется чуть прохладнее окружающего воздуха, и спрашиваю: «Скажи, мы же не спим, правда? Это же не сон, это реальность? Видишь, я действительно могу летать! И это так легко и естественно!» Но она ничего не отвечает, просто улыбается, смотрит вниз под ноги и продолжает идти вперед. А я лечу рядом, как компактный голый аэростат.

…20 июля, суббота

Меня разбудила назойливая муха, которая норовила раз за разом приземлиться мне на нос. Комнату уже заливал утренний свет, за окном пели птицы. Я вяло отмахнулся от мухи, закрыл глаза и перевернулся на бок, собираясь вздремнуть ещё немного и досмотреть приятный сон. Но то, что я увидел, на секунду приоткрыв веки, разом разогнало желание спать. Я даже вскочил на постели!

Слева от меня, разметав свои черные волосы по подушке, мирно спала Ирина! Сказать, что я обалдел, это не сказать ничего! Первая мысль — это сон! Ну, продолжение сна! Вторая мысль — вчерашнего дня не было, это тоже был сон, и Ирина никуда не пропадала. Я не ездил за ней на реку, не находил листок с её телефоном, не звонил ей домой вечером, она меня не посылала, я не сидел у пруда и не резал себе руку бутылкой! Все это был сон!

Тут я посмотрел на свою левую руку — она была цела! Никакого пореза и даже никакого следа! У меня закружилась голова, я сполз на подушки и уставился в потолок, прижав совершенно целую руку к груди.

Вдруг Ирина зашевелилась, вздохнула, перевернулась на другой бок и приоткрыла глаза. Я смотрел на неё, а она на меня. Она улыбнулась и протянула ко мне руки. Но я продолжал тупо молча смотреть на неё. Тогда она приподнялась на локте, одеяло сползло, и её большие груди с темными овальными сосками явились моему взору. Не знаю, помогло ли это мне выйти из глубокого оцепенения, но в следующее мгновение она уже прижималась грудью ко мне, а своими теплыми пухлыми губами к моим похолодевшим от шока губам.

Когда я окончательно пришел в себя, Ирина умиротворенно лежала на моем плече и что-то мурлыкала насчет завтрака. Она всё успешно проделала сама с моим лишенным рассудка, но не лишенным, очевидно, естественных реакций телом, пока не очень нужный в этих делах рассудок пребывал где-то далеко. Что, может быть, и к лучшему. Я прочистил горло, глядя в потолок, подумал: «А ведь это в первый раз я застаю её в моей постели утром», — и задал совершенно идиотский вопрос: «А какое сегодня число?» Ирина приподняла голову и с удивлением произнесла: «Да вроде двадцатое июля, м-м-м, суббота. А что? У тебя сегодня есть какие-то дела?»

«Так, час от часу не легче, — снова похолодел я, — выходит, вчерашний день не был все-таки сном. Он состоялся, но как-то без меня, что ли? И если то, что со мной произошло вчера, в пятницу, было очень реалистичным сном, тогда где я был и что делал вчера на самом деле? Провёл весь день в анабиозе? А Ирина сидела здесь рядом с моим безжизненным телом? Бред какой-то!»

Но на всякий случай я спросил: «А когда мы вчера легли спать, не помнишь?» «Ну, точно не скажу, но было уже поздно. В это время Виталька как раз привез тебе велосипед. Помнишь?». Опа! Так это был Виталька! Точно! Да-да, Витальку я как будто помню — «Кант бай ми лав…» за окошком, это я помню, но как? Разве я не приехал на велосипеде сам и не оставил его у столика в саду? Постой, так это же был сон! Или… Б-р-р, нет, я все-таки точно сойду с ума! Если только уже не сошел!

Я встал с кровати, подошел к окну и выглянул в сад. На меня пахнуло жарким воздухом, наполненным ароматами листвы, травы и цветущего розового куста, но велосипеда у стола под березами не было. Я, не одеваясь, прошел на терраску и приоткрыл дверь на улицу. Велосипед стоял у крыльца, привалившись к завалинке. Даже отсюда мне было видно, что руль у него свернут в сторону, а корзина, прикрепленная к багажнику, сбита набок. Очевидно, транспортное средство претерпело как минимум одно серьезное падение. А может, и не одно.

Я закрыл дверь и повернулся к столу. Там все было прибрано, только посреди стола стояла пивная бутылка, из горлышка которой понуро торчал непонятно откуда взявшийся увядший лесной колокольчик. В кухне в раковине громоздилась грязная посуда. Ее количество явно указывало, что ужинали, по меньшей мере, два человека. Два, а не один с порезанной рукой, поевший наспех и без аппетита.

Господи, да что же это такое? Где я? Кто я? И что с моим вчерашним днем? Неужели и правда — сон? А когда, вчера или теперь? Я зашел в спальню и присел на кровать рядом с безмятежно растянувшейся на простыне обнаженной Ириной.

Когда она увидела мое опрокинутое лицо, ее безмятежное выражение мигом сменилось на тревожное. А я просто был готов разрыдаться. Вдруг я вскочил, кинулся к этажерке, схватил тетрадку со статьей и раскрыл её. Статьи не было! Я проверил, та ли это тетрадь. Да, начало статьи было на месте, а после стиха Борхеса — ничего, пустые листы! Я схватил со стула шорты, в карман которых засунул листок с Ирининым телефоном, обшарил все карманы — листка не было! Неужели потерял? Или…

Я бросил шорты обратно на стул и рухнул ничком на постель рядом с Ириной. На всякий случай вытянул вправо руку и ощупал её теплый гладкий бок и бедро. Да, она была вполне реальна. Но ведь и во сне бывают такие реалистичные ощущения. А-а-а!

Я повернулся к Ирине и в отчаянии сказал: «Иришка, милая, давай выпьем водки…» «Как, прямо с утра?» — она спросила с удивлением, вглядываясь с тревогой в убитое выражение моего покрасневшего лица. А потом расхохоталась: «Ну, давай! Утром выпил — день свободен! Тем более, сегодня суббота!» Все-таки она — замечательная девчонка!

Пока она хлопотала на кухне, готовя незамысловатый завтрак и закуску из огурчиков и помидоров, я взял из холодильника бутылку с водкой, прихватил из сушки пару рюмок, тарелок, столовых приборов и уселся на диван на терраске за стол, пытаясь собраться с мыслями, а больше стараясь справиться с отчаянием и подступающим безумием.

Не дожидаясь закуски, я налил и выпил подряд две рюмки, чтобы ослабить стягивающие мой бедный мозг обручи безнадежной тоски и бессмысленной панической тревоги, готовой перейти в ужас или в истерику. После третьей мне немного полегчало. Тут Ирина принесла большую сковороду с исходящим ароматным паром желтым омлетом, посыпанным зеленым лучком и укропом.

Я смотрел на её симпатичное лицо с этими такими бархатными и такими черными глазами, пока она накладывала мне на тарелку большую порцию горячего омлета, и думал: «Да ладно, жизнь налаживается!» Много ли надо человеку — вот рядом славная молодая женщина, есть что выпить и чем закусить, и пошло оно всё к черту, живи и радуйся, не обременяя свой рассудок рассуждениями, размышлениями, поиском ускользающих истин и решением неразрешимых задач!

Я усадил Ирину рядом с собой на диван, разлил по рюмкам водку и смачно поцеловал её в щеку. Она заулыбалась: «Ого, вижу, настроение уже улучшается! Судя по запаху, ты тут времени даром не терял! Ну, давай — за твоё здоровье, как физическое, так и психическое!»

Она внимательно взглянула на меня, звякнула своей рюмкой о мою и опрокинула её содержимое в свой прелестный ротик. Я тоже выпил, набил рот горячим нежнейшим омлетом, разомлел и поплыл. Потом остановил свой взгляд на увядшем колокольчике и изрек глубокомысленно и высокопарно: «Вот в чем истина — живи и радуйся каждому дню, пока ты жив и тебя согревает солнце и любовь! А вот увянешь, и всё… Можно выкидывать!»

Ирина перехватила мой взгляд и заявила решительно: «Ну нет! То есть я, конечно, согласна с тем, что ты сказал, но колокольчик выбросить не дам! Он мне дорог как память! Он был свидетелем чудесных минут моей жизни там, на берегу лесного озера под прозрачным пологом тихо шепчущей старой ивы!»

«Да-а?» — заинтересовался я. «Да ты — поэт, ну, в смысле — поэтесса! Это было романтично?» — спросил я осторожно сквозь пелену хмеля. И вдруг на меня накатило: «Ириш, знаешь, ты такая замечательная, и такая какая-то бархатная вся — и твой голос такой бархатный, и твоя кожа бархатная, а твои глаза… они такие необыкновенно, просто потрясающе бархатные…» Ирина перевела свой взгляд с колокольчика на меня, и в этом взгляде было столько тепла и ласки, что моя голова поплыла ещё больше, и мне тут же захотелось прижать её к себе и снова завалиться в постель.

Весь день прошел в хмельном тумане — мы засыпали, просыпались, заключали друг друга в объятия и потом снова засыпали, и все передвижения сводились к коротким переходам от спальни до стола на терраске и обратно, и еще иногда до туалета и душа. Несмотря на жаркий день, мы даже не смогли вылезти куда-нибудь к воде.

К вечеру из напитков осталась только пара бутылок пива, а из еды — пачка макарон и банка сайры. Надо было идти в магазин, но даже сама мысль о том, чтобы куда-то выбраться из дома в опускавшихся душных дремотных сумерках, нагоняла смертную тоску.

Можно было обойтись и макаронами с сайрой, конечно, но главная беда была в отсутствии напитков, а выпитое за день уже начинало отпускать и уступать дорогу мучительному похмелью. Хочешь — не хочешь, но надо было собрать в кулак силу воли и добраться до магазина. Но сначала все же требовалось собрать эти остатки воли. А это было непросто.

Мы лежали на смятой простыне, передавая друг другу предпоследнюю бутылку пива, и смотрели на темнеющую листву сирени в саду, когда стукнула калитка и через секунду голос Витальки позвал из-под окошка: «Андрюха, ты здесь?» Я поднялся с нагретого ложа и выглянул из окна.

Виталька стоял под окном и улыбался своей обезоруживающей белозубой улыбкой. «Ты как там? Не освободился еще? Девушка твоя еще не уехала? Вроде вчера планировали отметить встречу». «Планировали, говоришь? Вчера? Ага. И девушку мою вчера видел? Ага. Понятно. А вчера какой день был?» — решил я проверить еще раз на всякий случай свои сомнения. «Вчера? А черт его знает, вроде суббота», — зачесал затылок озадаченный Виталька.

Я напрягся и как будто даже начал трезветь. «А-а-а, нет! Вчера была пятница!» — просиял Виталька. Я поник. «Да, пятница, а сегодня, выходит, суббота. А вот отметить… Нет, понимаешь, наверное, не получится — я не один», — я оглянулся внутрь дома, где на постели, откинувшись на подушку, полулежала обнаженная Ирина с бутылкой пива в руке. Предпоследней. Тут меня осенило! «Виталька!» — позвал я из окна понуро бредущего к калитке Витальку. «Погоди! Поди сюда. Слушай, возьми велосипед и сгоняй в магазин. Купи литр водки „Кремлевской“, шесть пива, две большие пачки пельменей подороже, помидорчиков, огурчиков, зелени, нарезку мясную, коробку яиц, ну и там что-нибудь еще вкусненького. Деньги сейчас дам».

Я сбегал в дом, вытащил из кошелька несколько купюр и выдал их через окно обрадованному Витальке, который уже стоял под окном с велосипедом и наспех пытался поправить свернутый руль и сбитую на бок корзину багажника. «Ты извини, Андрюх, я тут вчера не вписался в поворот, не справился с управлением, понимаешь. Улетел в канаву. Но я сейчас всё сделаю, всё будет чики-пуки. Я почему задержался вчера — ты же мне дал денег на пиво, а мужики у магазина сказали, что в аптеку в санатории завезли настойку боярышника. Ну я туда погнал сразу, пока не раскупили, и на все твои бабки хапнул боярышника. Ну и нажрался, конечно, как хрюня. Ты извини!»

Виталька сунул деньги в карман и покатил велосипед к калитке. «Ты всё понял, что нужно купить?» — крикнул я ему вслед. «И смотри, чтоб никакого боярышника! И побыстрей давай!» А сам подумал: «Какие деньги? Какое пиво? Какой боярышник?»

Я взглянул сквозь неподвижное желтовато-зеленое кружево верхушек старых берез на наливающееся вечерней синевой небо и отошел от окна. Ирина смотрела на меня: «Думаешь, привезет?» Я пожал плечами: «Пока что не подводил ни разу. Посмотрим». Я забрал из рук Ирины пустую бутылку, отнес ее на кухню и открыл последнюю, холодненькую из холодильника. Передал пиво Ирине, наклонился, поцеловал ее и шепнул: «Встаем, надо ставить воду на пельмени».

Мы сидели в палисаднике под березой, за деревянным, вкопанным в землю столом. Для света и уюта на столе в стеклянных банках горели две стеариновые свечи. Воздух был неподвижен и пропитан запахом каких-то ночных цветов. Виталька сбегал домой за своей полуфанерной гитарой и между тостами услаждал наш слух старыми, до слез знакомыми песнями из репертуара его любимых «Битлз», «Роллинг стоунз», «Юрай Хип», «Дип Перпл» и даже «Аббы» и «Бони Эм» по заказу женской части аудитории.

Мелодии у него получались весьма неплохо, несмотря даже на удручающую условность его инструмента, а вот со словами дело обстояло хуже — английским Виталька не владел совсем, и слова песен, естественно, не знал тоже. Поэтому воспроизведение текстов сводилось у него к простому звукоподражанию. Впрочем, довольно похожему, благодаря отменному музыкальному слуху. Но мы старались ему помочь, по мере сил, и с воодушевлением подключались к пению, особенно когда знали слова исполняемой композиции.

Ближе к часу ночи нашу весёлую компанию разогнал вышедший из своего летнего домика Виктор Николаевич, недвусмысленно и решительно потребовав закрыть этот вечер музыкальных воспоминаний. Правда, он почему-то назвал это кошачьим концертом. Мы проводили покачивающегося Витальку до калитки и, убедившись, что он, придерживая подмышкой гитару, немного наклонившись вперёд и встряхивая время от времени своей длинной чёлкой, движется в нужном направлении, а пройти ему до своего участка по тёмной улице требовалось всего мимо двух домов, собрали со стола остатки пиршества и отправились в душ. Судя по тому, как вяло и поверхностно прошла взаимопомывка, нам предстояла довольно спокойная ночь отдыха в тёплых нежных сонных объятиях. Так и вышло — вернувшись в постель, мы обнялись и тут же заснули.

Как-то проходя по переулку мимо бывшей своей английской спецшколы, я внезапно испытал прилив ностальгии и решил заглянуть в старое здание, вдохнуть ее знакомый и уже подзабытый запах, пройтись по длинным коридорам, пол которых был отполирован до блеска форменными суконными штанами многих поколений младшеклассников, катавшихся с разбегу на своих худых задах по гладкому, натертому мастикой паркету. Мои штаны тоже внесли свой вклад в это благородное дело в свое время.

И вот я захожу в приоткрытые железные ворота, прохожу через пустынный двор и, со скрипом открыв высокую массивную коричневую дверь, шагаю через порог в широкий вестибюль раздевалки с длинными деревянными банкетками вдоль стен. И тут я замечаю, что безлюдный вестибюль выглядит как-то странно и непривычно.

Вроде бы тот же плиточный пол в темно-красную и белую клетку, как шахматная доска, и те же высокие белые застекленные двери в помещение с рядами вешалок гардероба, растопыренных как хромированные трубчатые крылья, но что-то не так, как должно быть — как будто потолки выше, а стены не ровные и плоские, а слегка выпукло-вогнутые, будто идут волнами.

Я прохожу вестибюль насквозь и выхожу в коридор первого этажа как раз напротив дверей, за которыми всегда был кабинет директора школы. Но дверей там нет. Вместо них я вижу странный переливающийся перламутром огромный экран, по которому будто бы всё время пробегают волны, он движется, колышется и дышит.

Я подхожу к экрану и трогаю его рукой. Рука проваливается сквозь его перламутровую поверхность. Я засовываю руку глубже, затем погружаю ее в экран по плечо, потом просовываю туда ногу и наконец голову. Перед глазами какая-то мерцающая туманная муть, я пролезаю в экран целиком и неожиданно оказываюсь в совершенно незнакомом месте и необычном окружении.

Я стою на широкой светлой площади, мощённой розовыми мраморными плитами. Это совсем иной город, он не похож на всё, что я видел до этого. Вокруг меня — дома в три-четыре этажа под высокими коническими крышами, раскрашенные в яркие цвета, сияющие перламутром на солнце. Перед ними вижу какие-то лёгкие сооружения типа торговых ларьков, в которых выставлены диковинные предметы причудливых форм и расцветок, назначения которых я не понимаю, да и не могу даже толком рассмотреть с такого расстояния.

Тут я обращаю внимание на редких прохожих, переходящих от ларька к ларьку, и вижу, что это не люди, а какие-то странные существа, хотя они все и двуногие и чем-то напоминают людей. Вдруг один из них поворачивает голову и замирает, уставившись на меня. Он похож на огромного трехметрового толстозадого цыпленка на тонких ногах коленками назад и с длинной голой шеей, покрытой редкими жесткими, торчащими во все стороны волосками.

Голова его тоже похожа на куриную с коротким крючковатым розовым клювом, только вместо одного гребня на макушке у него два вертикальных красных гребня по бокам голой светло-розовой головы, напоминающие длинные оттопыренные уши, свисающие почти до маленьких покатых плеч, переходящих в коротенькие отростки с длинными и тонкими, как макаронины, суставчатыми «пальцами».

Через секунду это существо издает громкий клекот и резкий звук, напоминающий сигнал пионерского горна, который привлекает внимание других существ, и все они оборачиваются на меня. Мне становится страшно, и я стараюсь побыстрее уйти с площади и скрыться в узком переулке между двумя высокими зданиями, еле удерживаясь, чтобы не побежать.

Краем глаза вижу, что «цыпленок» устремляется ко мне, вытянув тонкие пальцы и нелепо выбрасывая вперед поочередно свои уродливые птичьи ноги, но приближается очень быстро. Я понимаю, что не успеваю скрыться в переулке, и забегаю за какую-то массивную стену, больше похожую на глыбу бетона, и по своей конструкции напоминающую заграждение на арене, где проводятся корриды, за которым могут укрыться тореро от разъярённого быка.

Спрятавшись за этой стеной, я слышу клекот «цыпленка» и возбужденное дыхание, и хлюпающие звуки, которые издают другие, присоединившиеся к нему в охоте за мной существа. Я в отчаянии, загнан в угол, и не знаю, что делать. Тогда я срываю с шеи красный пионерский галстук, высовываю его из-за стены и начинаю им размахивать, громко крича при этом по-английски: «Forbidden! Forbidden!» А потом ору: «Can’t buy me love…»

…21 июля, воскресенье, утро

Сон отступил, я резко открыл веки и после короткого колебания скосил глаза влево. В комнате было уже совсем светло. Я даже не особенно-то и удивился. Да, так я и думал — это, наконец, логично, и в этом есть некий четкий ритм. То здесь, то нет. Вчера есть, сегодня нет. Слева от меня было пусто.

Я прислушался к звукам в доме, но все было тихо — никаких признаков наличия еще кого-нибудь кроме меня в доме не было. Только тихо тикали ходики на стене, помахивая золотым блином маятника. А за окном весело чирикали птички, у них-то всё было в порядке, их главная забота была найти себе жучков-червячков и благополучно прожить начавшийся день.

Я с кряхтением поднялся с кровати и подошел к этажерке. Ну да, пожалуйста — и статья на месте. А где листок с телефоном Ирины? Я полез в карман штанов, валявшихся на стуле. Ага, вот и листок, на месте, в кармане. Я заглянул в холодильник — пара бутылок пива ждала своего часа. Остались после вчерашних посиделок? В раковине — пусто. Никаких грязных тарелок, стаканов, рюмок и приборов.

На терраске всё тоже прибрано, даже увядшего колокольчика нет. Можно, конечно, предположить, что Ирина встала пораньше, потихоньку всё прибрала, помыла посуду и незаметно уехала домой. Можно, но неправдоподобно, это мне уже было ясно. И вообще, мне на секунду показалось, что я не у себя дома.

Я стал открывать замок входной двери, чтобы посмотреть, где стоит велосипед, и только тут я, наконец, заметил, что у меня забинтована рука! Которая вчера опять стала целой. Да и заметил-то только потому, что почувствовал боль, когда взялся за дверную ручку. А вот это объяснить я уже не мог никак!

…снова 20 июля, суббота, утро

Мысли путались, логика не помогала — она не могла объяснить, как человек может пораниться и не помнить о пережитой боли. Ну, если только он не под наркозом, гипнозом, в анабиозе или мертвецки пьян, в конечном счете! И рана-то свежая! А ведь когда я ложился спать, ее не было точно. Постой, что значит я ложился? Мы ложились! Ирина тоже не помнит? А может быть, это она надо мной сонным поиздевалась? Ставила опыты? Пила кровь? Да, так точно можно рехнуться!

Для начала я решил успокоиться и позавтракать. Я спустился со ступеней крыльца, чтобы умыться у умывальника во дворе, и тут заметил, что велосипед стоит не на своём обычном месте у крыльца, а у стола под березой. Почему он там? Виталька, что ли, его там бросил ночью? Этот поросенок обещал вернуть его через двадцать минут, да так и не привез. Видно, заявился ночью.

Я подошел к велосипеду, чтобы перекатить на его обычное место у завалинки, и, взявшись за руль, увидел, что его левая ручка залита чем-то темным. Похоже на засохшую кровь. Я посмотрел на свою забинтованную левую руку. Ага, понятно, видимо, я, поранив руку, ехал потом на велосипеде домой. Значит, поранился не дома. А где?

Ну хорошо, теперь понятно, что я был не в анабиозе и это не Ирина пила мою кровь. Несмотря на мрачное настроение, я рассмеялся. Ирина! Вылетела в окно, только её и видели. Ха-ха! Кстати, надо проявить пленку из фотоаппарата, я как раз отщелкал в лесу у озера последние несколько кадров, которые там оставались.

Закончив завтрак, я убрал всё со стола, принес листок бумаги и уселся за стол, чтобы расписать все несоответствия и накладки, произошедшие за последнюю неделю. Тут я заметил, что на столе не было ни увядшего колокольчика, ни бутылки, в которой он стоял. Вот так! Вот с него и начнем. И с порезанной руки. Пойдем шаг за шагом вспять, день за днем, коллизия за коллизией, пока не дойдем до исходной точки, когда вся эта неразбериха началась. Тогда, возможно, что-то и прояснится.

Я начал вспоминать всё, что меня удивляло в эти дни, по ходу воспоминаний я ходил проверял набор продуктов в холодильнике, посуду в раковине, расцветку полотенец, волоски на подушке, книги в пляжной сумке, тетрадки на полке. Тут я опять немного ошалел, увидев статью, которую не писал, и не найдя под обложкой листок с телефоном Ирины.

Листок позднее нашелся в кармане шорт, черт знает, как он туда попал — непонятно. Впрочем, как и все остальное: появление и исчезновение Ирины, телефонные звонки, которых я не делал, слова, которые не говорил, и танцы с Ириной под дождем, в которых я не участвовал. Наконец, я дошел до дня и до момента, который, пожалуй, мог бы считаться началом всех странных событий, точкой отсчета.

Это был день, когда мы с Тётушкой попали под ливень на Москве-реке, когда я нашел книгу Бартеньева «Пространственно-временные парадоксы» и вошел в этот чертов тоннель, где будто бы раздвоился и очутился на берегу пруда у замка Мейендорф. Да, пожалуй, в этот день все и началось — и мои провалы в памяти, и разные «показания» Ирины про события этого дня и всех последующих.

Так, хорошо, начальная точка найдена, но что теперь со всем этим делать? Как всё исправить или хотя бы научиться со всем этим жить и не выглядеть психом в глазах окружающих. А вот для этого надо понять, как минимум, причину и природу происходящего. Да и просто понять, наконец, а что всё-таки происходит?

И тут мне пришла в голову мысль: а если рассказать всё человеку, который профессионально занимается подобными странными вещами? Может, он, а вернее, она, поможет разобраться со всей этой паранойей? Я вышел из дома, внимательно осмотрел велосипед, взял мокрую тряпку, отмыл кровь с левой ручки руля, сел на седло и поехал к телефону у нашего «сельмага».

Глава 4 — «ДЕНЬ ВЫБОРОВ»

…все еще 20 июля, суббота, утро

Договориться о встрече мне, к сожалению, не удалось. На мои звонки никто не ответил. Очевидно, моего абонента не было дома. Ну да, суббота все-таки, а она, Ирэн, мой абонент, женщина активная и сидеть в субботу дома, да еще и в такую погоду, конечно, не станет. Ладно, позвоню попозже, вечером, по пути домой с пляжа.

Я затарился в магазине пивом, как обычно, и покатил через поле к реке — хотелось просто поваляться на травке и дать отдых воспаленному мозгу после очередного шока и напряженной работы с утра.

Солнце с раскаленного неба палило немилосердно, и прохладная вода реки подействовала на меня умиротворяюще и примиряюще — вместе с дорожной пылью она смывала с меня тяжесть, тревогу, тоску неизвестности и отчаяния от непредсказуемости завтрашнего дня и уносила всё это своим течением куда-то прочь.

Пожарившись немного на солнышке, я переместил плащ-палатку поближе к тенистому соснячку, открыл пиво и тут заметил, что разместил свою подстилку точно в том месте, где нас с Тетушкой накрыл ливень и где я нашел книгу Бартеньева. Я покопался в сумке, извлёк книгу, раскрыл на первой попавшейся странице и погрузился в чтение.

«Но если использовать доступные образы, то выбор или просто жизнь человека представляет собой свивание нити своей жизни из волокон предоставленного ему множества вариантов будущего и затем вплетение этой нити в общую ткань жизни вселенной. А в случае существования множества параллельных вселенных с множеством вариантов развития событий и множеством этих „нитей жизни“ выходит, что в случае неожиданной флуктуации причинно-следственных связей, то есть отклонения от детерминированного выбора, сознание может оказаться скачкообразно на другом волокне вариантов или просто даже на другой параллельной нити в ткани бытия, и если окажется в моменте относительного прошлого по сравнению со своей нитью, то, имея опыт проживания подобных событий на своей нити, сможет воздействовать неожиданным образом на выбор субъектом (своего параллельного Я) волокна этой нити в точке воздействия. Может быть, так примерно и действуют наши Ангелы-хранители, знающие варианты развития событий и оберегающие нас от неприятностей и опасностей таким образом?»

Вдруг на страницу упала тень от чьей-то головы. Я обернулся. Рядом со мной стоял высокий худой человек лет пятидесяти с проседью в волосах и большими залысинами. На тонкой переносице римского носа громоздились большие очки в массивной роговой оправе, делавшие его вытянутое лицо еще длиннее. Через плечо у него было перекинуто зеленое полотенце.

Он слегка согнулся в пояснице и спросил: «Простите, я вижу, вы читаете книгу. А позвольте полюбопытствовать — как она называется?» Я закрыл книгу, оставив внутри палец как закладку, и показал ему коричневую обложку с названием. «Ага, — сказал мужчина удовлетворенно и улыбнулся, — Бартеньев! Я её сразу узнал. Дело в том, что эта книга была случайно оставлена тут на пляже неделю назад, и я очень огорчился, решив, что она попала под тот жуткий ливень, и он её погубил. Но я очень рад, что она цела и попала в руки человека, который её внимательно читает, а не пошла на самокрутки или подтирку в деревенском сортире. Вы позволите?» — и он указал на траву рядом со мной. Я молча кивнул.

Незнакомец аккуратно разложил своё зеленое полотенце на траве и присел на него, не раздевшись. «Знаете, я действительно нашел эту книгу здесь прямо перед дождем, и, признаюсь, она меня очень заинтересовала. Вы, наверное, хотите, чтобы я вернул её вам?» — спросил я. «Она ведь ваша, или вы должны сдать её в библиотеку?» — решил я проверить на всякий случай.

«Да, книга библиотечная, — улыбнулся он, — но сдавать её не надо. Некуда. Её брали в библиотеке много лет назад, и теперь этой библиотеки при клубе уже нет. Закрыли за ненадобностью. Теперь времена другие, теперь в библиотеку никто не ходит. Некогда. Читать некогда, все деньги делают. А чтобы делать деньги, начитанность и образование не нужны, нужно другое — наглость, цинизм, беспринципность и нахрапистость. А вы прочли книгу? Что вы думаете по поводу прочитанного?»

Я повел бровями и уже набрал воздуху, чтобы попробовать сформулировать свое отношение к книге, но мой собеседник опять улыбнулся, выпрямил спину и сказал: «Простите, я не представился — Семен Петрович, а как вас величать, извините за назойливость?» «Андрей», — ответил я и тоже сел. «Да, книга меня очень заинтересовала, — проговорил я, — правда, я не успел ее дочитать до конца — тут столько всякого навалилось, знаете…»

«Да-да, на меня она тоже произвела большое впечатление и даже повлияла на мою жизнь. Но я-то её прочитал не один раз, и всякий раз находил в ней что-то новое, что заставляло меня и по-новому взглянуть на происходящие события, и многое понять, и многое переоценить. Особенно то, что касается кажущихся случайностей, совпадений и, знаете ли, снов», — он снова улыбнулся и внимательно посмотрел на меня сквозь линзы своих очков. «Да, сны…» — задумчиво произнес я и перевел взгляд на тихо журчавшую у берега воду. Потом спохватился и спросил: «А что вы говорили о случайностях и совпадениях?»

Семён Петрович смотрел на меня пристально: «Полагаю, вы тоже замечаете, что случайностей и совпадений не бывает. Всё, что с нами происходит, всё закономерно и объяснимо и соответствует закону причинно-следственных связей. Более того, мы и сами можем управлять событиями и направлять свою жизнь.

А признайтесь, вас что-то беспокоит? С вами происходит нечто, что вы не можете понять или объяснить? Верно? Вы в этой книге ищете ответы на вопросы или читаете её из простого любопытства?» Я кивнул: «Да, мне кажется, эта книга как-то связана с тем, что со мной происходит».

И вдруг я начал рассказывать ему, человеку, которого вижу впервые и знаю всего пять минут, про тот необъяснимый водоворот событий, в который я попал в прошедшую неделю после того, как нашёл его книгу.

Мы провели на пляже весь день до вечера, говорили, купались, когда находиться на жаре становилось уже невмоготу, и снова возвращались к обсуждению животрепещущих для меня тем. От предложенного мной пива он отказался, да признаться и я за захватывающей беседой забыл про свои бутылки, нагревавшиеся в пляжной сумке под полотенцем.

Солнце уже спряталось за верхушки соснячка и просвечивало сквозь его прозрачную ажурную хвою горячим оранжевым диском, когда мы спохватились, что пора собираться домой. Семён Петрович взял в руки «Пространственно-временные парадоксы», быстро полистал её, будто точно знал, какая страница ему нужна, и прочитал вслух: «Конечно, человек может строить архитектурные памятники, которые будут стоять веками, писать книги и передавать знания и информацию из поколения в поколение. Но в конечном счёте над всеми законами материального мира находится ваше сознание, способное к оживлению, а вернее, представлению перед вашим внутренним оком разных фрагментов бытия в виде образов, а всё, что воспринимается как единственно верный факт, на самом деле есть ваше чисто субъективное убеждение в истинности этого образа.

Мы уже говорили, что в информационном поле Земли работают удивительные законы, связанные с сознанием человека, с силой его мысли, внимания и самоощущения «Я» в целом. Реальность — очень гибкая штука, больше похожая на волшебство, чем на то, к чему мы привыкли и что хотим видеть».

Он закрыл книгу и протянул её мне: «Мне пора домой. Знаете, оставьте пока книгу себе. Как прочтете, сможете вернуть её. До конца лета я буду здесь. Я живу у станции „Раздоры“ в старом дачном поселке „Новь“, улица Лесная, двадцать три. Запомните?» Я кивнул. Он встал и поднял с травы своё полотенце. Я тоже встал: «Спасибо, Семен Петрович, было приятно и очень полезно с вами познакомиться!» «Взаимно!» Мы пожали руки.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но замешкался и вдруг повернулся ко мне: «Вы, наверное, слышали об Эдгаре Кейси? Он впадал в транс и мог в трансе видеть будущее. Так вот, он, впрочем, как и многие другие до него, тоже считал, что наша мысль являет собой утонченную форму материи и она вполне осязаема и материальна, ну как, скажем, кирпич, в соответствующем ей тонкоматериальном пространстве.

Кейси был убежден, что мысли человека формируют его судьбу и что мысль — это и строитель, и строительный материал одновременно. По его мнению, думающий человек подобен пауку, постоянно ткущему свою паутину.

Он говорил: «Каждую секунду нашей жизни мы создаем образы и паттерны, придающие энергию и форму нашему будущему». Подумайте об этом и присмотритесь получше, и вы увидите, что это чистая правда».

Мой новый знакомый махнул рукой и пошел вдоль берега. Я посмотрел вслед его удаляющейся худой сутулой фигуре с зеленым полотенцем на плече и стал сворачивать свою плащ-палатку.

После разговора с Семеном Петровичем я почувствовал заметный подъем духа и прилив сил. Я бодро въехал на Шульгинский холм, привставая на педалях, и остановился у магазина, чтобы пополнить свои припасы съестного и напитков.

Перед тем как зайти в магазин, я заглянул в телефонный «скворечник» и снова набрал номер Ирэн, чтобы договориться о визите. Увы, с тем же результатом, что и утром, — никто не ответил. Ладно, позвоню завтра.

Я повесил трубку на рычаг и зашел в магазин. У прилавка со спиртным я заметил знакомую фигуру Витальки-«Хиппончика», уныло и безнадежно перебирающего перепачканными смолой или варом пальцами несколько голубоватых банкнот.

В силу того, что природа богато наделила его обаянием и тонким музыкальным слухом, его некогда приняли в состав небольшого ресторанного оркестрика, где он зимой вполне успешно играл между запоями, которые у него случались регулярно. А летом он приезжал из Москвы в Шульгино в свой старый дом, где жила его мать. Помогал ей по хозяйству, когда мог, и перебивался случайными заработками — кому машину стройматериалов разгрузить, кому огород вскопать, кому крышу перекрыть.

Я хлопнул его по плечу: «Ну что? Не хватает?» Виталька испуганно обернулся, но, увидев меня, засветился своей белозубой улыбкой и откинул с глаз чёлку: «О, здорово! Да понимаешь, собрался с удочкой посидеть, а без согревающего какая рыбалка? Вот не хватает, манеха». «И много не хватает?» «Да нет, буквально чуть-чуть — пары тысяч…» — вздохнул Виталька. «А что собрался брать?» «Да вот — чекушку беленькой», — и он ткнул зажатыми в смуглом перепачканном кулаке бумажками в направлении вожделенного продукта.

Я посмотрел на ценник, полез в кошелек и вытащил купюру: «Теперь хватит?» «Ну-у-у, теперь хватит! Даже ещё и…» — засиял и задвигался Виталька. «А ты давно приехал?» — спросил он меня якобы с интересом, но было очевидно, что он уже весь устремлен к прилавку. «Да я тут с начала лета», — хмыкнул я. «Ну да? А я вот только пару недель как приехал. И как это я тебя до сих пор не видел?» — в глазах Витальки появилось томление.

Так, отлично, подумал я, опять снова-здорово: не видел он меня! Я почувствовал, и даже с каким-то злорадством, как на меня накатывает мрачное настроение, но я взял себя в руки и выдавил улыбку: «Так я же на рыбалку не хожу!» Уже решив отпустить его, я глянул на его руки и не удержался: «Виталь, ты где так вымарался?»

«Это гудрон, — Виталька критически оглядел свои грязные смуглые лапы. — Я там помогал одному кенту гидроизоляцию делать. Он на новой улице за деревней участок прикупил и дом строит. А заплатит, как закончим. Вот у меня и не хватало на рыбалку!»

«Слушай, ты руки-то от этого гудрона отмыл бы. Хоть бензинчиком, что ли, а то у тебя деньги в кассе не примут», — предположил я. «Да ну-у, не примут! Им только покажи бабки, этим торгашам, с руками оторвут! С грязными! А бензином нельзя! Не-не-не, ты что? Запах бензина всю рыбу распугает», — доверительно сообщил Виталька и ещё раз взглянул на свои руки. А может, и на зажатые в руке деньги.

«А запах водки не распугает?» — поинтересовался я. «Не-а, к водке она привычная», — Виталька опять осветил меня своей улыбкой из-под челки. «А-а-а, понятно! Ну ладно, иди отоваривайся!» — засмеялся я.

«Ага!» — Виталька двинулся к кассе. «Надо бы отметить встречу как-нибудь… А что у тебя с рукой?» — крикнул он, обернувшись. «Отметим, отметим…» — я махнул ему забинтованной ладонью, посмотрел на свой промокший несвежий бинт, буркнул себе под нос: «Что, что… золото, бриллианты…» — и пошел к прилавку с гастрономией.

После ужина я собрал и сразу помыл посуду, поискал ещё зачем-то вчерашний лесной колокольчик, заглянул даже в мусор и сказал себе: «Что я делаю? Похоже, ищу вчерашний день», — и горько усмехнулся, осознав двусмысленность этой фразы в моем положении.

Разговор на пляже запустил в голове поток интересных мыслей, которые надо было рассортировать, структурировать и попробовать с их помощью начать поиск объяснения необъяснимому с точки зрения привычных понятий и взглядов на жизнь, с новой стороны взглянуть на сознание и на его возможности. Я взял листок, на который утром выписывал странные события, накладки и несуразности последних дней, и стал искать в произошедшем связи, ритм, периодичность и закономерности.

После тщательного анализа и сопоставления фактов я пришел к выводу, что сбой нормального хода событий случается после сна, как будто реальность сама превращается в сон, которому присуще как раз эта непоследовательность событий и плавная трансформация одного образа в другой.

Выходило, что действительно — явь это такой же, в сущности, сон. Однако! Однако, надо было, как минимум, принять эту идею и свыкнуться с ней. А потом оставалось совсем немного, ха! Всего лишь научиться управлять своим сознанием таким образом, чтобы события в этом сне разворачивались так, как нужно мне. А это вообще возможно? Бартеньев считает, что да, возможно.

Но для начала надо было ещё выяснить, почему начались эти очевидные сдвиги яви в сон? И когда? Хотя кое о чем я уже начинал догадываться и чувствовал, что со временем смогу ответить на эти вопросы. И прежде всего на вопрос «когда». А на вопросы «почему» и, главное, «что с этим делать» я надеялся получить ответы при встрече, о которой я сегодня дважды тщетно пытался договориться по телефону. Ничего, дозвонюсь завтра.

С легкой душой я отправился в душ, перемотал руку свежим бинтом и завалился в постель. В окно заглядывала половина ослепительно белой луны. Я вздохнул и закрыл глаза.

Передо мной стало разворачиваться бескрайнее мерцающее пространство, на глазах меняющее цвет от бархатно-черного до серебристо-молочного. И в этом безразмерном пространстве, в этих безвременных водах, в этой насыщенной, упругой пустоте плавают полупрозрачные трехмерные голографические объекты.

Они, как мыльные пузыри, пульсируют и переливаются, постоянно меняя цвет и форму, как огромные амебы, сталкиваясь и поглощая друг друга. И их вокруг бессчетное количество, и они начинают заполнять все обозримое пространство. Я понимаю, что это целые миры, параллельно существующие вселенные, наполненные жизнью и сознанием. Они и очень похожи, и очень разные.

И я чувствую, что могу войти в любой пузырь, а потом перепрыгнуть в другой, и в каждом мне откроется совершенно новая, необыкновенная, невообразимая жизнь. И от этого меня охватывает чувство потрясающего восторга!

Я начинаю кружиться и танцевать среди этих миров-пузырей, а они, огромные, колышущиеся, тоже начинают, переливаясь, кружиться и танцевать вокруг меня, подхваченные мощным вихрем нашего общего движения.

…21 июля, воскресенье, утро

Утром я проснулся от ощущения, что по комнате кто-то ходит. Открыл глаза и увидел на фоне уже светлых окон знакомую женскую фигуру с богатой грудью. Ирина стояла напротив зеркальной створки шкафа и расчесывала щеткой свои длинные черные волосы. Волосы были мокрыми, очевидно, она уже успела сходить в душ. Она была нагой, а рядом на спинке стула висело влажное полотенце. Её тяжелые груди колыхались и вздрагивали в такт движениям поднятых к голове рук.

Я лежал и любовался этой природной грациозностью чисто женских движений, и поймал себя на том, что я уже не удивляюсь, видя её с утра в своей комнате, хотя вчера я совершенно точно ложился спать один.

Ирина заметила, что я проснулся, улыбнулась и сказала, не прекращая привычную утреннюю процедуру приведения в порядок своей головы: «Доброе утро! Как ты себя чувствуешь?» «Доброе утро! Да вроде нормально чувствую. А что?» — кашлянул я, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. «Да нет, просто после вчерашних возлияний моя голова что-то не на месте. А у тебя всё нормально?» — хмыкнула Ирина. «Да, более-менее», — подтвердил я не очень уверенно, почувствовав, что с головой действительно не всё хорошо, в том смысле, что чугуна в ней могло бы быть и поменьше. Будто я действительно вчера переусердствовал со спиртным.

«Странно. Если не считать бутылку пива на пляже и вторую за ужином, то, пожалуй, можно сказать, что в никаких возлияниях я вчера не участвовал», — подумал я, не отрывая взгляда от загорелого гладкого тела Ирины. Последний раз я видел её у окна, когда она в него вылетала. Проблема с чугуном в голове стала отодвигаться на второй план.

«Иди ко мне. Потом причешешься», — произнес я тихо, почти шепотом. Но она уловила мой еле слышный призыв, посмотрела на меня, склонив голову, улыбнулась, отложила щетку, подошла и мягко прилегла ко мне так, что её прохладная тяжелая правая грудь опустилась на мою гулкую грудь, а черная влекущая бездна глаз опрокинулась на мои глаза. И я погрузился в эту бархатную бездну.

Ирина дремала у меня на плече. Её непросохшие волосы приятно холодили мою разгоряченную щеку. Комната была наполнена уже прогретым солнцем духовитым дачным воздухом. Мне было хорошо, пусто и бездумно. Я и сам начал погружаться в благостную дремоту, как вдруг заметил, что моя рука, лежавшая на боку у Ирины, не забинтована! А ведь я точно помнил, что тщательно перебинтовал её на ночь.

Я поднял ладонь и осмотрел её — она была совершенно цела! Даже никакого намека на порез. Дремота мигом слетела, мысли тут же понеслись круговертью. Я осторожно, чтобы не разбудить Ирину, приподнял её голову со своего плеча и высвободил эту чудом вновь зажившую руку. Ирина что-то пробормотала, улыбаясь, и уткнулась носом в подушку. Черные волосы упали на щеку и рассыпались по белой наволочке.

Я встал и, не одеваясь, вышел на кухню. В раковине громоздилась гора немытой посуды. Так, очень интересно, я ведь вчера всё помыл за собой после ужина, да и посуды тут явно на целую компанию.

Я прошел на террасу. Посреди стола в бутылке из-под пива понуро торчал завядший колокольчик с поникшей синей головкой. Я почувствовал слабость в коленях, опустился на стул и тоже поник. Опять накатывалось тупое тоскливое отчаяние, в ушах звенело, а в груди бухало мое бедное сердце.

Но в этот раз я не дал себе скатиться в пропасть малодушного мрачного бездумья. Я вспомнил разговор на пляже с Семёном Петровичем, свой анализ ситуации вчера вечером, собрал свою волю в кулак, решительно встал и огляделся — надо понять и зафиксировать, что еще сегодня не так со мной и вокруг меня.

Я начал с терраски: бутылка с колокольчиком, которого я обыскался вчера вечером, — раз. В «посудной» кошелке — с десяток пустых пивных бутылок и пара больших бутылок из-под водки, происхождения которых я не понимал, — два. На кухне, кроме грязной посуды в раковине, стояла на плите большая кастрюля с мутной водой, в которой, судя по запаху, варили пельмени или вареники. Я вчера ничего не варил — три. В комнате наличие Ирины — четыре.

Я выглянул из окна в сад. На столе под березами стояли две стеклянные банки с растекшимися в них остатками свечей и лежала забытая разделочная доска с крошками хлеба, которые весело клевал нахальный воробей. «На Витальку чем-то похож», — подумал я. Пять. Банки и доска, конечно, не воробей.

Так, надо это тоже занести в листок с накладками и несуразностями, которые я записал и начал анализировать вчера. Постой, а где же он? Где листок? Где я мог его оставить? На столе в комнате, где уютно посапывает Ирина, его нет, я прошерстил тетрадки на этажерке — нет, на терраске тоже нет, ни на столе, ни на буфете. Я заглянул на всякий случай под стол — ничего, кроме валявшейся на боку закатившейся к стенке пустой зеленой пивной бутылки и дохлой черной мухи. Так, это уже шесть!

Я сел голым задом на продавленный диван и, уставившись на поникший колокольчик, попытался задуматься над новыми открывшимися обстоятельствами.

Но погрузиться надолго в размышления мне не удалось — послышалось шлепанье босых ног по крашенному полу кухни, и из дверного проема на терраску высунулась взлохмаченная голова Ирины. «Кофеёк ещё не варили? — спросила она игриво. — А чего сидим, о чем мечтаем? Там со вчерашнего осталось что-нибудь на легкий завтрак, типа омлета с ветчиной?» «А черт его знает, — я пожал плечами, понимая, что совершенно не представляю, что вчера тут было и что могло остаться. — Глянь в холодильнике».

Лохматая голова исчезла, и до меня донеслись шуршащие звуки из открытого холодильника. «Ура! Даже пиво осталось! А ещё колбаска, помидорчики, зелень, яйца. Сейчас сварганю яичницу. Ты чай будешь или кофе?» — к звукам присоединился голос. «Все равно, — крикнул я в ответ, — что ты будешь, то и я! Но сначала давай бабахнем пива. Организм просит!»

«Ага, сейчас принесу, только накину на себя что-нибудь!» «И причешись уже!» — крикнул я ей вслед и услышал, как она возмущенно зафыркала в комнате сквозь смех. «Пожалуй, и мне надо штаны натянуть, а то неудобно как-то за столом без порток сидеть, — подумал я, вставая с дивана. — А вот почему — непонятно, ведь без одежды в такую жару гораздо легче и приятнее.

Ну ладно я, мой голый вид, может быть, и не украсит застолье, но уж девушка в своей естественной ничем не прикрытой природной красоте была бы вполне уместна в летнем дачном интерьере. А всё воспитание, понимаешь, будь оно неладно! Да и полупрозрачный тюль белых оконных занавесочек на застекленной по кругу терраске, всё-таки, недостаточная защита приватности, а главное — приличий!»

После завтрака Ирина сообщила, что сегодня поедет домой — завтра с утра надо появиться на работе. Поэтому мы решили сходить на речку покупаться и позагорать, а ближе к вечеру прямо с пляжа пойдем на станцию, на электричку.

Мы бездумно провалялись на берегу весь остаток дня, болтая о пустяках. Я не задавал никаких вопросов про вчерашний день, но Ирина сама охотно вспоминала некоторые моменты, зачастую весьма пикантные, что, как ни странно, вызывало у меня уколы ревности, хотя речь шла о НАШИХ с ней причудах. А ещё я выяснил, что вчера был вечер песенных воспоминаний с участием Витальки во дворе при свечах, который затянулся чуть не до зари.

Я тут же вспомнил его вопрос — почему он меня до сих пор не видел, а ещё стало ясно происхождение банок на столе в палисаднике.

Ближе к семи вечера мы собрались, и я проводил Ирину до электрички. Уже на перроне я сказал ей, что в следующую субботу буду праздновать день рождения и хочу, чтобы она приехала. Но, конечно, до этого ещё ей позвоню.

Подошла электричка, мы поцеловались. Из вагона она посмотрела на меня своими бархатными глазами, улыбнулась и помахала ладошкой. Двери закрылись, поезд, с гудением набирая скорость, зазмеился в сторону Москвы.

Мне стало грустно, я вообще не люблю проводы и прощания, да и кто их любит. Я спустился с высокого перрона, сел на велосипед и поехал к опустевшему дому. Впрочем, мне было чем заняться дома одному. Было над чем поразмышлять, да и исчезающую статью про толкование снов надо было «зафиксировать» на бумаге, «хош-не-хош». Но прежде надо позвонить в Москву Ирэн.

Я остановился у полубудки телефона и снова набрал её номер. На этот раз мне повезло — она была дома, и мы договорились, что я подъеду к ней в среду к двум часам. Ну хорошо, хоть тут всё складывается более-менее нормально. Я на неё очень рассчитывал, всё же.

Всё ещё с чувством легкой грусти я направился к дому. Первое, что я увидел, зайдя на терраску, был поникший подвядший колокольчик в пивной бутылке на столе под старым матерчатым оранжевым абажуром.

…снова 21 июля, воскресенье, утро

Продолжая с недоумением разглядывать свою так неожиданно отозвавшуюся болью забинтованную руку, я прошел к столу, сел голым задом на продавленный диван и осмотрелся. Всё вроде как обычно, всё на своих местах, правда, всё прибрано после вчерашнего пельменно-песенного вечера, но непонятно кем и когда.

И тут я увидел прямо перед своим носом лежащий на столе листок из тетради и на нём шариковую ручку. Листок был весь густо исписан, расчеркан линиями, скобками и стрелками, и даже на полях громоздились вертикально положенные пометки мелким почерком. И, конечно же, опять, почерк этот без сомнения был моим.

Мне стало муторно, я протяжно с подстаныванием выругался, взял листок в руки и стал разбирать «свои» записи, начиная с подчеркнутого заголовка — «Несуразности и накладки» (в обратном хронологическом порядке):

20 июля, суббота…

Закончив разбор, я отложил листок и ошеломленно подумал: «Но, черт возьми, всё это мне очень напоминает мои собственные несуразности, правда, с обратным знаком, но решительно ничего из того, что здесь написано, со мной не происходило!» Особенно меня заинтересовали моменты с внезапным появлением Ирины с утра, так как в эти же дни утром у меня происходило ее внезапное исчезновение. Что за дьявольщина такая? Она что, перемещается из одного места в другое, как ведьма какая-нибудь?

Я сходил в спальню, оделся, выдрал из тетрадки листок, вернулся в кухню, сел за стол, положил исписанный листок, а рядом с ним свой еще чистый и начал выписывание и сопоставление своих «Несуразностей и накладок», сохраняя ту же обратную хронологию, с уже написанными на листке. Написанными мной или кем-то другим, абсолютно владеющим моим почерком и невидимо обитающим в моем доме? Я начал прямо с сегодняшнего утра, хотя «тот» список начинался со вчерашнего и уходил в прошлое на неделю.

Итак: 21 июля, воскресенье.

У «него» — информации нет.

У «меня» — утром — Ирины нет, признаков вчерашней вечеринки нет, колокольчика нет, рука порезана и свежезабинтована…

Так я продвигался день за днем, углубляясь в недалекое прошлое, шаг за шагом, факт за фактом, обстоятельство за обстоятельством, следуя логике «того», кто составил этот список. Было полное ощущение, что «тот» список составлен мною же, но как будто бы и не мною, несмотря на явное совпадение «пространственно-временных параметров», выражаясь языком Бартеньева, который почему-то пришел мне на ум.

Когда я закончил свой анализ, у меня было полное ощущение, что передо мной перевернутое зеркало — там, где у «него» Ирина исчезала, у меня она появлялась, и наоборот. У меня статья про трактовку сновидений исчезала, у «него» она появлялась к его удивлению. Порез на руке у меня исчезал, у «него» появлялся и наоборот. И так до каждой мелочи, которую «он» вспомнил и скрупулёзно выписал, вплоть до немытой посуды, пустых бутылок на терраске и полных в холодильнике. И даже исчезающий и появляющийся колокольчик не забыл.

Но особенно интересной была удивительная забывчивость Ирины о некоторых событиях, звонках и разговорах. И я был согласен с моим оппонентом, что вся эта чехарда началась с того злополучного посещения «города гномов» и моего абсолютно реального ощущения, что я нахожусь одновременно в двух разных местах — в тоннеле за дверкой сарайчика и на берегу пруда у замка Мейендорф.

А потом пошло это странное раздвоение действительности: у «него» Ирина со Светкой уходят на электричку, а у «меня» они идут ко мне домой; «он» находит у себя листок с телефоном, который дала мне Ирина, а у «меня» листок бесследно исчезает. И так далее день за днем.

Что бы всё это могло значить и что с этим теперь делать — вот были два вопроса, которые двумя мрачными беспросветными глыбами встали предо мной во весь свой гигантский рост, и ответы на которые требовалось как-то получить.

Успокоившись, позавтракав и поразмыслив, я решил попробовать наладить коммуникацию с этим моим «альтер эго», ну или хотя бы проверить себя на вменяемость, сохранность рассудка и отсутствие раздвоения личности. Я сделал приписку внизу своего списка несуразностей, то ли для себя, то ли для этого «того»: «Смотри в буфете в жестяной коробке из-под чая», отнес оба списка в спальню и положил их прямо на середину стола, покрытого светло-зеленой скатертью с желтой бахромой по краю.

Потом выдернул из тетрадки чистый листок и написал на нем: «Я написал эти строки в ознаменование того, что обнаружил присутствие в моей жизни некоего двойника, который живет в моем доме и действует от моего лица, либо сознательно, либо неосознанно. Если ты — моё реальное „альтер эго“ и найдешь эту записку там, где я её оставил, припиши на этом листке несколько слов от себя или о себе».

Так мы сможем установить некую коммуникацию, которая, возможно, позволит нам разобраться с той «неразберихой», которая возникла в нашей жизни, и попробовать выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или хотя бы попытаться взять происходящее под контроль».

Получилось немного выспренно, но вполне подходяще для моих обстоятельств и моего состояния ума. Я аккуратно сложил листок, вложил его в пустую жестянку из-под индийского чая и убрал в буфет на терраске за стеклянную дверку.

Это простое действие принесло мне некоторое успокоение и надежду, что проблема может быть решена в принципе. Но ненадолго. У меня возник вопрос: а как проверить, что я не сам в беспамятстве возьму коробку и припишу туда что-нибудь, а потом и не вспомню? Так и буду переписываться сам с собой, и уж точно это не даст мне возможности убедиться, что я не страдаю раздвоением личности. Тут нужно третье лицо — свидетель для объективного контроля. А что, если отнести коробку хозяину — Виктору Николаевичу, уж он-то точно вспомнит, когда я или этот «он» брал у него коробочку.

Я был вполне доволен этим решением и уже взял свою записку со стола в спальне, чтобы переписать место нахождения коробочки, но понял, что это ничего не дает — если я буду действовать в беспамятстве, все будет выглядеть для меня так, будто это проделал не я.

Я сел и задумался — как же точно определить, кто действует — я сам или это мое «альтер эго». И тут меня будто молнией ударило — так ведь решение уже у меня перед носом! Порезанная рука! Я сейчас с порезанной рукой, значит, надо будет только спросить у Виктора Николаевича — когда я брал у него коробочку, я был с порезанной рукой или нет?

Странный вопрос, конечно, что может подумать Виктор Николаевич? Ну да ладно, пусть думает, что хочет, это не важно. Я решительно взялся за листок, но тут же опять скис — черт побери, но ведь вчера порезанная рука у меня была снова совершенно целой. А какой она будет завтра?

И вот ведь этот «он» пишет, что не помнит, где, как и когда порезал руку, а я отлично помню, но зато я не помню, как ходил с Ириной в лес, и про этот дорогой её сердцу колокольчик тоже ничего не знаю. Выходит, вчера я был не я, а «он»? Бред какой-то! Это уже на простое раздвоение личности не спишешь. Я что, был в чужом теле с непорезанной рукой, которое расхаживало у меня по дому и выглядело в точности как я? Пило, ело, забавлялось в постели с Ириной, пело песни с «Хиппончиком» и по ощущениям никак не отличалось от меня? Это же ни в какие ворота не лезет!

Я снова оказался в тупике. Выходит, логические решения здесь не проходят. Дьявол! И что же делать? Ладно, есть у меня человек, который дружит с мистикой и необъяснимыми явлениями. Но прежде я сделаю кое-что для ориентировки.

Я взял стул, занес его в кухню, влез на него, и в стыке стен у самого потолка слегка отковырял уголок желтых в белую рябушку обоев, да простят меня хозяева, нарисовал на стенке ручкой крестик и снова загнул уголок на место. Дом-то уж точно никуда не денется. Посмотрим, в каком пространстве мы живем с «двойником» — в одном или в разных.

«Господи, и что я делаю?» — ужаснулся я сам себе на секунду. — «Так и впрямь можно рехнуться! Или уже?» Я потряс головой, как собака, будто пытаясь вытряхнуть из нее весь этот бред, как воду из ушей, затем вышел во двор, сел на велосипед и покатил к телефону на тот край деревни договариваться о встрече с моим «специалистом по мистике».

Но, увы, её не оказалось дома. Черт, ещё одна надежда ускользнула! Но, возможно, удастся договориться вечером? Я снова стал погружаться в состояние прострации, паники и хаоса.

Погруженный в поток своих беспорядочных мыслей, я механически, на автомате, как будто ноги несли меня сами, зашел в магазин, также автоматически купил свою обычную пару бутылок пива, вышел, сел на велосипед и уже было так же автоматически тронулся в сторону поля и дальше к реке, как вдруг в голове словно сверкнула молния, сознание прояснилось, и я резко нажал на тормоз. Ну нет! Я не стану терпеть этот хаос и скатывание к тихому помешательству! Надо что-то делать! Надо вернуться в «город гномов» и на месте попробовать разобраться в истоке всей этой чертовщины.

Я не знал, что конкретно я стану делать и полезу ли еще раз в этот чертов тоннель, но не делать ничего я тоже не мог. Я был на грани отчаяния и безумия. Я не мог спокойно сидеть и дожидаться возможной встречи со своим «специалистом по мистике», я чувствовал, что нужны какие-то действия, если я хочу сохранить рассудок и не шагнуть за грань между здравым смыслом и безумием.

Я решительно развернул велосипед и покатил под горку в другую сторону от магазина, по полю вниз к Барвихинскому лесу. Когда горячий белесый пыльный проселок нырнул в тень высоких сосен и я выкатился на обочину Подушкинского шоссе, до моих ушей донеслись звуки веселой громкой музыки, а ноздрей коснулся запах жареной курочки.

Я остановился и приподнял темные очки, чтобы получше рассмотреть, что происходит на той стороне шоссе. Там была площадка под большим старым тенистым тополем, по краям которой стояла пара ларьков, торговавших мороженым, напитками и курицей-гриль, откуда и доносился манящий запах.

А дальше, на футбольном поле в парке замка, просматривалось нечто вроде развернувшегося праздника или местного фестиваля со всеми присущими ему атрибутами: громкая музыка, бодрое пение в микрофон, пляски в народных костюмах, выездные буфеты, оформление цветными флагами.

Я вдруг сообразил, что за всей утренней суетой я забыл позавтракать и сейчас отчетливо ощутил, как у меня подвело живот. Я потянул носом воздух, плотно пропитанный дразнящим запахом гриля. «Ладно, — решил я, — сначала съем кусок курицы, а потом пойду в „город гномов“. Он никуда не убежит!»

Я пересек шоссе, прислонил велосипед к толстому стволу развесистой липы и прошел по площадке, на которой стояли четыре пластиковых столика под красно-белыми зонтиками «Кока-кола», за двумя из которых на белых пластиковых стульях сидели маленькие, но уже веселые, громкоголосые компании над тарелками с недоеденными кусками курицы и стаканами в руках.

Я встал в короткую очередь из пары человек к окошку ларька, из которого тянуло запахом жареной курицы, а чисто отмытая прозрачная витрина призывно блестела стеклянными брюшками бутылок с пивом, вином, водкой, коньяком и ликерами с цветастыми наклейками и латинскими буквами.

Наконец, дошла очередь и до меня. Я просунул голову в окошко и вместе с продавцом принялся выбирать самую аппетитную половинку курицы. Когда я определился с едой и напитком — я взял бутылку белого вина, и уже расплачивался, я почувствовал, как меня кто-то нахально оттирает локтем от окошка, сопровождая эту наглость словами: «Эй, додик, мать твою, давай, отваливай уже!»

Я повернул голову — надо мной нависал, обдавая меня плотным перегаром, здоровенный краснорожий бугай лет тридцати пяти, под два метра ростом, в замызганной белой футболке и черных спортивных штанах «Адидас» с белыми лампасами. Бугай держал на коротком поводке такую же здоровую, под стать ему, немецкую овчарку. За спиной бугая маячили еще две красные, напитые рожи его друзей, с заплывшими глазками и довольными ухмылками.

Я забрал сдачу, смерил верзилу взглядом, который, по моей идее, должен был быть наполнен презрением, чтобы скрыть свою растерянность от неожиданной агрессии, скользнул с опаской краем глаза по его здоровой собаке и как мог холодно заметил, что он мог бы вести себя и повежливее.

Потом сгреб свои покупки, прошел и сел за дальний свободный столик у самого края площадки под липой, рядом с дорогой. А в мою напрягшуюся спину несся отборный мат в том смысле, что поразвелось тут всякой дачной дряни ненужной национальности, и что он-то может и повежливее, конечно, но тогда мало никому не покажется, етить!

Я, не оборачиваясь, молча поднял вверх руку с выставленным средним пальцем. Зачем я это сделал? Главным образом, для самого себя, чтобы восстановить в собственных глазах пошатнувшееся чувство самоуважения. И, признаться, я рассчитывал, что бугай, занятый покупками в ларьке, не заметит моего мелкого провокационного выпада.

Но он заметил. Бугай что-то взревел, но, судя по производимому у ларька шуму, его приятели потащили его с собакой и купленными напитками на травку к деревьям, поближе к футбольному полю и грохочущему там празднику.

Я уже обгладывал последние косточки своей курицы, да и бутылка опустела на три четверти, когда увидел, что мимо меня по тенистой улице поселка идет Татьяна, дочь хозяина дачи Виктора Николаевича и, соответственно, родная сестра мастеровитого Серёжки.

Я помахал ей рукой, она меня заметила и подошла к столику: «Привет, ты что, тоже на праздник пришел?» «Привет, Тань, присаживайся, сейчас принесу стаканчик. Тебе взять что-нибудь закусить?» — я поднялся ей навстречу. «Нет, нет, ничего не надо, спасибо!» — Татьяна была темноволоса, стройна, круглолица, как и ее отец, и моложе брата на четыре года, а Серёжка, брат, в свою очередь, был моложе меня на пару лет.

Я принес из ларька стакан и еще одну бутылку вина. Налил вина Татьяне: «Я до праздника не дошел. Да, честно говоря, и не собирался. А ты там была? И, кстати, что это за праздник сегодня такой устроили? Это в связи с чем?» «Нет, я на праздник не ходила, я отцу поесть приносила. Он тут на стройке сторожем подрабатывает. А праздник я даже не знаю по какому поводу. Вроде, сегодня день Казанской богоматери, что ли, — Татьяна пожала плечами. — А что у тебя с рукой?» «Да так, порезался. Ну да бог с ним! Главное, чтобы было желание попраздновать, а повод не так уж и важен! Давай — за праздник!» — я поднял свой стаканчик. Мы чокнулись — глухо стукнулись пластиковой посудой.

Вторая бутылка вина уже опустела наполовину, лицо Татьяны раскраснелось и будто бы стало ещё круглее, а у меня наладилось настроение и появилась удивительная бодрость и ясность мысли, когда слева от меня неподалеку послышался неприятный шум, какие-то грубые, неуместно громкие и явно пьяные голоса.

Я покосился влево на звук приближающегося скандала и увидел, что это мой давешний знакомый бугай в составе той же компании, набычив коротко стриженную голову, как броненосец, хоть и покачиваясь на волнах выпитых напитков, но решительными тяжелыми шагами направляется в сторону столиков. А точнее, в сторону моего столика, как я определил уже через секунду.

Видимо, после принятия дополнительной дозы алкоголя он решил, что не может оставить без внимания мой оскорбительный палец, и собрался поставить наглеца на место. Позади него в кильватере следовали более легкие суда сопровождения — два его таких же нетрезвых, но более мелких друга с не менее красными рожами. Последний из этой живописной вереницы вел на поводке явно страдающую от жары овчарку, которая, впрочем, из всей компании производила наиболее вменяемое, спокойное и трезвое впечатление.

Я видел, как напряглось лицо Татьяны и стало на глазах менять красный цвет на белый. Бугай уже был рядом со мной, без остановки поливая матом и угрозами мою бедную и столь ненавистную ему голову. И палец.

Я ждал, не меняя позы, только незаметно засунул руку в свою небольшую кожаную поясную сумочку, где носил кошелек, острый нож-пчак, моего неизменного спутника, и черный газовый баллончик. Я провел пальцами по полированной ручке ножа и благоразумно сжал в ладони баллончик. Было ясно, что как бы ни развивались дальше события, все должно прийти к одному — мордобою.

Именно для этого вся эта компания, добрав под деревьями спиртного, и явилась сюда — чтобы «как следавна разъяснить наглого раз… бая», как я понял из довольно бессвязной хриплой речи приближающихся, представлявшей собой, в основном, плохо артикулированную матерщину, перемежаемую междометиями, злобным шипением и утробным рыком.

Когда я почувствовал, что громила схватил меня за ворот рубашки, я не стал дожидаться, пока он рывком вытащит меня из пластикового креслица, что наверняка привело бы к отрыву ворота, встал резко сам и, повернувшись к нему вполоборота, направил плотную струю газа из баллончика в его перекошенную красную морду. Расстояние было очень маленьким, почти в упор, и вся струя газа, к счастью для всех окружающих, уложилась одним пятном на его квадратной физиономии. Правда, в воздухе все же разнесся резкий запах, от которого у меня тут же слегка заслезились глаза.

Громила на мгновение застыл на месте с уже занесенным для удара крепко сжатым красным кулаком левой руки, фонтан мата резко прервался, глаза, как ни странно, выкатились, хотя я ждал, что они должны рефлекторно захлопнуться, и детина, как стоял, так и рухнул во весь свой двухметровый рост навзничь, как подрубленное дерево.

Наступила тревожная безмолвная пауза, все сидящие за столиками невольные зрители этой короткой яркой сцены молча глядели на распростертое на пыльной земле неподвижное безжизненное могучее тело. Только с футбольного поля по-прежнему доносились веселые звуки народного гулянья. Я перенес внимание на пса, от которого ждал следующей атаки в защиту хозяина. Но пес не проявлял никакого интереса к происходящему, оставаясь совершенно спокойным и индифферентным.

Изумленные быстрым и непредвиденным исходом их воинственного рейда, приятели нападавшего остановились и тоже выкатили на меня свои зенки. Потом тот, что вел собачку, присел и стал тормошить упавшего вожака. Чуть помедлив, к нему присоединился и второй, время от времени с опаской поглядывая на зажатый в моей руке баллончик и хрипя что-то нечленораздельное, но по тону можно было определить без труда, что это всё те же угрозы, произносимые по инерции, но уже без прежнего энтузиазма и наглой уверенности. Все усилия приятелей привести в чувство своего распростертого бревном на земле большого друга не давали никакого результата, и это, признаться, начало уже беспокоить даже и меня.

Только собака оставалась на удивление совершенно спокойной и безучастной, очевидно, её не сильно беспокоила судьба непутевого хозяина, а может быть, она уже привыкла к его диким выходкам. Она сунула свой нос к лицу хозяина, недовольно фыркнула, помотала головой, чуть отошла и села неподалеку, свесив изо рта длинный розовый язык, и стала вполне дружелюбно оглядывать всех вокруг, часто дыша от жары.

Приятели лежащего попытались его приподнять, потом подхватили подмышки и с натугой отволокли на несколько метров на травку под дерево. Затем тот, что был свободен от поводка и собаки, поднялся и, потрясая кулаком в мою сторону, прокричал: «Сейчас разберемся с тобой и твоей бабой!» — и, бормоча дальше что-то невнятное, порысил в сторону парка.

Тут опомнилась Татьяна: «Слушай, давай-ка отваливать! Этот, похоже, побежал за подмогой. Это мужики из тех пятиэтажек за парком, где универмаг. Сейчас приведет дружков!»

Мысль была совершенно здравой, и мы, прихватив недопитую бутылку и велосипед, быстро выкатились на улицу.

Татьяна потянула меня в противоположном направлении от дороги к деревне: «Пойдем сюда. Тут отец на стройке дежурит. Пересидим у него, пока все уляжется». Я последовал за ней: «Слушай, а как ты думаешь, тот идиот живой? А вдруг он ласты склеил? Ты представляешь, что будет? Я же только хотел его обезвредить. Думал, он распустит сопли и слезы, а он возьми да и рухни, как бревно. Что это с ним? А?» Мне было очень не по себе.

«Не знаю, что ты там ему брызнул», — на ходу засмеялась Татьяна. А мне было не до смеха: «Да слезоточивый газ вроде. Знакомая из Германии привезла. Сказала, типа нашей милицейской „черемухи“! Там на баллоне написано что-то, но всё по-немецки, пойди разберись!» «Не знаю», — снова засмеялась Татьяна. И что ей было так весело?

«Это больше похоже на нервно-паралитический. По эффекту! Пришли», — она остановилась у черных решетчатых железных ворот в глухом высоком заборе из профнастила, огораживавшем убегавшие вглубь зеленых насаждений от дороги несколько корпусов новеньких четырехэтажных многоквартирных домов современной архитектуры с ломанными линиями фасадов, с лоджиями и балконами. По светлым стенам были пущены крупные вставки из квадратов синего и темно-серого цветов — этакий реверанс в сторону абстракционизма.

За воротами я увидел знакомую крепкую квадратную фигуру Виктора Николаевича, прохаживавшегося в густой тени лип по вымощенной плиткой дорожке. Он заметил нас и радостно поспешил к воротам, растянув свое округлое широкое лицо с узкими прорезями глаз в приветливой улыбке. Интересно, откуда у совершенно русского человека могла взяться такая нанайская внешность?

Он открыл нам ворота и тут же напустился на дочь: «Танька, ты вот поесть мне принесла, котлеты с чесноком мать навертела, а попить ничего не взяла. А пить охота — жуть! Давай сгоняй в магазин, купи мне чего-нибудь. Можно пивка!» И покосился на недопитую бутылку с вином, которую Татьяна как схватила со стола, так и несла в руке.

Тут я вспомнил, что у меня в корзине велосипеда остались две бутылки пива, которые я купил «автоматически» в нашем магазине, после попытки дозвониться Ирэн. Я достал пиво из корзины и протянул его Виктору Николаевичу: «Не надо никуда бегать, — мы с Татьяной переглянулись. — Вот, пиво есть. Правда, не очень холодное уже… Но, если хотите вина…» «Нет, какое вино, я же на работе», — Виктор Николаевич отмахнулся от бутылки в руке дочери, радостно схватил пиво, сдернул крышку о железную поперечину ограды и тут же приложился к горлышку.

«Пап, а покажи Андрею планировку здешних квартир, пусть посмотрит, как будут жить „новые русские“», — Татьяна посмотрела на меня многозначительно, давая понять, что нам лучше не светиться у ворот и уйти подальше вглубь территории, где строители заботливо сохранили старые высокие липы. Я был с ней абсолютно согласен.

«Ага, пойдем в первый корпус, там уже почти закончили отделочные работы», — охотно предложил Виктор Николаевич и повел нас к высокому крыльцу ближайшего подъезда. «Там уже и сантехнику поставили. Всё импортное, шикарное. Вот я тут и дежурю, чтобы ничего не сп… не стырили. Так они хотя бы ружьишко какое выдали! Нет, так ходи с палкой! А если правда полезут?» — говорил он серьезно и озабоченно.

Мы зашли в прохладу фойе подъезда и прошли по коридору к дверям квартир. Квартиры действительно были шикарные, с огромными кухнями, совмещенными со столовой, с просторными светлыми комнатами, выходившими дверями в широкий холл с высокими арками. При каждой спальне была своя ванная и гардеробная.

Вдруг на меня накатило чувство, сродни дежавю, — будто я это уже всё видел раньше. Эти просторные комнаты с высокими потолками и большими окнами и эркерами, и эти светлые стены, и этот паркет. Но когда? Может быть, во сне? Мы поднялись на самый верх, в нечто вроде пентхауса, раздвинули стеклянные двери-окна и оказались на большом, как танцплощадка, балконе, с которого открывался чудесный панорамный вид на замок, парк перед ним, футбольное поле, где все еще бушевал праздник, и, кстати, на ларьки со столиками, от которых мы недавно ретировались.

Отсюда была видна и группа оживленных нетрезвых хлопцев под деревьями на краю зеленого поля у парка, шумевших и размахивавших руками, хлопотавших над знакомым нам телом, которое уже приняло сидячую позу и которое пытались поставить на ноги. Ему лили на голову воду из бутылей, а он мотал своей мокрой башкой и тер ладонями глаза.

Двое из группы вновь прибывших на подмогу, вероятно, больше всех пылавшие жаждой мести, вели активные переговоры с сидящими за столиками, очевидно, пытаясь выяснить, куда отправилась интересующая их парочка, выпивавшая вон за тем столом. То есть мы с Татьяной.

Когда я увидел со своего безопасного наблюдательного пункта, что потерпевшего удалось поставить на подгибающиеся ноги и, держа под руки, даже повести в сторону парка, я вздохнул с облегчением — ну, слава богу! Вроде оклемался! Правда, бедняга не столько шел, сколько его, повисшего на плечах друзей, волокли от деревьев прочь. Его собачка беззаботно трусила рядом. Вся остальная камарилья потянулась следом за влекомым скандалистом. Что же все-таки за газ у меня в баллоне? Надо будет попробовать перевести с немецкого.

«А что, Виктор Николаевич, — спросил я, повеселев, — вы не знаете, что там сегодня празднуют?» и ткнул рукой в сторону футбольного поля. «А бог их знает, теперь все праздники поперепутались. Советские поотменяли, зато церковные теперь празднуем официально — Пасху, Рождество, Троицу.

На Троицу, помню, молодую березку срубали в лесу и в доме ставили. Ну, или хотя бы березовые веточки. А в церковь-то особенно и не ходили. Да и куда было ходить? Ближайшая была в Ромашкове, да и та была закрыта, сколько я помню. А сегодня какое число? Двадцать первое июля? По-моему, сегодня день Прокопия Жнеца, мои родители раньше отмечали. Втихаря. А еще — Яблочный спас, Медовый спас. Даже Ивана Купалу.

А это? Может, сегодня какие-нибудь выборы? Вот прежде здесь в санатории в день выборов устраивали такие гуляния, с оркестром, с выездными буфетами, шикарными по тем временам, с шампанским и бутербродами с икрой, красной рыбой, сухой колбасой. Потом в деревне у пожарного пруда продолжали, с гармошкой, плясками, водочкой, натурально! До темноты гуляли. Всей деревней — и мужики, и бабы, и молодежь, и детвора. Да-а-а…» Виктор Николаевич с горечью кинул окурок сигареты вниз в незарытую канаву с трубами.

Да-да, день выборов. Я очень хорошо запомнил один из таких дней выборов. Все было так, как вспоминал Виктор Николаевич — с утра на улицу прикатил украшенный красными флажками автобус и остановился у колодца. Из серебристого рупора-колокольчика, установленного на его покатой желтой крыше, неслась громкая бодрая музыка, что-то вроде: «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река, кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?» Как-то так.

К автобусу потянулись празднично одетые жители деревни, заполнили салон, и автобус тронулся вдоль улицы, громыхая по деревне — «Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня, страна встает со славою на встречу дня!», мимо магазина и дальше через поле, завивая за кормой бежевую пыль жидкой косицей, вниз с холма к замку, где был организован пункт для голосования. Для отдачи своих голосов за «нашу партию и дорогого Леонида Ильича Брежнева»! Ну и в пристежку к нему — за все Политбюро. В смысле — его членов, имен которых никто особенно и не помнил. И зачем?

В замке в каминном зале стояли столы, крытые кумачом, кабинки для голосования и высокие крашеные фанерные ящики с прорезью в крышке — урны, у которых в торжественном карауле на вытяжку стояли пионеры в белых рубашечках и красных галстуках, чтобы отдать честь каждому, кто подходил к урне и бросал в нее свой избирательный бюллетень с галочкой, поставленной напротив фамилии нашего «дорогого и любимого».

И для пионеров, кстати, этот пост был почетен и желанен, и не каждый пионер мог заслужить честь поднимать руку у урны — только лучшие ученики, да еще при этом отличившиеся на фронте общественных работ. Отличники-активисты, одним словом.

Кому нужен был весь этот цирк с выборами одного из одного? Но это была демонстрация торжества истинной демократии, когда все дружно, весело, организованно выполняли свой гражданский долг и реализовывали своё конституционное право на личное волеизъявление.

Потому эта дружная отдача голосов и обставлялась администрацией как праздник — с транспортом, музыкой, алыми флагами и шикарным выездным буфетом в виде длинных столов, уставленных легкими алкогольными напитками и дефицитными деликатесами, которые в магазине купить было невозможно. Так обеспечивалась максимальная явка «избирателей». Но к буфету надо было поторопиться, чтобы успеть ухватить чего-нибудь вкусненького, пока всё не съели более проворные избиратели-соседи.

Автобус курсировал туда-сюда от замка в деревню и из деревни в замок всю первую половину дня. А потом желающие отдать свой голос в урну и свои кровные в буфет должны были добираться до пункта голосования самостоятельно, на своих двоих. Но таких было немного, основная часть трудящихся успевала «отголоситься» и отовариться еще с утра.

Но наш народ любит праздники, ему только дай повод, а уж повеселиться и оторваться он сумеет. Так и с днем выборов — машинка праздника была запущена с утра, и остановить ее уже было невозможно, да и не нужно. Возвращавшийся с голосования народ самоорганизовывался — у пожарного пруда на том конце деревни, что была ближе к лесу, на зеленый лужок ставились деревянные садовые столы, правда, уже без кумача, на столы женщинами стаскивалась всякая домашняя снедь.

Приносили кто что мог — отварную картошку в кастрюльке, домашние пироги, соленые огурцы и квашеную капусту в мисочке, перья зеленого лука, вареную колбасу, порезанную кружками, буханки черного хлеба, а мужики отправлялись в сельмаг покупать вскладчину напитки разной степени крепости. Появлялась гармошка, и праздник продолжался до темноты с песнями и плясками.

Песенный репертуар был обширен и пёстр, как лоскутное одеяло, и включал в себя как фольклорные напевы, так и частушки, и бабские завывалки типа «Вот кто-то с горочки спустился», и военные песни, и комсомольские, и современные эстрадные вроде «Фу-ри-му-ри-о-по-по, только черному коту и не везет!». Тут все зависело от мастерства и объема музыкальных познаний гармониста.

Сбегались на эти гулянки, естественно, и мелкая детвора, и мы — подростки и юношество, еще не вступившее во взрослое осмысленное избирательное право, но поплясать, подурачиться, а то и махнуть винца под шумок мы шанса не упускали.

Вот уже когда зажегся на улице на столбе тускловатый фонарь, кто-то из молодежи, которой поднадоело плясать под гармошку и орать частушки, притащил приемник, поймал что-то типа радиостанции «Маяк» на средних волнах, и под эти уплывающие и снова наплывающие из эфира звуки затряслись в дальней стороне лужайки современные танцы — «У моря, у синего моря…». Кое-кто даже осмеливался танцевать парами, мальчик с девочкой.

Мы с Виталькой у забора, где потемнее, хлебали из поллитровой стеклянной банки белесую мутную брагу, которую он свистнул из запасов своего отца, причем довольно крепкую, как нам казалось в те наши пятнадцать лет, но безбожно отдававшую дрожжами.

Голова уже танцевала вместе с тусклым желтым уличным фонарем и такой же желтой луной над черным лесом, тело наполнилось необыкновенной силой и энергией, и мы как раз собирались припрятать недопитую банку в лопухах у забора и примкнуть к танцующим под радио, когда к нам из сгустившейся темноты выплыла Шурочка с подружкой Галкой, девушкой высокой, выше меня на целую голову, с темными волосами, уныло свисавшими на плечи и вдоль лица, с длинным носом, обычно молчаливой и со всегда грустными серыми глазами.

Девушки тоже уже заметно были навеселе, но Гале это состояние почему-то не прибавило веселости. Чего нельзя было сказать о Шурочке. Она всё время всхахатывала, пыталась кого-нибудь ущипнуть и, увидев нашу банку, тут же потребовала, чтобы и ей тоже дали отхлебнуть. Деваться было некуда, дали. Шурочка запрокинула банку и сделала три хороших глотка, уменьшив остаток содержимого в банке ровно вдвое.

Выпив, ей захотелось потанцевать. Она схватила меня за руку и потащила поближе к радиоприемнику, чтобы отчетливей слышать музыку. Я не сопротивлялся, хотя и был несколько смущен и удивлен ее выбором — обычно она предпочитала водить компанию с ребятами постарше и поразвязнее, из местных, деревенских.

Сначала мы танцевали твист под популярную тогда песенку «Королева красоты», и Шурочка активно скакала и извивалась всем телом, а потом пошла лирическая мелодия, и я уже подумывал вернуться в компанию к Витальке и не столько ради напитка, сколько в надежде избавиться от необходимости танцевать с поддатой Шурочкой, но не тут-то было. Шурочка вовсе не собиралась отпускать меня на свободу и желала танцевать дальше, но уже «в паре», то есть в обжимку. Она схватила меня за плечи и притиснула к себе. Мне ничего не оставалось, как взять её руками за талию, и мы стали медленно кружиться под музыку.

Трава в этой части луга, хотя владельцы коров её регулярно подкашивали и собирали тут же в небольшие стожки, была довольно высокой — выше щиколотки, поэтому танцевать было не очень удобно — ноги все время цеплялись за траву, и мы, и так уже не очень устойчивые, то и дело заваливались друг на друга, то она на меня, то я на неё. Причем, если меня это несколько смущало, то мою партнершу, похоже, вовсе нет — при каждом «завале» она довольно смеялась и только крепче прижималась, вроде бы для того, чтобы получить или оказать поддержку.

Когда, к моему облегчению, музыка закончилась и по радио пошли новости, Шурочка, чуть приослабив свой захват, спросила заговорщически — не соскучился ли я по своему ремню, который был отдан ей во временное пользование, и не хочу ли я его вернуть себе обратно, чтобы не падали мои штаны, и посмотрела на меня нетрезвым, но внимательным взглядом. Я ответил, что был бы не против вернуть свое имущество, а то штанам действительно не на чем держаться. «Ну, пойдем», — сказала Шурочка, взяла меня рукой выше локтя, вывела из тусклого света фонаря и повела в сторону, где у забора просматривались темные силуэты высокой Гали и поменьше Витальки.

Я воспрял духом, обрадовавшись, что мы вернемся, наконец, в компанию, ибо эта неожиданная близость со стороны Шурочки меня напрягала, беспокоила и смущала, но Шурочка, к моему удивлению и ещё большему беспокойству, прошла мимо темных силуэтов и повела меня дальше к стожку, темневшему неподалеку на фоне уже обсыпанного звездами неба.

Когда она завела меня за стожок, я, робея, как дурак, проблеял: «Э-э-э, я думал, мы пойдем хлебнем еще по глоточку браги. Нет? Не хочешь?» «Так ты, вроде как, хотел получить обратно ремень. Нет?» — тихо выговорила Шурочка, пытаясь заглянуть мне в глаза, которые мне почему-то тут же захотелось спрятать. «Ну да, но я не думал, что ты прямо сейчас станешь его отдавать», — я старался смотреть чуть в сторону, чтобы не видеть ее пытливых, пьяненьких, липких глаз. Слава богу, что было уже совсем темно!

«А чего тянуть? — весело сказала Шурочка. — Я долго, как ты, кочевряжиться не буду. Помнишь, как ты мне его отдавал?» И она захихикала: «А я помню!» С этими словами она приподняла кофточку, оголив пупок, и начала расстёгивать ремень, при этом, якобы для удобства, она откинулась спиной на просевший под ней стожок. Шурочка неторопливо расстёгнула ремень и стала медленно вытягивать его из штанов. Ну очень медленно. Вытянув его наполовину, она протянула мне пряжку и сказала: «Давай помогай — тяни». Я взялся за пряжку и потянул ремень к себе. В ту же секунду Шурочка перехватила меня за руку и дернула на себя.

От неожиданности я потерял равновесие и завалился на неё всем телом, вдавив её в мягкое зашуршавшее сено. Я почувствовал её всю — живот, бёдра, крепкие груди, запах перегара, смешавшегося с запахом сена, и даже её ухо, к которому я прижимался щекой. Сердце выпрыгнуло куда-то в горло и забилось там частыми толчками. Шурочка тихо засмеялась и, обхватив меня за шею и плечи, стала искать мой рот своими горячими губами.

Я растерялся и даже испугался — всё было так быстро и неожиданно, к тому же мне не нравилось находиться в пассивной роли ведомого, мне всегда казалось, что в этих отношениях активную роль охотника должен играть мужчина. И такая подмена ролей мне показалась более чем странной. Да и сама Шурочка мне не очень нравилась, признаться. Впрочем, в тот момент всё это было на уровне неосознанных чувств, и когда она поймала мой рот, даже остаток мыслей куда-то улетучился. Кровь тут же прихлынула к голове. И не только к голове.

Когда возможность мыслить вернулась, я уже был во взведенном состоянии и понимал, что надо как-то развивать ситуацию. Я вспомнил, каким спокойным, решительным и опытным я оказался при нашем первом контакте, там, в кустах у футбольного поля, и попытался снова обрести это уверенное властное состояние, но что-то не получалось. Но я, хотя и робея, все-таки запустил руку ей под кофточку и стал протискиваться под лифчик. Шурочка засопела, но не стала отталкивать мою руку, мне даже показалось, что она немного выгнулась мне навстречу.

Тогда я, все больше смелея, приободренный приятием моих изысканий, сгреб под лифчиком крепкую девичью грудь и стал осторожно мять ее и теребить сосок между пальцами, вспомнив, как я это делал ТОГДА. Шурочка задышала чаще, выпустила мои губы и откинула голову в сторону, почти зарыв её в мягкое сено. Тогда я задрал кофточку и лифчик ей под подбородок и стал работать двумя руками сразу с обоими обретшими свободу упругими холмами с набухшими изюминами наверху.

Шурочка схватила меня за голову и притянула мой рот к своей груди. Я догадался, что надо делать, — я прихватил ртом одну из этих виноградин и стал ее посасывать и щекотать языком. Шурочка прижала мою голову крепче и, приоткрыв рот, задышала шумно и глубоко. Горячее пульсирующее возбуждение охватывало меня все больше, мне не терпелось поскорее добраться до главного, правда, это главное я представлял себе еще очень смутно. Но природа сама подсказывала, что надо делать.

Я скользнул рукой по плоскому напрягшемуся животу Шурочки и попытался просунуть ладонь под жесткий пояс штанов. Но ладонь туда едва пролезала. Тогда я нащупал и расстегнул пуговицу на поясе. Стало легче, рука свободно прошла под ткань брюк, и пальцы уткнулись в узкую резинку трусов. Это препятствие было слишком эластичным и податливым, чтобы остановить мой исследовательский порыв.

Порыв был остановлен рукой Шурочки, которая крепко схватила меня за запястье. Но я уже был в роли охотника, агрессора и был намерен сломить неуместное сопротивление. Я активнее приналег на сосок, поменяв правый на скучающий и ждущий своей очереди левый. Шурочка быстро и шумно задышала и ослабила хват моего запястья. Я не преминул этим тут же воспользоваться и пропихнул ладонь глубже в жаркие недра штанов.

Пальцы попали в кудрявый шелковистый лес и захватили бугор господствующей командной высоты. Шурочка охнула и сжала бедра, снова сильнее прихватив рукой мое запястье. Но я уже был царем горы! Я протиснул средний палец между сжатых бедер и соскользнул им с бугра в горячую и уже влажную теснину, а указательным и безымянным старался раздвинуть плоть гладких теплых бедер, стеснявших мою свободу и мои движения.

Палец стал скользить во влажных глубинах ущелья вверх и вниз, вверх и вниз. Я не знал, что я делаю, зачем, все происходило само собой. Я просто исследовал это что-то влажное, мягкое, горячее. Шурочка замычала и закинула назад голову, почти совсем погрузив её в шелестящее сено. Я почувствовал, что её бедра расслабляются и расходятся в стороны, бугор и расщелина стали ритмично и судорожно приподниматься навстречу моим исследователям, а ногти пальцев её руки, которой она прижимала меня к себе, впились мне в спину.

Я понял, что ей нравится то, что я делаю, признаться, и мне тоже это нравилось, и увеличил частоту движений. Это возымело действие — стоны становились всё громче, а дыхание всё чаще и прерывистее, наконец она выгнулась дугой и издала долгий, хриплый и довольно громкий стон, так что я даже забеспокоился, как бы нам не привлечь ненужное внимание веселящихся, или, по крайней мере, тех же Витальки с Галиной, которые были к нам ближе всех.

Шурочка полулежала расслаблено на сене, с оголёнными животом и грудью, отвернув голову в сторону и раскинув руки, но мне до расслабления было ещё далеко — я был готов взорваться. Не очень осознавая, что я делаю, я приподнялся со стожка и стал стаскивать с Шурочки штаны. Она слабо отмахивалась от моих рук одной рукой, другой схватившись за пояс штанов, не давая мне их спустить.

Но, черт возьми, мне было необходимо дойти до конца, у меня уже начинало сводить низ живота. Я расстегнул молнию на своих техасах и выпрастал оттуда то, что доставляло мне мучения и рвалось на свободу. К счастью, от мокрых плавок я избавился еще днем после купания в пруду. Я активизировал свои усилия по освобождению Шурочки от лишней одежды, но она уже начала приходить в себя.

Она цепко держала штаны одной рукой, а другой вернула лифчик и кофточку в исходное положение. Но и я вцепился в ее штаны мертвой хваткой и, припав на колени, тащил их вниз по её бедрам. Тогда она рывком вскочила на ноги, все еще крепко держа свои брюки. Мое лицо оказалось на уровне того места, которое я так хотел оголить, и я почувствовал резкий запах ее влаги.

Это возбудило меня еще сильнее, я с силой дернул её штаны вниз, они спустились так, что мне открылся тот самый вожделенный лесистый треугольник, но Шурочка тут же согнулась пополам, боднув меня головой в лоб. Я тоже вскочил на ноги, я был весь в огне и отчаянии, я готов был завалить её обратно в сено и уже схватил за плечи, но в этот момент она увидела мое горячее «состояние» и схватила его в руку, думаю, просто так, из любопытства, для постижения основ естествознания и расширения кругозора, так сказать.

Признаюсь, мне это очень понравилось. Она зачем-то немного потянула его на себя, потом приотпустила. Потом опять. Пары этих движений её рук мне хватило, чтобы выплеснуть весь фонтан скопившегося напряжения на несчастный потрепанный стожок.

Вот так состоялся мой первый опыт сексуального общения с девушкой. Когда мы оба приводили в порядок свой гардероб, я наступил на потерянный и забытый во всей этой горячечной возне офицерский ремень, из-за которого все и началось, поднял его из травы и стал заправлять в техасы. Шурочка покачнулась, схватилась за меня и сказала со смешком: «Да, я в тебе не ошиблась. Молодец. Я еще ТОГДА поняла, что ты не так прост. Теперь всем объявлю, что ты мой „муж“. Буду ходить с тобой!»

В то время в деревне у девушек вроде Шурочки была такая манера — объявлять своим «мужем» парня, с которым она встречается, «ходит». Чтобы все знали, кто чей партнер, если так можно сказать, ведь до настоящих «взрослых» отношений у нас тогда не доходило никогда. «Ходили», в основном, как стемнеет, в овраг к пруду, пошалить и потискаться. Чаще всего небольшой компанией с бутылочкой дешевого плодово-ягодного или, как его тогда называли, «плодово-выгодного» вина.

Не могу сказать, чтобы меня это заявление Шурочки сильно порадовало — во-первых, она мне никогда не казалась особенно привлекательной, у меня тогда были другие предпочтения, совсем другие. Я был романтично и безнадежно влюблен в нашу «цыганочку» — Ирку Короткову с уже оформившейся фигурой и быстрыми лукавыми черными глазами, а ей, увы, нравился Виталька-«хиппончик». А во-вторых, моя новоявленная «жена» пользовалась в нашем обществе довольно сомнительной репутацией.

Но в этом возрасте любой опыт был очень важным и ценным. Тогда всё было впервые, внове и ошеломляюще. О боже, что за чудное время! Где теперь эта свежесть чувств и новизна впечатлений и открытий? А что я чувствовал тогда за стожком, застегивая ремень? Да я даже и не знаю. Никакого восторга и триумфа уж, конечно, не было и в помине, впрочем, и никакого неудобства и стыда тоже.

Скорее это было чувство открытия чего-то нового, секретного и жгуче интересовавшего, ведь так далеко в своих изысканиях мне заходить до сих пор не приходилось. Пожалуй, было еще чувство некоторой опустошенности и легкости. Ну, еще, может быть, я немного потеплел к Шурочке, к которой прежде испытывал скорее легкую неприязнь. Она уж точно никак не могла быть «девушкой моей мечты» с ее манерами и нарочитой развязностью. Возможно, эта развязность была просто формой защиты? Возможно. В то время я еще не мыслил подобными категориями. И еще я осознавал, что если бы не было того эпизода с ремнем ТОГДА у футбольного поля, то не было бы ничего и сейчас.

Мы вышли из-за стожка, стряхивая с одежды приставшее сено, и увидели, что к нам приближаются Виталька с Галиной, которые нас уже потеряли, а в руках у них, увы, пустая банка. Глоточек освежающего и укрепляющего дух напитка, пусть даже сильно отдающего дрожжами, нам бы не помешал!

Мы спустились с Татьяной на первый этаж и вышли из фойе пахшего новизной здания на дорожку под старые липы. На крыльце Виктор Николаевич, позванивая ключами, запирал входные двери. Опасность, похоже, миновала, и нам с Татьяной можно было двигаться дальше. Кому к дому, а кому, вроде как, к «городу гномов», намеченное посещение которого совершенно вылетело у меня из головы. Что не удивительно.

Приблизившись к воротам, я еще раз внимательно огляделся, на всякий случай, и тут мое внимание привлек лежащий на боку на земляном отвале вывернутый из земли массивный столб, видимо, от прежней ограды этой территории. Столб был собран из красных кирпичей на цементе и снаружи был покрыт толстым слоем штукатурки, окрашенной в когда-то бежевый цвет.

Верх столба венчал черный, потравленный ржавчиной, чугунный вазон в форме массивного бокала на короткой ножке с античным орнаментом по верхнему краю. Там, где штукатурка отвалилась, можно было разглядеть на старых поседевших кирпичах рельефное клеймо завода-изготовителя с ятями на концах слов. Но главным образом меня заинтересовал черный вазон.

Сверху его закрывала выпуклая тяжелая крышка с набалдашником в виде шара, который мог бы поместиться в ладонь, как круглая ручка. Мне показалось, что это не просто декоративная деталь, эта крышка явно была чуть приоткрыта — между ней и верхним краем вазона просматривалась тонкая щель.

Я подошел поближе и взобрался на земляной отвал. Да, точно, там была небольшая щёлка. Я взялся за набалдашник и потянул его, чтобы открыть крышку… Крышка не сдвинулась ни на миллиметр. Я дернул сильнее — тот же результат. То ли ее заклинило, то ли она приржавела. Я огляделся. Надо найти какую-нибудь железяку, чтобы засунуть ее в щель как рычаг.

Виктор Николаевич и Татьяна наблюдали за мной с интересом: «Андрюх, ты чего там потерял?» Да, очень хороший вопрос. Вот именно — потерял. У меня было полное ощущение, что я под крышкой найду… А что, собственно, я надеялся там найти? Я не знал. Что это было — простое любопытство? Да нет — я прямо чувствовал, что мне непременно надо открыть эту чертову крышку. Это было как наваждение.

Я молча неопределенно покачал ладонью из стороны в сторону им в ответ и продолжил свои поиски. Вдруг я увидел торчащий из кучи земли вперемешку со строительным мусором плоский конец какой-то ржавой узкой железной полосы. Я не без усилий вытащил полосу из земли. Она оказалась длиной почти с метр. Отличный выйдет рычаг. Я вернулся к вазону и просунул железяку в щель. Затем налег на другой конец полосы. Она слегка изогнулась, как пружина, но я почувствовал, как чугунная крышка стала понемногу подаваться и вдруг с хрустом отвалилась и тяжело упала в рыхлую землю отвала.

Я отбросил железяку и заглянул внутрь вазона. Да, там в углублении лежала плоская жестяная коробочка, как из-под конфеток монпансье. Я взял ее в руки и стряхнул ладонью с гладкой поверхности крышки, где едва можно было разглядеть выцветшую картинку каких-то цветочков, пыль и крошки не то земли, не то ржавчины. Потряс коробочку у уха — там что-то шуршало. Потом попытался открыть плотно притертую крышку из тонкой жести. Она не хотела открываться, как я ее ни крутил. Портить ее ножом я не решился.

Ладно, возьму домой, там в спокойной обстановке аккуратно отковыряю. Уж больно жалко было бы раскурочить и повредить хоть и простенькую, но явно старинную вещицу. Я спустился с отвала к Татьяне и Виктору Николаевичу. «Чего нашел?» — прищурив глаз, поинтересовалась Татьяна. Я продемонстрировал коробочку. Татьяна взяла ее в руки и тоже потрясла у уха: «Что-то есть! А вдруг это какая-нибудь историческая ценность и ее надо сдать в музей? А может, там клад?» «Ага, из старых ассигнаций, судя по шороху», — засмеялся я.

«Да какой клад, — махнул рукой Виктор Николаевич. — Эти столбы, вроде, ставили уже при советской власти, когда тут санаторий делали и дома для обслуги строили». Я не стал спорить и рассказывать про клейма с ятями на кирпичах, и мы направились к воротам.

Поблагодарив Виктора Николаевича за экскурсию, я отдал ему вторую бутылку пива из своих запасов в корзине велосипеда, и мы с Татьяной, еще раз оглядевшись по сторонам, вышли из ворот и быстро зашагали по улице к Подушкинскому шоссе и дальше через полосу леса к нашему деревенскому магазину на холме. Я уже отказался от идеи попасть в этот день в «город гномов» и думал только о том, как бы поскорее заглянуть в коробочку. Уж и не знаю, что так подогревало мой интерес к её содержимому.

Придя домой, я снова принялся открывать крышку жестяной коробки, но она никак не хотела поддаваться. Тогда я принес из машины баллончик ВД-40 и облил им стыки крышки и корпуса. Теперь надо было подождать минут десять, пока волшебная всепроникающая жидкость сделает свое дело и, растворив ржавчину, позволит снять крышку, не повредив её. Я поставил коробочку на стол на терраске, подложив под неё старую газету, и сел ждать, пока завершится химический процесс.

В это время пришла Татьяна с настенным отрывным календарем в руке: «Смотри, отец был прав — сегодня действительно день Прокопия Жнеца». И она принялась читать текст с оборота листка календаря: «Народно-христианский праздник Прокопий Жнец отмечается ежегодно 21 июля. Прокопия часто называли еще и Жатвенником, так как со дня его поминовения крестьяне начинали жать рожь и собирать чернику. Сам праздник также именовали Прокопы летние или Зажинки. В это время наши предки наводили порядок в огородах. День считался удачным для гаданий и заговоров. Они касались работы, будущего супружества, исцеления от болезней. В этот день православные верующие почитают также святого Прокопия Кесарийского и праведного Прокопия, Устюжского чудотворца, а также явление Иконы Пресвятой Богородицы в старинной Казани».

«А вот еще, — продолжила чтение Татьяна. — В этот день 21 июля 1969 года американские астронавты Нил Армстронг и Эдвин Олдрин в рамках полета «Аполлон 11» первыми в истории вступили на поверхность Луны. После открытия люка первое, что сделали астронавты, выбросили мешок с мусором на поверхность спутника. Далее Армстронг включил телекамеру, расположенную на корпусе лунного модуля, и начал спуск по лестнице. В момент соприкосновения ноги астронавта с поверхностью прозвучала фраза Армстронга: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества».

«Ты же не думаешь, что сегодня в санатории праздновали высадку американцев на Луне или, тем более, первый мешок с мусором, выброшенный в космос?» — я рассмеялся. «Да, в общем, так и не ясно, в связи с чем такое веселье устроили. Ну и бог с ним. А что в коробочке-то? Открыл?» — Татьяна присела к столу. «Да вот жду, пока вэдэшка сработает. Сейчас посмотрим», — и я взял коробочку в руки.

Тщательно протер крышку бумажной салфеткой и, крепко обхватив коробку, стал проворачивать крышку. Она хрустнула и подалась. Я ещё повернул крышку, и она открылась, явив нам содержимое. Внутри лежал сложенный пожелтевший листок довольно плотной бумаги. Я поставил коробочку на стол, вынул листок и осторожно развернул его. На листке выцветшими фиолетовыми чернилами были красивыми буквами с завитками выведены строчки: «Алешенька, милый мой, меня завтра утром увезут. Приходи в полночь к выходу из подземного прохода под замком. Я стану тебя там дожидаться. Приходи, Алешенька, забери меня к себе, я без тебя совсем пропаду, Бог свидетель. Твоя Тата». Написано было с ятями и ерами, как писали еще до революции, а слово «Твоя» было дважды подчеркнуто.

Мы с Татьяной оторвали взгляд от листка и молча уставились друг на друга. Что бы это значило? «Ну, давай рассуждать, — начал я. — Во-первых, судя по тому, что записка осталась в тайном почтовом ящике, под который влюбленные приспособили чугунный вазон на столбе ограды, адресат «Алешенька» по какой-то причине это послание не получил и к тайному ходу не пришел. И Тату, скорее всего, увезли, и, возможно, она действительно «пропала».

Во-вторых, раз переписка и свидания были тайными, значит, этот союз не мог быть одобрен со стороны родителей и общества. В-третьих, влюбленных не держали под замком, раз они могли свободно выходить из дома и приходить к заветному столбу с вазоном, и, возможно, даже встречаться! Скорее всего, об их отношениях никто ничего не знал. Нам неведомо, как далеко зашли их отношения, но, очевидно, важные слова между ними были произнесены.

Но вот интересно — кем были эти Тата и Алеша? А главное, на кой черт нам все это надо знать?» Тут Татьяна засмеялась и кивнула головой. Одновременно из-за дома с огорода раздался голос Анны Ивановны, который звал дочь помочь ей в хозяйственных работах. Татьяна встала со стула, взяла со стола календарь и, сказав: «Пойду!», вышла на улицу.

А я всё сидел и смотрел на листок. Меня не оставляло чувство, что за всей этой историей с дореволюционными влюблёнными стоит какая-то тайна, очень для меня важная. Но как и почему, я себе объяснить не мог. И, похоже, речь в записке шла о том скрытом подземном ходе, которым прошёл и я неделю назад.

Я сложил листок и стал убирать его обратно в коробочку, и тут я обнаружил, что, занимаясь запиской, мы не заметили распластавшуюся по краю коробочки в углублении стыка бортиков с донышком, идущем по всему периметру, тоненькую серебряную цепочку с маленьким овальным медальончиком, на котором был выпуклый барельеф какого-то святого с копьём и щитом.

Пожалуй, именно цепочка и издавала тот шуршащий звук, когда я её потряхивал, а вовсе не бумажка. Такую тоненькую цепочку впору было бы носить совсем юной девочке, подростку, а не девушке на пороге замужества. Впрочем, в те времена замуж выходили очень рано.

Я принес увеличительное стекло и стал рассматривать изображение на медальончике. Над головой святого прочитывались буквы «пркп». Прокоп, что ли? Вот так совпадение. Если это, конечно, совпадение. И зачем Тата положила цепочку в коробочку? Это их тайный знак? Последний подарок на память? Или просто, чтобы у Алеши не было сомнения, что послание именно от нее?

Я в некотором ошеломлении сложил все в коробочку, прикрыл крышкой и поставил коробку в буфет, за стеклянную дверцу рядом с жестянкой из-под чая.

Этот вечер я провел в раздумьях по поводу древней записки и медальона с Прокопием, обретенным в День Прокопия. Но дальше заключения, что это какая-то мистика, так и не продвинулся. И эта Тата. Не могла ли называться Татой сама баронесса? Ее, правда, звали Надежда. Я знал Надежд, которые называли себя Надами и Натами. Почему наша Надежда не могла называть себя Татой? Или он, Алешенька, мог так называть свою возлюбленную?

Мало ли что могло приключиться в их жизни, что она вдруг обрела такое негласное, известное только им двоим имя. А впрочем, может, и гласное, кто знает. Конечно, можно предположить, что тайна подземного хода была известна еще кому-нибудь в замке, помимо самой Надежды. Ну, как вариант. Некой Тате. Которая могла зваться Татьяной, что было бы логично.

Да и подземный ход, насколько я помню, был проделан, когда Надежда была уже замужем. Я откинулся на спинку дивана и стал напрягать память. В свое время мне попалась в руки книжка с историей замка Мейендорф, из которой я и почерпнул все, что я теперь о нем знаю. Надо постараться вспомнить поподробнее, что там было написано про баронессу. Признаться, тогда меня больше интересовал сам замок, который я хорошо знал и с которым было связано много детских воспоминаний. А вот к персоне баронессы я не проявил должного внимания. И, похоже, зря.

Я закрыл глаза, представил себе обложку книги и мысленно начал переворачивать страницы, стараясь вспомнить их содержание. Постепенно память обострилась и стала подбрасывать, казалось, уже напрочь забытые куски текста. Ого, выходит, моя теория структуры памяти и фокусов внимания работает все-таки! Надо будет сесть и оформить ее в статью. Тут главное — не рассредоточиваться и не отвлекаться!

Удивительно, но стали проявляться, как на фотобумаге, буквы и строчки. Так, вот, что-то из жизни баронессы, когда она была еще девочкой: «Надежда Казакова с детства увлекалась рыцарскими романами и уговорила отца, владельца усадьбы Рождествено генерала Казакова, построить в Подмосковье в селе Подушкино замок. На тот момент у небольшого поселка Подушкино (будущая Барвиха) был построен маленький деревянный замок на берегу пруда.

В тысяча восемьсот семьдесят… каком-то году, точно не вспомню, вместо деревянного замка началось строительство каменного. Где-то лет через десять замковый дворец был построен. Земля в селе Подушкино была единственным участком, который генерал Казаков оставил себе после распродажи под дачи скупленной им в округе земли. На этом участке он и воплотил мечты дочери о замке.

Как-то раз, после прочтения очередной книги, Надежда попросила отца прорыть тайный ход из замка к пруду, и ее пожелание было исполнено. Вероятно, проход сохранился и по сей день, но история об этом умалчивает».

Да, как-то так. Немного. Я расслабился и отпустил фокус внимания. Образ страниц книги растворился. И опять непонятно — когда же был прорыт этот ход? Сколько Надежде тогда было лет? Надо будет при случае посмотреть в библиотеке что-нибудь о жизни баронессы Мейендорф, может, всплывут нужные мне подробности. А, ладно! Я почувствовал себя усталым, махнул на все рукой, приготовил ужин и пораньше лег спать. Нет, отошел ко сну!

До Москвы можно было добраться на электричке, но я предпочел поехать на проходящем поезде дальнего следования, в купейном вагоне, с комфортом и в тишине, без толчеи, громких нетрезвых компаний, кошелок, рюкзаков и инвалидов, собирающих подаяние, проходя по вагону с гармошкой. Когда я открыл двери купе, то обнаружил в нем двоих моих давнишних, еще школьных, приятелей и с ними молодую незнакомую мне женщину. На столике стояла пара зеленых бутылок вина и вокруг них в развернутых бумажных пакетах соответствующая закуска — краковская колбаса, плавленые сырки, огурчики и что-то там еще.

Компания была уже навеселе, и они с радостными возгласами поприветствовали меня и пригласили присоединиться к ним, тут же налив мне в поездной граненый стакан темного красного вина. Как оказалось, они возвращались с отдыха из Гудауты, где и познакомились с девушкой, которую звали Лиза. Она была загорелой, со светлыми, выгоревшими на солнце до платинового цвета волосами.

По ходу неторопливых расспросов — кто, откуда, куда и зачем едет, бутылки опустели, но желание продолжить наше небольшое уютное застолье не пропало, и даже, наоборот, стало острее и горячее. Все были возбуждены и разогреты выпитым и стали наперебой предлагать разные решения вопроса — где достать еще что-нибудь выпить в быстро движущемся поезде. Особенно подхлестывало фантазию и лихость предложений присутствие милой, загорелой, весело смеющейся попутчицы.

И кто-то предложил на спор проделать безумный трюк — остановить поезд у полустанка с магазином, но так, чтобы не срывать стоп-кран и не налететь из-за этого на серьезный штраф. А Лиза, хохоча, объявила, что в награду поцелует смельчака своим самым долгим и самым нежным поцелуем.

Винные пары уже шумят у меня в голове, и я берусь проделать нечто подобное, хитро полагаясь на свою наблюдательность и смекалку. Дело в том, что, входя в поезд, я заметил в тамбуре внизу у дверей у самого пола желтую педаль в форме полумесяца, на которой можно было рассмотреть полустертую надпись красными буквами «тормоз проводника». Если я остановлю поезд с помощью этой педали, то условие будет выполнено — стоп-кран останется нетронутым.

Я уверенно приглашаю всю компанию выйти со мной в тамбур и незаметно для них нажимаю ногой на желтую педаль у дверей. Поезд начинает замедлять ход и останавливается. Поворачиваю ручку двери и открываю ее под изумленными взглядами моих друзей-попутчиков. Я уже готовлюсь спрыгнуть с подножки вниз на рельсы и снимаю ногу с желтой педали.

Отпущенный поезд начинает медленно двигаться вперед, и я, не ожидав этого, на секунду замираю перед прыжком и вдруг слышу сзади истошный крик Лизы: «Стой! Не прыгай», и чувствую, что она хватает меня за плечо. Я вцепляюсь рукой в поручень, в последний момент удержавшись от прыжка, и отшатываюсь назад от выхода.

И в это мгновенье в открытую дверь тамбура врывается вместе с плотной волной горячего воздуха жуткий вой и свист от пронесшейся мимо по встречному пути со страшной скоростью зеленой электрички. Меня прошибает холодный пот, а в голове вспыхивает: «Господи, хорошо, что я не выпрыгнул из поезда, хорошо, что он снова покатился и я на секунду замешкался, хорошо, что мой „ангел“ Лиза удержала меня за плечо, а то бы меня сейчас размазало, как муху, по морде этой электрички. Спасла меня, спасибо!»

…22 июля, понедельник, утро

«Боже, какой неприятный сон», — подумал я и открыл глаза. Провел ладонью по векам, бровям и лбу и обнаружил, что я весь в испарине. Чтобы избавиться от остатков тревоги и горечи во рту, я немедленно встал и пошел умываться. Умывшись и позавтракав, я решил еще раз заглянуть в свои листки со списком несуразностей.

Но их не было ни на столе в комнате, где я их положил на самое видное место посреди покрытого зеленоватой скатертью круглого стола, ни на этажерке и нигде вообще. Я полез в буфет в жестяную коробку из-под чая, но там было пусто — мое воззвание к двойнику тоже исчезло. Но мало этого, гораздо хуже было то, что и старинная коробочка из-под монпансье с запиской от Таты так же бесследно пропала, будто ее и не было! Та-а-к, опять начинается, очень хорошо!

И хотя я, казалось бы, уже должен был быть готов к подобным неожиданностям, меня снова покрыла испарина. Я перенес старый венский стул с терраски на кухню и взгромоздился на него в том углу, где вчера отодрал уголок обоев и сделал пометку ручкой на стене. Уголок был явно нетронут, и, на всякий случай отодрав его, я увидел чистую стенку без всяких видимых пометок. А вот это уже действительно интересно!

Я аккуратно на подгибающихся ногах спустился с поскрипывающего стула, автоматически отнес его обратно на терраску, выдохнул, сел на круглое вогнутое сиденье и уставился на увядший колокольчик, торчавший из пивной бутылки. «Ну, здравствуй, колокольчик! Давно не виделись. А ведь я тебя искал. И где ты был, интересно, где прятался со своей бутылкой?»

Так, хорошо, колокольчик появился, а какие были еще зацепочки? Я постарался собраться с мыслями и проанализировать ситуацию, имея на руках первые ошеломляющие результаты расставленных мною самому себе маленьких ловушек. И ведь затевал-то я все это, главным образом, с единственной целью — убедиться, что я не сошел с ума и все находится на своих местах. Но если предположить, что все-таки я не сумасшедший, то какое тут к черту «на своих местах»! Вообще все не то и все не так! Зацепочки, зацепочки… Ага, еще была исчезающая и вновь появляющаяся статья по методике толкования сновидений!

Я встал и решительным шагом направился в комнату к этажерке. Раскрыл тетрадь и увидел исписанные листы, после стихотворения Борхеса. Та-а-к, а статья-то есть! Я перевернул листок и вгляделся в текст. Да, это написано мной, безусловно. И вдруг вспомнил, что в конце этой страницы я, когда писал, зачеркнул один термин и заменил его другим, а здесь термин был на месте и никакого зачеркивания не было!

А дальше я начал приводить цитату из Алана Уотса, а потом решил дать ее в самом конце, и снова зачеркнул написанное. Но здесь снова не было зачеркивания, и цитата была приведена полностью, а в конце… в конце её не было! Выходит, эта моя статья не совсем моя! Выходит, все-таки кто-то, очень похожий на меня, живет рядом со мной или, постой… ведь это же не мой дом! Пометки-то под обоями нет!

Я в испуге обернулся к дверям и потом провернулся вокруг себя на полные триста шестьдесят градусов, прижимая к груди раскрытую тетрадь. Никого, я один. Очень надеюсь, что я один. Но тогда — где я? И кто я? Я — это я? Или… Внезапно я вспомнил о самом главном и посмотрел на левую ладонь. Ну конечно — ни бинта, ни пореза! Я чувствовал, что я реально начинаю сходить с ума и мне просто необходимо с кем-то поговорить.

Я бросил тетрадь на стол и выбежал из дома во двор, прошел на огород, надеясь встретить Татьяну и расспросить ее про вчерашний день и найденную нами коробочку с запиской. Но ее не было, она с утра уехала на работу. Тогда я двинулся через двор к калитке и вышел на улицу. И дом, и двор с врытым под старыми березами столом, и улица ничем не отличались от «моих». Я направился на ту сторону улицы к дому Вальки, к хорошо знакомой с детства калитке.

И как это так получается — столько лет прошло, а калитка всё та же, собранная из того же штакетника, что и забор, и выкрашена в тот же зеленый цвет. И ведь сколько она выдержала, эта калитка, и залезали мы детьми на нее, и катались на ней, и врубались с разгона передним колесом велосипеда, залетая во двор с улицы через деревянный мостик над неглубокой дренажной канавой, поросшей травкой и подорожником.

Калитка при этом стонала и трепетала, распахиваясь от удара, давая возможность нам въехать во двор без остановки, не слезая с седла, но никогда ни один из взрослых нам не говорил — мол, нельзя так бить калитку, мол, сломаете. На то она и калитка, чтобы всё терпеть. И помнить. Помнить всех, кто влетал в нее на велосипеде, и кто спокойно входил, кого вносили на руках в пеленках и выносили в последнем деревянном пристанище на улицу, посыпанную по этому случаю еловыми ветками.

А еще она должна хорошо помнить, как каждый вечер наша хозяйка тетя Поля в одно и то же время выходила из нее на улицу к мостику через канаву, чтобы встретить возвращавшегося с работы, с огромного военного завода Хруничева в Филях своего мужа, дядю Пашу, шедшего по деревне с электрички вместе с другими работягами. Выходила, бросив свои хозяйственные дела, состоявшие в тот момент, в основном, в приготовлении ужина мужу и детям.

Стояла, улыбаясь заранее, вглядываясь вдоль улицы, и когда высокая фигура дяди Паши появлялась в поле зрения, еще далеко за колодцем, она с удовольствием каждый раз произносила: «Вон мой „синьор Помидор“ идет», глядя на его немного неуклюжую походку вперевалочку, свойственную всем длинноногим мужчинам. И почему «синьор Помидор»? Дядя Паша был высоким и худым.

И так это было тепло и трогательно — вот этот такой несложный и такой добрый семейный ритуал, столько было в нем внимания, заботы и любви, что, вспоминая эти эпизоды, становится светлее и теплее на душе. И удивляешься: почему сегодня уже не увидишь таких простых и добрых проявлений нежности и любви?

А дядя Паша проходил по мостику, здоровался с женой, улыбался и проводил ладонью по ее руке от плеча к локтю, и они вместе заходили в калитку. И никаких объятий, никаких поцелуев, все очень сдержанно, в рамках принятых тогда деревенских приличий. Но их сияющие глаза и расплывшиеся в улыбках лица говорили о том, как оба рады этой встрече. Этакая простая ежедневная маленькая радость, которую так несложно подарить близкому человеку.

Было что-то традиционно-патриархальное, и что-то удивительно теплое и человеческое в этом — выглядывать вдоль по улице фигуру и своеобразную походку любимого мужа, кормильца, главы семейства, а ему, мужу, приятно увидеть жену, которая его ждет и встречает у калитки их дома. Это так не сложно и так приятно для обоих.

Иногда эта радость для дяди Паши многократно увеличивалась, когда к тете Поле у калитки присоединялись еще и дочки, Валька с Лялькой, но это происходило нечасто — у девчонок тогда было полно своих важных девчоночьих дел и они вечно где-то мотались по деревне, полям, лесам и лугам.

Я зашел в знакомо скрипнувшую калитку, нарочито гулко протопал по крашенным суриком ступенькам крыльца на терраску и позвал в тихую пустоту дома: «Хозяева! Есть кто живой?» На мой зов из комнат выбежала дочка Вальки Алёна. Меня снова охватила легкая оторопь — я никак не мог привыкнуть к ее поразительному сходству с Валькой в ее молодые годы.

«М-м-м, привет, Алён. А где мать?» — сипло спросил я. «Она с моей мелкой на огород пошла. Горох собирают», — Алёна провела рукой по слегка растрёпанным волосам, видно, подскочила с кровати. «Ага, понял, спасибо», — я спустился с крыльца, обошел терраску с прислонившейся к ней старой могучей изогнувшейся берёзой, вылезшей в свое время на наших глазах прямо из-под цоколя терраски тоненьким прутиком, и двинулся к огороду.

Валька с маленькой внучкой сдергивали с гороховой поросли, густо увившей серый штакетник забора, сочные зеленые стручки и складывали их в большой желтый эмалированный таз. Правда, маленькая не столько складывала, сколько сосредоточенно расковыривала стручки и вытаскивала из них своими маленькими короткими пальчиками горошины себе в рот, просыпая половину в траву.

«Бог в помощь!» — позвал я. «А, Андрюха, привет!» — выпрямилась Валька и откинула запястьем с глаз выбившуюся из домашней прически «а-ля кукиш» прядь выгоревших на солнце волос. «Угощайся», — и она повела раскрытой ладонью вдоль зарослей гороха. «Спасибо, с удовольствием, обожаю горох», — ответил я и сорвал большой толстый стручок, раздутый от спелых горошин.

Тревога и тоска вдруг снова начали возвращаться, но я попытался отогнать их теплыми воспоминаниями. «Валь, а помнишь, сколько гороху было на поле за деревней? Там засевали всё какой-то смесью культур на силос — мышиная капустка, клевер, горох и черт знает что еще. А мы ходили на поле, наедались гороху от пуза и еще набивали им карманы и целлофановые пакеты.

Я помню эти тугие стручки уже с истончившейся подсохшей кожицей, сквозь которую прощупывались плотные налитые крепкие горошины, которые прямо выскакивали из стручка, стоило только надорвать шкурку, потянув за ножку-отросток, которым стручок крепился к стеблю. Сколько ж мы его съедали тогда? Теперь уж столько не съешь — раздуешься как пузырь, только позориться! А тогда, как говорила твоя мать, тетя Поля: «Ходи, радуйся, да попердывай!»

«Да, мать может сказать», — засмеялась Валька. «А где она, кстати?» — спросил я. «Поехала в Одинцово за пенсией», — откликнулась Валька. «Валь, у меня в субботу будет маленький праздник — сороковник стукнет, — хмыкнул я, — думаю устроить шашлычок на опушке леса, там за деревней. Приедет пара друзей из Москвы. Вы с Лялькой тоже давайте подтягивайтесь».

«А-а-а, да-да, день рождения! Конечно придем, — Валька помогла внучке справиться со стручком. — Можем пирожки напечь. С капустой и картошкой. А?» «А давайте, спасибо, только не очень много, а то я вас знаю — вы же целый таз напечёте!» Мы синхронно рассмеялись. «Эх, ваши замечательные пирожки бы тогда, когда мы пиво пили!» — я невольно сглотнул набежавшую слюну.

«Это когда?» — спросила Валька. «Ну когда, когда… Когда ты мне малинку принесла, а я пиво пил. С воблой. В прошлую среду. Мы с тобой тогда хорошо посидели, а потом еще Ирина приехала. Она всю малину и поела. И с удовольствием. Не помнишь?» «Постой, какая вобла, какая Ирина?» — Валька вдруг внимательно уставилась на меня. «Ну как какая — такая чернявая, грудастенькая, на Ирку Короткову похожа. На „цыганочку“. Мы с тобой как раз ее вспоминали, когда она пришла. Ты что, не помнишь?» — тут уж мне стало реально не по себе.

Валька смотрела на меня удивленно и настороженно. Опять накатывалась кислая тоска безысходности. «Андрюш, ты ничего не путаешь? В ту среду я действительно принесла тебе малину, и мы сели пить водку под рассольник, а потом Лялька за мной пришла и тоже с нами села. А больше никого не было», — Валька подхватила на руки трепавшую ее за подол внучку, которая съела все горошины и требовала еще.

«Правда, Алёнка мне говорила, что видела тебя на днях с какой-то брюнеткой. Вы стояли на улице и разговаривали с Виталькой». «Ага, с Виталькой. Стояли. Да-да», — произнес я мрачно. «Так вы приходите в субботу. Часикам к шести. Ладно, пойду. Пока!» — я машинально сорвал еще один стручок, повернулся и побрел обратно к терраске с кривой березой и дальше к калитке.

Когда я вышел за калитку на улицу на раскаленный солнцем асфальт, я понял, что не могу идти домой. Дом из всего, что меня окружало, казался наиболее чужим и опасным. Но как же это может быть — ведь все вокруг такое знакомое, такое привычное, такое обычное — и дома, и деревья, и люди, и звуки вокруг: шепчущая листва, чириканье птичек, далекий лай собаки, летние запахи, которые приносит колыхание горячего воздуха, и весь этот лениво дремлющий на жаре деревенский пейзаж, и белесое небо над головой — и все это не мое, не мой мир? Я тут чужой, я из жизни, где происходили другие, хотя и очень похожие события, где все эти хорошо знакомые мне люди говорили другие слова и, сидя у меня за столом, в один и тот же день наших жизней пили не пиво с воблой, а водку под рассольник? Как это может быть?

У Рэя Брэдбери в «Марсианских хрониках» есть рассказ о том, как астронавты с Земли попали на Марс, где тамошний чуждый разум вытащил из их сознания и памяти дорогие воспоминания и образы и на их основе воспроизвел вполне материальную реальность из прошлого, для каждого свою. И участники экспедиции начали жить и общаться в этой искусственной реальности со своими знакомыми и родственниками, причем многих из них уже не было в живых, когда они улетали с Земли.

Но для них это был совершенно реальный мир со всеми его атрибутами, воспринимаемый всеми органами чувств, и с реальными переживаниями и событиями, разворачивавшимися в реальном времени. Может, и со мной что-то подобное происходит? Но нет — там не было и не могло быть никаких накладок, несоответствий и разночтений. Ведь это были их воспоминания, и только их, в их логической последовательности событий, встреч и разговоров.

А у меня этих несоответствий полным-полно. Собственно, из-за них и начался весь этот сыр-бор у меня в голове! В полном отчаянии и полной прострации я побрел по жаркой улице в другую сторону от «моего» дома, к лесу, потом свернул в проезд между домами, прячущимися в густых кустах сирени, в тени берез и черемух, в проезд, который во времена моего детства назывался «прогоном», вероятно потому, что по нему тогда не ездили, а прогоняли скотину на выпас, и вышел на новую улицу к линии недавно построенных домов, скорее даже замков или дворцов, резко диссонировавших на своих лысых, лишенных всякой растительности участках со старыми обжитыми деревенскими избами главной улицы.

Это было уже царство «новых русских», которые шустро, буквально за пять лет, скупили охотно нарезанные новой администрацией на участки совхозные поля и поспешили возвести на них свои дворцы непонятной, причудливой, уродливой архитектуры, отражавшей, очевидно, их примитивные представления о роскошном доме. Огромные дома стояли на маленьких участках по десять-двенадцать соток так тесно друг к другу, что по плотности получалось уже нечто вроде городской застройки.

Я пересек насквозь линию «дворцов» и вышел на простор еще нераспроданного поля между деревней и лесом. Я направился правее к небольшой, но величавой и очень уютной группе привольно стоящих старых сосен на опушке леса, куда выходил иногда пострелять из лука и где в прежние времена было наше любимое футбольное поле. Мы там выравнивали поляну, аккуратно срезая лопатой кочки и бугры, и даже ставили ворота, сколоченные из зачищенных стволов молодых сосенок.

К моему удивлению, я обнаружил, что поле не пустует и продолжает жить своей спортивной жизнью — по нему бегало с дюжину мальчишек разного возраста и среди них один взрослый крепкий мужичок примерно моего возраста со свистком в зубах. Я подошел поближе и встал у кромки поля. Мужичок со свистком бросил на меня взгляд и продолжил бегать с пацанами, отдавая им указания, кому куда бежать и кому отдавать пас.

Мужичок был рыжеволосый, в темно-синих вытянутых на коленках трениках и голубой футболке с цифрой «10» на спине. Я пригляделся повнимательнее и громко сказал: «А что, товарищ тренер, курить-то, поди, бросил, после того как сгорел дедов сеновал?» Мужичок резко остановился и удивленно и подозрительно воззрился на меня.

Я его узнал, это был рыжий Андрюха, который прославился на всю деревню тем, что полез курить тайком от родителей на сеновал, и когда дед подошел к сеновалу, привлеченный легким сизым дымком, поднимавшимся оттуда, Андрюха с перепугу засунул непогашенный окурок сигареты поглубже в сено с предсказуемыми последствиями. Весь запас сена сгорел дотла, и, слава богу, удалось спасти дом и коровник.

А сеновал-то был большой, этажа в два, и пламя полыхало могучее, высоко выплевывая в небо снопы искр. Повезло, что день был тихий, безветренный, а то мог не только дом деда сгореть, но еще и полдеревни. А дом у деда был большой — пятистенок, стоял на широком подворье, в противоположной стороне от сеновала. Будь двор поменьше — и хана, сгорело бы все дедово хозяйство.

Дед у Андрюхи был хозяином крепким. Сам высокий, плотный, плечистый, борода — лопатой, как у старовера, ходил в темно-синей косоворотке и широких штанах, заправленных в сапоги — так обычно изображали в книжках «кулаков». Имел четыре коровы, свиней, кур и большой участок за домом под картошкой.

И вот Андрюха, этот поджигатель и потенциальный дедов разоритель, теперь уставился на меня и силился понять, кто это перед ним такой — знакомый с его детскими проделками. Ну, понятно, я за эти годы изменился изрядно, а остался-то в его памяти тощим кудрявым стручком (тут я вспомнил про зажатый в кулаке уже почти горячий стручок гороха, который я так в ступоре и нес от Вальки, и на глазах у Андрюхи вскрыл его и картинно высыпал себе в рот крепкие хрусткие шарики).

А вот Андрюха был вполне узнаваем — всё такой же рыжий, с усыпанным конопушками длинным птичьим носом и всё с той же манерой двигаться быстро и порывисто. Он всегда так резко и неожиданно коротко по-петушиному поворачивал голову во время разговора и остро смотрел своими серо-зелеными белесоватыми глазами, что напоминал голубя, так же вечно дергающего своей клювастой головкой.

«Ну что? — спросил я Андрюху, прожевав горох. — Соседей не узнаешь? А ведь один мяч здесь гоняли!» Андрюха свистнул в свисток и крикнул пацанам: «Перерыв пять минут!» Пацаны потянулись за ворота и повалились на траву отдыхать. Андрюха подошел вплотную и стал вглядываться в мое лицо.

На какую-то секунду я вдруг вспомнил и испугался — черт, а вдруг в этом мире мы с Андрюхой не встречались в детстве? Но тут, к нашему обоюдному счастью, Андрюха просиял: «Энциклопедия»! Это ты? Да тебя не узнать! Ты, брат, здорово изменился! Ты как здесь? У тети Поли обосновался? У Вальки?» Он крепко обхватил своими жесткими рабочими ладонями мою руку и горячо и радостно тряс ее. «Нет, у тети Поли полон дом детей и внуков. Я у Виктора Николаевича, отца «Егора», снимаю. Сам Серега, «Егор» (бог знает, почему ему в детстве приклеилась эта кличка), построил своими руками большой кирпичный дом на новой улице и перебрался с семьей туда в первый этаж, и потихоньку доделывает второй. А я занял его половину в старом доме. А ты как поживаешь?»

Мы присели на травку. Очень быстро выяснилось, что Андрюха живет в Москве, сюда перебирается только на лето. После смерти деда ему тоже досталось небольшое наследство в виде комнатки и терраски с отдельным входом на узкой полоске земли. Он тут один, жена с дочкой не любят здесь бывать, им тут тесно, приезжают иногда в выходные, но нечасто, а он сам без родных мест не может.

После армии пошел работать на завод Хруничева и записался в заводскую футбольную команду, стал профессиональным футболистом. «А теперь возраст подпирает, в основном составе уже не побегаешь. Вот занимаюсь с молодежью на общественных началах, главным образом, чтобы форму не терять, — он погрустнел. — Сейчас в отпуске. А знаешь, ну-ка, давай, вставай с нами, будешь держать левый край в нападении вот у этих, у них левый край проваливается! Заодно и жирок сгонишь, вспомнишь молодость!»

«Андрюх, да ты что? Я уж лет двадцать мяч не гонял! Я ж помру, да и не вспомню — куда бить, куда бежать», — стал отмахиваться я. Но Андрюха был непреклонен. Он вытолкнул меня на поле и дал свисток.

Игра началась, молодежь забегала вокруг как блохи, быстрые, вертлявые, шустрые, техничные, да и Андрюха им под стать, да что я говорю — он мотался как заведенный, демонстрируя чудеса скорости, выносливости и техничности, выполняя одновременно функции играющего тренера, судьи и мастера-наставника. А ведь он был всего на год меня моложе.

Я же при таком темпе игры уже через десять минут понял, что помираю — дыханье сбилось, под ложечкой тянет, ноги ватные. Я взмолился: «Андрюха, не могу больше, отпусти!» Андрюха, судя по суровому выражению лица и коротким ругательным репликам в мой адрес, тоже был не очень доволен моей игрой, но отпускать не собирался: «Встань на ворота. И смотри, чтобы ни одной пенки!»

Я покорно занял место в воротах. Тут хотя бы можно было отдышаться между атаками. Постепенно открылось второе дыхание, тело задвигалось, откуда-то появилась прыгучесть, и я даже довольно ловко отразил пару опасных ударов. Андрюха повеселел: «Ну вот, у нас воротики заиграли!»

Я промотался на поле весь день. И был очень доволен, что удалось немного отвлечься от мрачных мыслей и неприятных тоскливых состояний. Когда стало смеркаться, был дан свисток к окончанию игры и, после короткого «разбора полетов», все игроки потянулись по домам.

У калитки Андрюхиного дома мы немного постояли, повспоминали то да сё из прошлой веселой беспечной жизни и обменялись репликами по поводу футбольного профессионализма друг друга. Андрюха звал приходить завтра опять на «тренировку», обещая привести меня к концу лета в более-менее спортивную форму, но я вежливо отказался, сославшись на дела, которые и на самом деле у меня были — надо было съездить в Москву.

Мы попрощались, и я пошел к «своему» дому, преодолевая легкую дурноту от перспективы ночевки в этих знакомых, но «чужих» стенах. На полдороге я остановился и быстро вернулся к дому Андрюхи — мне была невыносима мысль, что придется провести остаток вечера и ночь в этом доме в одиночестве. Приглашу Андрюху посидеть со мной, поужинаем, выпьем по рюмочке-другой, а потом, глядишь, и спать будет полегче в уже обжитом и нагретом живым общением, дружескими тостами и воспоминаниями пространстве. От забора я крикнул: «Андрюха!» Подождал с минуту и позвал снова: «Андрюха! Ты где?» Но Андрюха не отзывался — то ли не услышал, то ли пошел на огород, в душ или в туалет.

Вдруг мне стало как-то стыдно своего малодушия, я решительно повернулся и направился к дому. Пошло оно все к черту! Мой дом — не мой, буду считать, что мой. В конце концов я в этом «не своем» доме, в любом случае, не в первый раз ночую, судя по всему! У меня было одно желание — принять душ, омыть усталое, горячее, потное тело, чьим бы оно ни было (на секунду я похолодел от этой мысли и посмотрел на совершенно целую левую ладонь), потом быстро что-нибудь съесть, поскорее завалиться в постель и забыться сном, который унесет весь кошмар этого дня. А завтра — в Москву, в Москву, в Москву! Как хорошо, что есть простые важные дела, которым можно будет отдаться и отключиться от всего этого мистического кошмара!

Завтра, во вторник, мне было необходимо смотаться в Москву на консультацию к куратору и по делам, связанным с моими заработками. Да, но прежде мне надо договориться о встрече с моим «специалистом по мистике», чуть не забыл!

Я сел на велик и поехал к телефону. Мне сразу ответили. И, признаться, я уже даже и не очень удивился, когда на мое предложение повидаться на том конце провода после короткой паузы ответили, что я уже звонил вчера и мы договорились встретиться в среду в два часа дня. «У тебя все в порядке?» «Да-да, все в порядке, — ответил я успокаивающе. — Подробности при встрече». И подумал, вешая трубку: «Ну, если полный хаос можно назвать порядком…»

Я, не торопясь, крутил педали, катясь по темной улице, оттягивая встречу со «своим» домом. На душе было тягостно. Свет в доме был потушен, и во дворе за калиткой у кустов сирени притаился тревожный чужой мрак. Я чувствовал себя как маленький мальчик, боящийся темноты. Да еще и в чужом доме. Взяв себя в руки, я осторожно, с оглядкой зашел на терраску с единственной мыслью — поскорее нырнуть с головой под одеяло. Но я нашел достаточно мужества быстро поесть и принять душ. Правда, прежде чем погасить всюду свет и лечь в постель, я налил себе полстакана водки и закусил огурчиком. Чисто как лекарство от нервов и как снотворное. Уже забравшись под одеяло, я подумал — как мне сейчас не хватает рядом теплой, уютной Ирины…

Глава 5 — «СОН БАБОЧКИ»

С приятным ощущением, что все важные дела завершены, я уже собрался было выйти из этого солидного здания, то ли какого-то министерства, то ли университета, но задержался на минутку на площадке широкой галереи, откуда спускались в просторное фойе далеко внизу размашистые марши роскошной мраморной лестницы. Я положил свой увесистый кожаный портфель на плоские отполированные перила белого мраморного парапета, чтобы проверить, все ли документы я уложил и не забыл ли какую-нибудь нужную бумажку, уходя из кабинета.

Убедившись, что всё на месте, я удовлетворенно защелкнул никелированный замок портфеля и взглянул с высоты третьего этажа, на котором находился, вниз, в светлое пространство огромного фойе. Пол зала-фойе тоже был выложен плитами светлого мрамора, на которые ослепительными вытянутыми трапециями падали лучи вечернего солнца, проходившие сквозь стеклянные филенки высоких дверей.

Рабочий день закончился, и в фойе внизу, и на лестницах много оживленных, по-летнему легко и ярко одетых людей, которые все спешили к выходу из здания. То ли от этого всеобщего радостного возбуждения, то ли от чудного летнего солнечного раннего вечера мое будничное деловое настроение сменилось удивительно легким и беззаботным.

Я вдохнул полной грудью эту атмосферу начинающегося праздника и залюбовался внутренней архитектурой здания, высокими колоннами, точеными балясинами балюстрады и свободным светлым пространством, уходящим от меня вверх и вниз и разбегающимся по мраморным галереям вдоль широко раздвинувшихся стен.

Вдруг я вижу, что на ту же широкую площадку галереи, где стою я, из тяжелых дубовых дверей какого-то кабинета выходит моя давнишняя знакомая Лариса. Мы не виделись довольно долго, но я подмечаю, что она все также стройна, даже худа, а ее светлые волосы все так же коротко подстрижены. Лариса тоже меня замечает, улыбается и приветливо машет рукой. Она, как и все, одета в легкое платье, в руках небольшая изящная сумка-портфель, как будто из крокодиловой кожи.

Я улыбаюсь ей в ответ с внезапно воскресшим чувством теплой влюбленности, подхожу, беру за плечи и говорю: «Господи, Лара, это ты? Да ты совсем не изменилась — все также легка и спортивна, все также очаровательна!» А сам думаю — чем черт не шутит, может быть, мы опять сможем быть вместе? Как было бы хорошо! Она весело смеется, но я вижу, что на её щеках от смущения вспыхивает легкий румянец. А может быть, и от удовольствия.

Лара берет меня под руку, и мы начинаем спускаться по лестнице. На площадке следующего марша мы попадаем в толпу бегущих нам навстречу вверх по лестнице ребятишек лет десяти-двенадцати. Они на бегу пинают красно-синий резиновый мяч, который вдруг отскакивает от ступеньки и попадает довольно чувствительно прямо мне в живот. Я недовольно, но без злобы отфутболиваю его обратно ребятам. Они что-то задиристо кричат мне и, вместо того чтобы извиниться, вытаскивают деревянные сабельки и начинают как бы атаковать меня, громко хохоча при этом.

Мы с Ларой уже почти разминулись с этой веселой компанией, и тут я вспоминаю, что у меня с собой пневматический пистолет «ТТ». Я с усмешкой вынимаю его из внутреннего кармана пиджака и в шутку направляю его на мальчишку, который пнул в меня мяч. «Сейчас я покажу вам, что такое настоящее оружие», — вступаю я в игру и делаю губами «пу-у», при этом непроизвольно нажимаю на спусковой крючок.

Пистолет, который я считал незаряженным, неожиданно стреляет с негромким хлопком, и пулька попадает мальчишке в грудь, в область сердца. Мальчишка хватается за грудь левой рукой и оседает на ступеньки лестницы. В его расширившихся на пол-лица глазах застыло изумление. Я ошеломлен, перепуган и растерян от невероятности и нелепости случившегося, не понимаю, что делать, в какой-то заячьей панике поворачиваюсь и делаю несколько шагов по лестнице вниз на слабеющих ногах.

А Лара подбегает к раненому, и я вижу, как она склоняется над лежащим мальчишкой и поворачивает ко мне бледное удивленное лицо. Я бормочу: «Пойдем, Лара, пойдем, ранка наверняка пустяковая», призывно машу ей рукой и в каком-то тупом оцепенении спешу уйти, уже не оглядываясь. Быстро спускаюсь вниз, пересекаю фойе и выхожу на улицу. Там явно идет подготовка к какому-то празднику: улицы украшены флагами, цветными гирляндами, шарами, играет музыка, вокруг улыбающиеся люди.

Я охвачен тревогой и стыдом от своего дикого поступка, а главное, от дикой трусости, быстро иду по улице и вдруг слышу окрик: «Эй, привет!» Я вздрагиваю от неожиданности, поворачиваю голову и вижу стоящего на углу у широкого входа в какое-то здание Лёньку, непонятно как оказавшегося здесь моего бывшего одногруппника. Может быть, он где-то здесь работает, а может быть, пришел на праздник. Я, не очень соображая, что делаю, подхожу к нему.

Лёнька смотрит в моё серое опрокинутое лицо и говорит: «Привет! Что с тобой?» Я отмахиваюсь, вроде — да всё нормально и пытаюсь завести ничего не значащий разговор о том, чем он сейчас занимается, где работает и как он тут оказался. Он, немного успокоившись, начинает рассказывать о себе, но я слушаю вполуха — меня не оставляет чувство тревоги и страха. Я облизываю сухие губы и поглядываю на выход из здания Министерства: «Почему же Лара не идет так долго?»

И вдруг я слышу вой сирены, и ко входу в Министерство, проталкиваясь сквозь уже довольно плотное скопление народа, ожидающего начала праздника, подкатывает машина скорой помощи. «Господи, — у меня сжимается сердце, — неужели это к моему мальчишке? Неужели всё так серьезно?» Я отворачиваюсь от продолжающего свой рассказ Лёньки и, не говоря ни слова, иду ко входу в Министерство, где уже у подъехавшей скорой толпятся, размахивают руками и кричат люди, а медики в белых халатах распихивают их и устремляются со своими чемоданчиками внутрь здания.

Когда я на подгибающихся от ужасного предчувствия ногах добрел до входа, из высоких дверей тихо вышла Лариса с совершенно белым лицом. Она подошла ко мне и, не поднимая головы, выдохнула: «Всё…» Я переспрашиваю: «Что — всё?», боясь даже предположить, что кроется за этим — «всё…». Лара поднимает на меня сухие стеклянные глаза и тихо и четко повторяет: «Всё». И потом, также спокойно и внятно, как на отчетном собрании: «Умер мальчик, умер».

Я в ужасе начинаю трясти её за плечи и кричу прямо в её наливающиеся слезами серые глаза: «Как? Этого не может быть! Это же пневматический пистолет, почти игрушка!» Она ничего не отвечает, только смотрит на меня полными слез глазами, не то с укоризной, не то с сожалением, не то с болью.

Меня охватывает чувство дикого ужаса от случившегося, в голове проносятся мысли о родителях мальчика, о том, что это горе их раздавит и в этом моя вина, и о том, что меня отправят в тюрьму. Я в полном отчаянии и смятении прижимаю Лару к своей груди и начинаю рыдать, уткнувшись в её волосы.

…23 июля, вторник, утро

Первое, что я услышал утром, было хлопанье дверей машины и характерное ритмичное шварканье метлы дворника по асфальту, сгребающего опавшие листья. Откуда под моими окнами машины и дворник? Я приоткрыл глаз, увидел потолок и тут же закрыл глаз обратно. Нет, я еще сплю. Я не проснулся. Это во сне. Сон про застреленного мальчика закончился, и начался другой, вот и всё.

Через минуту открыл глаз снова и… обалдел. И это мягко сказано! Надо мной был высокий потолок и люстра моей комнаты в московской квартире. Я что, в Москве? Но как? Лег спать на даче, а проснулся в Москве? Так, этого только не хватало — ещё и перемещения в пространстве! Попробуем ещё раз. Я накрылся с головой одеялом, выждал в душной темноте пару минут и резко скинул одеяло. Черт! Всё то же — я явно в Москве! И ещё эти звуки и голоса за окном.

Я выглянул в окно и увидел, естественно, свой московский двор, дворника с метлой, соседа, садящегося в свою машину, и, главное, я увидел и мою машину, спокойно припаркованную на своем обычном месте под липами.

Ну хорошо, я переместился из Шульгино в Москву, этому во всем уже привычном бреду еще можно было как-то поискать объяснение, но как могла переместиться и автомашина в Москву с дачи?! Если только не своим ходом, разумеется. Но как?! И… господи, я увидел — у меня сгиб ладони, там, где должен быть порез, заклеен широким бактерицидным пластырем! Я немного отодрал краешек пластыря — порез на месте, но уже затянулся и побледнел. Мне захотелось завыть и снова спрятаться под одеяло, но на этот раз уже навсегда.

В этот момент мой бедный смятенный мозг пронзила спица резкой трели телефонного звонка. Я без малого чуть не подпрыгнул от неожиданности на кровати и с колотящимся сердцем сорвал трубку с аппарата. Это был Сашка, мой старинный приятель из соседнего подъезда: «Привет! Не разбудил? А то иду вчера вечером домой, смотрю — машина твоя стоит. Но было уже поздно, не стал тебя беспокоить. Думаю — дождусь утра. Ты мне нужен по одному дельцу. Можно к тебе зайти?» «Да, заходи, только дай мне минут десять, чтобы умыться и привести себя в порядок», — я обрадовался и схватился за возможность поговорить с кем-то живым и реальным. Надеюсь, реальным.

Умывшись, я стал дожидаться прихода Сашки, а покуда обошел квартиру, внимательно все осмотрел, убедился, что я действительно дома, полез в холодильник и обнаружил там заботливо припасенные продукты для завтрака, а в мусорном ведре увидел остатки вчерашнего ужина: пустые коробки из-под салатов и куриные кости. Раздался «бим-бом» дверного звонка, и я впустил в дом улыбающегося Сашку. Он, как всегда, не теряя времени на лишние слова типа «Здравствуй», стремительно влетел в прихожую и дальше в гостиную, где быстро, не присаживаясь, изложил суть дела, одновременно развернув и сунув себе в рот конфету из вазочки на столе.

Сашка был моим приятелем с детства. Что называется, росли в одной песочнице. И с детства он был активным, подвижным, шустрым живчиком, как это свойственно людям невысоким, черноволосым, кудрявым, сообразительным, выдумщиком всяких игр, и обладал темпераментом холерика.

Дельце у него оказалось, в сущности, пустяковое — он просил, памятуя мои связи в банковской сфере, посоветовать, а лучше поспособствовать пристроить в надежное место под приличные проценты некую сумму денег, свалившуюся ему за левую работу.

Я тут же связался со своим знакомым в банке и договорился, что Сашку примут прямо сегодня как родного и устроят всё наилучшим образом. Однако мне не давали покоя его слова про мою машину, которую он видел тут в Москве во дворе еще вчера, хотя вчера вечером я точно видел ее во дворе дома Виктора Николаевича в деревне Шульгино, когда шел мимо нее от калитки к терраске после игры в футбол.

Поэтому я стал его тщательно выспрашивать, когда он точно видел мою машину здесь во дворе, и видел ли свет в моих окнах или какие-нибудь другие признаки жизни в моей квартире. Машину он видел поздно вечером, около одиннадцати, а света в окнах не заметил, потому и отложил звонок мне до утра. Я предложил Сашке остаться позавтракать со мной или хотя бы выпить чаю, но он заспешил домой и дальше по делам, в том числе и на встречу с моим знакомым в банк.

Я закрыл за ним дверь, вернулся в гостиную, чтобы убрать со стола фантики от съеденных Сашкой конфет, и тут увидел на журнальном столике квитанцию из пункта проявки фотопленки, обосновавшегося в переходе под проспектом Сахарова, датированную вчерашним числом. Та-а-ак! Вчера был понедельник, значит, сегодня вторник, а на этот вторник у меня была назначена консультация у куратора, и, кроме того, мне нужно было сгонять ещё по одному делу, связанному с моими заработками. И кто же вчера сдавал пленку в проявку? Уж не я ли сам? Коли я сам вчера уже и приехал! Бред какой-то! Ладно, проверим.

Я сунул квитанцию в карман, чтобы забрать вечером пленку и напечатанные фотографии, может, они что-то помогут прояснить, и, несмотря на подкатывавшуюся тошноту от чудовищной абсурдности, да что там абсурдности, от невозможности ситуации, стал готовить легкий завтрак и собираться на консультацию.

…опять 22 июля, понедельник, утро

Проснувшись утром, я перво-наперво проверил наличие Ирины в постели и потом в доме вообще. На всякий случай. Но её не было. Нигде. Ну да, всё правильно, по логике вещей её и не должно было быть — я же сам вчера посадил её на электричку, хотя… Какая тут, к черту, логика! Сплошная мистика! И, как бы прямо в подтверждение этой мысли, я увидел на столе в спальне два аккуратно выложенных по центру плотно исписанных листка бумаги. Я схватил их и стал разглядывать.

Один я тут же узнал — это был мой список накладок и несуразностей, который я составил позавчера, а вчера не смог найти, а вот второй меня просто потряс. Начать с того, что он был также исписан моим почерком, но, главное, это тоже был список накладок и несуразностей, аналогичный моему, но события в нем были зеркально противоположны несуразностям из моего списка. Но самое интересное было внизу листка. Там была приписка: «Смотри в буфете в жестяной коробке из-под чая».

Я кинулся на терраску, распахнул дверки буфета и увидел там две жестяные коробки — одну я не видел никогда, это была старая с пятнами ржавчины плоская коробочка, как из-под леденцов монпансье, а вторая — знакомая мне потертая жестянка из-под чая. Немного поколебавшись, я взял коробку из-под чая, как было предложено в записке, глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться, и осторожно приоткрыл крышку.

Под крышкой был сложенный листок из тетрадки. Больше в коробке ничего не было. Я даже тупо потряс её над столом вверх дном, чтобы убедиться, что она пуста. Потом развернул листок и прочел три раза, прежде чем до меня дошел смысл написанного: «Я написал эти строки в ознаменование того, что обнаружил присутствие в моей жизни некоего двойника, который живет в моем доме и действует от моего лица, либо сознательно, либо неосознанно. Если ты — моё реальное „альтер эго“ и найдешь эту записку там, где я её оставил, припиши на этом листке несколько слов от себя или о себе. Так мы сможем установить некую коммуникацию, которая, возможно, позволит нам разобраться с той „неразберихой“, которая возникла в нашей жизни, и попробовать выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или хотя бы попытаться взять происходящее под контроль».

Первая реакция — ерунда, бред, розыгрыш, Ирина пошутила… Но почерк точно был моим. Я что, в беспамятстве сам себе написал послание? Чушь, не может быть! Значит… Значит, это либо раздвоение личности, либо… действительно мой «двойник»!

Тут, наконец, я обратил внимание, что моя левая рука сегодня опять забинтована. Но может ли раздвоение личности доходить до того, что на теле то появляется, то исчезает рана? Если, конечно, это одно и то же тело! О, господи, этого ещё не хватало — обмен телами! Как в глупом голливудском фильме. Хорошо еще, что перемещаюсь не в женское тело. Хотя… наверное, это было бы любопытно. Тьфу, что за чушь!

Однако… Я внимательно стал оглядываться по сторонам. Дом явно мой, записки тоже явно все мои, бесспорно, вопрос только — откуда взялись две последние? А что со статьей, которую я вчера написал? Интересно, она на месте? Я подошел к этажерке, взял нужную тетрадь и раскрыл её. Да, все, что я вчера написал, было на месте. Но… позвольте, а это что за зачеркивание? Я в этом месте точно ничего не вымарывал! Вот еще — начало моей цитаты из Алана Уотса перечеркнуто! Почему? И опа! Эта цитата каким-то образом перебралась в самый конец статьи! Очень интересно! Уж не мой ли «двойник» тут покуролесил?

И вдруг мне стало жутко. Реально жутко! Наконец до меня дошло, что все это не шутки и не розыгрыш! Похоже, рядом со мной действительно живет кто-то другой! Кто? Бес? Демон?

Я ещё раз в полной тишине обвел комнату взглядом, потом осторожно подошел к окну и выглянул в сад. Все было на месте, и всё было как обычно — березы, стол под ними, забор, кусты сирени перед забором и горячий асфальт улицы за забором. Но ощущение ужаса по-прежнему плотно обжимало желудок и все кишки. Я понял, что не могу больше находиться в этом доме.

Быстро переоделся, собрался, схватил кейс, бросил в него тетради для завтрашней консультации, бритву, документы, взял ключи от машины и пошел во двор. Уже на выходе заметил, что, ко всему прочему, на терраске на столе нет бутылки с колокольчиком, и тут же вспомнил, что хотел проявить фотопленку с кадрами Ирины на сосновом «троне», вернулся, взял фотоаппарат в мягком футляре, увидел листки с «несуразностями», взял и их, посмотрелся в зеркало, перекрестился, вышел на крыльцо, запер дверь и пошел открывать ворота.

Несмотря на долгий простой, машинка завелась сразу, «с полуоборота», и я выкатился задом из ворот на мостик через канаву и затем на улицу деревни. Ту самую, по которой мы гоняли мяч огольцами, и по которой пастух дядя Сережа тащил свой длинный кнут, шурша его дубленой кожей по плотно втрамбованной в песок гальке. В то время она была ещё не заасфальтирована. Да и для кого? Тогда по улице четыре раза в день проходило стадо коров голов в двадцать, разбредаясь по своим калиткам, а машины появлялись очень редко — то цистерна керосинщика проедет туда-сюда со своей дудкой, то Виталькин отец на инвалидной тарахтелке прокатится, которую он больше чинил, чем на ней ездил. Ну, может быть, ещё в начале и в конце лета проедет грузовичок с вещами дачников. А теперь — ровный горячий серый асфальт, ни одной коровы, и машины в каждом дворе и возле заборов.

Я полностью опустил стекла в дверях, и сквозь салон лениво побежал горячий ветерок, наполненный запахами скошенной травы и нагретого асфальта. Выехав из деревни, машинка пересекла пустое поле, залитое солнцем, въехала в прохладную тень соснового бора, напоенную смолистым хвойным духом, перебралась по деревянному настилу через рельсы железной дороги и втиснулась в тесную цепочку дорогих машин, вяло ползших в сторону Москвы по узкой живописной Рублевке, плотно зажатой с обеих сторон высокими стволами стройных сосен.

Справа проплыли застывшие темно-коричневые каменные фигуры гордого оленя, потом медведицы с медвежонком в натуральную величину, и вскоре показалась широкая река МКАД с дрожащим над ней прозрачным маревом. Легкий воздух Подмосковья выскользнул из кабины, и ему на смену вполз душный пыльный смог деловой Москвы.

Запарковав машину под липами в тихом пустом летнем дворе, я поднялся в прохладу спящей квартиры и первым делом полез под душ, чтобы смыть с себя «пыль дорог». Охладившись и немного придя в себя от остатков ужаса, накрывшего меня на даче, я прошел по родным комнатам, приглядываясь к знакомым мелочам, радуясь узнаванию, будто приобретая некую опору в образовавшейся пустоте и хаосе обвалившегося на меня абсурда, и постепенно отдаляясь и абстрагируясь от кошмара последних дней.

Однако надо было выйти в магазин, купить еды, да ещё и зайти в пункт проявки пленок. Ещё немного понаслаждавшись домашним покоем, я засобирался «в город», снова оделся и стал вытаскивать катушку с пленкой из фотоаппарата. Странно, пленка оказалась не перемотанной до конца, и в окошке счетчика кадров виднелось число «33», что указывало на то, что осталось ещё четыре неотснятых кадра. Непонятно, мне казалось, что я отщелкал в лесу всю пленку до конца и смотал катушку.

Ладно, бог с ним, смотаем ещё раз и проявим — не везти же пленку обратно на дачу из-за четырех кадров. Впрочем, это могло случиться и из-за того, что у меня начал барахлить механизм лентопротяжки, видно, сломался зубчик на шестеренке, и время от времени кадры не перематывались полностью, а иногда даже и накладывались друг на друга. Вот кончится лето, и сдам аппарат в ремонт.

Я открыл заднюю крышку аппарата, вынул черную цилиндрическую коробочку с пленкой, положил её в карман. Потом снял с руки несвежий сбившийся бинт, увидел, что рана уже почти затянулась, нашел в аптечке широкий бактерицидный пластырь, аккуратно заклеил им порез и вышел из квартиры на лестницу.

Я отнес пленку в проявку, заказал печать фотографий, потом зашел в «Перекресток» и набрал готовой еды: разных салатов, солений, курицу-гриль, хлеба и всякого прочего на завтрак. К курочке взял бутылку сухого белого вина и довольный, совершенно успокоенный привычной московской суетой, вернулся домой.

Сел в гостиной за стол напротив телевизора, откупорил бутылочку и с удовольствием поужинал. Но после ужина тревожные мысли снова стали вползать в сознание, вклиниваясь между кадрами старого советского фильма, который я пытался смотреть, удобно расположившись в кресле.

Мне не давала покоя бумажка из старой жестянки из-под чая. Как там было написано? «…если ты — моё реальное „альтер эго“, припиши на этом листке несколько слов о себе… мы сможем установить коммуникацию, которая позволит нам разобраться с этой „неразберихой“ и выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или… взять происходящее под контроль». Я, конечно, в тот момент ничего приписывать не стал, не в том я был состоянии, но вот попробовать установить коммуникацию для того, чтобы выяснить хотя бы, с кем или с чем (прости, господи) я имею дело, было бы совсем неплохо.

Я прикинул текст своего послания, которое надо будет дописать на той бумажке: «Не знаю, кто ты и из какого мира, но если мы живем с тобой в одном пространстве (что вряд ли) и в одном и том же измерении (тогда почему я тебя никогда не вижу и не слышу), то оставь мне где-нибудь на видном месте свою фотографию». Потом подумал и добавил: «И еще сними и оставь фотографию своей левой ладони».

Чтобы не забыть, я записал всё это в тетрадь, где была моя статья с методикой исследования сновидений, положил тетрадь в кейс и отправился укладываться спать. На завтра, на вторник, у меня была назначена консультация у куратора, и, кроме того, мне нужно было съездить еще в одно место по делу, связанному с моими заработками. И забрать фотографии из печати. «Интересно, каким он будет, этот день?» — подумал я, засыпая.

…снова 23 июля, вторник, утро

Меня поднял отчаянный лай собаки. «Зараза, — мысленно выругался я сквозь сон, — Танька, что ли, из соседнего подъезда свою свору вывела во двор на прогулку?» Но к лаю почему-то примешался шум быстро проехавшей машины. «Постой-ка, как это по двору может ехать машина с такой скоростью?» — изумился я, по ходу того как с меня всё больше слетал сон. «Так обычно неистово лает дурная собака Витьки из дома напротив, которая гоняется за машинами, проезжающими по деревне мимо ее забора. Ну да, точно, это она», — я зевнул, перевернулся на другой бок и приоткрыл глаз. В поле моего зрения появился край стола под зеленой скатертью и шифоньер с зеркалом.

Я с удовольствием и хрустом потянулся. В комнате было светло, и теплый воздух, колыхавший прозрачный тюль на окнах, нес запах нагретых солнцем листьев и легкий аромат цветов. И тут меня пробил холодный пот. Я рывком сел в постели и ошалело огляделся. Как? Почему? Почему я в Шульгино? Я же вчера ложился спать в Москве! Я что, еще во сне? Не проснулся? Это сон?

Я отбросил одеяло и вскочил на ноги на ковер. Я действительно был на даче, и это точно не было сном. Я кинулся к раскрытому окну и увидел, естественно, палисадник, стол под березами и мою машину у забора, на которой я вчера укатил в Москву. Или не укатил? Или вчерашнего дня не было? Длинного дня в Москве с походами в магазин, в пункт проявки и ужином с вином? Или как раз это было сном? Длинным, ярким и подробным?

Я ошарашено отошел от окна, и мой взгляд вдруг упал на пустой стол. А где же бумажки с перечнем несуразностей, которые я перед отъездом оставил валяться на столе? Я их вчера прочитал, хорошо помню, и оставил вот здесь, посреди стола! Но зеленая поверхность была совершенно пуста. О! Нет, постой! Я вспомнил — уже уходя, я все же сгреб листки в кейс. В состоянии аффекта, итить!

Но в кейсе я их не обнаружил. В кейсе я вообще ничего не обнаружил из того, что собрал вчера в дорогу. Погоди-ка, еще была записка в коробке из-под чая! Я метнулся на терраску и стал искать эту записку. По-моему, я её оставил брошенной на столе, когда ретировался в панике из дома. Но её нигде не было. Зато была бутылка с засохшим колокольчиком, который исчез вчера. Ну, если это «вчера» было действительно.

Я нашел старую жестянку из-под чая и заглянул в неё — она была пуста. Я же вчера вечером в Москве даже придумал, что сюда приписать! Это тоже был сон? Мои внутренности снова сжал комок ужаса: мало мне беса-двойника и хаоса «несуразностей и накладок», может быть, еще и «день сурка» приключился, или того хуже — перенос в пространстве? Может, и во времени? Надо узнать, какой сегодня день и какое число. Срочно!

Я натянул штаны и выбежал из дома. За огородом у сараев Сережка, сын Виктора Николаевича, перебирал доски в поисках, очевидно, подходящей для его текущих строительных планов. Я окликнул его: «Серёга! Привет! Как идет твое строительство?» Серёжка обернулся и помахал мне рукой: «Привет! Идет помаленьку. Вот, надо подоконник на втором этаже подправить». «Серёга, послушай, что-то я запутался — не могу сообразить, какой сегодня день!» «Так вторник, двадцать третье, — спокойно и уверенно ответил Серёжка. — Ленка сегодня с утра на работу поехала. И вчера была на работе. Точно — вторник». «Спасибо, — хрипло крикнул я, проталкивая воздух сквозь спазм в горле. — А на машине я…» — и осекся. Не спрашивать же, в самом деле, уезжал я вчера в Москву или нет. Подумает, что я или рехнулся, или допился.

Я понуро побрел в дом: «Так, значит, всё-таки, вторник. Значит, вчера был понедельник, и, судя по всему, я вчера уехал в Москву, и всё, что там было — это не сон. Тогда как же я снова оказался здесь, в Шульгино? Вернулся ночью в бессознательном состоянии? Или у меня провал в памяти? Господи, если я ещё не сошел с ума, то точно уже на грани!

Но, однако, если сегодня вторник, то мне надо собираться (ещё раз!) и ехать в Москву — у меня сегодня назначена консультация у куратора, а заодно и по кое-каким делам, связанным с моими заработками, надо будет заехать там в пару мест.

Я соорудил легкий завтрак на скорую руку и стал готовиться к поездке. Взял пустой кейс и положил в него тетрадь со своей статьей по методике толкования сновидений, которую обнаружил аккуратно стоящей на этажерке. Дежавю — я повторял свои вчерашние действия! Тетрадь я предварительно пролистал и снова испытал шок — это была статья, которую точно написал я, и в отличие от той, что я видел в тетради вчера, в ней не было зачеркиваний, и цитата из Алана Уотса была на том месте, где я её и расположил, а не в самом конце статьи.

Но нигде в тетради я не нашел запись своего ответа, подготовленного для дописывания в листок, найденный в жестянке из-под чая. Впрочем, это даже дало мне некую опору под ногами — похоже, я всё-таки был у себя дома, а не в каком-то мистическом пространстве, населенном бесами-двойниками! Вот только как понять это перемещение в Москву и обратно? Ладно, с этим будем разбираться позже. Сначала — дела!

Я почувствовал некий прилив уверенности и даже слабого оптимизма! Завтра еще предстоит встреча с Ирэн, на которую я очень рассчитывал. А сейчас — в Москву! Уже на выходе я увидел фотоаппарат и взял его, чтобы вынуть кассету с пленкой. Словно я не делал этого вчера! В окошке счетчика, к моему удивлению, не было никаких цифр — значит, пленка перемотана. Ещё одна загадка!

Я открыл крышку, вынул черный цилиндр кассеты с пленкой, положил его в кейс, взял ключи от машины, запер входную дверь и пошел открывать ворота. И уже сев в машину и взявшись за руль, я, наконец, заметил, что моя левая ладонь совершенно цела и не заклеена пластырем из московской аптечки. Я помотал головой, глубоко вдохнул, резко выдохнул и повернул ключ зажигания.

Машинка завелась сразу, как будто и не было долгого простоя, как будто я ездил на ней буквально только вчера (ха!), и выкатился задом из ворот на мостик через канаву и затем на улицу деревни. Ту самую, по которой мы гоняли мяч огольцами, и по которой пастух дядя Сережа тащил свой длинный кнут, шурша его дубленой кожей по плотно втрамбованной в песок гальке. В то время она была ещё не заасфальтирована…

Стоп! Я мог бы поклясться, что ровно те же мысли мелькали у меня в голове и вчера, когда я выезжал из ворот на улицу! Ну да, потом я ещё вспоминал Виталькиного отца на инвалидной тарахтелке, которую он больше чинил, чем на ней ездил, и про цистерну керосинщика с его дудкой! Черт, до чего же не хочется сходить с ума! Я застонал и полностью опустил стекла в дверях.

Сквозь салон лениво побежал горячий ветерок, наполненный запахами скошенной травы и нагретого асфальта. Я нажал на газ и покатился вдоль заборов к концу деревни, и дальше через поле и лес к выезду на Рублевское шоссе, как будто я не проделывал все это вчера.

…23 июля, вторник, вечер

Когда консультация закончилась, я вышел из широких дверей высокого стеклянного здания нового корпуса гуманитарных наук Университета и пошел к своей машине, вытаскивая из кармана ключи. Я уже открывал дверь, когда меня окликнула моя однокурсница Ольга. Ольга была молодой девушкой, впрочем, уже замужней женщиной, матерью, хотя ей не было еще и двадцати четырех лет, светло-русой, с большими синими глазами и очень красивым лицом с безупречным овалом, точеным носом, розовыми пухлыми чувственными губами, высоким лбом и чистой матовой кожей. Линии перехода длинной шеи в гладкие плечи были изящны и совершенны. Линии и формы женской фигуры, на мой взгляд, и создают ощущение красоты и гармонии. Или не создают. Кому как повезет. Беременность и случившиеся пару лет назад роды придали её формам дополнительный объем, но в то же время и добавили мягкой женственности. Она умела так посмотреть своими огромными глазами из-под чуть кокетливо опущенного лба, что я просто таял и плыл в умилении.

К тому же она была большой умницей, и учеба, и работа давались ей легко, она была девушкой начитанной и очень приятной собеседницей — умела внимательно слушать, не торопясь перебить, когда слышала знакомую сентенцию, по поводу которой имела собственное мнение или пример из жизни, как это часто бывает у недалеких тараторок. Она мне очень нравилась. Если бы не её семья и ребенок, я бы, пожалуй, не устоял перед её женским обаянием и скатился бы в очередную влюбленность.

Я радостно заулыбался ей навстречу, а она быстро подошла ко мне в своей полупрозрачной летящей рубашке, сквозь которую просвечивало белье телесного цвета, и яркой желтой юбке выше круглых коленок. Она спросила, в какую сторону я поеду, и, как обычно, попросила подвезти её до центра, до метро. Я часто подвозил и её, и других сокурсниц, делал это охотно, я всегда любил женское общество, и девчонки набивались в мою машину под завязку.

Но сегодня на консультацию почти никто не приехал, и мы были с Ольгой в машине одни. Она расположилась на пассажирском месте рядом со мной и смущала меня своими округлыми голыми коленками и случайными прикосновениями к ним, когда я брался за рычаг переключения передач. Уверен, она, со свойственной ей женской интуицией и умом, знала об этом, но, похоже, это доставляло ей удовольствие.

Женщины, даже самые юные, чувствуют свою власть над нами и не упустят случая получить удовольствие от того, чтобы лишний раз убедиться в своей женской силе. Из наших прежних разговоров я вынес, что у них с мужем в последнее время не очень ладится — после рождения дочери он как-то охладел к своей молодой жене и стал проявлять некоторую отстраненность.

Я время от времени косился на эту красоту рядом с собой и думал: ну вот что нам, мужикам, надо, такая чудная девочка, а муж её, похоже, заглядывается налево. Что это — пресыщение, тяга к новому, непознанному, а может быть, она слишком умна и тонка для этого спортсмена-остолопа?

Наконец не удержался и задал вопрос, не отрывая взгляда от светофора, который должен был вот-вот загореться зеленым светом: «Ты так рано вышла замуж, фактически сразу после школы, это что — безумная любовь или, пардон, обстоятельства сложились так, что нельзя было тянуть?»

Ольга слегка улыбнулась, её, умницу, нисколько не смутил мой вопрос, мы на занятиях в парных и групповых беседах и куда на большие интимные откровенности часто шли, и спокойно ответила: «Да, казалось, что мы оба были безумно влюблены друг в друга. Мне тогда не было ещё и девятнадцати, я была студенткой, а он, мой муж, всего на год старше меня.

Я уже тогда привлекала внимание мужчин, и за мной на первом курсе института начал ухаживать взрослый, и как мне тогда казалось, чуть ли не пожилой, сотрудник кафедры — ему было за тридцать. Знаешь, он так красиво ухаживал — ждал меня после занятий, дарил цветы, водил в театры, на выставки, целовал ручку. Но мне он казался каким-то слишком спокойным и сдержанным.

А этот, мой будущий муж, на какой-то вечеринке в квартире наших общих друзей потанцевал со мной, потом затащил в спальню и завалил на кровать. Он ведь у меня был первым. Ну я с ходу и влюбилась — высокий красавец, спортсмен, в общем, так и закрутилось. Ну и секс, конечно, безумный, где только можно и нельзя. Ну вот я и потащила его в ЗАГС, чтобы можно было легально спать вдвоем в доме родителей. И он не очень упирался. А потом дочка родилась, и секса стало сразу как-то поменьше. Да, сильно поменьше». Она задумалась и немного погрустнела.

«Видишь ли, Оль, я как старший товарищ, — я лукаво улыбнулся, — открою тебе один маленький мужской секрет, ну если ты еще сама не разобралась. Дело в том, что у вас, женщин, и у нас, мужчин, совершенно разные взгляды на привлекательность, секс, выбор партнера и любовь. Особенно у молодых.

У молодого парня в крови бушует гормональный шторм — там столько тестостерона, что у него просто постоянно торчит, и его единственная забота — куда бы это пристроить. И засовывает он это при первой же возможности в первую попавшуюся подходящую, с позволения сказать, дырку, пардон за мой французский. И, по большому счету, ему даже не очень важно, как выглядит владелица этого вожделенного отверстия, ну если, конечно, она не полный урод или жаба.

А девушка, открытая для любви, чья голова забита к тому же всякой романтической дурью, убеждена, что если этот озабоченный кролик лезет к ней с поцелуями и валит в койку, то это значит, что из всех возможных женщин мира он выбрал именно её, такую замечательную и неповторимую, и что он разглядел, какая она необыкновенная и особенная, а следовательно, полюбил её всем сердцем и сделал своей единственной избранницей. И в благодарность за эту наблюдательность, за разборчивость, за его правильный выбор она дарит ему в ответ, как ей кажется — в ответ, свою признательность, любовь, душу, сердце и тело. Но из всего этого набора молодца интересует только тело, да и то ненадолго — пока не появится новое доступное для изучения, сравнения и просто для коллекции тело.

И совсем другое дело — мужчина зрелый, который уже насобирал свою коллекцию и у которого гормональный шторм уже поутих и не блокирует мозг, и есть некоторый жизненный опыт, и в связи с этим он может более-менее осмысленно производить селекцию и выбирать из окружающих женщин такую, которая ему подходит не только внешним видом или тем, что хороша в постели, но и интересна ему своим внутренним содержанием, своей природной женственностью и тем, что её система жизненных ценностей совпадает с его системой ценностей. Понимаешь?

Поэтому твой зрелый ухажер и не тащил тебя с ходу в койку, а наслаждался раскрытием в тебе твоих женских и человеческих качеств. Ему нужно было, чтобы волшебный бутон твоей женственности раскрылся. И когда он раскроется, должно произойти чудо слияния интересов, душ, эмоций. И уж когда проснется взаимный интерес, появится двухсторонняя тяга, когда их затопит всепоглощающая нежность, когда они станут изнемогать от желания сплавиться в единое целое, вот тогда и появится койка как высшая точка слияния двух любящих субъектов, двух сияющих вселенных, исполненных любви.

И эта койка по полету ощущений не идет ни в какое сравнение с примитивным удовлетворением физиологической потребности, пусть даже и страстной, и уж тем более не сравнится с соитием, спровоцированным простым спортивным интересом и установкой количественных и коллекционных рекордов. И зрелый партнер всё это знает и ведёт тебя по этой дороге. Вёл».

Мы немного помолчали. Ольга задумчиво смотрела вперед сквозь лобовое стекло. Интересно, что творилось в её хорошенькой головке? Может быть, она вообще думала о чем-нибудь своем, бытовом. Скажем, что приготовить сегодня на ужин? Черт его знает, что у них там происходит в их женских мозгах. Вот уж поистине загадка природы!

Я скосил на неё взгляд и продолжил: «Вот я как-то раз видел сценку, как голубь добивался внимания голубки. Она индифферентно клевала зернышки с асфальта, а он долго танцевал вокруг неё, раздувался, ворковал, кланялся, тряс крыльями, забегал то сбоку, то спереди, всем своим видом показывая, что он просто без ума от неё, и какая она замечательная и неповторимая. Просто умирал от любви и страсти.

И, наконец, утанцевал, уворковал, уговорил — она присела перед ним покорно. Он вскочил ей на спину и трепыхался там несколько секунд. Потом успокоился, сделав своё дело, сдулся, встряхнул головой и, совершенно потеряв всякий интерес к своей «возлюбленной», сделал по её спине пару шагов, наступил своей красной когтистой трехпалой лапкой ей на голову и, оттолкнувшись от этого удобного возвышения, взмахнув крыльями, улетел по своим важным мужским делам.

У голубки пригнулась головка от этого толчка, потом она встала на лапки, отряхнулась, посмотрела вслед этому сизому красавцу и пошла дальше подбирать клювом зернышки с земли. Вот так. Природа! А ты говоришь — любовь, избранница!»

Я остановился у метро. Ольга, собираясь выходить из машины, повернулась ко мне, облила синевой своих глаз, сказала: «Спасибо» и ласково чмокнула меня в подставленную щеку своими мягкими теплыми губами. Был большой соблазн резко крутануть головой, чтобы поцелуй пришелся не в щеку, а в губы.

Обычно этот незамысловатый дешевый трючок производит ошеломляющее действие — девушка от неожиданности замирает в ступоре удивления, и это позволяет затянуть поцелуй, который тут же переходит из категории ничего не значащего дружеского «чмок, пока!» в совершенно, совершенно иное качество. Но в этот раз я удержался — то ли счел это неуместным, то ли здравый смысл возобладал, то ли просто струсил. Влюбляюсь-то я на раз, а у нее семья, дети… И такая славная девочка.

Закончив все свои финансовые дела, я подъехал к дому в уже сгущавшихся сумерках. Запарковал машину под липами в тихом пустом летнем дворе, на том же месте, что и вчера, и поднялся в прохладу спящей квартиры. Освежившись под душем, я снова прошел по родным комнатам, с особым вниманием приглядываясь к знакомым мелочам, мебели, шкафам, полкам с книгами, часам, статуэткам. Да нет, все вроде на своих местах, и все такое узнаваемое, такое знакомое. Моё. Ощущение родных стен как-то меня успокоило, я расслабился и завалился в кресло перед телевизором. Однако холодильник был пуст, и надо было выйти в магазин, купить еды, да еще и зайти в пункт проявки пленок.

Пришлось выбраться из кресла, одеться и отправиться «в город». Я мазохистски нарочно проделал еще раз все, что делал вчера, стараясь не пропустить ни одной мелочи, пройти по пройденному кругу, повторить все в той же последовательности. Пусть даже и в условном вчера.

Я снова отнес пленку в проявку, заказал печать фотографий, потом зашел в «Перекресток» и набрал готовой еды — специально тех же салатов, солений, курицу-гриль, хлеба и всякого на завтрак. К курице снова взял бутылку сухого белого вина и довольный и даже как-то подуспокоенный этим, в сущности, напрочь лишенным всякого смысла повторением, похожим на какой-то интуитивный ритуал, а больше успокоенный привычной московской суетой, вернулся домой.

Накрыл на стол, откупорил вино и с удовольствием поужинал. Но после ужина тревожные мысли снова стали вползать в сознание — что же все-таки происходит, как объяснить эти провалы памяти, все эти несуразности, появление этого беса-двойника, который пишет мне письма, и, главное, теперь ещё и неожиданные перемещения в пространстве? Но внятного объяснения всему этому не находилось.

Чтобы справиться с нарастающей тревогой, я пошел к книжному шкафу с научной и эзотерической литературой и стал задумчиво просматривать названия на корешках, вынимать кое-что, пролистывать и ставить на место. Нет, все было не то. Я вспомнил книгу Бартеньева, мне вдруг показалось, что в ней есть какие-то намеки на схожие обстоятельства и, возможно, есть и подсказки, и даже решения и ответы на мои вопросы. Но она осталась на даче.

Я попытался восстановить в памяти главные сентенции и предлагаемые взгляды на природу времени и параллельные миры, но тревога и выпитая бутылка вина мешали стройному течению мысли. Я отложил книги и решил отправиться спать пораньше, чтобы привести нервы и сумбур в голове в маломальский порядок и поскорее завершить этот день. Завтра мне предстояла встреча с Ирэн, на которую я возлагал большие надежды.

Но, прежде чем лечь в постель, я постарался вспомнить и снова записать в тетрадь тот ответ двойнику, который я подготовил вчера. Я упорствовал в своем исследовательском мазохизме. Как у него там было написано? Давай-ка еще раз попробуем: «…если ты — мое реальное „альтер эго“, напиши несколько слов о себе, чтобы установить связь, которая позволит нам разобраться с этой „неразберихой“ и выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или взять все под контроль». Как-то так, по-моему.

Я стал вспоминать ответный текст, который пришел мне в голову вчера: «Не знаю, кто ты и что ты, но если ты живешь в одном пространстве со мной и в том же измерении, то оставь мне где-нибудь на видном месте свою фотографию, а ещё сними и оставь фотографию своей левой ладони». Я снова старательно записал всё это в тетрадь, где была моя статья с методикой исследования сновидений, положил тетрадь в кейс и отправился спать. «Надо бы после встречи с Ирэн завтра не забыть забрать фотографии из печати», — подумал я, засыпая.

…24 июля, среда, утро

Утро началось довольно поздно и прошло в неспешных обыденных делах и подготовке к моему визиту к Ирэн. Особенных пробок на улицах по дороге к её дому не было. Я запарковал машину у тротуара при въезде во двор и ровно в 14:00 нажал на кнопку звонка квартиры Ирэн. Я был полон тревоги, что стало для меня уже привычным состоянием, но, однако, и надежд, что сегодня может случиться просветление в моем «темном лесу хаоса» и появиться хоть какое-то объяснение происходящему абсурду.

Ирэн открыла дверь не сразу, только после третьего звонка. Она была в домашнем халате и с непросохшей копной своих рыжих волос над высоким чистым лбом, в которых я углядел легкую серебринку тонких паутинок седины. Ирэн была старше меня на десять лет, но всегда выглядела моложе своего паспортного возраста. Она жила одна, никогда не была замужем и не имела детей, хотя всегда была женщиной интересной, умной, очень хорошо образованной, не лишенной женственности и какого-то особенного шарма, обусловленного, я думаю, ее философским взглядом на жизнь и некоей чертовщинкой в зеленых глазах.

Кроме того, Творец одарил её прекрасной фигурой и живым темпераментом. В свое время мы вместе работали в одном НИИ, и она тогда пробудила во мне интерес к эзотерике и всему, что связано с нетрадиционными представлениями об устройстве мироздания. Потом мы вместе ходили на групповые медитации, на лекции Кедрова и разные другие курсы и семинары по самосовершенствованию, глубинной психологии и изучению многомерной картины мира.

«Привет! Вот приехал, как договаривались. К тебе можно?» — бодро начал я с порога. «Привет, — Ирэн удивленно вскинула на меня свои зеленоватые глаза, — а мы разве договаривались? Но, впрочем, заходи, раз уж пришел. О, неплохой загар! А ты надолго? Мне сегодня к пяти часам надо быть на семинаре. Приехал Кёрк Ректор. Помнишь его? Ходили на занятия по холодинамике».

Это «Кёрк Ректор» она произнесла, почти проглатывая букву «р» — «Кёук Эктоу». Ирэн слегка картавила, «р» у нее получалась даже мягче, чем у англичан, но это её не портило, даже напротив, придавало ей некий шарм, этакий налет эстетики Серебряного Века. Правда, она немного комплексовала по поводу этой своей логопедической особенности.

Как-то, когда мы гуляли летом после работы в Сокольниках, она захотела осмотреть розарий, но мы не могли его найти. Тогда она указала мне на пару женщин, стоявших неподалеку, и попросила спросить у них дорогу к розарию. Я удивился: «Почему ты сама не спросишь?» «Ну неужели не ясно — они не поймут, о чем я их спрашиваю. В этом слове, „озаий“, две буквы „эу“!» — она была явно смущена.

«Конечно, я отлично помню Кёрка, — сказал я, несколько опешив, — я же был тогда на их многодневном выездном семинаре в Подмосковье и мы потом даже принимали Кёрка дома с какой-то влюбленной в него дурехой-ученицей, и потчевали осетриной, „запеченной по-русски“. Ты забыла?»

Я прошел за ней в гостиную. «Но мы с тобой договорились встретиться сегодня, в среду, в два часа дня. Я звонил на той неделе. Ты разве не помнишь?» — я был несколько удивлен. «Да нет, что-то не припомню, — Ирэн остановилась и посмотрела на меня внимательно. — Да это неважно. Заходи, садись. Сейчас сделаю чай с алтайскими травами. А ты по делу или так — соскучился?» — она лукаво заулыбалась.

«Вообще-то по делу. Ну и соскучился, конечно», — спохватился я. «Смотри, времени мало!» — Ирэн игриво повела плечами и ушла в кухню ставить чайник. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стоял заварной чайник и две белые фарфоровые чашки. Поставила поднос на массивный журнальный столик, инкрустированный перламутром, села в кресло по другую сторону стола и принялась разливать чай в чашки тонкой желтоватой струйкой.

«Ну, рассказывай — как жизнь течет, что привело тебя ко мне? Да, и что у тебя с рукой?» Я посмотрел на заклеенную пластырем ладонь: «Да, вот ещё и рука. Порез. А вот откуда он взялся…». Я сделал глоток крепкого ароматного чая и начал рассказывать о событиях последних дней.

Мы сидели над пустыми чашками и молчали. Наконец, Ирэн произнесла: «Знаешь, я сегодня еду на семинар к Кёрку. Послушай, давай-ка поедем вместе. Сегодня семинар будет как раз по погружению в прошлое, в вытесненные воспоминания. Попробуй, может, что-нибудь вспомнишь из своих провалов. Но, думаю, дело здесь в другом. Все это очень похоже на неконтролируемую спонтанную проекцию астрального тела. Но вот эта история с рукой и исчезающем и появляющемся порезе меня смущает. Это уже похоже на…».

Ирэн замолчала и задумалась. «Так, ты говоришь, что эта твоя „неразбериха“ как-то связана со сном. Да, тут надо разбираться серьезно и досконально. Правда, поедем, поговоришь с Кёрком, он сейчас практикует новую технику погружения в транс, в котором многие выходят в другие пространства. По крайней мере, они так говорят. Поедем. Да! Давай, собирайся!»

Она решительно вскочила с кресла и устремилась вон из комнаты: «Я сейчас. Пойду одеваться». «Ты на машине?» — крикнула она мне уже из спальни. «Да, она в переулке стоит!» — громко ответил я. «Хорошо, поедем сейчас на Большую Грузинскую. Они там снимают просторную квартиру, где проводят свои семинары. Там же и живут», — Ирэн вошла в гостиную в голубых джинсах и цветастой блузке с короткими рукавами, и с тщательно расчесанными волосами, ниспадавшими рыжими волнами на плечи. «Ну поехали», — я хлопнул себя по коленкам и решительно встал с кресла.

Квартира на Грузинской действительно была очень просторной — там без труда поместилось человек двадцать, включая американцев: Кёрка и его старшего партнера Вернона Вульфа, их переводчицу и нас с Ирэн.

По окончании семинара народ потихоньку стал расходиться, негромко обсуждая впечатления от новых практик, а мы с Ирэн подошли к Кёрку, и я, как мог, стал объяснять ему на английском языке, что мне нужна его помощь, чтобы разобраться в странных явлениях, которые со мной происходят последнее время, о появлении невидимого двойника и о необъяснимом перемещении в пространстве. Кёрк внимательно выслушал меня, отнесся ко всему серьезно, задал пару уточняющих вопросов, потом завёл меня в небольшую комнату, усадил в глубокое кожаное кресло, а сам устроился напротив меня на стуле, взял за обе руки и попросил расслабиться, закрыть глаза и откинуть голову на спинку кресла.

Потом сильно зажал мои ладони большим пальцем снизу посередине ладони, а указательным сверху между основанием моего большого пальца и пястной кости, но так, я чувствовал, чтобы не зацепить мой порез. «What do you feel?» («Что ты чувствуешь?») «I feel pain, and now it’s hot under your fingers and inside my palm. And warm is coming up the arms from your fingers to the shoulders and far to the neck, eyes and down the chest» («Я чувствую боль, а теперь внутри ладони под вашими пальцами горячо. И тепло поднимается вверх по рукам от ваших пальцев до плеч и дальше к шее и глазам и опускается в грудь»), — я отвечал ему, погружаясь во что-то вроде дремоты.

Мне стало хорошо и спокойно, как бывает, когда выходишь из леса на залитый солнцем луг и идешь по мягкой зеленой траве, а над головой у тебя ясное, бездонное, сияющее голубое небо. Вдруг я увидел слева от себя фигуру высокого молодого человека лет двадцати пяти-тридцати, приближавшегося ко мне легким пружинящим шагом. Он был хорошо сложен, одет подобно античному греку во что-то похожее на длинную светлую тунику до колен и сандалии. От него исходило ощущение света и благорасположенности.

Когда он подошел ближе, я спросил его: «Кто ты?» Он посмотрел на меня тепло и ответил с приветливой улыбкой приятным, глубоким и мягким голосом: «Я — твоё Высшее Я, я тот, кто живет в тебе, кто всегда с тобой, кого ты можешь чувствовать внутри себя, в сердце своем, или стоящим за твоим левым плечом». «Ты мой Ангел-хранитель?» — спросил я. «И да, и нет. Я твоя суть, видящая дальше и знающая больше. Пойдем со мной».

И он повел меня через этот зеленый мягкий луг, покрытый свежей травой и яркими цветами, сквозь аромат теплого летнего прозрачного почти неподвижного воздуха к блестевшей вдали ленте реки, струящейся между зелеными берегами, поросшими серебристыми ивами, купающими свои длинные свисающие ветви с тонкими острыми серебристыми лезвиями листьев в ее прозрачной прохладной воде. Через реку был переброшен выгнутый дугой легкий мостик из светлого дерева с высокими перилами.

Мы взошли на гулкий мостик и немного постояли на нем, облокотившись на гладкие теплые перила, вглядываясь в прозрачную глубину реки под нами в наших тенях, которая нежно полоскала их и, казалось, смывала с них своими прохладными струями и уносила вдаль все тревоги и неприятности, возвращая взамен чувство спокойной уверенности в бесконечности жизни и неизбывности растворенного в ней вечного света. На той стороне реки чуть поодаль высился красивый старинный замок со стрельчатыми узкими окнами, сложенный из потемневших от времени ровно обтесанных крупных серо-красных камней, с высокими башнями, накрытыми островерхими черепичными крышами.

Мы перешли мост и направились по каменистой дороге к массивным дубовым дверям замка, обитым темными широкими железными полосами. «Этот замок — это место, где принимаются решения и выдаются указания к последующим действиям», — пояснил мой проводник. Я кивнул, хотя ничего не понял, и потянул за массивное железное кольцо на высоких тяжелых двухстворчатых дверях. Створка подалась довольно легко и беззвучно открылась, как на хорошо смазанных петлях, впуская нас в прохладный полумрак внутреннего помещения.

Мы оказались в огромном зале с высоким сводчатым потолком, поддерживаемым слева и справа от нас рядами стройных каменных колонн, уходящих вверх в сумрак, разрезаемый на уровне наших голов светом, льющимся снаружи в высокие стрельчатые витражные окна. Этот свет ложился на каменный пол зала и превращал его серые плиты в причудливый, но приятный глазу разноцветный ковер из затейливо переплетенных нечетких геометрических фигур, натекавших одна на другую своими размытыми краями, где цвета смешивались и переливались из одного мягкого пастельного оттенка в другой.

Мы, ступая по этому каменному ковру, прошли по гулкому залу, где даже тишайший шепот разносился во все стороны, как ветер, вдоль колонн, выстроившихся в ряд, поддерживавших свод и галереи второго этажа с темными дубовыми перилами и изящными, как тонкие шахматные слоны, балясинами, тянувшимися наверху вдоль боковых стен от входа до противоположного конца зала, где они прерывались, а колонны расступались и разбегались в стороны, открывая широкую площадку. Там, посреди площадки, на покрытом лиловым ковром помосте стоял настоящий трон из черного дерева с высокой резной спинкой, украшенной выпуклыми барельефами растительных узоров и устремленным вверх острым, как пика, навершием.

Мой Проводник подвел меня к стоявшей у правой стены между колоннами высокой массивной раме из красного дерева в виде буквы «П», с верхней перекладины которой свисал на двух цепях отполированный, как зеркало, большой бронзовый блин гонга. У подножья рамы на низкой широкой табуретке такого же красного дерева лежало что-то типа булавы с обшитой толстой кожей головкой.

«Возьми молот и ударь в гонг», — указал мне на булаву мой спутник, и его негромкий голос прошелестел и затих среди колонн. Я взял в руки булаву, которую он назвал «молотом», и, немного поколебавшись, ударил ею в центр гонга. В ту же секунду весь зал наполнился звонким громом, постепенно перешедшим в низкий гул. И тут из скрытых ниш в стенах вышагнули и застыли, как тени, фигуры в темных длинных до пят балахонах и наброшенных на голову капюшонах, совершенно скрывавших их лица. Казалось, что плотный гул гонга не то выдавил, не то вытолкнул эти фигуры из своих укрытий-ниш.

«Ударь еще», — сказал мой Проводник, и я снова ударил молотом в центр гонга, но уже уверенней. Снова зал затопил звук звенящего грома, превратившегося в гул, от которого, казалось, завибрировала каждая клеточка моего тела. И этот звук вызвал к жизни и заполнил галереи над нашей головой рядами воинов в сияющих бронзой доспехах и шлемах, украшенных жесткими красными плюмажами, с круглыми полированными щитами в одной руке и копьем с широким наконечником в другой.

Я взглянул на своего Ангела-хранителя с немым вопросом: «Всё ли нормально? Всё идет как надо?» Он улыбнулся в ответ: «Всё хорошо! Не беспокойся и ничего не бойся. Бей в третий раз!» И я ударил. Гром прокатился по залу, и гул от этого удара долго и ощутимо заполнял все пространство, стоял плотно, как желе, хоть ножом режь, казалось, теперь вибрировали не только наши тела и каждая их клеточка, но и сами стены замка, только что не дребезжали цветные стекла витражей в высоких окнах.

Когда гул стих, справа от трона открылись высокие, широкие двустворчатые двери, и в зал царственной походкой вплыла высокая женщина в длинном до пола бархатном платье темно-красного цвета. Она гордо несла голову, покрытую тонким полупрозрачным белым платком, спускавшимся ей на плечи, который был обжат, как широким обручем, невысокой ажурной золотой короной. Чуть позади царственную особу сопровождали четыре пажа с маленькими алебардами в руках и в коротких плащах такого же темно-красного цвета, как и ее платье, и в мягких бордовых беретах с колыхавшимися белыми страусиными перьями.

Женщина прошла к трону, поднялась по широким ступеням на обитый мягкой лиловой материей помост и воцарилась на троне, положив руки с длинными тонкими пальцами на черные подлокотники, а пажи заняли попарно места справа и слева от трона, взяв алебарды «на караул». На среднем пальце правой руки этой величественной царственной особы сиял огромный рубин.

Фигуры «монахов» почтительно склонили головы, прижав руки к груди, а воины на галерее дружно грохнули копьями о щиты, отчего под потолок взвился звон не хуже, чем от гонга, и замерли в стойке смирно, держа копья на отлете острием вверх. Мой Проводник торжественно вывел меня на середину зала и склонился в почтительном поклоне. Я автоматически тоже склонил голову, прижав правую руку к груди.

Не знаю, откуда я взял, что надо так сделать, но в тот момент мне это показалось более чем уместным, и движение вышло само собой, естественно и органично. Царственная особа подняла руку, и в и так тихом зале воцарилась полная, просто густая тишина. Мне показалось, что эта тишина была еще более плотной, чем гул после ударов в гонг. И в этой полной тишине прозвучал её ровный, спокойный, бархатный голос. Его звук будто бы упал на нас из-под сводов зала, и это было так неожиданно, что я даже вздрогнул.

«Зачем?» За меня ответил мой спутник: «Открыть глаза!» И снова бархатный голос: «Зачем?» «Чтобы проснуться!» И в третий раз раздалось из-под свода: «Зачем?» «Чтобы увидеть свет!» Возникла пауза. Она сидела молча, прикрыв глаза. Спустя пару секунд в тишине прозвучало бесстрастно и властно: «На гору!» Как тяжелая бронзовая печать упала на пергамент. Ряды «монахов» склонили свои клобуки и выдохнули разом: «Воистину!». И тут же вслед за ними с галерей раздался звон щитов, в которые дружно ударили древки копий.

Царственная фигура поднялась с трона. Она теперь казалась ещё выше и монументальней. «Подойди!» — она простерла руку в мою сторону. Не помню, как меня поднесло к ступеням постамента. Я поднялся на три ступеньки и стал совсем близко к величественной особе, которая оказалась выше меня чуть ли не вдвое.

Я видел перед собой расшитый тонкими золотыми нитями плотный темно-красный бархат её одеяния и руку с перстнем на ней, в котором словно горел, наполняясь изнутри красным огнем, раскаленный рубин. Рубин приблизился к моему лицу, и я отчетливо почувствовал его жар. Жар камня коснулся моего лба чуть выше бровей и переносицы. В глазах у меня вспыхнуло, а в голове взорвалось раскатом грома: «Омм!»

Когда сознание вернулось, я обнаружил, что мой Ангел-хранитель ведет меня от замка по зеленому берегу реки к маленькому дощатому причалу, у которого покачивался узкий синий челн с белой полосой вдоль борта и таким же белым форштевнем.

В челне, держа на весу широкое весло, сидел юноша в свободной белой рубахе и белом матросском берете с синим помпоном. Мы прошли по скрипучим, прогибающимся доскам неширокого причала и осторожно погрузились в челнок. Юноша улыбнулся, дождался, пока мы устроимся на дне челнока, и оттолкнулся веслом от причала. Челнок легко заскользил поперек негромко журчащего хрустального потока с качающимися тенями в глубине, наискосок от причала к противоположному берегу, где плакучие ивы задумчиво полоскали свои серебристые ветви в прозрачной воде.

Тихое журчание потока, шепот ив и легкий ветерок, охлаждавший мой обожженный лоб, несли успокоение, мир и, казалось, смывали с моей души и памяти все неприятности, тревоги и земные заботы. Я почувствовал, как мои губы расползаются в беспричинной блаженной улыбке, как это бывает в приятном предвкушении сонного забытья.

Когда челнок уткнулся носом в берег, наш перевозчик воткнул весло в мягкое дно реки, чтобы упереть в него борт челнока и заставить его стоять на месте вопреки небыстрому, но упругому потоку. Мы, балансируя, перебрались с неустойчивого челнока на мягкую траву речного бережка и помахали рукой юноше.

Тот выдернул весло из речного дна, стряхнул с него капли воды и помахал им нам в ответ. Мы вышли из тени ив и двинулись сквозь высокую жесткую степную траву к подножию возвышавшейся за полем горы с острой пирамидальной вершиной, склоны которой были покрыты густым зеленым лесом.

Дойдя до подножия горы, мой Проводник остановился и указал на проход между деревьями: «Вот тропинка, которая приведет тебя на вершину горы к дому Мудрого Старца. Дальше ты пойдешь один. Я останусь ждать тебя внизу. Иди». И он махнул рукой.

Я с благодарностью смотрел на его ладную стройную фигуру в белой тунике и на его открытое лицо, спокойно и приветливо улыбавшееся мне. Весь его вид и его сияющие глаза придали мне дополнительной уверенности в себе, хотя я и так чувствовал сердцем, что мне ничего не угрожает, что я тут свой, что всё и вся вокруг любит и бережет меня. Более того, я теперь это не только чувствовал, я это ЗНАЛ!

Я кивнул, повернулся и пошел вверх по тропинке, вившейся по склону горы между высоких тополей и сосен. Снизу гора казалась не очень высокой и не очень крутой, но я потратил немало сил и немало времени, чтобы одолеть извилистый подъем по узкой тропинке, оскальзываясь на гладких округлых камнях и цепляясь ногами за торчавшие поперек тропы толстые корни деревьев.

Пару раз я попробовал взлететь, но почему-то ничего не получалось — никак не удавалось собрать нужное состояние напряжения в районе солнечного сплетения, чтобы почувствовать привычную, нужную для полета легкость и, оттолкнувшись от земли, подняться в воздух. Видимо, надо было продолжать путь наверх, карабкаясь по крутой тропе на своих двоих.

Раза три я присаживался, чтобы отдышаться, иногда мне начинало казаться, что я проталкиваюсь не через теплый лесной воздух, а сквозь густой кисель, и тогда приходилось медленно и с усилием передвигать ставшими тяжелыми ватные ноги. Но я упорно пёр вперед. Мне ни разу не пришла в голову мысль бросить всё и спуститься обратно вниз.

Когда уже почти на самой вершине горы, где густой лес заметно поредел, я наконец добрел до появившегося внезапно за поворотом тропинки приземистого терема, сложенного из толстых комлей не то сосны, не то кедра, я был уже на последнем издыхании.

Терем обосновался на неширокой площадке под вековым раскидистым дубом, пожалуй, единственным на этой горе. Наверное, так должен выглядеть дуб у сказочного «Лукоморья». По дороге наверх мне не попалось ни одного дуба, только сосны, осины и липы. Одним углом терем будто бы врос в склон горы, и казалось, что он, как гриб, просто сам по себе вылез здесь давным-давно из земли под этим дубом. А может быть, он и вправду вырос из какого-нибудь чудесного желудя, упавшего однажды в незапамятные времена с этого необыкновенного дуба?

Я присел на ступеньки широкого крыльца, сложенного из расколотых вдоль и обструганных толстых сосновых бревен, чтобы немного отдышаться, и тут я почувствовал, что за мной кто-то пристально наблюдает. Я повернул голову влево и увидел на толстом нижнем суку дуба, где-то метрах в трех от меня, необычайно крупного, черного как уголь ворона с тяжелым массивным клювом, пристально уставившегося на меня своими круглыми глазами. От этого взгляда по моей спине пробежал легкий холодок.

Ворон, не отрывая от меня взгляда, вытянул вперед шею и, приоткрыв свой здоровый черный, чуть искривленный клюв, громко и раскатисто каркнул. С дуба сорвалась пара желудей и, грохотнув, как камни, по крытой посеревшим деревянным лемехом крыше терема, скатились по ней и с шорохом провалились в заросли огромных лопухов. За моей спиной послышался скрип двери.

Я вскочил на ноги — на крыльце у открытой тяжелой двери стоял старец с длинной белой бородой и такими же белыми густыми бровями над пронзительными и совсем не стариковскими голубыми глазами. И весь он тоже был белый — в грубой белой холщовой рубахе, подхваченной то ли тонким пояском, то ли просто веревкой, и в таких же холщовых широких шароварах, под которыми я был готов увидеть лапти в дополнение к его сказочному облику. Но старик был в синих китайских кедах на белой резиновой подошве. Он шикнул на ворона: «Nun, warum krächzen Sie?» «А? Чего расшумелся?» и снова устремил свой пронзительный взор на меня. «Немец — по-русски не понимает, — он чуть качнул седой головой в сторону ворона. — Заходи. Можешь не разуваться, полы еще не мыты сегодня». Он повернулся и шагнул через порог внутрь дома. Я последовал за ним.

В тереме было светло, чисто и пахло свежеиспеченным хлебом. Посреди просторного помещения стоял длинный тяжелый деревянный стол с выскобленной добела столешницей, а по обе стороны стола утвердились крепкие широкие деревянные лавки. На столе царил большой, сияющий начищенной медью пузатый самовар на таком же медном подносе.

Старец вытащил из печи горячие булки, свалил их с деревянной лопаты в простую широкую глиняную миску, налил в мисочку поменьше мёду из большого деревянного жбана и сел на скамью поближе к самовару. А мне указал рукой на скамейку по другую сторону стола и стал наливать кипяток из самовара в большой щербатый заварной чайник. По дому разлился запах каких-то трав.

Я почувствовал умиротворение и покой. Усталость стала отпускать ноющую спину и отяжелевшие ноги, и я вдруг понял, что испытываю страшную жажду и не могу дождаться, когда заварится травяной чай и можно будет откусить кусок свежей, ещё теплой булки, облитой прозрачным янтарным мёдом, и запить его большим глотком духовитого горячего напитка.

Старец внимательно наблюдал, как я уплетаю булки с мёдом, и одобрительно кивал головой, улыбаясь глазами, а мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не ел. Возможно, Старец улыбался еще и губами, но с его густыми белыми зарослями на лице об этом можно было только догадываться. И как он ест? Как попадает куском в рот? Как пробирается ложкой сквозь эти джунгли? Наконец я почувствовал, что наелся и напился.

Я отодвинул от себя чашку и сказал: «Спасибо большое, очень вкусно!» «Ну, если ты больше ничего не хочешь, то можешь идти обратно», — в глазах старика сверкнул голубой лукавый огонек. Тут я спохватился и выпрямился на своей лавке: «Нет, я никуда не уйду. Мне нужно узнать самое главное — как видеть то, что есть, как понять, что я вижу, и как отличить реальность от сна, а сон от реальности?»

«А зачем тебе это? — прищурился Старец. — Разве сон, когда ты в нём, менее реален, чем реальность? А реальность лучше сна? Вот я вижу отметку у тебя на лбу, а это значит, что тебе стоит только захотеть, и ты сможешь увидеть даже то, чего никогда не было, и то, что когда-нибудь случится. Но как только ты это увидишь, это станет реальностью, как ты это называешь. Если не в твоем мире, то в другом, соседнем. Не на той «нити бытия», по которой ты движешься во времени со всем своим окружением, но на соседней, очень схожей с твоей. Настолько схожей, что и не отличить от твоей. А если не отличить, то и какая разница? Вот ты точно знаешь, на какой ты «нити бытия» сейчас?

Я опешил. Я понял, что не знаю, что ни в чем не уверен, но почему-то очень хочу это знать. А действительно, зачем? «Но если это не важно, то что тогда важно?» — спросил я. «Смотря для кого, — ухмыльнулся Старец. — Для тебя — состояния, которые ты переживаешь, и поток информации от твоих органов чувств, который через тебя протекает. И любовь, которую ты получаешь и сам даришь этому миру. И это важно не только для тебя, но и для всей Вселенной.

Ты — инструмент Творца и сам Творец. Ну да ты и сам это знаешь. И чем больше чувств, информации, творческих образов и идей ты сквозь себя пропускаешь, чем больше излучаешь любви, тем лучше для тебя и для Вселенной. Даже страдания важны. Причем для тебя в первую очередь, как ни странно. Они помогают двигаться по пути эволюции, мотивируют это движение и расширяют сознание.

Дело в том, что все, что ты делаешь, видишь и чувствуешь, надо осознавать. Лучше осознавать. А для этого хорошо, когда сознание расширяется. Когда сознание расширяется и повышается в своей чистоте и вибрационной частоте, начинают меняться желания, интересы и приоритеты. Со временем ты станешь осознавать, что ты, и только ты сам, являешься Творцом своей жизни вопреки всем внешним видимым обстоятельствам.

Тогда ты научишься принимать на себя ответственность за собственную жизнь, как подобает истинному Мастеру-Творцу, вместо того чтобы вслепую в панике метаться из стороны в сторону под ударами якобы независящих от тебя внешних жизненных обстоятельств. Ты сможешь использовать свой опыт и знания, чтобы создавать для себя новую реальность, ту, которую ты сам захочешь.

Ты сможешь создать жизнь, наполненную красотой, радостью, легкостью, любовью и счастьем. Если ты правда поверишь, что это возможно, поверишь всем сердцем, что ты можешь творить реальности, когда очистишь сознание от старых убеждений и стереотипов, которые только мешают и создают ненужные ограничения, твои желания и мечты станут претворяться в жизнь и становиться реальностью. Ты будешь жить той жизнью, которую всегда внутренне желал, может и неосознанно, и боялся даже признаться себе в этом, потому что это казалось чем-то нереальным, этакой далекой несбыточной голубой мечтой.

Он замолчал, пристально вглядываясь в меня — понимаю ли я, о чем он говорит. «Старче, — сказал я, — а может человек жить сразу в нескольких реальностях? Скажем, порхать как мотылек из одной реальности в другую?» «Человек не может, а сознание может. Но зачем? Ты же слышал, ты можешь создавать себе любую реальность. Создай и живи. Люби и радуйся! И лучше это делать на той нити реальности, на которой ты рожден.

Ты ведь не просто так попал именно в эту реальность, в этот мир. В этом есть предначертание, эволюционный замысел. Да, ты в состоянии перенестись сознанием в параллельную, схожую с твоей реальность и жить там, но это будет против предначертания. Ты можешь даже смещать свой фокус сборки на другие моменты времени и на других «нитях», но это будет вне замысла Творца. Подумай об этом.

Ключевой вопрос — зачем? Удовлетворять любопытство, насыщать жажду познания и расширять сознание лучше в данной тебе реальности, в реальности, выбранной тобой самим до рождения. Там, где лежат твои кармические связи всех уровней. А если хочешь что-то изменить в своей жизни, то просто сделай это. Это в силах любого живущего. Просто будь свободным и открытым для всего нового. И точно знай, чего ты хочешь». Тут Старец усмехнулся, а я в задумчивости крутил пустую чашку на блюдце, стараясь осознать и уложить в своем новом сознании всё услышанное.

Старец встал и взял у меня из рук чашку: «Тебе пора возвращаться. Скоро начнет темнеть». Потом посмотрел на меня очень внимательно, притронулся пальцем к моему лбу над бровями, поцокал языком и сказал негромко: «Можно видеть, не глядя, и не видеть, смотря в упор. И ещё запомни очень мудрые слова — «Если хочешь постичь ясную истину, не заботься об истинном и ложном. Конфликт между истинным и ложным — это болезнь ума». «Да-да, это я знаю…» — пробормотал я задумчиво.

«Знать — мало, даже и понимать — тоже мало, надо ПРИНИМАТЬ как истину, причем принимать не умом, а сердцем, всем своим естеством, сделать это своей органикой, своей сущностью. Тогда будет толк, и жизнь начнет меняться!» Я покачал головой и поднял глаза. Старец смотрел на меня как-то по-доброму снисходительно.

Я вдруг испытал такую симпатию и благодарность к этому белоснежному средоточию мудрости и доброты, что со слезами на глазах вскочил со скамейки, горячо поблагодарил Старца, прижав руки к груди, и поклонился ему в пояс, по старому сказочному обычаю. Мой взгляд упал на носки синих кед, и я тут же выпрямился.

Старец засмеялся и проводил меня на крыльцо: «Ну давай, отправляйся, дорога неблизкая — через лес, а ну как стемнеет, как станешь добираться». Он смотрел на меня, а в глазах его прыгали лукавые искорки. «До свидания», — я спустился с крыльца, представляя себе дорогу с горы через темный лес по едва заметной тропинке, по скользким камням и предательски торчащим кореньям.

И тут меня прошибло, в голове вспыхнули слова Старца: «Создавай сам свою реальность!» Я засмеялся, собрал все внимание в области солнечного сплетения и, оттолкнувшись от земли, легко поднялся в воздух и полетел сквозь листву к верхушкам деревьев.

Снизу донеслось удивленное и осуждающее гортанное карканье ворона и звонкий молодой смех Старца. Я поднялся выше деревьев, потом еще выше и, исполненный легкостью и безбрежной, как небо, радостью, быстро полетел сначала вверх, туда, где я был один — только я, бескрайнее светлое голубое небо и яркий диск солнца.

Подхваченный этой радостью, как вихрем, я устремился вперед, оставив далеко внизу зеленые кудри леса, поднимаясь все выше и выше в небесную синь. Восторг распирал мою грудь, я раскинул в стороны руки, словно хотел обнять все небо, и закричал навстречу ветру: «О-го-го!»

В ту же секунду я услышал откуда-то справа эхо своего голоса, что было немыслимо в пустоте голубого пространства, и вдруг желтый сияющий диск клонившегося к западу солнца разъехался на два диска, и мне показалось, что от неба до земли мгновенно поставили огромное зеркало, в котором отразилось солнце, небо, земля внизу… И еще я увидел справа от себя в этом гигантском зеркале маленькую фигуру летящего человека с так же раскинутыми в стороны руками, кричащим навстречу ветру, как и я.

Это видение длилось секунду, потом гигантское зеркало поперек горизонта исчезло так же внезапно, как и появилось, а вместе с ним исчезла летящая фигура и второе солнце. Я взглянул вниз на землю и начал спускаться спокойно и уверенно, как вольный орел прерий, описывая большие круги, к тому месту, где меня ждал мой Проводник.

Проводник встретил меня на краю обширного цветущего яблоневого сада. Белые лепестки маленьких ароматных цветков, кружась в воздухе, прозрачным дождиком тихо падали на землю, укрывая мягкую зеленую траву белым, как снег, пушистым покровом.

Мой Ангел внимательно и долго всматривался в моё сияющее лицо, наконец, удовлетворенно улыбнулся и сказал: «У тебя был трудный день, тебе надо успокоиться и отдохнуть. Пойдем, я тебя провожу».

Он указал на белую «пушкинскую» скамейку с резной спинкой в глубине сада, всю засыпанную лепестками яблоневых соцветий, и, взяв меня за руку, как маленького ребенка, повел под свод цветущего сада.

Мне снова стало спокойно, легко и беззаботно, как в детстве, когда я гулял с бабушкой во дворе нашего дома. Я шёл, держась за надежную крепкую руку, не думая ни о чём, просто растворяясь в бытии, вдыхая ни с чем не сравнимый аромат цветущих яблонь, а мне на плечи, голову и лицо мягко, беззвучно и ласково падал дождь осыпающихся легких белых нежных лепестков.

Я ещё чувствовал ласковые прикосновения лепестков к своему лицу, когда из белой пелены выплыло знакомое и такое неожиданное в этот момент лицо Кёрка. Он держал меня за руку. Я глубоко вздохнул, смахнул с век сонное оцепенение, зачем-то потрогал лоб чуть выше бровей и сел на кресле, выпрямив спину.

Кёрк улыбнулся, вглядываясь в мои глаза: «How are you?» («Ты как?») «I’m fine» («Все хорошо»), — улыбнулся я в ответ, чувствуя удивительную легкость во всем теле и кружащийся сумбур мыслей и растворяющихся видений в голове. Кёрк похлопал меня по тыльной стороне ладони и помог подняться с кресла. Я ещё раз сказал ему спасибо и пошел к открытому окну, чтобы глотнуть свежего вечернего воздуха.

Я смотрел, как опускаются на остывающие крыши домов московские сумерки, чувствуя некое родство с этим бездонным, наливающимся вечерней синевой прохладным небом, когда почувствовал, что меня кто-то взял под руку. Я обернулся. Рядом со мной стояла Ирэн.

«Я что-то говорил в трансе?» — вдруг озаботился я. «Немного. Иногда отвечал на вопросы Кёрка. Особенно вначале, когда повстречал свой Полный Потенциал». «А-а, он был моим проводником». «Да, я примерно представляю, по каким местам и архетипам он тебя провел. Когда соберешься с мыслями, расскажешь поподробнее, если захочешь, конечно, — улыбнулась Ирэн. — Кёрк говорил с тобой по-английски, а ты отвечал ему по-русски. Пришлось подключить переводчицу…»

Я повез Ирэн к её дому, стараясь совладать с разбегающимися мыслями и рассказать ей по дороге о своих ощущениях и впечатлениях от пребывания в трансе и о том, как я все это оцениваю и что по этому поводу думаю. Рассказ получался путаным, с продолжительными паузами — я еще не совсем пришел в себя после своего путешествия в ярком мире грез и всех этих живых видений. Если это были видения. У меня было полное ощущение, что всё это происходило со мной в реальности. Ирэн слушала внимательно, не перебивая, иногда в паузах задавая уточняющие вопросы, причем весьма уместные, будто и сама тоже ходила вместе со мной по тем полям и садам.

У её дома она, прежде чем выйти из машины, немного помолчала и произнесла, глядя куда-то себе под ноги: «Мне тут недавно попалась одна книжица, посвященная даосским практикам, ну, книжица в целом — так себе, для дилетантов, но там была одна очень интересная притча, я её запомнила.

Вот послушай: однажды мудрецу Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка. Он весело порхал с цветка на цветок и был совершенно счастлив. Он не знал, что он — Чжоу. Но потом он проснулся и удивился тому, что он — Чжоу. «Странное дело, — подумал он, — то ли Чжоу снилось, что он — бабочка, то ли бабочке снится сейчас, что он — Чжоу?»

Хорошо, да? Видишь ли, по большому счету, человек, который думает, что открывает тайну мира и своего места в нём, решает именно такую задачку. И, конечно, он путается. Потому что логика здесь не поможет. Здесь нужно применять сердце».

Она опять задумалась. «Знаешь что, — подняла она голову, словно очнувшись, — мы сделаем так: ты поезжай домой, анализируй и переваривай полученные впечатления, а я загляну в кое-какую литературу и ещё поговорю с кое-какими умными людьми. А на следующей неделе ты мне позвони — обменяемся мыслями и подумаем, что дальше с этим делать».

Ирэн улыбнулась, похлопала меня по плечу и вышла из машины. У подъезда она обернулась и помахала на прощание рукой. А я сидел в задумчивости, пытаясь уложить в голове всё увиденное и услышанное, а перед моим внутренним взором легко и бесшумно порхали голубоватые полупрозрачные мотыльки. Как там — «…перелетал с цветка на цветок и был счастлив…»?

Я остановил машину недалеко от входа в подземный переход, где был пункт проявки плёнок «Кодак», и вылез из машины. Заперев дверь, я сунул руку в задний карман брюк, но квитанции там не было. В панике обыскал все карманы, но квитанции не было нигде. Черт, куда она могла подеваться? Может, выпала, когда я одевался? Или когда валялся в кресле у Кёрка?

Я перерыл содержимое кейса, но и там квитанции не обнаружилось. Чертыхаясь и кляня всё на свете, я влез обратно в машину, зло хлопнул дверью и быстро поехал к дому. Войдя в дом, я устало рухнул в кресло, стараясь успокоиться и прийти в себя после этого полного событиями и переживаниями дня.

Я бросил взгляд на журнальный стол, вяло надеясь, что, может быть, на нем я увижу забытую квитанцию, и аж подпрыгнул на кресле! На столе лежал желтый конверт с логотипом «Кодак»! Я схватил конверт, высыпал из него на стол фотографии и стал их судорожно разбирать. Я даже не стал задаваться вопросом — откуда здесь фотографии и когда я их успел принести? Или — кто их сюда принес? Устал я от этих вопросов.

Я перетасовывал фотографии, как будто в них мог найти ответы на свои бесконечные вопросы и загадки или хотя бы зацепку, какой-нибудь намек на их разгадку. Мне снова нужна была опора, пусть шаткая, но опора под ногами в этой зыбкой реальности. Реальности, ха! Особенно после сегодняшних ошеломляющих откровений.

Но это были всего лишь снимки дачи, берез, хозяев, Серёжки и прочее и прочее. В целом все получилось неплохо: и закат, и ажурные кружева берез, через которые проливались солнечные лучики, и Виктор Николаевич в обнимку с Анной Ивановной, и Серёжка, несущий на плече длинную доску, и, в общем, все остальные кадры тоже. Но я искал снимки с Ириной, которые я сделал у лесного озера на трехствольной сосне.

Я дважды перебрал все фотографии, но кадров с Ириной не было. Я пересчитал карточки. Их оказалось тридцать две. Последних четырех кадров не было. Я вытряхнул из маленького кармашка конверта нарезанную короткими полосками пленку и стал разглядывать ее на просвет. На одном кусочке четыре кадра были просто черными — значит, на них ничего не было снято. Вот они — те самые четыре кадра, на которых должна была быть Ирина, но вместо неё была безнадежная чернота.

Я снова рухнул в кресло и закрыл глаза. «Сон бабочки», понимаешь! Всё — с меня хватит! Как же мне сейчас был нужен тот мой Проводник, мое Высшее Я! Я вдруг снова малодушно почувствовал себя мелким раздавленным червяком…

На Смоленской площади я выбрался, наконец, из переполненного людьми душного трамвая и сразу же направился во Второй Гастроном. Зайдя в двери, я попал в большой торговый шумный зал с высокими потолками, украшенными цветными живописными плафонами. Кассы находятся в центре зала, и, чтобы не проталкиваться сквозь толпу покупателей, я отталкиваюсь от пола и взлетаю по широкой дуге в высоком прыжке к потолку, туда, к плафону. Люди внизу смотрят на меня, задрав головы, с удивлением, но без испуга.

На меня вдруг накатывает игривое настроение, я решаю немного пошалить и похулиганить — опускаясь в прыжке к мраморному полу магазина, цепляю на лету рукой и опрокидываю легкую будку торговца трамвайными билетами, стоявшую у касс гастронома. Из лежащей на боку будки доносятся приглушенные крики и ругань продавца билетов. Отталкиваюсь от пола и снова взлетаю по дуге к потолку, на ходу срывая с зазевавшегося усатого грузина клетчатую кепку, и забрасываю её на свисающую с потолка роскошную хрустальную театральную люстру.

Под гвалт и возмущенные крики с хохотом вылетаю из гастронома, и первое, что вижу — это здание КГБ, которое стоит на месте высотного здания МИД. Меня это здорово удивляет, но разбираться нет времени. Я опускаюсь на землю, оглядываюсь по сторонам и, как ни в чем не бывало, чинно иду по тротуару и сворачиваю на Арбат. Но всё-таки мне не удается остаться незамеченным. Краем глаза вижу, что сзади меня нагоняют какие-то зловещие, одетые во всё черное люди. Кто они? Агенты КГБ? Думать некогда, надо уносить ноги!

Чтобы оторваться от преследователей и ускользнуть, я в панике начинаю делать акробатические кульбиты и, стараясь взлететь повыше и перепрыгнуть через головы подступающих «агентов», взлетаю в прыжке на крышу какого-то неустойчивого строения, представляющего собой каркас, собранный из деревянных брусьев, между которыми натянута плотная черная бумага. Мои преследователи в чёрных плащах и таких же чёрных шляпах со свирепым выражением на перекошенных злобой китайских лицах пытаются вскарабкаться, как чёрные пауки, на это легкое строение.

Вдруг главный из этой шайки, взобравшийся выше всех, прячет под шляпой свой злобный раскосый взгляд и кричит вниз остальным: «Осторожно! У него меч Зигфрида!» И тут я замечаю, что я, стоя на покатой фанерной крыше, оказывается, размахиваю длинной тонкой полосой плотной белой бумаги.

Преследователи в испуге скатываются обратно на мостовую и быстро растворяются в толпе людей, продолжавших всё это время спокойно прогуливаться по Арбату, не обращая внимания на мои прыжки и моих чёрных преследователей. Я, оглядевшись и успокоившись, тоже осторожно спускаюсь вниз с крыши на землю и направляюсь обратно к Смоленской площади. Вдруг раздается вой сирены, возникает паника, все куда-то бегут, кричат: «В убежище! В убежище! Китайские ракеты!»

Толпа сметает меня и тащит в другую сторону от площади, и мы все, толкаясь и наступая друг другу на ноги, мчимся куда-то вдоль улицы и оказываемся на широкой мраморной лестнице, ведущей вниз. Толпа скатывается по этой лестнице, и я вижу, что вокруг меня всем плохо, будто нас всех отравили каким-то ядовитым газом.

Меня оттесняют к перилам лестницы, и я чуть не падаю на девушку в белом платье с широкими оранжевыми полосами, которая стоит на коленях — её рвет прямо на мраморные ступени. Я в изнеможении от этого панического бега и в полном отчаянии громко восклицаю: «Где же спаситель?», поворачиваюсь и смотрю вверх, навстречу бегущим по лестнице людям.

Рядом со мной появляется молодой обнаженный мужчина с густыми темными волосами и заявляет негромко, печально глядя мне прямо в глаза: «Я — спаситель…». Я с надеждой кидаюсь к нему, но вижу, что и он, похоже, тоже в отчаянии. «Что делать, спаситель? Что делать?», но он, понурившись, молчит и только печально качает головой. Я в приступе нахлынувшей ярости от его беспомощности и горечи от крушения нашей последней надежды тычу ему в обнаженный бок острым стилетом, неожиданно оказавшимся у меня в руке. В этот момент я вижу, что мои руки почему-то в ярко-желтой пене рвоты.

Спаситель грустно и с укоризной смотрит на меня, зажав рукой кровоточащую рану в боку, и опускается на ступени. Я в ужасе от содеянного отбрасываю стилет, он звенит, скатываясь по ступеням, а я устремляюсь бегом вниз и оказываюсь на мощеной булыжником неширокой площади, окруженной двух- и трехэтажными домами, окрашенными в светло-розовый и светло-желтый цвета. Вокруг меня множество оборванных, растрепанных женщин, они кричат, дерутся, таскают друг друга за нечесаные космы и вырывают друг у друга из рук какие-то объедки жуткого, отвратительного вида.

Меня охватывает чувство омерзения от этого зрелища, а потом возвращается ощущение опасности и понимание, что нас предали, мы все оказались в смертельной ловушке, и надо спасаться. Я в непроходящем чувстве отчаяния отталкиваюсь от камней площади и снова взлетаю в воздух в парящем гигантском прыжке. И о чудо! Когда я оказываюсь высоко в воздухе, чувства опасности, страха и отчаяния исчезают, и меня охватывает ощущение душевного подъема, удивительной легкости и светлой безбрежной радости! И всё вокруг вдруг тоже чудесным образом преображается. Отсюда сверху я вижу, понимаю, что всё вокруг другое и все вокруг совсем другие, и даже те, что ловили меня, они тоже совсем не то, что мне казалось.

Я медленно опускаюсь вниз и оглядываюсь вокруг себя. Да, паника, ужас и отчаяние закончились, всё преобразилось, у всех, на кого ни взгляни, молодые светлые светящиеся лица, все одеты в роскошные одежды — то ли нарядные тяжелые тоги, то ли дорогие балахоны темно-синего, бордового и пурпурного цвета. На головах у всех остроконечные золотистые колпаки из блестящей мягкой ткани. Я снова взлетаю и быстро лечу горизонтально на уровне голов собравшихся на площади людей, как будто специально выстроившихся в ряд.

Я лечу, раскинув руки, накрытые полами откуда-то взявшегося сиреневого плаща, и краем этого плаща легко, как крылом, касаюсь головы или лица каждого, мимо кого пролетаю. Их лица и устремленные на меня глаза сияют любовью. У меня ощущение удивительной радости, счастья и легкости. «Я люблю вас всех! Я люблю тебя!» — говорю каждому, кого касаюсь, и всем одновременно.

Одна фигура на голову выше всех в ряду, она тоже в роскошном тёмно-лиловом балахоне до пят, но на ней не золотистый, а черный колпак и глухая чёрная маска на лице. Я подлетаю к ней, беру руками за голову: «И тебя люблю и принимаю!» И в этот момент я понимаю, что это — Смерть! Я начинаю снимать с её лица чёрную маску, вижу, что под ней другая — темно-фиолетовая, под этой опять чёрная, но ни на одной из масок нет прорезей для глаз.

Я чувствую, что должен увидеть её лицо, что это смертельно опасно, что это приведет к моей смерти, но я понимаю, что должен это сделать, что надо умереть, надо принять Смерть, чтобы преобразиться, возродиться.

Но тут меня начинает охватывать ужас от предчувствия того, что я могу увидеть под этой последней маской. Что там — голый череп? Или что-то еще страшнее? Всё тело охватывает слабость от накатившегося страха, и… я просыпаюсь.

Слышу, как часы в гостиной бьют четыре раза. В области солнечного сплетения — резкая, пульсирующая жгучая боль, которая не проходит несколько минут. Последняя мысль перед окончательным пробуждением: «Это была проекция астрального тела…»

…все ещё 23 июля, вторник

Когда консультация закончилась, я вышел из широких дверей высокого стеклянного здания нового корпуса гуманитарных наук Университета и направился к своей машине, вытаскивая на ходу из кармана ключи. Я уже открывал дверцу, когда меня окликнула моя однокурсница Ольга. Я обернулся и искренне заулыбался ей навстречу, а она быстро шла ко мне в своей полупрозрачной летящей рубашке, сквозь которую просвечивало белье телесного цвета, и яркой желтой юбке выше круглых коленок.

Она мне очень нравилась. Она была очень хороша — прелестна в своей молодости, ей не было еще и двадцати четырех лет, хотя она, увы, уже была замужем и имела маленькую дочку. Безупречный овал лица с точеным носом, розовыми пухлыми чувственными губами, большими синими глазами и высоким лбом над темными бровями обрамляли густые, аккуратно подстриженные светло-русые волосы. Длинная шея изящной линией плавно переходила в гладкие, чуть покатые плечи. Рождение дочери придало ее формам дополнительный объем и вместе с тем дополнительную мягкость и женственность.

А как она могла взглянуть своими огромными синими глазами, слегка опустив голову! Под этим её взглядом я просто таял и тонул в нежности. К тому же она была большой умницей, начитанной и очень приятной собеседницей — умела внимательно слушать, не перебивая и не влезая с репликами и замечаниями, даже когда ей было что сказать по поводу услышанного.

Она подошла и спросила, в какую сторону я поеду, и, как обычно, попросила подвезти её до центра, до метро. Она села на переднее сиденье рядом со мной, смущая меня своими голыми коленками и случайными прикосновениями к ним, когда я брался за рычаг переключения передач. Наверняка ее женская интуиция подсказывала ей, что ее привлекательность и эти случайные прикосновения держат меня в легком напряжении, но, уверен, эта власть над мужчиной доставляла ей, как и любой настоящей, пусть даже и самой юной женщине, бессознательное, а может и сознательное удовольствие.

Мы выехали с территории Университета и свернули в сторону Ломоносовского проспекта. Ольга спросила, как у меня прошла консультация, и замолчала. Я вяло и коротко поведал о своей встрече с куратором и в свою очередь спросил: «А как у тебя? Какую выбрала тему для работы и доклада?» «Я взяла прямо по Фрейду — базовые силы: Эрос и Танатос», — театрально значительно и торжественно произнесла Ольга, справляясь с улыбкой. «Ого, — восхитился я. — Ничего себе! Весьма объемная тема. В короткой статье её и не осветишь всесторонне. И что, получается?» Ольга засмеялась и отмахнулась. «А что у тебя?» — спросила она быстро. «А у меня всё проще — авторская методика работы со сновидениями. По вашей с Фрейдом терминологии получается — Гипнос!» Пришла моя очередь рассмеяться.

«А знаешь, — продолжил я, чуть помолчав, — если твою и мою тему объединить, то могло бы получиться очень интересно. Представь — „Эрос и Гипнос“. Любовь и Сон! И не так тяжеловесно, объемно и мрачно, как „Эрос и Танатос“, Любовь и Смерть! Ведь наши сны, как правило, пропитаны любовью, чувственностью, желанием. Которые переполняют наше подсознание и рвутся наружу из-под культурного контроля и давления условностей. А? Как считаешь? Интересная тема?» Ольга сидела с едва заметной улыбкой, глядя вдаль сквозь лобовое стекло.

Вдруг её ноздри слегка расширились, и она чуть кивнула головой: «Да, было бы интересно. Может быть. Но моя тема… У меня уже все почти готово…» Она опустила глаза. Я задумался: «Мне показалось, или тут действительно есть подтекст? Второй скрытый смысл? Она поняла мою спонтанную, не совсем осознанную игру? И приняла её?» Машинка подкатилась к выезду на Ломоносовский проспект и встала у светофора. Повисло молчание.

Я то и дело косился на эту красоту рядом с собой и думал — ну вот что нам, мужикам, надо, такая чудная девочка, а муж ее, похоже, заглядывается налево. Из наших прежних разговоров я вынес, что у них с мужем последнее время не очень ладится — после рождения дочери он, с ее слов, заметно охладел к своей молодой жене и стал проявлять некоторую отстраненность.

Вот чем объяснить эту нашу обычную мужскую утрату интереса даже к самой привлекательной женщине по прохождении времени? Пресыщением, привыканием, постоянной тягой к новому и еще непознанному? Охота завершилась удачно, цель достигнута, недостижимая мечта превратилась в доступную обыденность, и мы начинаем озираться в поисках следующей желанной жертвы?

Наконец, я не удержался и задал вопрос, не отрывая взгляда от светофора, который должен был вот-вот загореться зеленым светом: «Оль, ты так рано вышла замуж, фактически сразу после школы, это что — безумная любовь, или обстоятельства сложились как-то так, что нельзя было тянуть?» Ольга слегка улыбнулась, ее нисколько не смутил мой вопрос, и спокойно ответила: «Да, тогда казалось, что мы оба безумно влюблены друг в друга. Мне тогда не было еще и девятнадцати…»

Я притормозил у метро. Собираясь выйти из машины, Ольга потянула за ручку двери, которая, щелкнув, приоткрылась, сказала: «Спасибо» и, еще не вставая с сиденья, потянулась, чтобы традиционно чмокнуть меня в щеку, горячую от наполнявшего кабину знойного воздуха, но больше от откровенного длинного разговора о ней, её муже, о любви, сексе и разном отношении к любви и сексу нас, мужчин, и их — женщин.

Вдруг жаркая волна всколыхнулась плотным пузырем и пронеслась у меня внутри от живота к макушке, и я, не вполне отдавая себе отчет в том, что делаю, под влиянием какого-то мощного импульса, резко повернул голову, и её невинный поцелуй пришелся не в щеку, а в губы.

Это произвело заведомо ошеломляющее впечатление — Ольга от неожиданности замерла, широко раскрыв глаза от удивления, а я, отдаваясь поднявшейся внутри горячей волне, мягко обхватил ладонью её затылок и затянул этот поцелуй, нежно прихватывая своими губами её раздвинувшиеся влажные губы. И этот её поцелуй из категории ничего не значащего дружеского «чмок, пока!» перешел в совершенно, совершенно иное качество.

Ольга закрыла глаза, расслабила плечи и стала отвечать мне, тоже шевеля своими мягкими нежными губами, пока я топил свои пальцы в её пушистых волосах, а потом моя рука соскользнула на её грудь…

Сзади нетерпеливо и нервно посигналили. Мы оторвались друг от друга, будто очнулись от сна. Ольга спокойно и серьезно светила своей синевой мне в глаза. Потом улыбка чуть растянула ее припухшие влажные губы, она легким движением коснулась пальцем кончика моего носа, распахнула дверь и грациозно выпорхнула из машины.

Я смотрел ей вслед, пока она быстро шла ко входу в метро в своей желтой юбке, и ждал, что она обернется. Но она не обернулась и скрылась за тяжелой качающейся дверью. Сзади снова резко и раздраженно заверещал клаксон. Я нажал педаль газа и рванул с места. Я чувствовал, что погружаюсь в знакомое состояние блаженной влюбленности, которая теплым потоком затапливала меня изнутри. Да, влюбляюсь-то я на раз, а ведь у неё семья, муж, дочка… И, господи, до чего же славная девочка!

Заехав еще в пару мест по своим денежным делам, я потолкался по душным пробкам по дороге к дому и, наконец, остановил машину недалеко от подземного перехода, где был пункт проявки фотопленок «Кодак». Я достал из заднего кармана джинсов квитанцию на печать фотографий, которую взял утром со столика. Еще раз проверил — да, срок исполнения — сегодня. Так, заберем снимки, рассмотрим, а вдруг на них окажется что-то, что поможет прояснить весь этот абсурд, особенно с перемещением в пространстве, вдруг появится хоть какая-то зацепочка, чтобы приоткрыть дверь к разгадкам всех, преследующих меня загадок.

С этой мыслью я решительно широко распахнул дверь машины и вышагнул в отступающий предвечерний зной летнего города. По широкому тротуару, несмотря на пыльную городскую жару, активно и целеустремленно спешили пешеходы по своим неотложным, важным и очень срочным делам. Я снова глянул на квитанцию, убедился, что она точно выдана в пункте, расположенном в этом переходе, и поднял глаза, чтобы двинуться вперед.

Знаете, бывает так, что неожиданно попавшая в поле зрения мимолетная картина вдруг производит на вас очень сильное, яркое впечатление и запоминается на всю жизнь. Как вспышка — раз, и отпечаток в памяти навсегда. Причем это может быть совершенно обычная картина, но ее отпечаток будет с вами до конца дней.

Такая вспышка случилась и в этот раз — я поднял глаза и увидел, что навстречу мне быстро идет молодая женщина. От её стремительного движения и от дуновения теплого встречного ветра летящее бежевое платье из какой-то тонкой материи облепило её тело так, что все его детали — откинутые назад плечи, упруго подрагивающие при каждом шаге свободные от лифчика груди, стройные ноги, острые колени, выпуклые крепкие бедра и даже двойной бугорок между ними — были настолько подробно представлены взору, что при первом взгляде мне показалось, что она совершенно голая, подобно обнаженным античным статуям с их рельефными выпуклостями и впадинами, в мельчайших подробностях тщательно и тонко вырезанными из мрамора искусным афинским мастером.

Она пролетела мимо, обдав меня волной волнующих сладких духов, шлейф которых еще долго вихрился за ней в воздухе, пока я, остолбенев, провожал её изумленным взглядом. Через пару секунд я пришел в себя, выдохнул и двинулся сквозь этот истончающийся, ускользающий аромат к ступеням подземного перехода, сжимая во мгновенно вспотевшей ладони квитанцию «Кодак».

Дома я просмотрел фотографии, убедился, что всё, что было на пленке, снимал я сам, и, так и не найдя в них ничего неожиданного и необыкновенного, кроме того, что их было тридцать две, а не тридцать шесть, как должно быть, когда пленка отснята до конца, до последнего кадра, разочарованно сложил их обратно в плотный желтый конверт с фирменным знаком «Кодак» и бросил на журнальный столик в гостиной.

После ужина я уселся в кресло перед телевизором, но сосредоточиться на голливудском фильме никак не удавалось, да не очень-то и хотелось — все мысли вертелись вокруг Ольги, нашего поцелуя, ее мягких теплых губ, синевы прощального взгляда и желтой юбки, исчезающей за дверями метро.

Это был очередной жаркий день. Солнце нещадно давило на макушку. Я постоял еще немного на вершине холма, покрытого выгоревшей пожелтевшей травой, и двинулся вниз к озеру. Настроение было прекрасным, приподнятым и светлым. Я расстегнул свою широкую белую батистовую рубашку и быстро и легко побежал по пыльной дороге вниз с холма к озеру, которое сверкало справа от меня на солнце своей гладью в долине между холмами. Встречный ветер трепал тонкую рубашку, она облепляла мое тело и плескалась за спиной белыми крыльями. У меня мелькнула нарциссическая мысль: «А, наверное, красивое зрелище я представляю — такой загорелый, бегущий в развевающейся белоснежной рубашке!»

Я приближался к озеру и чувствовал непреодолимое желание прямо с разбегу с восторгом плюхнуться в воду, подняв тучу брызг, даже не сняв одежду. Было ясно, что моя замечательная белая рубашка, конечно, намокнет, потеряет свой роскошный вид, и ее стало немного жаль.

Подбежав к озеру ближе, я увидел на берегу группу возбужденных рыбаков, которые тянули крепкие лески, пытаясь вытащить из воды что-то явно большое и массивное, грузно шевелящееся в воде у берега, опутанное этими лесками. Увидев эту картину, я, растолкав рыбаков, не раздумывая, решительно бросаюсь в воду и понимаю, что там медленно, тяжело вздымая бока, еле движется замученный кит, размером с крупную касатку.

Под неодобрительный гул и ругань рыбаков я рву и сдираю с его мокрых блестящих серых боков опутывавшие его лески, потом пытаюсь помочь ему перевернуться на брюхо и отплыть от берега. Я прикладываю яростные усилия, и после нескольких отчаянных попыток мне все же удается оттолкнуть его массивное тело от берега в более глубокую воду.

Попав на глубину и освободившись от пут, кит постепенно приходит в себя, начинает шевелить хвостом, шумно выдыхать, выпуская фонтаны пара из дыхала, и его тело наливается мощью. Он всё уверенней движется вдаль от берега к открытому пространству, которое разворачивается всё шире и шире, противоположный берег с его изумрудными холмами тускнеет и отодвигается всё дальше и дальше, пока окончательно не тает в дымке и уходит за горизонт, а озеро превращается в безбрежное синее море. И туда, вдаль, к горизонту устремляется оживший кит.

Я успеваю схватить его за скользкий спинной плавник и плыву рядом, чувствуя, как он с каждым новым ударом хвоста набирает силу и скорость. И вот мы уже стремительно несемся вперед, рассекая воду и оставляя за собой искрящиеся хрустальные буруны. Я крепко вцепился в скользкий мокрый плавник кита, чтобы меня не сорвало набегающим потоком, а навстречу нам попадаются головы купающихся, и я опасаюсь, что мы можем на них налететь и притопить, но их разносит волной от нашего движения в разные стороны.

И вот мы уже на открытом просторе. Брызги взлетают вверх сверкающими в солнечных лучах бриллиантами, и от скорости захватывает дух. Меня охватывает сияющий восторг от этого стремительного движения и от ощущения удивительной свободы.

…и снова 24 июля, среда, утро

Утро началось довольно поздно и прошло в неспешных обыденных делах и подготовке к поездке к Ирэн. Особенных пробок на улицах по дороге к её дому не было. Я запарковал машину у тротуара на въезде во двор и ровно в 14:00 нажал на кнопку звонка квартиры Ирэн. Ирэн открыла дверь сразу, приветливо улыбаясь мне с порога. Она была в легкой цветастой блузке и белоснежных шортах.

Ирэн была старше меня на десять лет, но выглядела молодо — ей, с её спортивной фигурой, никак нельзя было дать больше сорока, особенно в этих шортиках, открывавших её стройные крепкие ноги с миниатюрными ступнями в мягких домашних туфельках тридцать шестого размера. И почему у сегодняшних девушек размер ноги начинается от тридцать девятого-сорокового? Её пышные рыжие волосы были тщательно расчесаны, и их волнистые концы с еле заметной легкой серебринкой тонких паутинок седины лежали на плечах.

«Привет! Вот приехал, как договаривались. К тебе можно?» — бодро начал я с порога. «Да, конечно, заходи, я тебя жду. О, неплохой загар! На море успел скататься?» — спросила она. «Да нет, это на даче, на Москве-реке. Погоды-то какие стоят!», — махнул я рукой в сторону окна. «Да, жарко. Лето в этом году нас балует!» — Ирэн провела меня в гостиную и усадила в кресло. «Сейчас сделаю чай с алтайскими травами. А ты по делу или так — соскучился?» — её лицо осветилось лукавой улыбкой.

«Вообще-то по делу. Ну и соскучился, конечно», — улыбнулся я в ответ. «Смотри, времени у нас не так уж много!» — Ирэн, озорно блеснув глазами, театрально кокетливо повела плечами и ушла в кухню ставить чайник. «Куда-то собираешься?» — спросил я громко ей вдогонку. «Да, — донеслось из кухни, — мне сегодня к пяти часам надо быть на семинаре. Приехал Кёрк Ректор. Помнишь его? Ходили на занятия по холодинамике». «Конечно помню, отлично помню, — ответил я, напрягая голос, — мы же после выездного семинара принимали его у тебя дома с какой-то влюбленной в него дурехой-ученицей и потчевали осетриной, „запеченной по-русски“. Ты забыла?»

Я огляделся. Балконная дверь была раскрыта настежь, но это не помогало одолеть дневную духоту — занавески висели совершенно неподвижно, никакого движения воздуха. В комнате мало что изменилось с тех пор, как я тут был в последний раз. А прошло с тех пор… уже пять лет. Та же светлая мебель, те же книги в шкафу и на полках, тот же в углу антикварный ледник темного дерева — холодильник прошлого века, но теперь на него взгромоздился, сверкая антрацитом пластика и хромом, современный музыкальный центр.

Стена над диваном была увешана изумительными коллажами в глубоких черных рамах. Коллажи Ирэн делала сама в свободное от работы и духовных практик время. Она изготовляла их из всего, что подворачивалось под руку: осколков зеркал, цветных стекляшек и фарфора, ярких пушистых перьев каких-то экзотических птиц, бусин разного калибра, залитых тонким воском цветочков из окрашенной яичной скорлупы и чего-то там еще, чью природу сразу было и не распознать. Получалось очень декоративно, изящно и мило. Она могла бы их продавать, но она ничего не продавала.

Вскоре хозяйка вернулась с подносиком, на котором стоял заварной чайник и две изящные чашки тонкого фарфора, поставила поднос на массивный журнальный столик, инкрустированный перламутром, села в кресло по другую сторону стола и принялась разливать чай в чашки тонкой звенящей струйкой. «Ну, рассказывай — как жизнь течет, что привело тебя в наши палестины? Видно, дело серьезное, раз уж ты даже два раза мне звонил насчет встречи». «Да-да, два раза…» — я безнадежно покачал головой, сделал глоток крепкого ароматного чая и начал рассказывать о событиях последних дней.

Мы сидели над пустыми чашками и молчали. Наконец, Ирэн произнесла: «Знаешь, всё это очень похоже на неконтролируемую спонтанную проекцию астрального тела. Ты ведь говоришь, что твоя эта «неразбериха» как-то связана со сном. Тут надо разбираться серьезно и досконально. А давай-ка поедем со мной к Кёрку. Сегодня там у них будет семинар по погружению в прошлое, в вытесненные воспоминания. Попробуй, может, что-нибудь вспомнишь из своих провалов. Но, думаю, дело здесь в другом.

Поедем, право, поговоришь с Кёрком, он сейчас практикует новую технику погружения в транс, в котором многие выходят в другие пространства. По крайней мере, они так говорят. Едем! Да!» Она решительно встала с кресла, собрала пустые чашки на поднос и понесла его на кухню. «Ты на машине?» — крикнула она мне из кухни, гремя посудой. «Да! Она стоит у въезда во двор!» — крикнул я в ответ. «Хорошо, поедем сейчас на Большую Грузинскую, — голос переместился в спальню. — Кёрк там снимает просторную квартиру, где они с Вульфом проводят свои семинары. Там же и живут», — Ирэн вошла в гостиную уже в голубых джинсах и в той же цветастой блузке с короткими рукавами. «Ну что ж, поехали», — я вздохнул и вылез из кресла.

Я ещё чувствовал ласковые прикосновения лепестков к своему лицу, когда из белой пелены выплыло знакомое и такое неожиданное в этот момент лицо Кёрка. Я глубоко вздохнул, смахнул с век сонное оцепенение, зачем-то потрогал лоб чуть выше бровей и выпрямил спину. Керк улыбнулся, вглядываясь в мои глаза: «How are you?» («Ты как?») «I’m fine» («Все хорошо»), — улыбнулся я в ответ, чувствуя удивительную легкость во всем теле и кружащийся сумбур мыслей и растворяющихся видений в голове.

Потом я стоял у окна и опустошенно смотрел на опускающиеся на остывающие крыши домов московские сумерки, на наливающееся вечерней синевой небо. Я почувствовал, что меня кто-то взял под руку и обернулся. Рядом со мной стояла Ирэн: «Давай-ка сейчас поедем домой. А когда соберешься с мыслями, расскажешь поподробнее о своих впечатлениях, если захочешь, конечно. И смотри, у тебя какая-то бумажка из заднего кармана торчит — не потеряешь? Может, что-то важное?».

Я сунул руку в карман и извлёк бумажку. Это была квитанция из пункта проявки «Кодак» на получение фотографий. Я в полном недоумении смотрел на неё: «Господи, ещё одна, что ли? Или это… временная петля? Да нет, не похоже, сегодня ведь точно среда, да и это всё вокруг… А может…» Голова вдруг закружилась, и меня слегка качнуло. Ирэн крепче прихватила мою руку у самой подмышки и повела в прихожую.

Я повёз Ирэн к её дому, стараясь собрать разбегающиеся мысли и рассказать ей о своих ощущениях и впечатлениях от пребывания в трансе и о том, как я всё это оцениваю и что по этому поводу думаю. Рассказ получался путаным и рваным, я ещё не совсем пришёл в себя после всех событий и своего путешествия в ярком мире грёз и всех этих живых видений. Но про появление второй квитанции «Кодак» я поведал ей подробно и спокойно.

Когда я остановил машину у её дома, Ирэн, прежде чем выйти, рассказала чудную изящную притчу о том, как мудрецу Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка. А потом он проснулся и не мог понять — то ли Чжоу снилось, что он — бабочка, то ли бабочке теперь снится, что он — Чжоу? «Знаешь что, — сказала Ирэн, — мы сделаем так: ты поезжай домой, анализируй и переваривай полученные впечатления, а я загляну в литературу и ещё поговорю с кое-какими умными людьми. А на следующей неделе ты мне позвони — обменяемся мыслями и подумаем, что со всем этим можно поделать».

Ирэн улыбнулась, пожала мне ниже локтя руку, лежавшую на рычаге передач, вышла из машины и пошла к дому. У подъезда повернулась и помахала на прощание ладошкой. Я оставался сидеть в задумчивости, а перед моим внутренним взором легко и бесшумно порхали голубоватые полупрозрачные мотыльки.

Глава 6 — «ЭРОС И ГИПНОС»

…24 июля, среда, вечер

Прежде чем свернуть к дому, я заехал в «Кодак». Я вновь остановился у входа в подземный переход и спустился вниз по каменным ступенькам. Предъявил квитанцию и проследил за реакцией парня, который выдавал заказы. Это был тот же парень, у которого я получал снимки вчера. Но парень и бровью не повел, не проявил ни удивления, ни признаков узнавания меня. Я забрал желтый конверт и направился к машине. Вкатился во двор, припарковал машину у бордюра газона, погасил фары и поднялся в квартиру.

Дома я первым делом решил проверить фотографии и сравнить их со вчерашними. Подошел к журнальному столу, на котором вчера оставил конверт, но его там не было. Я пробежался по квартире, но вчерашнего конверта нигде не нашел. Та-ак! Я взял конверт, полученный сегодня, и высыпал фотографии на стол.

Вот фото хозяев, вот — Серёжки, вот — березы, закат и прочее разное-всякое. А это что? На четырех фотографиях была Ирина, сидящая как на троне на трехствольной сосне у лесного озерца! Я оторопело присел на стул — я не мог вспомнить, когда я сделал эти снимки. Значит, опять — не я, опять «двойник»? Но как плёнка оказалась в Москве? И когда? Ах да, судя по квитанции, плёнку сдавали вчера, когда первый конверт, но без снимков Ирины, уже лежал здесь, на журнальном столе. А его сегодня нет! Ой-йо-йо!

Я обхватил голову руками, согнулся пополам и стал в полной прострации раскачиваться на стуле. Потом взял себя в руки, собрал фотографии и пересчитал их. Тридцать шесть! А вчера было тридцать две! Ну да, четырех фотографий с Ириной вчера ведь не было! Я засунул снимки обратно в конверт и положил конверт на журнальный стол. Сил у меня больше не было. Я завалился в кресло, стараясь успокоиться и прийти в себя после всего этого, свалившегося на меня в конце такого полного событиями и переживаниями дня. До кучи!

Я прикрыл глаза и заскользил в дремоту. Перед моим взором замелькали лица, краски, мостик, длинный стол, тронный зал, седая борода Старца и глаз здоровенного черного ворона-немца, который, открыв свой массивный, слегка изогнутый клюв, спрашивал меня гортанно, с грузинским акцентом, но вполне себе на русском языке: «Ну что расшумэлса? Садыс делай уроки!»

Я послушно побрел к своему детскому письменному столу с красной пластиковой столешницей. На столе стояли большие старые часы с боем в темном деревянном корпусе. Рядом лежал потрепанный задачник для шестого класса. Я раскрыл его и стал читать: «Задача №119. Необходимо переставить четыре детали в данном часовом механизме таким образом, чтобы часы стали показывать двадцать пятый час суток сразу после 12:00».

Я открыл заднюю крышку часов и вынул четырехгранную ажурную башенку часового механизма, состоявшего из шестеренок, колесиков, стержней и пластин с отверстиями. Я толкнул пальцем маленькое блестящее коромысло, и тут же ожили и задвигались пружинки, колесики и шестеренки. Внутри корпуса часов на ошкуренной деревяшке донышка лежали еще несколько шестеренок разного размера, а на циферблате стрелки застыли в положении 6:30.

Я дернул за какую-то пружинку, и из механизма со звоном и стуком посыпались и раскатились по столу блестящие золотистые колесики. Я судорожно пытаюсь их перехватить и не дать им раскатиться по столу и по полу — главное, не дать закатиться под диван и шкаф, откуда мне их не достать. Но мне это не удается — колесики раскатились во все стороны, неуловимые, как шарики ртути.

Я в отчаянии пытаюсь собрать механизм обратно, но шестерёнки не хотят вставать на свои места и стыковаться друг с другом, а многих деталей не хватает. Тогда я беру детали, лежащие в корпусе часов, и ставлю их вместо утраченных. И, о чудо, механизм защёлкал и заработал — часы пошли! Но мне кажется, что они щёлкают быстрее, чем прежде. Надо проверить!

Я вставляю механизм обратно в корпус, и часы вдруг начинают мелодично отбивать время. Считаю удары: …двадцать три, двадцать четыре… двадцать пять! Получилось! Ответ сошёлся! Я ликую, но в этот момент из часов доносится звонкий механический голос: «Следующее твоё рождение будет в Иерусалиме в двадцать третьем веке, и все близкие тебе здесь люди тоже родятся в это время, но уже в другом обличье и будут там снова рядом с тобой…» Я ошеломлённо таращусь на неожиданно заговорившие часы и вижу, что на циферблате стрелки находятся в положении 7:40…

Сон был прерван резким звуком телефонного звонка. Это был мой старый приятель Сашка из соседнего подъезда: «Привет! Не занят? Ты мне нужен по одному дельцу. Можно к тебе зайти?» Я спросонья был совершенно не настроен на прием гостей, даже таких неформальных, как Сашка, с которым мы еще в одной песочнице в солдатиков играли, но мое вялое несвязное мычание было воспринято как согласие, и через пару минут он уже звонил в мою дверь, и этот мелодичный бронзовый звук «бим-бом» дверного звонка был очень похож на растворяющееся эхо боя только что собранных мною часов.

Я открыл дверь и впустил в дом улыбающегося Сашку с бутылкой в руках. Я внутренне застонал, а он, как всегда, не теряя времени на лишние слова типа «Здравствуй», стремительно влетел в прихожую и дальше в гостиную, где бухнул бутылку на стол, схватил конфету из вазочки и быстро, без лишних церемоний, не присаживаясь, изложил суть дела: «Понимаешь, мне тут неожиданно деньжат привалило, вот хотел бы их пристроить куда-нибудь в надежное место, ну и хорошо бы, чтобы процентики были более-менее, конечно. Как там твои банковские друзья? Могут поспособствовать?»

Сонливость мгновенно слетела, и я почувствовал, как мои ещё не до конца раскрытые глаза отчетливо округлились: «Погоди, так ведь вчера утром ты, вроде как, уже приходил с тем же вопросом. Или это уже другие деньги?» Сашка застыл с полуразвернутой конфетой в пальцах и удивленно уставился на меня: «Когда вчера? Каким утром? Ты же вчера только вечером приехал. Я твою машину ни утром, ни вечером вчера, когда с работы вернулся, во дворе не видел. Только уже совсем поздно из окна углядел. Почти ночью, считай. И к тебе вчера точно не заходил. Ты что-то путаешь. С тобой всё в порядке?».

Он смотрел серьезно и озабочено. Потом медленно засунул конфету в рот. У меня гулким барабаном застучало в голове сердце — опять началось! Так, стоп, надо успокоиться! Что там сегодня говорил Старец? Вот: «…ты можешь двигаться по своей нити бытия или по соседней, очень схожей с твоей. Настолько схожей, что их и не отличить. А если не отличить, то и какая разница?» Но в том-то и дело, что если это те самые нити, то они отличаются! И здорово отличаются! Вот и Сашка… А было еще что-то очень важное… А вот: «…сам формируй реальность!»

Я взял со стола бутылку и решительно открутил пробку: «Саш, достань-ка там пару рюмок из серванта, а я сейчас притащу из холодильника что-нибудь на закуску. А по твоему вопросу я сейчас звякну одному человечку, отрекомендую тебя, дам тебе трубку, а ты ему сам объяснишь, что ты хочешь, и договоришься о встрече. Он тебя примет как родного и устроит всё наилучшим образом. Теперь который час? Ага, ещё не поздно. — Я пошел к телефону и начал набирать номер. — А пока давай, ставь-ка на стол рюмки и тарелки из сушки. У меня тоже к тебе будет пара вопросов…»

Я завернул за угол и зашел в наш московский двор. К своему удивлению, вижу, что там стоит непонятно откуда взявшийся довольно длинный, грубо сколоченный деревянный стол. На столе — пара объемных глиняных мисок с белоснежным рассыпчатым творогом. За столом сидят мои знакомые. Увидев меня, они приветливо машут руками и зовут присоединиться к их компании. Я отвечаю, что вообще-то иду домой, но они весело уговаривают остаться с ними, мол, что тебя ждет дома — сварливая жена?

Я решаю, что действительно спешить некуда, и присаживаюсь к торцу стола на старый обшарпанный венский стул. В это время справа подходят две девушки. Одна — очень симпатичная, невысокая, темноволосая, с изумительным овалом чуть тронутого загаром лица, прямым коротким носом с по-детски приоткрытыми ноздрями — заговаривает со мной и, улыбаясь, кладет руку мне на правое плечо. Она проделывает это так просто и естественно, что кажется, будто мы давно и хорошо знакомы, хотя я вижу её впервые. Мне нравится эта прямота и непосредственность, я накрываю её руку своей ладонью и чувствую тепло её нежной кожи.

Я смотрю ей в лицо снизу вверх, она что-то рассказывает, а я вижу только её глаза цвета спелой черешни, почти черные. Я совершенно очарован ею, приглашаю присесть рядом на скамью и предлагаю ей творога с медом. Она, улыбаясь, говорит, что любит мёд, и опускается на скамью справа от меня. Между нами — угол стола, я продолжаю держать её за руку, которую она уже сняла с моего плеча. И всё происходит так естественно, и так это хорошо, что я начинаю чувствовать глубокую симпатию к этой девушке, но меня немного смущает то, что у нас, судя по всему, большая разница в возрасте — ей, похоже, не больше двадцати лет.

Она что-то рассказывает о каком-то ребенке, но я так и не понимаю, о своём или чужом. Вдруг мне начинает казаться, что она ведет себя со мной так просто и открыто, как будто специально пришла сюда из-за меня. Она продолжает что-то оживленно рассказывать и приближает своё лицо к моему, и в какой-то момент я касаюсь своими губами её губ — они мягкие, влажные, прохладные и сладкие. Я чувствую вкус мёда.

Девушка на секунду останавливается, слегка отстраняется удивленно, а потом продолжает свой рассказ как ни в чем не бывало. Я продолжаю держать её за руку и спрашиваю: «Вы знаете…» И сразу: «Как вас зовут?» Она смеется: «Да, я знаю, как меня зовут, меня зовут Стелла!» Я тоже смеюсь, называю своё имя и продолжаю: «А вопросов у меня было два, но первый я не закончил, вспомнив, что не знаю, как к вам обращаться».

Я чувствую, что мне с ней удивительно легко. «Вам очень идет это имя — Стелла. Красивое имя! Стелла — это же „звезда“ по-итальянски. Вы и правда, как редкая ясная звездочка!» — говорю я ей и смотрю в её сияющие тёмные глаза с легким восточным разрезом. Она опять заливается смехом, искренне и звонко, как серебряный колокольчик, закинув голову, а я замечаю, что у неё изящные, тонкими высокими дугами, черные, как смоль, брови, то ли хорошо ухоженные, то ли от природы такие.

Мне всё в ней нравится, она кажется мне совершенством женственности и красоты. Я всё еще держу её за руку и чувствую, как меня охватывает волна восторга и светлой радости. «Боже, — думаю, — неужели я, наконец, нашел свое счастье?»

…25 июля, четверг

В этом приподнятом и радостном настроении я и вынырнул из моего светлого сна, и его картины, и такое дорогое лицо Стеллы стали, увы, быстро истончаться и улетучиваться, и только запах её духов на секунду задержался и тоже растаял, оставив, как ни странно, тонкий цветочный шлейф, в котором едва угадывался ускользающий аромат ландышей. Но все это окончательно отлетело, как только я открыл глаза и переключился на вливавшуюся в открытые окна реальность.

А реальность вливалась светом солнечного утра и обычными звуками ожившего московского двора, главной нотой в которых была перебранка дворника с Танькой, которая вывела свою многочисленную свору дворняг на жидкую травку газона. Дворник активно, с применением непечатных слов, выражал своё мнение по поводу массового сброса отходов собачьей жизнедеятельности на и так чахлый газончик, что явно не могло добавить последнему ни свежести, ни приятных ароматов.

Я был полностью на стороне дворника, но посчитал, что дополнительный излив негативных эмоций на Таньку прямо из окна второго этажа будет выглядеть недостойно мужчины и вообще как-то коммунально-местечково. Поэтому, с удовольствием понаблюдав еще несколько минут за этой живописной и шумной перепалкой и мысленно благословив дворника в его благородном, но безнадежном деле, я направился в ванную.

Когда чайник закипел и я приступил к приготовлению завтрака, то вдруг обнаружил на кухне явные остатки вчерашних посиделок с распитием спиртных напитков. На это указывала пара рюмок и тарелок в мойке, коробки из-под салатов в мусорном ведре и пустая бутылка из-под водки. Интересно!

Я внимательно оглядел всю кухню, но ничего подозрительного в дополнение к открывшемуся не обнаружил. Та-ак, похоже, опять этот чертов «двойник». Он уже и до Москвы добрался. По спине пробежали мурашки, и я опять напряженно и внимательно огляделся. Бр-р, никак не могу привыкнуть к этой бесовщине!

Быстро покончив с завтраком, я стал убирать со стола в гостиной и только тут обратил внимание, что аккуратно положенный мною вчера на журнальный столик желтый конверт «Кодак» находится не на том месте, где я вчера его оставил, а небрежно брошен на другой край стола, и из него торчат уголки фотографий. Опа! Выходит, «двойник» ещё и фотографии смотрел! Вот только когда? Ночью, что ли, пока я спал? А он тут хозяйничал — принимал гостей, пил водку, смотрел фотографии? А я — ни сном ни духом! Ужас какой-то! Дичь!

Я взял конверт, чтобы уложить вылезшие наполовину из конверта фотокарточки. И тут я понял, что не видел верхнюю фотографию раньше. Я вытащил её полностью, и тут у меня ослабели колени, и я опустился в кресло. На фотографии была Ирина, сидящая на «троне желаний»! Когда оцепенение меня отпустило, я вытряхнул на стол все снимки и, быстро разобрав их, обнаружил ещё три снимка с Ириной. Те самые снимки, что я делал с ней на сосне у озера.

Я пересчитал карточки — их было тридцать шесть, а не тридцать две, как вчера. Я вынул из маленького кармашка конверта куски нарезанной плёнки и стал разглядывать их на просвет — никаких чёрных кадров! Вместо них четыре негатива с Ириной, как и должно было быть. Мне опять стало жутко.

Я повалился обратно в кресло и стал напряженно размышлять: «Если это происки „двойника“, то зачем ему это нужно? Господи, да кто поймет мотивацию беса! Может, он так забавляется. А может… Что там было про параллельные нити реальности и переноса сознания с одной нити на другую? Тогда выходит, что я „не дома“? Постой, или я вчера был „не дома“, а сегодня как раз — дома? Ну какой рассудок такое выдержит?»

И тут… Я поднес к глазам левую ладонь и обнаружил, что на ней не было ни пластыря, ни даже следа пореза. А это значит, что и с моим телом опять творится какая-то фигня! Я в отчаянии откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Надо успокоиться и взять себя в руки. Как сказал Старец? «Если реальности не отличаются друг от друга, то и какая разница? Живи и радуйся!» «Да, а если они отличаются? Тогда что? А тогда сам бери и формируй реальность под себя. Как-то так. Но как? С чего начать?

Перво-наперво надо успокоиться и взять себя в руки — ты же «Мастер-творец»! Ага, Мастер, куда там! Ладно, надо сосредоточиться, перестать паниковать, принять новые обстоятельства и научиться в них жить. Это — во-первых. А во-вторых… Во-вторых, надо придумать, как их контролировать и как формировать новую реальность сообразно своим желаниям и планам. Вообще-то интересно!

Я выдохнул, открыл глаза и снова взглянул на фото Ирины, которое так и осталось у меня в руке, когда я валился в кресло. Я стал разглядывать его поподробнее. И этот снимок, и другие, которые я сделал в лесу у озера, где я сажал Ирину на «трезубец желаний», получились вполне хорошо, и Ирина получилась весьма симпатичной и привлекательной, надо будет заказать и для нее отпечатки.

Но на одном из снимков я вдруг заметил какой-то еле заметный светлый силуэт, слегка размывающий четкость и яркость среднего ствола. Что-то в нём показалось мне странным, хотя поначалу я принял это за брак пленки, или на её локальную засветку, или блик на объективе при съемке.

Я принес из кабинета большую выпуклую лупу, поднес снимок поближе к окну под солнечный свет и стал исследовать отпечаток. При тщательном изучении оказалось, что «засветка» представляет из себя не просто светлую полосу, а скорее широкий крест, как бы выходящий из-за плеч сидящей на «троне» Ирины. И вдруг я увидел, что это не крест, а прозрачный силуэт женщины в длинном белом платье, раскинувшей в стороны руки в широких рукавах. Угадывалась даже голова с темными волосами.

Что это? Игра моего воображения или попавший в объектив призрак? Да нет, ну какой там призрак, надо взять себя в руки. Я совсем уже обалдел от всей этой мистики вокруг меня. Скорее всего, это результат сбоя в работе лентопротяжного механизма. Так уже у меня бывало, когда пленка не протягивалась как надо, и отснятый кадр не полностью уходил из-под шторки. А следующий кадр накладывался при съемке на него. Это всё из-за сломанного зубчика в шестеренке. Надо отнести аппарат в ремонт, наконец.

«Но когда я мог снять эту фигуру в белом платье, чтобы она так наложилась? Тем более, что это были последние кадры на пленке и после этого я точно ничего больше не снимал. Хотя… ведь когда я первый раз ее сдавал в проявку, пленка была не перемотана до конца, и в окошке счетчика был тридцать третий номер кадра. А теперь фотографий ровно тридцать шесть».

Я пересчитал карточки ещё раз. Да — тридцать шесть, а не тридцать две. А, черт! Но кого я мог так снимать — этого я вспомнить никак не мог. «А может быть, это не я снимал, а опять этот чертов „двойник“? Или просто в проявке наложили один кадр на другой? Мой на чужой? Чушь, там работает автомат, и такого просто быть не может. Да-а, загадки, загадки… Тут всю голову сломаешь! А ты говоришь — „сон бабочки“! Ладно, бог с ним, как вышло, так вышло. Но надо бы все новые снимки сравнить с фотографиями из конверта, который я обнаружил на столике вчера».

Я принялся искать вчерашний конверт, но его нигде не было. Я ещё раз обошел всю квартиру, заглянул в каждый уголок, куда бы я мог по логике, да и вопреки логике, засунуть чертов конверт, но его не было нигде! Нигде! Ладно. Я собрал все сегодняшние фотографии обратно в желтый конверт с логотипом «Кодак» и опять аккуратно положил конверт на журнальный стол. Но пару отрезков фотопленки с кадрами, где были засняты Виктор Николаевич, Анна Ивановна и Сережка, которым, когда я их снимал, обещал отдать фотографии, и с теми, где была Ирина, я отложил, чтобы заказать сегодня дополнительную печать этих снимков для них.

И чтобы не откладывать поход в «Кодак», я натянул джинсы, майку и отправился к подземному переходу в надежде, что фотографии будут готовы завтра утром, и я смогу их забрать перед отъездом в Шульгино. Завтра мне предстояло еще заехать в магазин за напитками, а потом на рынок в Одинцово, чтобы затариться всем остальным необходимым для субботнего празднества.

Вернувшись домой, я вынул из кармана квитанцию на печать фотографий и положил её на журнальный стол рядом с желтым конвертом. И, кстати, надо бы позвонить Ирине и подтвердить приглашение на мой день рождения. Я сел к телефону и набрал по памяти ее номер. После долгих гудков в трубке послышался голос, очень похожий на голос Ирины, но немного повыше тембром: «Алло, слушаю».

«Добрый день. Ирина?» — сказал я в трубку, уже понимая, что это не она. «Нет, её нет дома», — голос был явно моложе Ирининого. «А вы, наверное, её сестра Катя?» — проявил я догадливость. «Да, а вы кто?» «А я ее знакомый из Барвихи, точнее из Шульгино. Меня зовут Андрей, — я чуть не присовокупил отчество. — Может быть, слышали?» «А-а, да, Ирина говорила, что была у вас там в гостях. У вас там, кажется, дом?» «О нет, я всего лишь снимаю там дачу. В деревне, где проходило моё летнее детство. Своего рода ностальгия, кхе-кхе», — я не то пару раз кашлянул, не то заговорщически хмыкнул. Зачем-то.

«А-а, понятно». Возникла короткая пауза. «А скажите, Катя, Ирина скоро появится?» — заторопился я. «Она сегодня пошла на работу, в школу, будет часа в четыре», — прошелестела трубка. «А вы что же, Катя, сегодня не на службе? В отпуске? Ирина говорила, что вы работаете в банке. И, насколько я помню, даже где-то рядом с моим домом, на проспекте Сахарова. Простите за излишнее любопытство, просто я и сам несколько лет проработал в банковских структурах».

«Да, на Сахарова, в отделении „СБС-Агро“. А дома, потому что сегодня во вторую смену, с двух часов. Вот как раз собираюсь». И тут меня осенила идея: «Катя, у меня к вам большая просьба — могли бы вы уделить мне минут десять-пятнадцать вашего рабочего времени, мне нужно кое-что выяснить, буквально пара-тройка вопросов. А?»

В трубке послышался смех: «Небось, про Ирку будете выспрашивать? Наводите справки? Имеете на неё планы? Ну, подходите часам к четырем, у меня будет перерыв. Знаете, куда? Ага. Спросите Катю Большакову. Но учтите, я сестру люблю и буду говорить о ней только хорошее», — мы оба засмеялись. «Хорошо, хорошо, мне она тоже очень нравится, и будет приятно услышать о ней ещё больше хорошего, чем я уже знаю. Спасибо. В четыре буду. До встречи», — и я повесил трубку. Так, теперь я хотя бы знаю фамилию Ирины. По крайней мере, девичью.

Ровно в четыре часа я ступил в прохладу кондиционированного воздуха просторного зала «СБС-Агро» и спросил у первой проходящей мимо меня девушки с бейджиком, как мне найти Катю Большакову. Девушка указала мне на стол в дальнем конце зала, над которым на изогнутой хромированной штанге висела табличка «13».

Я направился туда, но за столом никого не было. Я обратился к серьезной зрелой даме, сидевшей за соседним столом под номером «12», не знает ли она, где Катя Большакова. «Так вот же она», — дама ткнула шариковой ручкой куда-то в пространство зала за моей спиной. Я обернулся и увидел, как ко мне приближается симпатичная стройная девушка среднего роста в серой юбке чуть выше колен и фирменной рубашке банка.

В руках она несла пачку документов. Её аккуратно подстриженные волосы были светлее, чем у её старшей сестры — она была светлой шатенкой, к тому же они ещё и явно выгорели на солнце, что красиво сочеталось с её плотным подмосковным загаром красновато-медного оттенка и карими глазами. На груди у неё был бейджик: «Екатерина Большакова». Я отметил, что грудь под бейджиком была более скромных размеров, чем грудь её сестры. Я улыбнулся ей навстречу. Кате, конечно, не груди. Хотя…

«Здравствуйте, Катя, — пропел я ей низким бархатистым голосом. — А вы с сестрой совсем разные, но есть в вас и нечто общее — обе милы, обаятельны и очаровательны». Господи, спохватился я, и чего это я хвост распустил? Только что не расшаркался, совсем обалдел. От жары, что ли? Катя прищурилась на меня, а потом расхохоталась: «А вы прикольный! Начинаю понимать сестру. А то думаю, что это она в Барвиху зачастила. Речка там, говорит, и пляж просто замечательные. Ясно!»

Катя плюхнула бумаги на свой стол: «У меня сейчас маленький перекур, пойдемте в холл, там можно поговорить». Мы вышли в холл и сели на длинный кожаный диван. Катя действительно достала из узкой пачки тонкую голубую сигарету и закурила.

Я смотрел на сизую струйку дыма: «Так говорите, прямо зачастила в Барвиху? А не вспомните, Катя, когда она была в Барвихе в первый раз? Я имею в виду с ночевкой. Вы только не удивляйтесь моему вопросу, ради бога, просто мне тут заморочили голову — одни говорят, что в субботу, другие — в воскресенье. Мне и самому кажется, что в воскресенье, но я там в отпуске, за календарем не слежу, вот и запутался. А для меня это очень важно — хочу сделать ей небольшой подарок к маленькому юбилею нашего знакомства, и будет глупо попасть впросак. Вы меня понимаете?»

Катя снова прищурила глазки, видно силясь понять — я вправду гоню эту дурь или прикалываюсь? Глаза у неё были не такие черные, как у сестры, но тоже тёмные и красивые. И проницательные. Потом проговорила: «Думаете, я помню. Тут надо повспоминать и посчитать. Это действительно так важно? Или вы опять прикалываетесь? Может, подозреваете, что она встречается ещё с кем-то? Напрасно, она не такая».

«Да я знаю — она девушка искренняя, открытая и очень добрая. В ней нет двуличия и фальши, этим она мне и нравится. Но тут дело в другом. Правда! Знаете, у меня есть основания думать, что нас хотят разлучить и поэтому пытаются заморочить мне голову. Прошу вас, не вникайте в это, просто помогите мне вспомнить — когда она была у меня в первый раз. Это действительно важно, иначе бы я не стал вас беспокоить. Ну честно!»

Катя смотрела на меня серьезно и мрачно: «Послушайте, я что, похожа на дуру? Прикиньте — вот мы сидим тут, и вы мне рассказываете, что не помните, когда в первый раз встретились с моей сестрой, и просите, чтобы я вам сказала, когда это было. При этом вы не похожи на запойного или психа. И как я должна реагировать? А может, вы всё-таки псих?»

Катя резко встала с дивана. Я попытался удержать её за руку: «Катя, Катя, прошу вас, не сердитесь и не пугайтесь. И поверьте, я не псих, ей-богу. Тут дело совсем в другом. Совершенно в другой плоскости. Я вижу, вы девушка очень умная, тут я вам не льщу. Знаете, я могу вам рассказать правду, но она настолько невероятная, что в десять минут нам не уложиться. Можете выпить чашку кофе сегодня вечером со мной? Прошу вас, посидим где-нибудь в кафе, я вам всё расскажу, а вы решите, станете вы мне помогать или нет. Более того, если вы после нашего разговора найдете, что вашей сестре не стоит со мной связываться, можете ей об этом сказать и объяснить почему. Менее всего я хотел бы причинить ей боль и неприятности. Правда. Идёт? Это ведь всего лишь пара чашек кофе».

Катя мягко высвободила свою руку и, немного помолчав, сказала: «Я заканчиваю в восемь. Только моё природное любопытство и любовь к сестре…» Она потыкала недокуренной сигаретой в край высокой никелированной напольной пепельницы, повернулась и, стуча каблучками по шахматному плиточному полу, быстро пошла к своему рабочему месту.

Следующие четыре часа я провел дома. Дозвонился до Ирины и подтвердил своё приглашение на день рождения в субботу. Мы немного поболтали о том, о сем, я рассказал, что приехал в Москву на пару дней по делам, и дел было много, но завтра утром уже уезжаю обратно на дачу. Про ее фотографии не стал говорить — пусть будет сюрприз. Мы договорились, что в субботу я встречу её на станции. Подкачу на машине, чтобы не терять времени на пешую прогулку, а она поможет мне в подготовке застолья. О том, что у меня сегодня встреча с её сестрой, я решил пока благоразумно умолчать.

Потом обзвонил тех нескольких человек, которых хотел видеть у себя на празднике. В том числе и Тётушку, конечно. Без пяти восемь я припарковал машину у входа в банк и вышел на тротуар. Я поехал на машине, не представляя гастрономических предпочтений Кати — мало ли куда придется ехать, а потом ещё надо будет отвезти её домой.

Из дверей здания выходили последние посетители и закончившие трудовой день сотрудники финансового учреждения. Тогда ещё никто не знал, что жить банку осталось всего два года. Впрочем, и я этого тогда тоже не знал, иначе бы не доверил бы ему часть своих сбережений. В семь минут девятого в дверях появилась Катя, всё в той же короткой серой юбке, но вместо фирменной рубашки на ней было что-то среднее между легкой блузкой и майкой без рукавов. Кораллового цвета.

Никаких предпочтений по поводу места приема вечернего кофе она не высказала, кроме пожелания устроиться где-нибудь на воздухе, поэтому я предложил самый простой вариант — посидеть в открытом кафе на бульваре. Я галантно помог ей сесть в машину, и мы покатили в сторону Чистых прудов, где на бульваре был установлен длинный летний деревянный павильон-навес и продавали напитки, включая пиво, какие-то десерты, мороженое и кое-какую незамысловатую закуску, в основном к тому же пиву. Выбор был небогат, но там можно было посидеть на свежем воздухе и спокойно поговорить.

Когда мы определились с напитками и закусками и уселись друг напротив друга на деревянные лавки за стол, я начал осторожно рассказывать Кате, как мы с её сестрой познакомились в лесу после ливня и как дальше развивались события — на озере, в «городе гномов» и после посещения замка Мейендорф у нашего деревенского магазина.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.