электронная
252
печатная A5
381
18+
Москва — Гурзуф — Москва

Бесплатный фрагмент - Москва — Гурзуф — Москва

И другие рассказки

Объем:
168 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-2743-8
электронная
от 252
печатная A5
от 381

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Я хочу выразить искреннюю благодарность своим редакторам — любимой Юлии и двум Екатеринам, основным критикам и рецензентам Андрею и Александру и мэтру Ильичу за их долготерпение и отзывчивость.

Огромную роль в создании этой книги сыграли друзья юности, молодости и всей жизни — Андрей Рипп, Колюнька, Джефф, Эдуардик, Елена Лунёва, Мишка «Хиппи», Михаил Алфимов, Игорь Солдащенский и многие-многие другие.

Книга посвящается светлой памяти всех тех, кто подвигнул меня на эту стезю — младшему брату Борьке, Борису «Ра», Мишке «Нильсону», Косте «Малышу», Игорю «Бамбине», Александру «Полковнику» Терентьеву, Николаю «Куке», Шуре «Помидору», Косте «Моське» и остальным, не упомянутым…

Предисловие

Желал я душу освежить

Бывалой жизнию пожить

В забвенье сладком близ друзей

Минувшей юности моей.

А.С.Пушкин

Описать некоторые, а скорее определённые, куски жизни я хотел всегда — не хватало времени, и стыковки необходимости и усидчивости. Все время бежал, хотел «объять необъятное». Но в последнее время воспоминания всё чаще стали рваться наружу, и я понял — пора.

Большинство друзей признает, что с памятью у меня все отлично — я помню даже то, что и не очень должен, учитывая регулярное и не всегда умеренное употребление алкоголя. Это не бравада, а горькое сожаление! Перенося содержимое памяти на «жесткие носители», я надеюсь сохранить дорогие мне воспоминания и одновременно почистить «винчестер» в голове.

Мой любимый музыкант Ян Андерсон — бессменный лидер группы «Jethro Tull» — однажды в интервью сказал: «Услышав игру Эрика Клептона, я понял, что на гитаре даже в одну лигу с ним не попадаю, и выбрал другой инструмент, на котором преуспел!».

Воспитанный на Паустовском, и позднее, потрясенный рассказами Бунина, я понимал, что до их прозы — «дистанции огромного размера», а другим инструментом я не владею. Но творил ещё замечательный бытописатель Гиляровский, позже появились книги рассказчиков Довлатова и Веллера. Их и следует считать «крёстными отцами» этого опуса.

Литературное творчество Довлатова и Веллера связано с городом на Неве, а любимый мною Гиляровский писал о Москве конца 19 — начала 20 века. Мой дневник охватывает период на столетие позже. Он про москвичей бывших и нынешних, и для них же.

Я не великомосковский шовинист — «Понаехали тут!» — и надеюсь, что все упоминания Москвы и большинства моих героев, коренных жителей столицы, не отторгнут иногородних читателей и «новых» москвичей.

«Никто пути пройденного у нас не отберет!»

Все события, упомянутые в дневниковых записках, происходили при моем непосредственном участии, а персонажи — друзья, знакомые и родственники. Поэтому присказка «Сам я огурец не видал, но конюх из соседней деревни рассказал, что их барин едал и говорил, что вкусно» — не про этот опус.

Большая часть героев рассказок, к глубокому сожалению, уже нас покинула. Каждый седьмой выходной я полдня провожу на Московских кладбищах, упокоивших родных и друзей.

«Кто не помнит прошлого — у того нет будущего!», — эти слова Ключевского, услышанные от отца в раннем детстве, я сразу воспринял как руководство к действию.

Дневник — дань памяти людям, очень значимым для меня. И это не плач по ушедшей «империи, которую мы потеряли», скорее весёлые воспоминания обо всем хорошем, что было в той жизни, ныне называемой «Совком».

Получившиеся рассказки удалось объединить в определенные циклы: Друзья, Родня, Однокашники, Гурзуф, Странствия, Работа, события и персонажи в которых тесно переплетаются.

Дневник предполагает некоторую историческую последовательность, рассказки же «пляшутся» от героя, поэтому время и место в них — факторы переменные.

Комментарий №1 — Ответ на письма читателей

У читателя моих опусов может сложиться впечатление, что я и мои друзья никогда нигде не работали и не учились, так сказать, не созидали, а только выпивали, веселились и «занимались любовью».

Но это совершенно не соответствует истине!

Все мы упорно и серьёзно учились, позднее честно и напряжённо работали «на благо построения…» в соответствующей времени обстановке, со всеми определёнными тем временем условностями.

В предисловии я особо подчеркнул, что в дневниковых рассказках описываю только то хорошее, весёлое и смешное, что сохранила память из уже далёкого периода «развитого социализма».

Даже в «эпоху застоя», и как теперь пишут в эру «полного отсутствия свобод», «заколюченные» от всего мира, мы хотели и умели радоваться жизни.

Комментарий №2 — Ответ на другие письма читателей

В своих рассказках я «бытописую» жизнь моих друзей, знакомых и родственников в период с 70-х до 90-х годов прошлого века. Все забавные случаи происходили в реалиях Советской власти в Великой Стране, называвшейся Советским Союзом.

В отличие от Сергея Довлатова, на творчество которого я ориентируюсь, у меня в друзьях не состояли Иосиф Бродский и другие, не менее известные личности того периода.

Мне не довелось опохмелять великого Саврасова, сиживать в кабаках и трактирах со знаменитыми российскими актёрами и издателями или «ручкаться» с «сильными мира сего» своего времени, как это удалось величайшему знатоку московского быта «Дяде Гиляю», ещё одной путеводной звезде моего творчества.

Но для меня и моих сверстников, надеюсь также, что и для представителей других поколений, герои моих опусов и события, происходившие с ними, не менее интересны. Тем более, что большинство из них являлись неординарными личностями с интеллектом существенно выше среднего и обладали сильно-развитым чувством юмора, что особенно ценно во все времена и эпохи!

Первые впечатления

«Неплохое сознательное произведение, способное достичь подсознания читающей публики. Вердикт: читабельно!»

Виктор Коган, литератор, переводчик

«Получилось вполне занятно.

Читая, улыбаешься, эпоха и типажи встают перед глазами во всех подробностях. Это даже хорошо, что нет претензии на высокую литературу. Скромная подача, некий дневник, записки на манжетах. Думаю, что это интересно для людей нашего поколения. Читатели — наверняка — найдутся, и ты их порадуешь!»

Олеся Фокина, журналист, кинорежиссер

«Жанр дневниковых записей или россыпи воспоминаний вообще не предполагает каких-то жестких рамок, тут интонация важна, а она есть, и на ней все держится. Хорошо получилось, без надрыва и занудства, с нужным драйвом, интересно. Люди, по крайней мере, выглядят живыми, а это главное, дальше все уже частности. Короче, „автор, пиши еще“».

Екатерина Добрынина, журналист, редактор, литератор

«Мне понравился про Сергеича. В нем есть больше, чем описанная история: образ человека и времени».

Саша Окунь, художник, литератор

«Предисловие» — нормально, чё!
«Фёдор» — написано вполне прилично. но, таких рассказов, кажется, много. во вс. случае, меня не увлекло. «Рассказ» — это, конечно, импонирует

Как раньше говорили, «афтор, пиши еще».

Если есть что рассказать, почему не рассказать».

Иван Ахметьев, поэт

Гурзуф. Предисловие

«Описывай, не мудрствуя лукаво

Всё то, чему свидетель в жизни будешь»

А. С. Пушкин

Гурзуф — это целая эпопея. Значительная часть моей юности, молодости и занимательного процесса взросления прошли в этом небольшом крымском поселке, входящем в Большую Ялту.

Память хранит огромное количество гурзуфских рассказок. Периодически из её глубин всплывают полустершиеся эпизоды середины 70-х, а после встречи на Московской «стрелке» с кем-нибудь из «стариков» вдруг выныривает совсем забытОе.

Традиционная «гурзуфская стрелка» в Москве, получившая такое название задолго до бандитских 90-х и не имеющая с ними ничего общего, до сих пор происходит ежегодно в первую субботу сентября, теперь уже на Патриарших, заменивших легендарную «левую ногу» памятника Маяковскому.

Чтобы передать неповторимую атмосферу, я приведу две «независимые» оценки «того» Гурзуфа людьми разного возраста, положения и гражданства, посещавших посёлок в период его «расцвета».

Один мой сложный (не кровный) «возрастной» родственник в период конца 70-х — начала 80-х служил начальником советского корпункта в Греции. Каждый год отпуск он проводил в небольшом городке в Пиренеях, где в это время собиралась подрезвиться молодежь со всего юга Европы. Вернувшись после командировки в Союз, родственник, будучи членом Союза Журналистов, вытребовал путевку в очень популярный Дом Творчества им. Коровина, расположенный в самом центре Гурзуфа. Отдохнув в «Коровинском» в сезон «московского заезда» (конец июля — середина августа), он твёрдо и авторитетно объявил всем друзьям и близким, что юг Европы серьезно отстает по «уровню и степени свободы отдыха!».

На «Пятаке», центральной площади Гурзуфа, красовалось культурное питейное заведение — «Шампанная» тети Розы, бессменной ее заведующей. На тот момент даже само название меня завораживало: в Москве я тогда ничего подобного не видел. То ли дело сейчас! В Кривоколенном переулке находится заведение под названием «Презервативная». Интересно — чем там угощают?

В начале августа 1984 года зайдя под вечер в «Шампанную», я подсел за столик к двум симпатичным девчушкам с неявно западным обликом. Оказалось — чешки, отдыхающие в «Спутнике». Угостившись коньяком и став дружелюбней и разговорчивей, мои визави охотно рассказали, что перед поездкой в Союз они прошли инструктаж: им объяснили, что поскольку они все-таки с Запада, где нравы свободней, в Союзе рекомендуется вести себя скромнее. В «Шампанной» девушки ожидали своего советского приятеля, с которым планировали пойти в «Тарелку» веселиться.

Внезапно их заколотило: в заведение зашел «добрый молодец» под метр девяносто и сразу направился к стойке, где стребовал три бутылки «Игристого». Одет он был неожиданно: в мальчУковый костюмчик в цветочек, шорты и рубашечка навыпуск а-ля Волк из «Ну, Погоди!», где только размер нашел. Одну бутылку молодец выпил прямо у стойки из горлышка (уметь надо!), оставшиеся две попытался запихнуть в карманы рубашечки, впрочем, безуспешно.

Перебивая друг друга (девушки сносно говорили по-русски), чешки в полном восторге заявили, что никогда ничего подобного не видели на своем Западе и не представляли, что такое вообще бывает, особенно, в Советском Союзе. Обведя зал просветлевшим задорным взглядом, молодец расплылся в улыбке и, кивнув мне, подхватил обеих чешек и убыл праздновать в «Тарелку».

Гурзуф, как «оазис свободы» в его современном (70—90е годы прошлого века) виде, открыл «6-ой американский флот» в конце 60-х. Я лично этих мужиков не встречал, видел только старые фотографии. Три весельчака (по слухам — мясники из Гастронома около Курского вокзала) заказали себе в ателье пляжные комплекты — шорты и френчи с коротким рукавом а-ля «иностранный моряк». Униформа цвета «английский хаки» была дополнена стрижкой американского морпеха. Ребята провели в Гурзуфе отпускной заезд в стиле «моряк вразвалочку сошел на берег». Почудили вволю! Такая своеобразная отрыжка «оттепели шестидесятых».

Уже на излёте я застал второе поколение «заслуженных» московских гурзуфцев, среди них — Петрова и компанию. Лет на 8—12 меня постарше, все они были из «непростых» семей с фамилиями, известными по школьным учебникам Истории СССР.

Ну а следующими были мы.

Петров и другие

Петров проходил под прозвищем «Внук Большевика». Он и правда приходился внуком легендарному Петрову — старейшему члену ВКП (Б), с партийным стажем чуть не больше, чем у самого Ленина. Почему легенда осталась живой и даже ни разу не была посажена во время довоенных и послевоенных сталинских репрессий, старый большевик однажды объяснил в интервью знаменитому писателю Юлиану Семенову: «Надо не распускать язык и не высовываться», — лаконично сформулировал Петров-патриарх.

Внук не внял заветам деда: и высовывался, и на язык был несдержан, особенно во хмелю. А трезвым его в Гурзуфе никто никогда не видел. Трудился он, в описываемый мной период, инструктором Октябрьского райкома КПСС. Его ближайшими друзьями являлись Костя и Гриша Тимошенко, Петр Львов, Володя Кулаков и Жора Капанадзе. Я приведу пару — тройку случаев, свидетелем которых был сам, характеризующие их времяпрепровождение.

Случай на Ялтинской набережной

Накануне вечером Петров задал мне неожиданный вопрос: «Ты сможешь завтра одеться прилично?» Вопрос не был праздным — в те годы москвичи приезжали в Гурзуф в «доживавшей» одежде, которую выкидывали сразу после возвращения. Я прикинул — есть ни разу не одетая футболка и ещё вполне пристойного вида джинсы. Договорились встретиться в 8 утра на Пятаке у «бочки». Натуральная бочка-цистерна, как в Москве для кваса, стояла на центральной площади поселения «Пятаке» рядом с камерой хранения и автобусной остановкой. Работала она круглосуточно и торговала портвейном винсовхоза «Массандра», виноградники которого вплотную окружали Гурзуф и Артек.

Придя в назначенное время на площадь, я был потрясен нездешним «обликом» Петрова: костюм-тройка, белоснежная сорочка с галстуком и портфель-дипломат. Ничего не объясняя, Петров подошел к первому же такси, дежурящему на Пятаке, кивком отправил меня на переднее сиденье, сам сел сзади и бросил водителю: «В Ялту!». Прокатиться до Ялты на такси тогда стоило около трёх рублей. Мы с Шурой «Помидором» — моим постоянным напарником по поездкам в Гурзуф — обычно ездили в Ялту или морем на «пьяном» пароходе или на троллейбусе, но «богатые люди — особенные»! Всю дорогу ехали молча. При въезде в город Петров велел таксисту ехать на набережную к Центральной Сберкассе и там остановиться. Минут через семь ожидания из главного входа появился некто, одетый как двойник Петрова, включая «дипломат», и стал спускаться по лестнице. Петров резко достал из дипломата пистолет и выстрелил. Бахх! «Двойник» схватился за грудь и весь в крови картинно скатился по лестнице вниз…

Петров, приставив пистолет к голове таксиста, дал команду: «Гони в Аэропорт!». Не доезжая до места назначения, мы покинули машину, причём Петров даже расплатился.

Я абсолютно ошалел, хотя ещё у Сберкассы в неизвестном узнал Кулакова, соратника Петрова по взрослым шалостям. Вопрос «Зачем?» настолько ясно читался у меня в глазах, что Петров, зайдя в первую же встреченную нами рюмочную, с довольным видом пояснил: они решили таким образом развеяться. «А я на что?». А меня он взял «для солидности».

Обратно в Гурзуф мы возвращались во второй половине дня морем. Пароход гудел: мы услышали сразу несколько версий утреннего происшествия — от ограбления банка до «ликвидации иностранного шпиона».

Кулаков отделался 10 рублями штрафа «за мелкое хулиганство».

«Ла Скала» поила и кормила

Рестораны советского периода — тема отдельного рассказа. Речь идёт не об известных ресторанах центра Москвы –«Арагви», «Узбекистан», «Славянский Базар», они в красках изображены дореволюционными и советскими классиками. В каждом районе Москвы присутствовал свой центральный ресторан местного значения: у нас на Автозаводской — «Огонек», на Пролетарской — «Минутка», в районе Песчаных улиц — «Пацха», на Таганке — плавучий дебаркадер «Сокол». Они считались предприятиями общепита повышенной комфортности при полной внешней непрезентабельности. Все заведения предлагали стандартный набор традиционных «московских» блюд: мясная и рыбная нарезка, салаты «Московский» и «Оливье», на горячее — цыпленок–табака или шашлык. Никакой «высокой» кухни, зато вполне подходящая закуска для спиртных напитков, употреблять которые клиенты и приходили. На входе непременно висела табличка «Свободных мест нет», и стоял швейцар — дядя Вася (Петя, Вова), свободно пропускавший всех знакомых, а также незнакомых «за малую толику».

Ресторан «Гурзуф», единственный на весь посёлок, располагался на господствующей высоте — четвёртом этаже «Дома Торговли». На открытой площадке с колоннами, поддерживающими крышу в стиле «постсталинский ампир», панорамным видом на море любовалась «курортная элита» — творческая интеллигенция из «Коровинского» Дома Творчества, восточные торговцы с рынка и прочая занятная публика. Ресторан работал с 6 вечера, в нём играл «кабацкий» ВИА из Москвы, мест — понятное дело — никогда не было. Мы иногда забегали ночью купить у официантов «веселящих» напитков, когда уже все магазины были закрыты. Всё, как в столице.

Петров предупредил с самого утра — днём не налегай, вечером пойдём в ресторан — приезжает Жора, будем отмечать. Для меня это был дебют — ресторан «Гурзуф» я ещё ни разу не посещал за все годы поездок.

В семь вечера у ведущей в ресторан лестницы собралась вся компания — Петров, Кулаков, Львов, Жора Капанадзе, один из внуков маршала, какие-то примкнувшие девушки и я. Все приоделись исключительно цивильно. Войдя в ресторан, Петров вызвал метрдотеля, предъявил красную книжечку — удостоверение и, объяснив, что мы празднуем приезд иностранного гостя, попросил столик недалеко от сцены с видом на море. Тут же кого-то попросили подвинуться, кого-то пересесть — волшебные слова «иностранная делегация» своё действие оказывали. Сдвинули столики, и «делегаты» приступили к культурному отдыху. На фоне остальных приехавший Жора выделялся свежим, не утомленным видом, статной фигурой, медальным чеканным профилем, копной вьющихся иссиня-черных волос и явно не крымским загаром. Итальянец! Эта ассоциация сразу приходила на ум, что и определило дальнейшее развитие событий.

Шутки — прибаутки, тосты, веселье с учётом ресторанных реалий. Ансамбль без перерывов «лабал» по кругу весь свой репертуар — «Листья желтые», «День рожденья раз в году», «Поспели вишни в саду у дяди Вани» и «Мясоедовская улица моя». К девяти часам вечера все уже сильно набрались: кто танцевал, кто обнимался с девушками, уставший «итальянец» Жора дремал. Петров подмигнул Кулакову, подошёл к сцене и сделал знак руководителю ВИА — длинноволосому с залысиной молодящемуся типу. Они недолго поговорили, после чего тип громко объявил в микрофон: «Уважаемые посетители! Сегодня у нас в ресторане — редкий гость. Итальянский тенор из „Ла Скала“, проходящий практику в „Большом“, решил недельку отдохнуть в „Спутнике“. Сейчас он для вас, дорогие друзья, исполнит несколько песен».

В зале раздались восторженные удивленные возгласы и аплодисменты. Кулаков крепко взял под руку пьяного в дым, абсолютно ничего не соображающего Жору и помог ему подняться на сцену. Со стороны казалось, что застеснявшегося итальянского певца, слегка робеющего в непривычной обстановке чужой страны, друзья вежливо, но решительно провожают к микрофону. Утвердив Жору перед микрофонной стойкой, Кулаков вполголоса сказал руководителю «О, Соле мио!» и спрыгнул со сцены. При оглушительном звуке первого аккорда Жора вышел из анабиоза, обеими руками ухватился за стойку и вместе с ней рухнул со сцены, потянув за собой большой басовый динамик. Веселье в зале не поддается описанию. Милиция появилась быстро, и бессознательного Жору забрали в отделение.

«Итальянец», выпущенный утром из камеры, в произошедшее верить отказывался наотрез. Но после предобеденного посещения аллей, когда каждый встречный спрашивал: «Чао, когда следующий концерт?», Жора в своем триумфе более не сомневался.

«Диверсант» и его тетка

В тот день я прибрёл на аллеи к семи утра — «алкогольный сон краток и тревожен!». Несмотря на ранний час, народ уже толпился вокруг сидящего на бордюре Игоря «Бамбины», коротая время до открытия павильона «ПИВО» (в просторечии –«Соски»), слушая его байки.

Увидев меня, «Бамбина» вскочил, увел в сторонку и немедленно начал рассказ, для других ушей не предназначенный: «Сидим вчера ночью в камере. Все свои — я, Прайс, Янис, Смеян и ещё пара „пионеров“. Заходит майор Иван Андреич (начальник местного отделения) и говорит: „Граждане хулиганы, дебоширы и пьяницы! Вас всех мы хорошо знаем — не первый год отдыхаете. Но сегодня ночью нам пограничники передали одного подозрительного типа. Задержали на пляже, денег и документов никаких, одет во все иностранное, на вопросы не отвечает. Рекомендую вам быть с ним настороже! Возможно — шпион или диверсант!“ Отходит в сторону, и два сержанта заволакивают в камеру бессознательное тело. И все дружно, в один голос, с хохотом выдыхают — Петров!».

«Бамбину» выпустили — камера не резиновая, а Серега остался продолжать отдых.

«Иван Андреич просил Тебе передать, чтобы зашел», — заключил Игорь.

Сначала Иван Андреич со словами «Были прецеНденты» попросил меня предъявить паспорт. Потом перешел к делу: «Константин, я тебя знаю не первый год как законопослушного гражданина, поэтому органы правопорядка в моем лице просят тебя помочь!» В беседах с отдыхающими Иван Андреич всегда выражался непросто, таким образом давая понять приезжим интеллектуалам, что тоже не лыком шит. Мужик он был замечательный, как тот постовой в песне, который «вышел из народа». При внешней, чаще напускной, суровости, он всегда «входил в положение» и чаще прислушивался к голосу сердца, чем к букве закона. Из многих встреченных мною за жизнь сотрудников милиции, Иван Андреич проявил себя одним из самых человечных.

«По закону, — продолжил Иван Андреич, — я обязан задержать неизвестного, тем более переданного нам пограничниками. Но раз мы все его знаем — я его выпускаю. Запрос в Москву уже отправлен. Ты, как его друг, должен написать мне расписку». Я опешил: «Какую?». «Что ты несешь за него полную ответственность до восстановления его гражданского статуса, платишь за него штраф, если он во что-нибудь вляпается — он тебе потом вернет, и приглядишь, чтобы он не умер с голоду. До получения им денежного перевода я предоставлю ему комнатку для проживания при отделении, но кормить его я не могу». Это была самая смешная расписка, когда-либо мной подписанная.

Выпущенный на волю «диверсант» повел себя по-деловому. Поинтересовавшись, сколько у меня с собой денег, срочно поволок на переговорный пункт при почте звонить в Москву насчет перевода, документов и, как он сказал, своей тётке. После этого мы «рысью» рванули на аллеи — поправить здоровье и успокоить нервы!

С удовольствием попивая портвейн, Петров рассказал свою одиссею. Текст без купюр: «Решили мы с тёткой поехать отдохнуть культурно в Крым. Взяли билеты в СВ на фирменный поезд „Крым“, приехали заранее, вещи в вагон забросили и пошли в кабак на Курском отметить отъезд. То да сё, к вечеру проснулся в купе — смотрю, её нет. С расстройства ещё выпил, с утра в Симферополе вылез из поезда с двумя чемоданами и зашёл у вокзала в пивную подлечиться. Пока брал парочку, глянул — вещей нету. Добрался троллейбусом до Гурзуфа, на последнее серебро купил две „Массандры“ и двинул на пляж — на лежаке позагорать. Ночью погранцы и забрали».

У меня возник вопрос, сколько же тётке лет, но задать его постеснялся. Самому Серёге на тот момент было под сорок, так что участь немолодой женщины, оставленной в привокзальном ресторане без денег и документов, внушала мне некоторую тревогу.

Первым делом Петров продал с себя Юрке «Мирону» футболку, а Бамбине — джинсовую куртку. Правда, Игорю пообещал куртку отдать позже, а то ночами — холодно. На вырученные деньги Петров организовал обязательный традиционный сабантуй «с приплыздом». Учитывая, что в Гурзуфе активно претворялась в жизнь улучшенная и дополненная фраза Наркома Микояна «Пиво — жидкий хлеб, портвейн — жидкое мясо, водка — жидкая черная икра», за калорийность Серегиной диеты я не беспокоился и «голодных обмороков» не опасался.

Через три дня приехала Серегина «тётка», оказавшаяся веселой симпатичной девчушкой лет двадцати восьми, так что переживать за пожилую даму я перестал. Она привезла Петрову деньги, вещи и какой-то документ.

Встреченный у Дома Торговли Иван Андреич радостно сказал нам практически словами из песни: «Я в вас не сомневался. У нас в стране правильный человек никогда и нигде не пропадет!».

«Пискунарий» и пионеры

В 1986 году, после Чернобыльской катастрофы, постановление правительства обязало жителей Крыма предоставить пострадавшим приоритетное право на проживание в частном секторе. Тогда же местные власти провели инспекцию всех сдаваемых помещений, в результате чего общая площадь аренды сократилась втрое. Две трети фонда были признаны негодными для проживания (аварийными, требующими ремонта, антисанитарными и т.п.), нарушителям светили драконовские штрафы. Как следствие — малая часть признанного непригодным жилья была отремонтирована, остальное — заброшено.

Среди самого массового и пёстрого «московского заезда» Серёга «Пискунарий» резко выделялся видом и поведением. Он успешно закончил МИФИ и трудился над диссертацией в «Курчатнике». Успешной научной карьере способствовала протекция папы, отечественного светила высшей математики — автора известного во всех технических вузах учебника.

Облик молодого ученого, с обширной лысиной и холёной бородкой, несколько портил запах одеколона «Кармен» изнутри и сильно обветшавшая одежда. На третий день заезда «Дедушку Ленина» — еще одно прозвище Сереги — уже трудно было отличить от местных, плотно выпивающих жителей неопределенного возраста. В отличие от большинства москвичей, приезжающих на отдых компаниями, «Пискунарий», в силу веселости характера и нестандартности поведения, посещал Гурзуф сольно. Деньги у него кончались день на пятый, а далее он принимал помощь от друзей. Когда иссякал и этот источник — «Пискунарий» поднапрягал мозги и начинал поиски «внутренних резервов».

Именно в такой момент в Гурзуф приехала команда московских «пионеров» — так матёрые «гурзуфцы» называли отдыхающих, которые явились в посёлок впервые, наслушавшись рассказов и баек. Абсолютно девственные в том, что касалось курортных реалий, эти 11 человек уже который день ночевали на «Пятаке» (местной бирже по сдаче недвижимости), пытаясь снять общее жилье. Самый лучший предложенный вариант — две комнаты по пять человек, рядом, но у разных хозяев — «пионеров» не устраивал: они упорно желали жить дружной коммуной. К вечеру третьего дня в «пионерском» отряде наметился разлад — часть уже была согласна на раздельное проживание, наиболее ретивые предлагали, вообще, уехать в какое-нибудь другое курортное место.

Тут-то появился сильно пьющий пожилой и, судя по виду, явно местный житель с заманчивым предложением: «У меня, ребЯтушки, есть жилье на всех. Домик двухэтажный, но без удобств, потому как под капремонт. Электричество и воду уже отключили, но стены, крыша и двери стоят. Кроватей и матрасов достаточно, если не хватит — берите лежаки. Возьму с вас по-божески: полтора рубля с носа в день, вперёд за пять дней. Потом приду за окончательным расчетом». Предложение заманчивое, цена отличная! — пошли смотреть. Всё соответствует. Немедленно устроили новоселье, отсчитали хозяину задаток, угостили — и дед сгинул.

Милиция пришла только на третьи сутки, когда обозленные соседи и отдыхающие стали массово жаловаться на непотребства и шум из заброшенного дома «под снос». «Пионеры» в один голос твердили про местного деда, у которого они честно сняли домик и заплатили за 5 дней вперед. Гурзуфская милиция — отдельная рассказка. Люди в погонах вошли в положение и негласно разрешили пожить еще денёк, а потом — сматывать удочки. «Пионеры» ещё неделю искали «хозяина» по всему Гурзуфу.

«Пискунарий» на вырученные деньги двое суток себе ни в чём не отказывал, потом с помпой отметил обязательный традиционный «отплызд» и убыл в Москву.

Неожиданная встреча с «жильцами» произошла уже в Москве в «Пльзене» на Гурзуфской стрелке, но страсти к этому моменту поутихли, да и Серёга находился в тесном кругу друзей и соратников.

«Дед» и раскладушки

Алупка

Вторая половина 70-х. Накануне летней сессии на 4-м курсе Колюня предложил мне и ещё одному нашему приятелю Михаилу после сдачи экзаменов поехать в Крым. Мишкина рано начавшая редеть шевелюра и его неторопливая обстоятельность и чрезмерная осторожность, более характерные для пожилых людей, прочно прилепили ему прозвище «Дед». Ленинский стипендиат Колюня все зачеты и экзамены сдавал досрочно и организацию поездки пообещал полностью взять на себя.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 252
печатная A5
от 381