Бесплатный фрагмент - Мотя

I. Столб

* * *

Осень пришла сырая, без милости. Моросил дождь — не дождь даже, а изморось, та что не мочит сразу, но пробирает до костей. Небо висело низко, серое, как застиранная тряпка.

Во дворе у господского дома был вкопан столб.

К столбу был привязан мужчина. Высокий, худощавый, раздетый по пояс. Руки его обхватывали столб и были связаны с другой стороны — так что он как будто обнимал его поневоле. Длинные волосы, почти до плеч, намокли и прилипли к шее. По голой спине собирались капельки изморози и медленно стекали вниз. На груди болтался деревянный крестик — старый, потемневший. Руки большие, жилистые, все в венах, с ожогами на запястьях. Он то сжимал, то разжимал кулаки — на костяшках темнели ссадины.

Его звали Кузьма. Те, кто знал его давно, звали Кузьмичом.

Глаза у него были странного цвета — серо-зелёные, как вода в пасмурный день. Сейчас они смотрели куда-то вперёд, мимо всего.

На крыльце господского дома, под навесом, в резном стуле с подушкой сидел хозяин. Толстые розовые щёки, гундосый голос, меховая накидка на плечах — всё равно подмерзал, кривился. Руки у него были маленькие, белые, холёные — не руки, а руки барышни. На пальцах поблёскивали перстни. Люди за глаза звали его Свином, но в глаза — ваше превосходительство. Человек он был в городе главный. Выше него только те, что из столицы приедут.

Рядом со Свином топтался Фрол — служка, тощий, с бегающими глазками. Из тех, что всегда знают куда ветер дует.

Поодаль, у забора, стояла кучка людей. Женщины, мужики, ребятишки — пришли не по своей воле, а так, из страха не прийти. Молчали, смотрели в землю. Маленькая девочка лет семи держалась за материн подол и шмыгала носом — то ли плакала, то ли уже выплакалась. Волосы у неё были русые, с рыжинкой, и смешно торчали в стороны — видно, мать заплетала наспех. Пальтишко великоватое, с чужого плеча — видать, от старших досталось, а она до него ещё не доросла. Её звали Мотя.

Свин пошевелился в кресле, поморщился от сырости и уставился на привязанного.

— Ты признаёшь, — сказал он своим гундосым голосом, — что нанёс увечья двоим моим людям? Один теперь неделю с постели не встанет, другой — того хуже, руки-ноги переломаны, калекой останется. Живо отвечай.

— Признаю, — сказал Кузьма тихо.

Свин побагровел.

— Десять ударов, — бросил он, — и в темницу.

Фрол наклонился к хозяину и зашептал с кривой улыбкой:

— Всего десять, ваше превосходительство? Да разве это наказание. Пощекотать его — и только.

Свин подумал. Кивнул.

— Пятнадцать. И сил не жалеть.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — отозвался тот, кому было велено бить.

Кузьма покосился на Фрола и сплюнул в его сторону.

Плеть обожгла спину. Кузьма стиснул зубы, зажмурился. И в темноте за веками всплыл переулок — узкий, вонючий, с запахом мочи и мокрых стен.

Кузьма сидел на ящике в углу, приложившись к бутылке. Выгнали его из кабака — выставили прямо в дверь, едва устоял на ногах, схватился за косяк, потом всё же выровнялся и поплёлся сюда, в свой угол.

Она влетела в переулок как воробей — маленькая, растрёпанная, с перепуганными глазами. Мотя. За ней — двое. Здоровые, в добротных кафтанах.

Один схватил её за руку и поднял вверх — так что ноги девочки оторвались от земли.

— Нехорошо чужое брать, — сказал он.

— Я есть хотела, — выдавила Мотя сквозь слёзы.

— Ничего, — усмехнулся второй, — сейчас к барину сходим, пару раз плетью — голод и выбьем.

Она заплакала. И укусила того, кто держал её, за руку.

Он ударил её по лицу.

Кузьма встал.

Мотя метнулась за ящик и замерла там, выглядывая одним глазом.

Бутылка была в руке. Он размахнулся — метил в того, кто ударил — но качнулся, и бутылка полетела в другого. Попала в скулу. Стекло взорвалось с сухим хлопком, осколки брызнули веером. Кожа на скуле лопнула сразу — рана рваная, красная, кровь пошла обильно. Человек шагнул назад и осел на землю, ноги подкосились.

Ферапонт сидел на земле, трогал скулу дрожащими пальцами, смотрел на кровь на руке.

— Гаврила, — простонал он, — он мне лицо изуродовал. Гаврила.

— Ты и так страшный как чёрт, — бросил Гаврила не оборачиваясь. — Не ной.

Кузьма шёл к нему. Покачивался, но шёл — каждый шаг с усилием, как будто земля уходила из-под ног.

— Ишь ты, — осклабился Гаврила. — Пьянь болотная. Да я тебя сейчас в землю вобью.

Гаврила ударил первым — снизу, в подбородок, со всей силы. Челюсти Кузьмы клацнули, голова запрокинулась назад, грязные волосы хлестнули по шее. Он начал падать — но успел схватить Гаврилу за ворот рубахи и потянул на себя. Они не упали — покачнулись, выровнялись, почти обнявшись.

Гаврила бил по корпусу — раз, другой, третий. Кузьма принимал удары молча.

Потом размахнулся и влепил Гавриле пощёчину. Не кулаком — открытой ладонью, с оттяжкой. Звук получился резкий, хлёсткий — как удар ремня. Гаврила качнулся, осел на одно колено. В голове у него зазвенело, в глазах потемнело на секунду, по щеке рефлекторно потекла слеза. На коже остался чёткий красный след от пальцев.

Кузьма смотрел на него и смеялся — тихо, почти про себя.

— Это же всего лишь пощёчина, — сказал он.

Потом посмотрел на руки Гаврилы. Взял одну — медленно, почти задумчиво.

— Эта рука… — сказал он тихо, сам себе. Поднял глаза на Гаврилу. — Эта или нет?

Гаврила молчал, скалился, тяжело дышал.

— Ай, — сказал Кузьма, — да какая разница.

Он резко завернул руку. Сухой треск — как ломается толстая ветка. Потом тишина на секунду — страшная, неживая. И второй звук, мягкий и мокрый, когда кость пошла наружу. Гаврила не кричал — он просто смотрел на свою руку. Потом закричал.

Ферапонт вскочил с земли и бросился бежать прочь.

Гаврила дёргался, скулил, шарил здоровой рукой по земле. Нащупал что-то — обломок доски, короткий, тяжёлый. Замахнулся.

Кузьма шагнул в сторону и ударил ступнёй в колено — сбоку, резко, без замаха. Колено выгнулось не в ту сторону. Снова треск. Гаврила повалился и больше не вставал.

Кузьма стоял над ним. Покачивался. Где-то за спиной у него была Мотя — он слышал как она тихо плачет за ящиком.

Он не успел обернуться.

Удар пришёл сзади — тупой, тяжёлый, по затылку. Земля прыгнула навстречу. Темнота.

Очнулся у столба.

* * *

Пятнадцатый удар пришёлся поперёк всех предыдущих. Спина к тому времени была уже не спина — сплошное мясо, полосы рассечённой кожи, края ран разошлись, кровь текла тонкими струйками и смешивалась с каплями изморози. Кузьма держался молча весь счёт — но тут сквозь стиснутые зубы вырвалось что-то среднее между стоном и рычанием, и слюна брызнула на столб.

Тишина.

Потом толпа зашевелилась. Люди расходились молча, не глядя друг на друга. Одна женщина проворчала:

— Дел дома по горло, а стой тут, смотри как мужика лупят.

Никто не ответил.

Мотя уходила последней. У калитки она обернулась — посмотрела на Кузьму. Долго. В глазах у неё было что-то такое чего семилетним детям знать не положено. Потом мать потянула её за руку и она ушла.

Свин поднялся со стула, одёрнул накидку и бросил равнодушно:

— Ну наконец-то. Тащите его в темницу.

И зашёл в дом. Фрол семенил следом.

Двор опустел.

* * *
II. Темница

Кузьму вели по коридору темницы — низкому, каменному, с потолком который давил сверху. Пахло сыростью, гнилой соломой и мочой — густо, в нос, с первого шага. В каждой камере под самым потолком было узенькое окошко — без решётки, да и незачем. Такое узкое что и рука не пролезет. Только полоска серого неба, только голоса с улицы — далёкие, чужие.

Три камеры за коваными прутьями вдоль одной стены. В первой — темно, не разобрать. Во второй у решётки стоял человек.

Щупловатый, косматый, с редкой бородой. Не старик — но уже и не молодой. Грязный — въевшаяся, застарелая грязь, не отмоешь. Широкие синие глаза — когда-то яркие, теперь выцветшие, как линялая ткань.

Он стоял у стены и мочился. Услышал шаги — обернулся и попытался струёй достать до охранника.

Охранник даже шаг не замедлил. Сказал устало:

— Опять без похлёбки останешься.

Человек засмеялся — звонко, по-детски как-то.

— Привет, друг, — сказал он Кузьме. — Милости просим.

Кузьма посмотрел на него. Без интереса, без злобы — просто посмотрел и отвёл взгляд.

Его втолкнули в третью камеру. Дверь лязгнула.

Кузьма упал на солому — на живот, спиной вверх. Рубаха лежала на полу — охранник бросил её не глядя, как тряпку. Кузьма попытался натянуть её — рука пошла вверх и спина отозвалась такой болью что он замер. Так и оставил — накрылся ею сверху как мог. Затылок гудел — шишка от удара пульсировала тупой, тяжёлой болью.

Солома воняла. Было темно. Было тихо.

Почти тихо.

— Меня Еремей зовут, — донеслось из соседней камеры. — А тебя?

Кузьма молчал.

— Ты там случайно не глухой? — не унимался Еремей. — Знавал я одного с глушью. Волки разорвали. Говорили ему — повремени с походом в лес, пока охотники волков не повыбьют. А толку то. Он же с глушью.

Еремей замолчал на секунду.

Рубаха медленно прилипала к спине — кровь останавливалась, ткань присыхала к ранам.

— Я, кстати, тоже охотник, — сказал Еремей. — Даже очень хороший. Правда некому подтвердить. Покойники то не разговаривают.

И засмеялся.

* * *

Дверь коридора лязгнула. Охранник шёл с одной миской.

Еремей увидел — одна. Вытянул шею.

— А мой друг что, сегодня ужинать не будет что ли?

Охранник прошёл мимо него не останавливаясь.

— Эй, — сказал Еремей с неподдельным удивлением. — Я здесь. Куда ты?

Охранник поставил миску у двери Кузьмы, подсунул под прутья. Рядом краюху чёрного хлеба. Кузьма лежал не шевелясь.

На обратном пути охранник притормозил у камеры Еремея. Посмотрел на миску, посмотрел на Еремея.

— У твоего друга аппетита нет, — сказал он с ухмылкой. — Так что можешь съесть за него.

— Какой же ты отвратительный человек, — сказал Еремей.

Охранник засмеялся и вышел.

Еремей просунул голову сквозь прутья и уставился на миску. Смотрел долго, с тоской.

Тут дверь снова открылась и вошёл Фрол — со свёрнутым в трубку листом в руке. Прошёл по коридору, остановился у камеры Еремея. Посмотрел на него — голова между прутьями, глаза виноватые.

— Сбежать хочешь?

— Что вы, что вы, господин Фрол, — сказал Еремей торопливо. — Я просто так. Подышать высунулся.

Фрол хихикнул и начал лупить его по голове свёрнутым листом — методично, с удовольствием. Потом разогнался и плечом налетел на голову Еремея — та влетела обратно со свистом. Еремей взвыл — прут разорвал ухо.

Фрол посчитал это забавным.

Фрол развернул лист, откашлялся и зачитал важно — через неделю прибудет конвой. Крытый воз. Обоих этапируют в столицу, в острог.

— Может там хоть кормить лучше будут, — сказал Еремей, держась за ухо.

Фрол свернул лист, подошёл к камере Кузьмы. Посмотрел на него сквозь прутья.

— Не помер ещё?

Кузьма медленно отвернул голову в другую сторону.

Фрол постоял пару секунд. Улыбнулся своей улыбкой. Пошёл к выходу.

— Ты меня чуть уха не лишил, — сказал Еремей когда Фрол проходил мимо.

Фрол остановился. Посмотрел на него с грустным видом.

— Жаль что не лишил.

И вышел.

* * *
III. Гостья

* * *

Утром Еремей не унимался.

— Ну хоть имя своё скажи, — бормотал он. — Или ты немой? Знавал я одного немого. Хороший был человек. Тихий. Жалко что медведь задрал.

Кузьма лежал молча.

День тянулся медленно. Через узкое окошко под потолком в камеру сочилась тонкая полоска света — то серая, то чуть желтее. Снаружи доносились голоса, скрип телег, чьи-то шаги. Жизнь шла своим чередом.

К вечеру у окошка появилась голова.

Русые волосы с рыжинкой, торчащие в стороны. Мотя смотрела вниз в полутьму и шептала:

— Дядь. Дядь, ты здесь?

Кузьма открыл глаза.

— Ну чего тебе, — сказал он. — Зачем пришла. Поймают — рядом поселишься.

— Да будет тебе, дядь, — прошептала она.

И бросила вниз — сначала маленький мешочек из плотной ткани завязанный верёвочкой, потом картошку в мундире. Мешочек упал мягко, картошка покатилась по соломе.

— Прости что вчера не пришла, — прошептала Мотя. — Не могла ускользнуть. Ты лечись, дядь. Мне бежать пора.

И пропала.

Еремей в соседней камере завозился.

— Эй, — сказал он, — ты с кем там разговариваешь? Совсем рано свихнулся. Я вот тут уже… — он замолчал, стал считать. — Один, два… пять… шесть, кажись. Хотя нет. — Долгая пауза. — Год, наверное. Да. Год. А я в здравом уме между прочим.

Кузьма не ответил.