Бесплатный фрагмент - Морские рассказы о главном

Морские рассказы о главном

От автора

Я один в квартире. Тишина. Изредка слышен гул проходящей вдали электрички. Из окна комнаты ничего не видно, потому что приходит вечер.

У каждого бывает такое состояние, когда чувствуешь себя одиноким и никому не нужным. Любимое море далеко, за сотни километров, и ты уже давно не тот, кем был когда-то. Хандра сдавливает щупальцами, хватает за горло, пытаясь придавить к земле проблемами: пенсии не хватает, спина ломит на непогоду, водку пить нельзя — доктор не велит — ну и так далее. Не хочется оглашать весь список маленьких радостей, которые, увы, уже не доступны.

Что остается делать в таких случаях? Со своими проблемами каждый борется по-своему. Лично я сажусь за стол, достаю ноутбук и начинаю набирать текст — так, пока ни о чем. Мысли вихрем крутятся в голове, их много. Но как сделать, чтобы все, что наполняет разум (когда-то пережитые волнения и страсти), я смог передать словами? Не знаю, получится ли.

Я пишу рассказы для тех, кто хотел бы на миг окунуться в морскую жизнь, почувствовать прелести и тяготы океанских переходов, ощутить дыхание моря и шум набегающей волны. Сижу в комнате, печатаю и чувствую, как одиночество растворяется и тихо уходит, не попрощавшись. Так здорово! Теперь я не один, а с вами! Это несказанно радует, появляется эйфория, рождается сюжет для будущего рассказа… Так давайте вместе окунемся в прошлое.

Вперед, друзья мои!

Алексей Власенко

Тайфун

Осень в Атлантическом океане — не самый благоприятное время для его пересечения, на этот период приходится пик штормов и ураганов. Тогда нам было без разницы какой рейс намечается: сегодня в Атлантике, через месяц в Индийском океане… Да и не от нас это зависело. Куда пошлет фрахтователь, туда и пойдем.

Помню, направлялись мы с грузом нефтепродуктов на небольшом танкере в сторону Бразилии и для пополнения запасов воды, топлива и продуктов зашли в порт Санта Круз, расположенный на Канарских островах. Это было благодатное время, когда в мире еще не знали, что такое Евросоюз и с чем его едят. В каждой стране существовала своя валюта, своя неповторимая культура и образ жизни. Все были довольны, всем всего хватало, а мигрантов не существовало даже в проекте. К тому времени они еще не родились.

Получив причитавшиеся нам испанские песеты, мы прошвырнулись по городу: отоварились в магазинах, накупили шмоток, в кафешке выпили местного розового вина с неповторимым вкусом и ароматом, а ближе к вечеру вернулись на судно. Стоянка была короткой. Отдохнули немного — и вперед с песней.

Судно медленно отходило от причала. С берега доносились приятная волнующая музыка и шум гуляющей толпы (мы всегда завидовали этим беспечным, праздно шатающимся людям). В лицо дул легкий ветерок, воздух был наполнен запахом крепкого кофе и жаренного на гриле мяса. Ночной город лежал как на ладони. Сияя яркими красками уличных фонарей и разноцветными гирляндами магазинов, ресторанов и забегаловок, он все дальше уходил от нас, сливаясь с небом и морским горизонтом, пока не скрылся в туманной дымке.

— Машину в режим полного хода! Боцману закрепить все по-походному, — раздался из громкоговорителя голос капитана.

Палуба задрожала, главный двигатель, набирая обороты, оставлял за кормой пенный серебристо светящийся шлейф от гребного винта. Я вышел на кормовую палубу. Небольшая зыбь плавно покачивала судно, навевая грустные мысли о прелестях морской жизни. Домой хотелось — просто жуть, кто бы только знал. По плану я должен был списаться в отпуск еще месяц назад, но, увы, два заявления писал — все без толку. Никак замену не могли прислать.

В морской жизни многое зависит от ситуации. Например, в какой порт планируется заход. Может случиться так, что и самолеты туда толком не летают. А бывает, что не успевают билет купить, или сменщик заболел, или вообще рейс переиграли и идем непонятно куда. Как говорят, если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Все непредсказуемо в этой жизни, и прогнозы составлять на ближайшее время — пустое дело.

Я зашел в каюту, посмотрел на исчерканный карандашом календарь. Каждый прожитый день аккуратно отмечался крестиком, и таких крестиков набралось больше полутора сотен. «Еще один день проходит», — подметил я. Оставалось поужинать в кают-компании, посидеть в курилке, поиграть в нарды, потом часа два поспать — и на вахту. И так каждый день. Каюта стала такой родной и близкой, что казалось, будто родился в ней и прожил не один десяток лет. Быстро ко всему привыкаешь. Сколько их было — в жизни не сосчитать. Как-никак не один год на флоте, многое повидал, через многое прошел — это, скажу я вам, не шуточки.

Ночью обещали ухудшение погоды, надвигался сильный шторм. И чтобы обойти его стороной, по выходе из порта мы изменили курс. В море расслабляться нельзя ни на грамм — это я по собственному опыту знаю. Стоит чуть-чуть дать маху, как сразу получаешь по полной программе с последствиями, травмами и авариями… Да много чего неприятного может произойти, даже не хочется говорить на эту тему.

После ужина качка заметно усилилась. Я поднялся к себе в каюту, поработал с технической документацией и решил пораньше лечь спать, чтобы выспаться перед вахтой. Казалось, только прилег на пару минут, как прозвучал телефонный звонок, заставив вздрогнуть всем телом — вроде и не спал совсем.

— Алексеевич, пора вставать, — послышался хрипловатый голос вахтенного механика.

Потянувшись, сел. Под ногами палуба шла ходуном. С трудом натягивая рабочий комбинезон, краем глаза посмотрел в иллюминатор: темень, хоть глаз выколи. «Хотя, нет, что-то проглядывается», — пригляделся я, заметив судовые мачты и белую пену морской воды на грузовой палубе. Судно дергалось, как необузданная лошадь, рысью уходило то вправо, то влево, с трудом управляясь со штурманской рубки. В таком случае главное — держать курс против волны и медленно идти вперед. Не позавидуешь сейчас вахтенному штурману. Впрочем, всем сейчас нелегко, включая шеф повара, которому утром предстояло кормить экипаж.

С каждой минутой шторм усиливался, и ветер, как Соловей–разбойник, свистел на все лады. Играючи, он подбрасывал вверх морские гребни и разбивал их на миллионы мельчайших капель, превращая в водяную пыль. Судно, словно на санках, скатывалось с огромной волны, и палуба уходила из-под ног, проваливаясь вниз, как в бездну. Потом, взвалившись на очередную водяную махину высотой в десятки метров, оно резко подбрасывалось вверх, будто на качелях. Океан тяжелым молотом бил о борт, заставляя содрогаться корпус судна, а носовую часть полностью зарываться в воду. При этом переборки жалобно скрипели и постанывали, как несмазанные старые калоши. В желудке под ложечкой неприятно подташнивало, чувствовалась слабость во всем теле. Но от этого состояния никуда не денешься — издержки любого шторма, на которые не стоит обращать внимание.

Чем отличается танкер от других типов судов? Тем, что во время шторма низко сидящая грузовая палуба полностью покрыта водой. Волны свободно перекатываются с борта на борт, за исключением кормовой надстройки, которая в гордом одиночестве торчит сверху, как пожарная каланча. Зрелище не для слабонервных. Смотреть из своей маленькой уютной каюты на разбушевавшуюся стихию — приятного мало, становится страшно, дух захватывает. В такие моменты чувствуешь себя песчинкой, маленькой букашкой. Но человек так устроен, что привыкает ко всему.

Тучи низко неслись по небосклону. А когда изредка показывалась яркая луна, на свинцовом фоне просматривалось кипящее море в вихре пены и надвигающего ураганного ветра. «Все-таки этот тайфун краем нас зацепил. Трудно представить, что творится в эпицентре», — подумал я. Однако пора было спускаться в машинное отделение на вахту.

Внизу качка была не такой резкой, как в каюте. Сделав обход, проверив показания приборов, зашел в центральный пост управления.

— Что тут у тебя? Как дела? — Я поздоровался с вахтенным механиком.

— Из-за шторма по команде с мостика сбросили обороты главного двигателя до малого, сильный встречный ветер и волна. Ход судна — два узла.

Третий механик, молодой парень — года три как закончил мореходное училище — заметно нервничал. Лицо осунулось, выглядело бледным, даже зеленоватым. Одной рукой он старался удержаться за металлический поручень, чтобы не свалиться с кресла, а другой заполнял вахтенный журнал. Было видно, что это дается ему с трудом.

— Небось, в такой шторм ни разу не попадал? — спросил я.

— Не приходилось.

— Не дрейфь, это еще не шторм, а так, цветочки. В каюте поспишь, отдохнешь… Хотя какой тут сон, когда тело из койки выбрасывает? Как топливные фильтры, не забиваются?

— Чистил два раза, — ответил он.

— Ну это еще ничего, терпимо.

От штормовой встряски в топливных цистернах поднимается шлам и осадок, который вместе с топливом через приемный трубопровод попадает в фильтр главного двигателя и забивает его. Если вовремя не почистить, двигатель может заглохнуть и остановиться в самый неподходящий момент. А это самое страшное, что может случиться во время шторма. Тогда судно становится беззащитным, его разворачивает на волнах и кидает, как яичную скорлупу, в разные стороны. Крен с борта на борт становится все сильнее и сильнее, а под тобой тысячи метров морской воды. До ближайшего берега сотни миль, и помощи ждать не от кого. Не приведи господь попасть в такую ситуацию. Явная гибель!

Но, как правило, в такие минуты никто не думает о плохом: «Что будет дальше? А если… А вдруг…» Каждый просто занимается своим делом согласно обязанностям, потому что на страшилки времени нет. Да и привыкаешь к ним как к неотъемлемой части морской жизни. Самое главное в таких случаях — не паниковать. Поэтому я постарался отвлечься от собственных мыслей. «Однако, чего это я себя накручиваю? Ну шторм как шторм. В жизни и не такое бывало: и пожары, и аварии… Если покопаться в памяти, то многое можно вспомнить…» Но неприятное предчувствие не покидало. А оно никогда меня не подводило.

— Все нормально, иди отдыхай, — обратился я к третьему механику. — Вахту принял.

Затем расписался в вахтенном журнале, поудобней уселся в кресло. «Не забыть бы утром предупредить старшего моториста, чтобы приготовил новые фильтры для замены», — подметил я. Потом еще раз проверил по мониторам показание приборов и позвонил в штурманскую рубку.

На мостике нес вахту мой приятель, которого я знал не один год. Примерно одногодки, мы в свободное время резались в нарды, а во время стоянки в порту ходили вместе по барам и ресторанчикам.

— Серега, доброй ночи. Вахту принял, все нормально. Как у нас с погодой? — спросил я.

— Привет. Изменили курс: обходим тайфун стороной. Сам чувствуешь, что творится. Впереди практически ничего не видно. Скорость упала до нуля, топчемся на одном месте, — ответил он. — Ладно, не впервой.

— Это уж точно. Если что, звони. Давай, до связи.

От ударов волн, судно содрогалось и жалобно стонало, как раненый зверь, которому двигаться невмоготу, но надо. В какой-то момент его сильно накренило, резко подбросило и со страшной силой рвануло вниз. Ноги подкосились, я с трудом удержался за поручни обеими руками. Давненько такого не было.

Морская качка действует на всех по-разному: одних тошнит и на еду они смотреть не могут, у других, наоборот, разыгрывается зверский аппетит — едят, как бакланы, все подряд. Но в целом это неприятное ощущение, когда ни поспать толком, ни поесть. Нервы напряжены, и подсознательно чувствуешь: в такой ситуации может всегда что-то произойти.

Внезапно снизу, из токарного отделения, донесся оглушительный грохот, словно что-то массивное с силой обрушилось о палубу. Я бросился вниз по трапу, распахнул металлическую дверь токарки. С висевшего на стене щита сорвались тяжелые инструменты и приспособления для разборки главного двигателя. С каждым креном судна они катились по палубе и с шумом ударялись о переборку. Все ящики с запасными частями, лежащие на стеллажах, были опрокинуты и разбросаны. Кое-как уложил инструменты в большую коробку, закрепил стропами. Затем подобрал с пола разводной ключ, болт с гайкой и машинально положил их к себе в карман. Как вдруг в машинном отделении сработала сирена.

Сигнализация орала громко и настойчиво. «Ну, началось… — подумал я. — Что это могло быть?» Запыхавшись, забежал в пост управления и окинул взглядом пульт. Параметры работающих механизмов главного двигателя и вспомогательных дизелей были в норме. Это уже хорошо. Но на одном из мониторов сбоку мигала красная лампочка — сигнальный датчик осушительной системы показывал, что кормовой колодец под нижними плитами полон воды. «В начале вахты, когда делал обход, он был пустой, — вспомнил я. — Значит, откуда-то поступает вода и заливает машинное отделение. Пресная или забортная — не важно, надо срочно проверить».

Мысли вихрем крутились в голове. Что-то случилось, просто так колодец не мог заполниться. И этот шторм так некстати… Не дай бог, что-то серьезное! Приподняв нижние плиты, посветил фонариком возле переборок. «Так, здесь все нормально. Здесь тоже… А вот чуть дальше, в стороне… Это что ж такое?» Откуда-то снизу лилась вода под довольно сильным напором. В груди похолодело. Вот оно, предчувствие?

Спустившись еще ниже по металлической лестнице, увидел, что из-под верхней крышки фильтра кингстона через прокладку бьет струя забортной воды. Что такое кингстон знает любой моряк — через него из-за борта вода поступает в машинное отделение для охлаждения двигателей. Я лихорадочно ощупал крышку и почувствовал, как она «играет» под рукой — двигается вверх и вниз в такт качке и ударам волн. «Что делать? — судорожно вопрошал я сам себя. — В любой момент протечка может увеличиться, и, не дай бог, вода вырвет крышку крепления. В считанные минуты, если не секунды, вода заполнит машинное отделение, и тогда все, конец! Судно опрокинется кормой вниз и мгновенно уйдет под воду. Весь экипаж погибнет, так и не поняв, что произошло».

На долю секунду я представил всю картину так четко и ясно, что меня обдало жутким холодом. Тугой комок страха — даже не страха, а ужаса — сковал все тело. «Так, спокойно, надо взять себя в руки! Из любой ситуации должен быть выход. Необходимо поджать крепежные гайки на болтах. Для начала хотя бы одну, из-под которой поступает вода. А если не поможет, что тогда? Времени на раздумья нет! Надо рисковать, — решил я; рука машинально нащупала в кармане разводной ключ. — Так, сейчас аккуратно закрутим, и все будет в порядке».

Но те тут то было. Большая и ржавая пресловутая гайка никак не хотела поддаваться, не двигаясь ни в одну, ни в другую сторону. В голове крутилась только одна мысль: «Хоть тресни, но надо закрутить. Закрутить любым способом!» И тогда, упершись всем телом о переборку, используя ноги и руки как рычаги, я навалился изо всех сил, моля: «Ну давай, милая, ну хотя бы чуть-чуть, самую малость…» Нет, не получилось.

Напор холодной воды заметно усилился, заливая меня с головы до ног. Пришлось пробовать еще раз, уже на ощупь. И тут случилось непоправимое: старый болт от неимоверного усилия оборвался и вместе с гайкой улетел вниз, застряв между трубами. Туда же упал и фонарик, достать который не было ни времени, ни возможности. Откинувшись по инерции всем телом назад, ободрав руки о переборки до крови, я с ужасом увидел, что вода бьет фонтаном, а крышка с каждым разом сдвигается сильнее. От собственного бессилия перехватило дыхание. Там внизу, под металлическими плитами, в полутьме, я чувствовал себя жалким и ничтожным существом. «Что делать? Что же делать? Если вырвет крышку — это конец! — паниковал я. — Добежать до токарного отделения, чтобы найти запасной болт с гайкой? Могу не успеть. Сколько времени у меня есть? Минута, две минуты?» Меня лихорадило. Мокрый, грязный, зажатый между трубами, я уже толком ничего не соображал.

«Стоп… Стоп! У меня же есть болт с гайкой, — вспомнил я и полез в карман. — Вот же он, родимый! Размеры почти совпадают, главное — достать и не уронить». Дрожащими от напряжения руками, уже не видя и не чувствуя перед собой ничего, кроме потока соленой воды, я кое-как просунул болт в отверстие крышки и стал закручивать гайку. Сначала рукой, потом ключом, раз за разом я закручивал ее как можно сильнее. Течь заметно уменьшилась и почти прекратилась, а крышка больше не дергалась. «Все, больше ничего не трогать, ничего не обжимать», — решил я, сел на плиты, прислонившись к переборке. Проведя рукой по лицу, почувствовал ссадину на щеке. В голове была пустота, хотелось отдохнуть хотя бы пару минут. На деревянных ногах с трудом поднялся по трапу. Хорошо, что не было звонков из штурманской рубки, и сигнализация машинного отделения не тревожила. А главное — повезло, что топливные фильтры не успели забиться.

Я понимал, что сильно рисковал. Ночью во время шторма производить любые работы строго запрещено. Тем более одному, без поддержки и страховки. Все могло обернуться по-другому, с трагическим исходом, но, к счастью, обошлось. На этот раз я победил ценой неимоверных усилий, а может, простого везенья. «Ну и слава богу. Сойду в отпуск, зайду в церковь и поставлю свечку Николаю Угоднику, покровителю моряков», — пообещал сам себе. От пережитого состояния перехватывало дыхание, сердце разрывалось на части. Все силы и эмоции остались там, внизу. Весь мокрый, я упал в кресло, а немного отдышавшись и почувствовав себя свободнее, расправил плечи и расслабился. До конца вахты оставался час.

Утром показал старшему механику протечку в районе кингстона и новый болт. Решили, что у боцмана надо взять доски, сделать деревянный ящик вокруг и залить его цементом с жидким стеклом, а на ремонте полностью заменить на новый — вот и все дела. Все обыденно и просто.

Переодевшись, поднялся в кают-компанию. Все позавтракали, кроме Сереги. Улыбаясь, он уплетал бутерброды за обе щеки.

— Давай присоединяйся! Сегодня яичница с колбасой на завтрак, — сказал он. Настроение у него было хорошее, как у человека, с честью выполнившего свой профессиональный долг. — Счастливый ты человек, — посмотрев на меня, продолжил он.

— Это почему же? — Я даже удивился, откуда мне счастье привалило.

— Сидишь там внизу, в машинном отделении, — тепло, светло, газетку почитываешь. Смотришь на свой пульт управления и в ус не дуешь. Да и время пролетает незаметно. То ли дело у нас: скукота, темнота, на сотни миль вокруг — никого. А еще спать охота, глаза слипаются, — не успеваешь кофе стаканами пить.

— Согласен, у нас внизу веселее. Как говорится, кто на кого учился… Сам знаешь, — ответил я.

После ночного происшествия мышцы и ссадины на руках ныли и побаливали. Я налил себе стакан крепкого чая с лимоном и с наслаждением пил маленькими глотками. Есть не хотелось.

— Что там с погодой? — спросил я его.

— Да все нормально. Тайфун потрепал немного и прошел стороной. К обеду совсем успокоится. Дней через десять будем в Бразилии. Девчонки там классные. Помню с одной кувыркался всю ночь… Попкой так задвинет, что мертвого разбудит.

«Это уж точно, — подумал я. — Крутить этим делом они умеют».

В каюте был полный разгром: на полу валялась документация, инструкции и разбитая тарелка с чашкой. «Ничего не буду убирать, сейчас только спать, — устало решил я. — Но сначала принять душ».

Теплая струя воды расслабляла тело. Обмотавшись махровым полотенцем, я посмотрел в иллюминатор. Ветер ослабел, стал не таким сильным, как ночью, море заметно успокоилось, из-за тучи выглянуло солнце. Впереди, прямо по курсу, появилась радуга во всю ширину неба, мы шли навстречу ей полным ходом. Казалось, еще немного и мы пройдем сквозь нее, но через какое-то время она исчезла, растворившись в ярких солнечных лучах наступающего дня.

Огромный альбатрос парил над морем. Плавно покачиваясь в струе свежего ветра, он изредка задевал своим крылом очередной гребень волны. «Еще один день наступил, — понял я. — Можно ставить крестик в календаре. Ну да ладно, потом, все потом».

Спал я крепко, без сновидений.

Несостоявшаяся жизнь

Утро выдалось на удивление свежим и ярким. Зима прошла незаметно и быстро; нынешний год оказался сравнительно теплым, не как прошлый с сильными морозами и снегопадами. Я неторопливо шел по улице, подставив лицо весеннему солнцу. Мысли медленно крутились в голове в такт шагам. Под ногами блестел мокрый асфальт. После дождя в лужах отражалось голубое небо с белыми облаками, блики солнца искрились в кронах деревьев. Хорошо-то как! Через недельку можно в деревню наведаться, протопить дом, подготовить грядки к посадке, проверить воду в колодце, включить насос, убраться внутри…

Люблю я этот период весны: все расцветает, распускаются листья на деревьях, дышать хочется полной грудью. Настроение почти праздничное. Для пенсионера со стажем важно быть в тонусе. «Кстати, не забыть бы зайти в „Четыре лапы“, купить корм для кота, — вспомнил я, — потом за продуктами». Нащупав в кармане листок со списком, очки, я машинально проверил кошелек с деньгами. Ох уж эта память! Все стал забывать.

Как стремительно бежит время! С каждым разом все быстрее и быстрее. Особенно после увольнения с флота. На берегу другой ритм, другая жизнь, к ней привыкнуть надо. Как ни крути, не верти, а тридцать четыре года по морям да океанам — это, скажу я вам, не шуточки. Первое время, как завязал с морем, оно часто снилось по ночам, синее, почти бирюзовое, с огромными плавающими в глубине рыбами, лунной серебристой дорожкой, уходящей вдаль, и темным небом с разноцветными яркими звездами. Иногда снился океан бушующим, пенистым, с шальным ветром, как хорошее выдержанное шампанское с пьяными пузырьками в искристом бокале.

Сейчас изредка, как в тумане снятся далекие страны, незнакомые чужие города. Во снах я бегу, тороплюсь, не зная куда и зачем, мне машут руками люди, с которыми судьба сталкивала не раз, а потом разбрасывала в разные стороны. Они пытаются мне что-то сказать, но я их почти не слышу. «Не торопись, — шепчут их губы, — не торопись. Береги свое время, его осталось не так уж много».

Да что там говорить? Не успеешь опомниться, как уже блекнет молодость и тускнеют глаза. Ничем не оправданная стремительность времени вызывает в душе сильное сожаление: все чаще вспоминаешь прошлое и задумываешься о бренности тела. За долгие годы жизни многое из памяти стерлось, притупилось, но некоторые события остались такими же яркими, какими были много лет назад.

Если честно, несмотря на солидный возраст, я себя старым не считаю. Душа так вообще молодая, как мне кажется. Однако со временем создалось впечатление, что за долгие годы морской жизни тело мое изрядно поизносилось и частично вышло из моды. Это как старый, никому не нужный двубортный велюровый пиджак, который выбросить жалко, а носить — не хочется. Вот и висит, пылится, ждет своего часа. Но я думаю, что не все так уж и плохо. Это ничего, что при ходьбе поскрипывают колени, а утром трудно вставать из-за болей в спине. Главное — держать себя бодрячком.

Эх, молодость, молодость, как она быстро проходит! Хотя есть еще порох в пороховницах. Отсырел немного, но ничего, лишь бы огонь был в душе.

Вдали блеснули купола церкви. Может, зайти да поставить свечки за здравие живых и упокой ушедших, постоять у икон, помолиться? Давненько там не был.

С каждым разом редеет круг друзей. Общаемся с ними редко, как правило, по телефону: все времени нет на встречи, да и раскидало нас по всему миру. А года идут… Странная штука — жизнь: не предупреждает заранее, вот и уходят они внезапно, не попрощавшись, молча закрывая за собой двери жизни.

На какое-то мгновение мысли, как вихри, закрутились и унеслись в далекое прошлое. Сколько же времени прошло с тех пор? Лет тридцать, может, больше. Николая я помню до сих пор — сравнительного молодого, сорокалетнего мужчину, немного сутуловатого, с жилистыми руками и небольшим шрамом на носу. С ним я был знаком всего пару часов, а, надо же, запомнился на всю жизнь.

Как сейчас помню: мы стояли на рейде в устье реки Параны у берегов Аргентины в ожидании швартовки. Мелкий неприятный дождик моросил на палубу. Шли третьи сутки, как мы торчали там. Скукотища неимоверная! Телевизор толком не брал, рыбалка была плохая, продукты заканчивались, настроения — ноль. Бывает такое: что ни делаешь — все не то, все не так. Тоска, одним словом.

В то раннее утро судно тихо покачивалась на волнах. Я только проснулся, открыл глаза, обвел каюту непонимающим взглядом и удивился: «Где это я? Тьфу ты! Надо же, сон приснился, будто дома сижу у себя в квартире, жена блины печет, а они черные, подгорелые получаются. К чему бы это? Наверное, не к добру». Моряки — суеверный народ. Но не до такой же степени, чтобы верить всякой чепухе?

— Третьему помощнику принять лоцманский катер с правого борта, — послышался голос капитана по громкоговорителю судовой связи.

— Ну наконец-то пойдем под погрузку.

Не спеша одевшись, я посмотрел в иллюминатор. Небольшой пузатый катер с помятыми боками медленно подходил к судну. Сильное течение то и дело сносило его в сторону. Наконец с трудом он уперся носом в корпус грузовой палубы. Из каюты катера вышел грузный мужчина, портовый лоцман, помогающий капитанам проводить судно по фарватеру реки в сложных условиях. Одетый в желтый дождевик, с портфелем в руках, он поднял голову, что-то прокричал и помахал рукой. Вахтенный матрос сбросил штормтрап за борт, закрепив его веревками к леерам. Чтобы подняться на борт судна по такому трапу, надо обладать определенными навыками и физической силой. Лоцман, запыхавшись, взобрался на грузовую палубу и пошел на капитанский мостик.

— Боцману, электрику на бак, поднять якорь, — донесся голос капитана через громкоговоритель.

Якорная цепь с шумом и грохотом начала подниматься вверх.

— Машине самый малый вперед.

Палуба судна задрожала и затряслась, как в лихорадке, потом успокоилась. Мелкая вибрация прошлась по всему судну.

— Право на борт. Палубной команде приготовиться к швартовке.

До вахты оставалось еще часа два, и я решил выйти на палубу, пройтись, подышать воздухом, осмотреться.

Река Парана — большая судоходная река, скажу я вам, и берет начало в Бразилии, а далее проходит через Уругвай и Аргентину. Ежегодно она выносит на поверхность залива тысячи тонн ила, окрашивая воду коричневым цветом. Сильное течение размывает крутой берег, унося в океан кустарники и обломки деревьев. Для судоходства это составляет определенные трудности: дно залива сильно мелеет, не дает судам с большой осадкой заходить в порт. Поэтому круглый год здесь работает землечерпалка, занимающаяся дноуглубительными работами.

Большие неприятности приносит и цивилизация: в реку постоянно сбрасываются всевозможные отходы в виде пластика, картонных коробок, тряпок и резиновых изделий, а поверхность воды покрыта следами мазутных пятен. По этой причине забортные фильтра забиваются так, что по приходе в порт нужно разбирать и чистить приемные сетки.

Судно шло полным ходом; слабый шум двигателей доносился из машинного отделения. Я спустился на кормовую палубу, опираясь о леера, и лениво посматривал на проходящие мимо суда.

Берег с правой стороны реки, покрытый сплошными джунглями, казался непроходимым и безжизненным. Стаи птиц сидели на верхушках деревьев и о чем-то громко кричали. Возле самой воды изредка проглядывались маленькие хижины, сделанные из тростника и пальмовых веток вместо крыши. Рядом, вверх дном, лежали длинные узкие лодки, выдолбленные из дерева. Казалось, еще немного — и из кустов выползет огромный крокодил, а за ним появится абориген с копьем наперевес.

С другой стороны реки технический прогресс был налицо: сухогрузные, нефтеналивные, контейнерные причалы располагались по всей береговой линии. Каких только судов здесь не было! Больших и малых, современных, с высокой красивой надстройкой и разноцветными трубами на корме, и совсем старых, ржавых, но все еще рабочих лошадок. Некоторые из них стояли на приколе, доживая свой век в уголочке огромного причала, тихо подремывая и посапывая паром.

Буксиры сновали по всей реке как истинные труженики. Толстыми швартовными канатами привязываясь к очередному судну, они с трудом тянули его к причалу, недовольно пыхтя от натуги и нещадно коптя в небо дымом выхлопных труб. Береговые краны перемещали грузы на берег и обратно. Вдали виднелись огромные склады, грузовые помещения, контейнерные площадки, а еще дальше — круглые нефтяные цистерны и заправочные станции. Рабочие в синих спецовках и белых касках как муравьи облепляли стоящие у причалов суда.

Работа в порту не прекращается ни на минуту ни днем, ни ночью, продолжается в любую погоду. Знакомая картина — все как и везде, в любой точке мира — быстрей выгрузиться, быстрей погрузиться и полным ходом обратно. Стоянка дорого обходится, а простой судна — еще дороже. Деньги морские компании считать умеют.

На крутом повороте реки судно сбавило ход до маневренного, шум двигателей изменился, стал приглушенным и более спокойным. Через час на вахту, будем швартоваться у причала порта Росарио. Дня три на погрузку подсолнечным маслом, и потом обратно через Атлантику в Европу. Порт назначения пока не известен. Вроде Бельгия, но все может перемениться в любой момент.

Мысли медленно витали в голове: «Отпуск зимой, а сейчас только конец сентября. До зимы еще дожить надо. Вот было бы здорово под Новый год домой попасть. Третий год на судне его встречаю. Вряд ли получится… Да и не от меня это зависит».

Осень в Атлантике — это период штормов. Хотя в этот раз переход (тьфу, тьфу!) прошел спокойно: немного покачало на пять-шесть баллов, но это не в счет. Посмотрим, как дальше будет.

С биноклем в руках ко мне подошел третий помощник — молодой парнишка, недавно закончивший мореходку, — и мы вдвоем стали рассматривать проходящие мимо суда и причалы.

— Санек, ты первый раз в Аргентине? Раньше бывал здесь? — спросил я его.

— Нет. На паруснике «Крузенштерн» ходили в Европу и по Средиземке, — ответил он.

Здесь тебе не Европа, в Росарио по большому счету делать нечего. В бар только пойти пивка попить да шары погонять в биллиардной. Вот Бразилия — это да, есть на что посмотреть. Один карнавал чего стоит: девчонки там задницей так крутят, что глаза разбегаются в разные стороны.

— А ну, дай бинокль, взгляну, что за судно стоит у сухогрузного причала.

Я отрегулировал окуляры и стал всматриваться в стоящее у причала небольшое судно. «Никак наше? Похоже, типа река-море. Не могу прочесть порт приписки. Как же оно сюда попало? — удивился я. — Идти через океан на таком судне равносильно самоубийству. Камикадзе какие-то… Хотя не от них рейс зависит. Куда пошлют, туда и пойдут. Небось, подвернулся хороший фрахт, вот и отправили арендаторы без зазрения совести».

Тем временем на корму стоящего у причала судна из столовой вышла молодая девушка с ведром и вылила содержимое за борт. В бинокле ее симпатичное лицо и фигура выглядели очень даже ничего. Короткая юбочка подчеркивала талию и стройные ноги. «Везет же некоторым, — подумал я с завистью, — не то что нам. Хорошенькая какая, кровь с молоком… С такой можно год без отпуска плавать». Через минуту появилась еще одна, совсем молоденькая, видимо, практикантка. Они стояли на корме и оживленно разговаривали. Да уж, обе хороши.

— Палубной команде приготовиться к авралу, — донесся голос капитана из громкоговорителя.

— А вон и наш причал виднеется недалеко. Совсем рядом будем стоять. Может, в гости к ним напроситься? Ладно, пора в машину на вахту.

Я не спеша переоделся в рабочую одежду и спустился в машинное отделение. Главный двигатель по команде с мостика мерно вращал гребной вал то вперед, то назад. Горячий воздух, пропитанный ароматом дизельного топлива и машинного масла, обтекал тело. Сделав обход и проверив показание приборов, я зашел в помещение центрального поста управления. Внутри было прохладно и не так шумно, как снаружи. Управление главным двигателем перевели на мостик, оставалось следить за воздухом в баллонах, показателями датчиков и приборов механизмов на пульте управления.

Старший механик сидел в кресле, электромеханик — рядом. Обстановка рабочая.

— Всем привет. Как у вас дела? — спросил я.

— Дела — у прокурора, у нас — делишки. Что там наверху? — спросил старший механик.

— Подходим, причал уже виден.

— Забортный насос главного двигателя работает почти на вакууме, опять фильтры забиты.

— Да, здесь всегда так: всякую гадость сбрасывают в реку. Как пришвартуемся, возьму моториста — почистим фильтры донного и бортового кингстонов, — ответил я. — После вахты хочу пойти на соседнее судно, ко второму механику, набивку гидравлическую попросить. Одесситы, кажется, стоят…

— Знаю я твою набивку, небось девок приметил на судне. Ладно, после вахты пройдись, прогуляйся.

Где-то через час мы подошли к причалу, береговые матросы закрепили швартовные концы на чугунные кнехты, судно мягко прижалось к стенке причала. Боцман с матросами с помощью лебедки опустили трап на берег.

— Палубная, машинная команда свободны. Желающим пойти в город записаться у начальников служб, — прозвучал голос капитана.

В работе остался вспомогательный движок, прочие механизмы были остановлены. С мотористом мы быстро почистили фильтры и приемные сетки, как всегда забитые всяким хламом. Ну все, можно отдыхать!

Дождь прекратился, повеяло тихим дыханием теплого ветерка. Я глубоко вздохнул всей грудью. Пахло перебродившим зерном, полынью вперемешку с подсолнечным маслом, где-то рядом стрекотали кузнечики. Хорошо-то как! Приятно ощутить под ногами твердую землю после морского перехода. «Ну что, пойду-ка я в гости ко второму механику. Заодно набивку спрошу. Может, побриться? — Я машинально провел рукой по подбородку. — Ладно, и так сойдет».

Открыв холодильник, я достал пластиковую полулитровую бутылку и посмотрел на просвет. Разбавленный спирт, настоявшийся на лимонных корках, приятно булькнул и заискрился желтым радужным цветом. Хорошая настойка: пьется изумительно и голова потом не болит. Жаль, запасы кончаются. Год назад, работая в чартере на Кубе, на небольшом танкере, мы грузились патокой в маленьких портах, расположенных по всему острову, а потом выгружали ее на спиртовом причале в порту Матансас. Ночью, пока охрана на берегу спала, мы потихоньку открутили гайки на фланце соседней трубы и слили чистейший питьевой спирт в бочки, канистры и бутылки — кто во что горазд. Эх, еще бы разочек туда сходить… Но мечтать не вредно.

Вечерело. На причале включили береговое освещение, рабочие подсоединяли масляный шланг к судовому приемному патрубку. Дня три постоим — как пить дать.

«Как же удобней добраться до судна? — размышлял я. — Пройти через проходную — далековато, надо делать большой круг, а времени терять неохота». Ржавый металлический забор из сетки-рабицы, упирающийся в берег реки, отделял наш причал от соседнего, а еще дальше, метрах в ста, стояло у зернового причала нужное мне судно. Ухватившись за стояк забора обеими руками, осторожно, чтобы не грохнуться на скользких от водорослей валунах, выступающих из-под воды, я перешел на другую сторону. Отсюда напрямую идти было гораздо ближе.

Кормовая надстройка старого судна появились неожиданно быстро. Облупленные, давно не крашенные переборки из-за плохого освещения казались еще более грязными и неухоженными. С грузовой палубы доносились крики, скрипели судовые лебедки, береговые краны заполняли трюмы пшеницей. Я поднялся на борт, стоящий у трапа вахтенный матрос посмотрел на меня.

— Вы к кому?

— Ко второму механику как пройти?

— По коридору прямо и направо. Если в каюте нет, значит, в машинном отделении, — ответил он.

Под ногами скрипел старый, местами ободранный линолеум. Стены, как в старых плацкартных железнодорожных вагонах, были покрыты дерматиновой обивкой и выкрашены серой краской. Работать на таком корыте я бы не хотел. Судну лет эдак пятнадцать, может, поболее. По человеческим меркам это дедушка со стажем.

Я постучался в дверь каюты с табличкой «Второй механик».

— Заходите, открыто.

В небольшой каюте, в трусах и майке, стоял высокий худощавый мужчина с грубыми чертами лица и жилистыми руками. В углу висела рабочая одежда, внизу стояли грязные ботинки огромного размера. Воздух в каюте был пропитан соляркой и машинным маслом — все как и везде на старых пароходах. Вытирая голову полотенцем, он вопросительно посмотрел на меня.

— Я с соседнего судна, недавно пришвартовались. Набивка гидравлическая закончилась. Может, есть что-нибудь?

— Этого добра хватает. Проходи. — Николай, так звали его, протянул мне руку. — Да ты садись, в ногах правды нет. Видел, как вы подходили. Новый танкер, не то что наше корыто, старье.

— А как угораздило вас прийти сюда? — спросил я. — Технически судно не приспособлено для океанских переходов.

— А кто нас спрашивает? Мы толком не знаем, кто хозяин судна: плаваем под багамским флагом, а взяли в аренду греки. Вот и выжимают из нас все соки — куда хотят, туда и кидают. Сейчас перед погрузкой в трюме трещину в метр длиной обнаружили… Ну заварили, а что толку? Надолго ли? Хороший шторм — и все, она пойдет дальше по шву. А потом, сам знаешь, что может произойти. У меня на главном двигателе втулки износились — масло гонят, сегодня два поршня дернул, кольца как семечки сыплются… Запчастей нет! На всем экономят, даже на продуктах, сволочи. Зла не хватает. Зарплату обещают к концу контракта перечислить… А если обманут, что делать будем? Палец сосать?

— Ну у нас тоже свои проблемы… — Я достал из пакета бутылку. — Давай не будем о грустном. Может, за знакомство?

— Ну вот с этого и начинал бы, а не с набивки. — Николай улыбнулся, открыл холодильник и достал шмат сала и кусок колбасы. — Сейчас сбегаю на камбуз, принесу еще что-нибудь.

Через пару минут он вернулся с большой тарелкой макарон по-флотски, помидорами и хлебом.

— Как говорится, чем богаты, тем и рады. Ну, давай наливай, не томи.

Я аккуратно разлил настойку по стаканам.

— Чистейший продукт, скажу я тебе. Пьется легко, голова не болит.

— Давай без рекламы. Сейчас проверим. Ну что? За знакомство!

Мы чокнулись и выпили.

— Ну как, хороша? — спросил я.

Николай крякнул от избытка чувств.

— Крепкая, однако. Сколько градусов будет?

— Думаю, под шестьдесят. Кубинский спирт, на лимонных корках выдержан, — ответил я.

Его глаза заблестели, он широко улыбнулся, многозначительно глядя на стакан.

— Да, чувствуется, благородный напиток, — сказал он. — Да ты закусывай, сало попробуй наше украинское. На привозе куплено в Одессе.

— Так ты в Одессе проживаешь? — спросил я.

— Да, в самом центре квартиру купил два года назад.

— Бывал я в Одессе, есть что вспомнить. Пивная на Дерибасовской еще стоит?

— Ну а куда ей деться? Наша достопримечательность, так сказать. Ее любой знает.

— И скрипач-старик тот же играет на скрипке?

— Ну да, только постарел сильно. Все как прежде. Ничего не меняется.

Мы выпили еще по стопке. Мягко и лениво по всему телу разлилась приятная истома. «Хорошо сидим, и каюта у Николая уютная. И сам он, оказывается, классный мужик», — подумал я, а вслух сказал:

— Везет же вам: такие красивые девчонки работают на судне. Я в бинокле разглядел. Особенно одна, грудастая такая. Фигура — просто класс.

— Да там все забито. Одну наш капитан забрал сразу — еще на берегу присмотрел и взял с собой в рейс. Ну сам понимаешь, как это делается. Другая с четвертым механиком любовь крутит, собираются пожениться. Решили: как в отпуск сойдут, так и распишутся. Молодые, им и карты в руки. Ну, давай наливай. — Николай потер руки, лицо его порозовело и размякло.

Я подцепил вилкой тонкий кусок сала с мясной прослойкой, аккуратно намазал горчицей и стал медленно есть.

— Не торопись, дай прожевать… В Одессе у вас девушки просто красавицы, одна лучше другой. Глаза разбегаются, особенно, когда идешь по набережной в сторону морского вокзала.

Николай напрягся, насупился.

— Ненавижу их. Все они стервы, и моя бывшая в том числе.

Мы выпили не чокаясь.

— Что, разбежались как в море корабли? — спросил я.

— Хуже! Ты представляешь, пока я был в рейсе, она выгребла все из квартиры и уехала в Израиль к родственникам. Насовсем. Приезжаю, открываю дверь, захожу — а там пусто, даже вешалок нет. Вот сучка! А как в любви признавалась… — Голос его задрожал от негодования. — Я для нее ничего не жалел. Украшения, деньги, рестораны — все имела!

— Да брось ты. Квартира цела, на тебя записана — это главное. Остальное все — чепуха. Может, так и надо было. Начнешь жизнь сначала, с чистого листа. Ты нормальный мужик, симпатичный, такие, как ты, нравятся женщинам. Уж я-то знаю.

На самом деле в этом вопросе я всегда был полным профаном. Какие мужчины нравятся женщинам, мне оставалось только догадываться, учитывая их непостоянство и своенравие в зависимости от ситуации и настроения. Но в тот момент это было не столь важно.

— Сойдем в отпуск, я приеду к тебе в гости. Найдем такую невесту, которая тебе и не снилась! Красивую, честную, работящую. Все будет путем, поверь мне. — Я налил еще по одной. — Однако, хорошо сидим! Светло, тепло и мухи не кусают, — пошутил я. — Давай-ка выпьем за нашу с тобой дружбу и будущую свадьбу.

Мы чокнулись и обнялись, свято веря в сказанные слова. За тысячи километров от дома, от родных берегов, мы сидели в каюте, как два самых близких человека, и, казалось, никого ближе нет на этом свете. Мы пили, вспоминали прошлое, мечтали о будущем, на душе было спокойно, благостно, будто не виделись много лет и вот наконец встретились — две родственные души.

— У меня гитара есть. Может, споем? — спросил Николай.

— Нет, не надо, уже поздно. Разбудим экипаж.

— А мы потихонечку.

— В Одессе встретимся, там и споем. Не только споем, но и станцуем. Знаешь песню «Ах, Одесса, жемчужина у моря»?

— Кто ее не знает? Любой одессит тебе ее споет, — ответил Николай.

— Ну и отлично! Водки напьемся, баб потискаем… Что еще моряку надо? Эх, Колька, жизнь так прекрасна! Это здесь мы прозябаем, а там, на берегу, мы — короли. Да при деньгах нас на руках носить будут!

Глаза Николая заискрились, он радостно засмеялся и обнял меня.

— Ты не представляешь, как здорово, что ты пришел ко мне. Будто груз с души снял.

Потихоньку, не спеша, выпили всю бутылку.

— Ну что? Пора возвращаться на судно. На вахту скоро. Как говорится, делу — время, а потехе — час.

— Не торопись, у меня еще есть. — Николай достал из ящика рундука бумажный пакет вина.

— Может, хватит?

— Нет, давай еще по стаканчику на посошок, и на этом все. Остальное завтра допьем.

Вино было кислое и неприятное на вкус, а закусить было нечем.

— У вас когда заканчивается погрузка? — спросил я Николая.

— Старпом говорил: завтра к вечеру.

— Ну и хорошо. Завтра перед обедом заскочу к тебе, пообщаемся, обговорим наши планы.

После выпитого вина стало подташнивать, а голова начала кружиться.

— Давай я тебя провожу.

Мы спустились по трапу на причал. Огромные звезды мерцали на небе, прорезая ночную тьму холодным светом. Николай поднял голову.

— Почему они такие большие и яркие в этом полушарии, а у нас маленькие и тусклые? — спросил он.

Я тоже часто задумывался на эту тему.

— Здесь все иначе: небо, звезды… И мы сами другие, потому что далеки от дома и потому, что месяцами болтаемся в море, мечтая о прекрасном будущем. Сложно все это объяснить словами. Ладно, не будем о грустном. И помни мои слова: все будет хорошо. Наши звезды тоже яркие, просто нужно смотреть на них под определенным углом и градусом. Ты понял мой намек?

— Понял. Чем больше звездочек в коньячной бутылке, тем они ярче на небе.

— Точно.

Мы обнялись. Николай взял меня за руку, прижал к груди.

— Послушай, а может, и правда все образуется? — спросил он.

— Чудак–человек, да мы с тобой горы свернем! Вся Одесса будет у наших ног. Ладно, бывай здоров, я пошел.

— Алексей, постой! А как же набивка?

— Да ладно, у меня осталось немного. Если что, завтра возьму.

— Жду тебя, обязательно приходи. Мне последнее время как-то муторно, на душе кошки скребут, места себе не нахожу.

— В жизни всякое бывает, на то она и жизнь. А кошек пошли куда подальше, — философски заметил я.

Меня немного покачивало, и я, чертыхаясь, спотыкался в темноте о камни и кочки. «Не могли нормальную дорогу сделать? Вот и знакомый забор… Главное — не поскользнуться на водорослях, а то и костей не соберешь». Голова уже не кружилась, но все еще побаливала. «Не надо было вино пить… — посетовал я. — Ну да ладно, к утру пройдет».

На причале полным ходом шла погрузка. Второй помощник с карандашом записывал что-то в своем блокноте.

— Ну, как прогулялся, нормально?

— Да, все хорошо.

До вахты оставалось чуть больше часа, можно было немного поспать. Но не успел заснуть, как звонок — пора вставать. Эх, еще бы минут сто покемарить…

Вахта прошла в полудреме и, слава богу, без замечаний. Подкачал масла в цистерны, устранил кое-какие протечки воды на главном двигателе. В основном — так, по мелочи. После вахты успел немного вздремнуть, часам к десяти утра проснулся. «Надо сбегать к Николаю, — вспомнил я, — вчера даже адресами не успели обменяться».

Посмотрел в иллюминатор, на грузовой палубе никого, кроме вахтенного матроса, одиноко стоявшего у трапа. Судно за ночь заметно опустилось. «Такими темпами за пару дней загрузимся, — подумалось мне. — Ну и хорошо».

Я оделся, спустился вниз на берег и не сразу понял, в чем дело. Сухогрузный причал, возле которого стояло вчерашнее судно, выглядел пустым и одиноким. У стенки, медленно покачиваясь на волне, стоял старый обшарпанный буксир в ожидании следующего судна. Как же так? Неужели ушли? Я подошел к матросу.

— Послушай, а чего это одесситы ушли так рано?

— Не знаю. Час назад отшвартовались, вроде как груз не полностью взяли.

Вот и все. Какой же я дурак! Правильно говорила моя мама: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». Эх сколько таких встреч и моментов было! Печально встречать новых людей и тут же терять их навсегда. Значит, не судьба. Я мысленно пожелал Николаю семь футов под килем и добавил: «Удачи тебе, дорогой». Затем вернулся в каюту, полчасика повалялся на диване и пошел обедать.

Загрузились мы, как я и ожидал, быстро, за два дня. Погода опять испортилась: сильный дождь и северный ветер встретили нас при выходе из пролива. Свежая волна била в борт судна, креня и заливая грузовую палубу. Впереди ждал шторм. Двое суток судно болтало и кидало по сторонам как говно в проруби — ни поспать, ни поесть толком. Но рано или поздно все в этой жизни заканчивается. Так и здесь. Вскоре погода улучшилась, солнце пробилось из-за туч и блеснуло в иллюминаторе, осветив мою каюту ярким лучиком. Небольшая зыбь шла по корме, плавно и бережно качая судно, как младенца в люльке.

Я сидел в каюте и составлял месячный технический отчет о проделанной работе машинной команды, когда зазвонил телефон. От неожиданности я вздрогнул. Ох, не люблю эти звонки в неурочное время! Вечно они предвещают что-то неприятное.

— Второй механик на связи.

— Алексеевич! — Из трубки послышался взволнованный голос третьего помощника капитана, с которым мы стояли несколько дней назад на корме во время швартовки в порт.

— Слушаю тебя. Что хотел?

— Ты помнишь судно, которое стояло недалеко от нас? Ну, на которое ты ходил.

— Да, помню конечно.

— Утонуло два дня назад. Успели один раз «SOS» послать и больше на связь не выходили.

— Как утонуло? Не может быть. — Меня как обухом ударило по голове. — Откуда информация? Может, ты что-то путаешь?

— Береговая служба Аргентины сообщила. Проходящее в том районе судно обнаружило полузатопленный пустой плот, аварийный буй со спасательным кругом и плавающие обломки. Они шли вниз, на юг Африки, попали в сильный шторм, как и мы, только он был еще сильнее. Возможно, произошло смещение груза, а может, нарушение герметичности в трюмах… Да мало ли что? О причине остается только догадываться. Вот такие дела.

«Даже не верится. Скорее всего корпус раскололся пополам, как грецкий орех, в районе заваренной трещины», — подумал я. Страшная смерть. И все равно в моей голове не укладывалась эта трагедия. Ну никак я не мог представить Николая мертвым, лежащим на дне океана, придавленного толщей морской воды в вечной безмолвной тишине. И эти молодые девчонки, не познав всей прелести жизни, погибли. Погиб весь экипаж, все до единого. О чем они думали в последние мгновения жизни, что чувствовали, погружаясь в морскую пучину? Уму непостижимо…

Мое сердце сжалось с такой силой, что стало трудно дышать. Я с трудом сдерживал слезы. Почему жизнь порой бывает так несправедлива? Как хотелось бы, чтобы каждый из нас прожил долгую и счастливую жизнь, насыщенную, радостную, с ощущением выполненного долга — тогда, в кругу близких людей, и умирать не страшно. Разум говорил одно, а сердце подсказывало другое. Испытывал ли я в тот момент страх — не помню. Думая о чужой смерти, мы сильнее осознаем собственную уязвимость. На его месте мог быть любой из нас.

Пройдет время, боль притупится в памяти близких и родственников погибших. Ну а судовладелец, которому, по большому счету, было наплевать, при каких обстоятельствах погибло его судно, получит солидную страховку — немалые деньги по нынешним временам — и в душе будет даже рад, что все так произошло: не надо на ремонт тратиться.

Для меня Николай так и остался в памяти живым, полным сил и энергии, как тогда, в день нашей встречи. Я иногда думаю: «Может, произошла ошибка: судно не утонуло и благополучно добралось в порт своего назначения? И живет он сейчас где-нибудь под Одессой в уютном домике с небольшим палисадником. Сквозь пышную зелень сирени и акации приветливо смотрят маленькие окна, украшенные белыми занавесками и горшками с геранью. В углу ютится плетеная беседка, увитая виноградом и красными розами… С улыбкой на лице, немного постаревший, он сидит за столом, пьет молодое вино, пока любимая жена жарит свежих бычков, купленных на местном привозе. По вечерам рассказывает внукам о путешествиях в далеких странах, о штормах в океане, о хороших людях, встретившихся на его пути, о морской дружбе и обо всем, о чем мы мечтали тогда в порту Росарио, но не успели воплотить в жизнь». Ах, как хочется, чтобы было так!

Все в этой жизни идет по замкнутому кругу. Вырастут внуки, начнут покорять свои жизненные вершины и, возможно, именно им суждено воплотить наши мечты, достичь того, к чему мы когда-то стремились. А мы будем жить здесь, в этом мире, до тех пор, пока будет жива память о нас.

Кроме меня в церкви никого не было. «Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих и даруй им Царствие Небесное», — шептал я молитву. Свеча горела ровно, слабый свет пламени освещал мое лицо. На душе было тепло и спокойно: вроде, как и поговорил со всеми ими.

Так бывает всегда: стоит вспомнить что-нибудь из прошлого, как подробности захлестывают, да так, что дух захватывает. А вот события месячной давности, хоть убей, не помню.

Видимо, так и должно быть.

Жизнь течет своим чередом… А мне еще в магазин надо забежать, жена, небось, уже заждалась.

Петрович

В судовой курилке по вечерам от сигаретного дыма не продохнуть, хоть топор вешай. Это было единственным местом, где можно узнать свежие новости: у кого сын женился, у кого внук родился, куда следующий рейс намечается, почем нынче курс доллара и какой товар лучше покупать на Канарских островах. Вперемежку с игрой в нарды или домино здесь обсуждались важные политические вопросы. Как правило, на этот счет у каждого существовало свое мнение, которое в разы отличалось от мнения сидящих рядом товарищей, поэтому умные разговоры часто переходили в яростные споры, иногда — в крики. До драки дело не доходило, разве что так, по мелочи — за грудки потрясти, снизить накал страстей и продолжить игру как в ни в чем не бывало.

То ли дело, когда разговор заходил о женщинах. Тут уже другой подход, другой уровень отношений. О них можно говорить долго, не торопясь, со смаком, со всеми подробностями. У каждого моряка в загашнике копились истории о любовных приключениях, мимолетных встречах, изменах и разлуках — все как в старых индийских фильмах. Порой сюжет закручивался так драматично, что оставалось только догадываться, так ли все было на самом деле. Но где правда, а где ложь, разобраться было сложно, особенно когда рассказчик истинно верил в собственные слова. Ну а приукрасить события — святое дело. Без этого никуда.

Больше всего мы любили рассказы боцмана, старого моремана, прошедшего Крым, рым и медные трубы. Ему было лет семьдесят, может, поболее — небольшого росточка, довольно крепкий и жилистый мужичок с пронизывающим взглядом. Острый на язык, с юмором и прибаутками, боцман мог так красочно описать событие, что все слушали его с открытым ртом, позабыв обо всем на свете.

Свои морские обязанности он знал досконально, поэтому капитан и держал его в экипаже. Петрович (так его звали) был надежным, как скала: если что сказал — разобьется в лепешку, а сделает. Один недостаток: правду говорил всегда в лицо, что не каждому нравилось. Ну еще и выпить любил. А кто у нас не без этого греха? Пусть плюнет мне в лицо! В этом деле главное — меру знать, а меру боцман знал и пил не с кем попало. Иногда и со мной, по рюмке перед обедом. Для аппетита, так сказать.

Мне Петрович нравился как человек, повидавший многое в жизни, интересный собеседник, у которого можно было кое-чему поучиться. На судне его уважали: ко всем он относился ровно, с матросами был строг. Единственное, почему-то невзлюбил второго помощника. То ли за лень, то ли за «понты» непонятные.

— Не будет с него толку, не моряк, — частенько ворчал он.

— Петрович, давай лучше в домино козла забьем! Мы тут все про баб разговариваем. Стервы они, конечно, а вот без них прожить ну никак. Вот ты скажи, неужели все такие гулящие? — спросил его как-то молодой матрос.

— Да вы на себя посмотрите! За каждой юбкой увиваетесь. Значит, вам можно, а им нельзя? Ну а как же тогда любовь? Или на ее месте у вас только хрен вырос? Бестолковые… Вам не понять, что такое настоящие чувства, — ответил боцман.

— Вот ты и расскажи что-нибудь интересное.

Петрович нахмурился, потер рукой небольшой шрам на щеке.

— Бывают истории, которые промелькнут и исчезнут, как птицы в небе, а бывают — остаются в памяти надолго. Молодой был тогда, совсем пацан. Моложе, чем вы сейчас. Тяжелые испытания выпали на долю нашей страны: третий месяц как шла война, отголоски ее доходили и до Одессы. Город будто замер, впал в оцепененье. Все чаще объявлялись воздушные тревоги, а над морем в сторону фронта летели фашистские самолеты, обстреливаемые нашими береговыми морскими зенитками.

Лето в сорок первом выдалось жарким и душным. На небе ни облачка, солнце обжигало тело, слепило глаза. От него никуда невозможно было деться. Как в песне, помните, поется: «Никуда ни спрятаться, ни скрыться». Зной висел над городом, растворяясь в голубизне огромного неба, смешиваясь с раскаленным асфальтом и запахом нагретой земли. Но город продолжал жить обычной жизнью, особенно по вечерам, когда духота сменялась живительной прохладой. Во дворах жарили на керосинках камбалу и кефаль, купали детей в корытах, стирали и развешивали белье, слушали музыку и даже танцевали под звуки патефона.

Познакомились мы с ней, как это часто бывает, случайно, столкнувшись на улице лицом к лицу. И сразу словно невидимая искра пробежала между нами! Дружба стала перерастать в нечто большее, стали встречаться почти каждый день, чаще всего по вечерам, у моря. Но тот летний вечер был особенным и неповторимым. Мы шли обнявшись по берегу и разговаривали… Сейчас не помню, о чем, да это и не столь важно. На душе было так хорошо, так спокойно, тепло и уютно, как никогда. Ощущение, что судьба нам подарит нечто особенное, желанное, страстное и в то же время самое чистое и искреннее, не покидало нас, мы чувствовали это каждой клеточкой тела.

Летние сумерки незаметно переходили в ночь, тишина прерывалась всплеском волн. Лунная дорожка растекалась по морской глади до самого неба, огромные звезды ярко мерцали над головой. Ноги мягко утопали в песке, оставляя после себя мокрые следы. «Давай искупаемся? Вода теплая, как парное молоко», — сказала она. Мы разделись и, взявшись за руки, вошли в воду. «Ты вся дрожишь. Замерзла?» «Нет. Мне так хорошо с тобой… — она прижалась ко мне; я слышал, как бьется ее сердце. — Обними меня покрепче, я хочу почувствовать тебя». Мы будто слились в одно целое, растворились друг в друге. И на всем белом свете никого не существовало, кроме нас двоих.

Внезапно она подняла голову, посмотрела на небо: «Слышишь? Летят. Опять летят гады!» В городе завыла сирена воздушной тревоги. Гул бомбардировщиков приближался с огромной скоростью. С железным воем и визгом они начали бомбить город. В морском порту начался пожар, отблески огня появлялись в разных местах; черный дым застилал небо и уносился ветром в сторону моря. «Бежим! Надо укрыться где-нибудь!» — прокричал я. Метрах в ста от нас прогремел взрыв, подняв вверх столб воды. Металлические осколки вперемешку с камнями и песком разлетались в разные стороны. Я заметил лодку, перевернутую вверх днищем: «Вон, смотри! Залезем под нее, переждем налет».

Запыхавшись, мы кое-как руками разгребли песок, чтобы можно было пролезть внутрь — какая-никакая защита. На удивление внутри было сухо; пахло рыбой и свежей смолой. «Совсем как в маленьком уютном домике», — сказала она. В кромешной темноте я ничего не видел, только слышал ее учащенное дыхание, потому спросил: «Ты где? На, возьми рубашку, подложи под голову — так будет удобнее». Я зажег спичку, на миг осветив ее обнаженное тело, успел заметить маленькую девичью грудь с острыми коричневыми сосками и магический треугольник в ложбинке между широко раздвинутыми ногами. Во рту пересохло. Потухшая спичка обожгла пальцы. «Иди ко мне, — сказала она, — мне холодно».

Все в курилке слушали боцмана затаив дыхание и не заметили, как в дверь просунулась голова радиста.

— Петрович, хватит байки рассказывать. Поднимись на мостик, капитан зовет, — сказал он.

Радист сел на освободившее место и закурил сигарету.

— Какие новости в мире? — спросил его кто-то.

— Особых новостей нет. Завтра вечером будем проходить место, где вчера затонуло небольшое судно под либерийским флагом, экипаж — филиппинцы, одиннадцать человек. Так что будем внимательно смотреть по сторонам: может, кто и выжил, успел перейти на спасательную шлюпку или плот. Хотя навряд ли: вода за бортом холодная, десять градусов. При такой температуре мало кто остается живым, да еще и шторм… Думаю, аварийных гидрокомбинезонов на борту не было — это уж точно. Судно старое, должны были идти на ремонт в Гибралтар, не дошли самую малость. Да… Бывает и такое.

Он затушил сигарету и ушел. Все стали потихоньку расходиться по каютам.

Я вышел на кормовую палубу подышать свежим воздухом. Рассказ Петровича не выходил из головы. Интересная все-таки штука — жизнь. Никто не знает, что ждет каждого из нас впереди. Может, это и к лучшему.

Справа по курсу, навстречу шел огромный круизный лайнер — весь в разноцветных огнях, похожий на рождественскую елку. С палубы доносилась веселая музыка. Далеко позади остался скалистый Гибралтар. Океан встретил нас небольшой встречной волной, качка заметно усилилась. Судно шло полным ходом, оставляя светящийся пенный след за кормой. «Пойду посплю пару часиков перед вахтой, — решил я. — Да и прохладно становится».

На следующий день в конце дневной вахты в машину позвонил вахтенный помощник.

— Алексеевич, давай главный двигатель выводи из режима. Походим в этом квадрате: похоже, где-то здесь затонуло судно. Бочки пустые плавают, и нефтяные пятна на воде проглядываются.

Через час вывел машину в маневренный режим, сразу дали малый ход. Судно, уткнувшись носом в волну, плавно переваливалось с борта на борт. Я поднялся в кают-компанию выпить кофейку с бутербродом.

— Палубной команде аврал! — раздался голос капитана через громкоговоритель. — Второму помощнику и боцману выйти на грузовую палубу.

«Неужели кого-то нашли? — подумал я. — Пойду взгляну».

На корме стояло несколько человек.

— Вон, смотри, плот!

— Где? — спросил я. — Не вижу.

— Ну вон, метрах в двухстах от нас чернеет. И вроде кто-то там есть.

Из-за высокой волны он то появлялся, то исчезал из поля зрения. С мостика было видно гораздо лучше.

Судно медленно разворачивалось и подходило к нему с подветренной стороны. Минут через тридцать мы подошли вплотную и увидели троих человек, лежащих на плоту без признаков жизни. Волна то и дело захлестывала резиновые борта через край, окатывая холодной водой бледные лица.

— Смотри, вроде один рукой махнул. Живой, значит, — крикнул кто-то.

— Да брось ты чепуху пороть. При такой погоде больше часа никто не выдерживает. Гипотермия. Слыхал такое слово? Это когда постепенное охлаждение тела приводит к смерти, — ответил ему молодой моторист.

Боцман, одетый в специальный комбинезон, в спасательном жилете и с багром в руках пытался зацепить плот и подтянуть к борту. Старший матрос приготовил стропы для крепления. Второй помощник, налегке, с рацией в руке, только мешал работе.

— Как будем поднимать плот? — спросил он. — Подъемного устройства нет, скобы тоже не видно. Первый раз вижу такую конструкцию.

— Попробуем стропами закрепить через наружные леера с нескольких сторон и поднять кран-балкой, — ответил боцман.

Как назло, погода менялась не в лучшую сторону. Ветер усилился, не давая возможности надежно закрепить плот, а волны то и дело заливали грузовую палубу, обдавая лицо брызгами.

— Может, и не стоит его поднимать? Они уже того там, померли все. Девать потом некуда будет, — проговорил второй помощник.

— Ты что, совсем обалдел?! — зло закричал Петрович. — Не нам с тобой решать, что делать! Не таких приходилось откачивать.

Наконец плот закрепили с трех сторон, оставалось завести еще один строп для равновесия.

— Ну что там у вас? Доложите обстановку, — послышался голос капитана по рации.

— Все нормально, сейчас будем поднимать, — ответил второй помощник.

— Давайте, не тяните. Погода ухудшается.

— Петрович, вира кран! Поднимай плот!

— Да подожди ты! Сейчас заведем еще один конец для надежности и поднимем, — ответил боцман.

— Что ты все время перестраховываешься? Поднимай, тебе говорят! Уже окоченел тут от холода.

Плот медленно с трудом поднимался из воды, сначала до уровня палубных лееров, потом еще немного выше, а затем его аккуратно развернули в свою сторону. Оставалось сделать самую малость — опустить вниз, когда случилось непредвиденное. Внезапно судно резко накренилось, огромная, многотонная волна захлестнула борт и стремительным потоком понеслась по палубе, круша все на своем пути. Играючи, она отбросила всех от кран-балки, закрутила, завертела в страшном водовороте и раскидала в разные стороны. Барахтаясь в ледяной воде, боцман почувствовал, как какая-то неведомая тягучая сила пытается унести его за борт в морскую бездну. В последний момент, уже находясь под водой, перед глазами мелькнули спасительные леера, за которые он успел ухватиться железной хваткой. Второго помощника и матроса как щепки понесло вглубь палубы к грузовым трубопроводам, расположенным возле насосного отделения.

Обрушившаяся на судно волна была настолько мощная, что висящий в воздухе плот мгновенно наполнился водой. Его тут же перевернуло, а крепежные стропа, не выдержав нагрузки, оборвались. Филиппинцев, словно погребальным покрывалом, накрыло водой. Океан, как живое существо со множеством щупалец, с шумом откатывался назад, унося навсегда свою добычу в морскую пучину.

Дрожа всем телом, наглотавшись соленой воды, Петрович провожал взглядом уходящие в бездонную глубину тела моряков. Их открытые глаза с укором смотрели сквозь него в синеву бездонного неба.

— Твою мать! Чуть своих не утопили из-за этих филипков, — сказал капитан дрогнувшим голосом. — Машине полный вперед! В вахтенном журнале сделай запись, что в данных координатах обнаружили пустой, полузатопленный плот, — обратился он к вахтенному помощнику. — Поиски прекратили из-за ухудшения погоды. И позвони шеф-повару, ужинать буду у себя в каюте.

В курилке на редкость было тихо.

— Да… — многозначительно сказал кто-то. — Бывает же такое.

Открылась дверь, вошел второй помощник и молча закурил. Руки его дрожали, лицо было бледным, с царапиной на щеке.

— Ну что, давай рассказывай. Живой кто был на плоту?

— Нет, никого. Трупы окоченевшие. Долго в воде находились, — нехотя ответил он.

— Да вроде один махал рукой, мы видели. Не уберегли, значит, жмуриков, — подшутил кто-то.

— Да пошли вы все! Смотреть сверху легко! Меня чуть за борт не смыло, а вам все хаханьки, — со злостью ответил он.

Позже я зашел к Петровичу в каюту. Он переоделся и сидел на кровати с отрешенным взглядом.

— Ну как ты? — спросил я. — Не сильно ушибся?

— Ты знаешь, когда мы поднимали плот, один из них моргал. Сил не было двигаться, но он был жив. Все еще вижу этот взгляд… Еще немного — и могли бы спасти их.

— Не переживай, вы и так сделали все возможное. Значит, не судьба. Самих чуть не снесло в океан! Пойдем выпьем по стопке.

— Нет, не хочу. Мне надо побыть одному, — ответил он.

Я вышел и тихо закрыл за собой дверь.

В течение всего рейса никаких происшествий на судне больше не происходило. В курилке по-прежнему каждый вечер собирался народ, обсуждая насущные проблемы и международное положение в мире, но все это происходило как-то без энтузиазма, без настроения.

По окончании контракта я сошел в отпуск и с Петровичем больше не пересекался. А года через три мы случайно встретились на железнодорожном вокзале в Москве: я собирался ехать на курсы повышения квалификации в Новороссийск, а он — к дочери в Крым.

Мы обнялись как старые добрые друзья и зашли в кафешку, где заказали по кружке пива. Я заметил, что боцман постарел, как-то осунулся, вроде и росточком стал поменьше. Но голос все тот же — живой, сразу поймешь, кто говорит.

— Ну что, Алексеевич, стармехом уже, наверное, работаешь? — спросил он.

— Да, сейчас пройду очередные курсы — и сразу на судно, — ответил я. — Ну а ты? Как жизнь? С морем, наверное, завязал?

— Два года как на берегу. И не жалею: всему свое время. Молодым, как говорится, у нас — дорога, а старикам — почет.

— Да брось, ты еще кого хочешь на пояс заткнешь.

— Нет, уже и сердечко прихватывает, и суставы крутит — мочи нет… Год назад супругу похоронил. Тоскливо без нее.

Мы помолчали.

— Послушай, я давно хотел у тебя спросить: ты тогда на судне рассказывал про девушку из Одессы… Так как же у вас сложились отношения? Наверное, любовь была? Неужели расстались?

— Да никак, потерял я ее. Когда немцы город захватили, я в партизаны подался. А ее во время облавы на площади схватили и увезли в Германию на принудительные работы. Тогда целыми семьями вывозили. Долго искал ее после войны. Может, погибла, а может, нашла свое счастье за границей, кто знает. Много воды с тех пор утекло, но та ночь запомнилась на всю жизнь. Сам понимаешь, первая любовь — как первый пароход, остается в памяти навсегда… Да, кстати! Помнишь второго помощника на том судне, где мы с тобой работали?

— Конечно помню.

— Так вот он, уже будучи старпомом, погиб в рейсе при неизвестных обстоятельствах. Исчез на судне, так сказать.

— Как исчез? — спросил я.

— А вот так. Ночью стали будить на вахту, а его в каюте нету, на палубе тоже. Все судно осмотрели! Каюта пуста, следов борьбы не обнаружено. Возможно, выпил лишку, нагнулся у леера, а судно качнуло — вот и выпал за борт. Правда, злые языки поговаривали, что приставал он к буфетчице, прохода ей не давал. Уж больно смазливая была, романы крутила то с одним, то с другим. Старший матрос в нее втрескался по самые уши — вот и отомстил. Что там между ними произошло — остается только догадываться. Да и, самое интересное, исчез он в океане, в том самом месте, где мы, если ты помнишь, когда-то плот с моряками пытались вытащить на палубу. Как говорится, пути Господни неисповедимы… Я так и знал, что толку с него никакого. Не моряк он был.

Помолчали вновь. А затем я посмотрел на часы.

— Ну что, Петрович, мне пора на поезд. Да и тебе тоже, наверное.

— Алексеевич, я так рад тебя видеть, ты даже не представляешь! В последнее время как вспомню былое, так сразу слезу прошибает. Чувствительным стал до невозможности, всех жалко становится…

— Не переживай, со многими это происходит, не ты один такой. Нервы — они не железные. Это по молодости мы крутые и бесшабашные и море по колено, а с годами все через сердце пропускаем.

Мы обнялись, стали прощаться. Петрович долго не хотел отпускать мои руки и тряс их.

— Увидимся ли еще когда-нибудь? — спросил он.

— Не знаю. Навряд ли. Хотя… на все воля божья.

В купе, кроме меня, никого не было. Поезд плавно тронулся. За окном мелькнули фигуры провожающих и тут же исчезли. С каждой секундой набирая ход, он уносил нашу встречу с Петровичем в далекое прошлое, туда, где бескрайний океан сливался с небом, а соленый ветер наполнял паруса, толкая нас по волнам памяти.

Я наблюдал за проплывающими мимо пейзажами. Картины сменяли друг друга, словно в калейдоскопе. Совсем как в жизни.

Переплетение судеб

Посвящается всем моим друзьям,

товарищам, безвременно ушедшим в иной мир.

Пароходы — как люди, каждый из них живет своей неповторимой жизнью. Пока строятся на судоверфи, а затем отправляются в свой первый рейс, они вроде как все одинаковые, будто братья-близнецы. И только потом с каждым годом, по мере взросления, их жизнь непредсказуемо меняется. Совсем как у нас с вами.

Одни, как белые лебеди с гордо с поднятой головой, плавают чистенькие, ухоженные, пахнут свежей краской. Да и рейсы у них размеренные, неторопливые, и перевозят они грузы хорошие, и стоянки в порту — соответствующие. Экипаж на такие пароходы подбирается, как правило, умный, порядочный, трудолюбивый. И живут такие суда, по человеческим меркам, долго и счастливо.

Другим везет меньше — можно сказать, совсем не везет — их эксплуатируют на износ: крутятся как белки в колесе на коротком плече, носятся как угорелые, разбивают механизмы в пух и прах. Все торопятся куда-то, быстрей да быстрей — стоянки короткие, план не успевают выполнить. Как говорится, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Работают так, что через пару-тройку лет превращаются в хлам, истоптанную грязную обувь. Денег на ремонт и покраску не дают, хозяева меняются как перчатки, и каждый норовит только прибыль получить, выжимая из парохода и экипажа все соки. Да и последний набирают черти какой — с миру по нитке. Оттого и аварии, потому и тонут, бедолаги, раньше времени вместе с людьми. Хотя, может, все дело в судьбе или непредвиденном случае? Кто его знает, не мне судить.

«Какая судьба? О чем базар? Это же груда металла!» — воскликнет обыватель, сидя у телевизора с банкой пива, нежно поглаживая свое необъятное пузо. Он никогда не бороздил моря и океаны на этих самых пароходах, ни разу не попадал в настоящий шторм, не чувствовал под ногами дрожащую, уходящую из-под ног палубу и навалившуюся многотонную волну, готовую придавить и сплющить любого на своем пути. Страшное зрелище! Такой человек никогда не поймет меня. Ведь в эти моменты пароход, словно живое существо, пытается совладать с морской стихией, справиться с неуправляемой природой, а ты сам — казалось, самый умный и сильный на этом свете — всего лишь букашка, маленький, слабый человечек. Это он борется изо всех сил, трясясь от натуги, и, не щадя жил, старается выжить наперекор всему. А ты лишь содрогаешься вместе с ним, пытаешься хоть чем-то помочь: молишься Николаю Угоднику, покровителю моряков, когда судно в очередной раз, с трудом взвалившись на огромную волну высотой с пятиэтажное здание, падает вниз, словно в бездну.

Нет, это им, береговым, никогда не почувствовать и не понять. Настоящий моряк всегда такому скажет: «Да что вы знаете о морской жизни? Когда пароход становится частью самого тебя, врастает в твои кожу и кости; когда ты обветрился соленым ветром, знойным солнцем, пропах дымом, пропитался соляркой и машинным маслом…» Возможно, это звучит довольно странно, но это так.

В море мне приходилось бывать на разных судах: новых и старых, измотанных до предела, измочаленных от постоянной работы и счастливых, удачных, достойно отработавших свой нелегкий век и стоящих теперь где-нибудь в сторонке у причала, в дремоте и наслаждении тишиной и покоем. Про такие говорят: «Настоящие труженики моря! Повезло им». Впрочем, так же, как и у нас, у людей.

Оно иногда как бывает: сначала вроде все хорошо, даже отлично, а потом — раз! — и пиши пропало, все наперекосяк. И кораблекрушения, и на мель садятся по халатности или неопытности экипажа… Порою, если не ты что-то эдакое, несуразное сделал, так тебе могут — борт, например, продырявят за милую душу. Вот о таких случаях из моей морской практике и пойдет речь.

Работал я тогда вторым механиком на добротном пароходе с современным классом автоматики в машинном отделении, с удобными, уютными каютами, со спортзалом и маленьким бассейном. Условия проживания соответствовали всем требованиям. Перевозили нефтепродукты в разные страны. Грузовые танки были покрашены специальной краской на эпоксидной основе, что давало возможность, помимо прочего, перевозить и пищевые продукты, такие как подсолнечное, соевое и пальмовое масла. Не брезговали и патокой, даже пару раз возили питьевой спирт — радости тогда было немерено. Ну это я так, вспомнил к слову.

Тот рейс, о котором пойдет речь, ничем не отличался от всех остальных. После погрузки подсолнечным маслом в Аргентине мы взяли курс на Бельгию, в порт Антверпен. Атлантический океан встретил нас спокойствием и тишиной. Вдали, куда не бросишь взгляд, простиралась морская гладь до самого горизонта, вокруг — никого. Изредка в дымке покажется какое-нибудь судно и тут же исчезнет, или стая летучих рыбок неожиданно выскочит из морской глубины, понесется на своих крыльях, обгоняя друг друга, да растворится на фоне голубого неба. А потом опять тишина, только шуршание воды за бортом. Идешь себе и идешь потихоньку. Двигатель монотонно крутит гребной винт, оставляя после себя гребешки волн, расходящиеся в разные стороны, и кажется, что это неторопливое движение в пространстве будет происходить вечно. Выйдешь на палубу, постоишь немного, полюбуешься однообразием окружающего мира, почувствуешь обжигающую жару палящего солнца — и обратно, в каюту. А вечером, во тьме уходящего дня, взглянешь на мерцающие звезды, на одинокую печальную луну, какой она была и тысячу лет назад, взгрустнешь и пойдешь спать. И так день за днем.

По пути мы должны были зайти на Канарские острова для получения продуктов, воды и бункера. Заодно планировали прошвырнуться по городу, размять ноги, промочить горло парой кружек пива, ну и самое главное — отовариться, накупить всякого товара для души, тела и на продажу. И вот рано утром благополучно бросили якорь на рейде у входа в порт Санта-Крус. (Мы даже не встали к причалу — все работы происходили на рейде.) К судну тут же подошел небольшой старенький катер и забрал на борт первую группу увольняющихся на берег моряков, в числе которых был и я. Через час подошли к берегу, разбрелись кто куда. Сначала прошлись по маленьким магазинчикам, предназначенным для таких моряков, как мы, затем, оставив там же огромные сумки и пакеты со шмотками, налегке прогулялись по городу, периодически заходя в кафешки попить пива из запотевших бутылок. Времени на это удовольствие давалось всего-то часа четыре, не больше, потому как после обеда в город должна была ехать следующая группа товарищей. Ну а вечером после приема топлива планировалось продолжить рейс на Европу.

Возвращаясь обратно на катере, мы наблюдали за рулевым, который крутил штурвал то в одну, то в другую сторону, словно опытный жонглер. Мы хвастались друг перед другом покупками и допивали пиво. Настроение было приподнятым. Катер мотало как необузданную лошадь, пенные брызги встречной волны окатывали палубу и нас в том числе, а нам хоть бы что — хохочем. Но вдруг рулевой, поговорив с кем-то по радиосвязи, наклонился к нам и с серьезным видом сообщил, что наше судно столкнулось с другим и получило повреждение.

— Этого не может быть, исключено, — не поверили мы и продолжили смеяться. — Стоим на рейде, никого не трогаем. Наверное, какая-то ошибка.

— Какая ошибка? — отвечает он. — Подошел огромный контейнеровоз, этакая громадина, раза в два больше вас, и во время швартовки на якорь, в самый последний момент, у него отказало рулевое устройство. Его понесло по инерции в сторону, навалился всем корпусом на вас, разворотил скулу бака и изрядно помял борта. Сейчас сами убедитесь.

И действительно, минут через двадцать специально подошли поближе к носовой части. Нет слов — одни чувства! Стальные листы палубы торчали в разные стороны, как тополи на Плющихе, обнажая раскуроченную боцманскую кладовую, расположенную под полубаком. Хорошо, что пробоины у борта не произошло, а то запросто пошли бы ко дну прямо на глазах у всех пароходов.

Вот так нежданно-негаданно мы зашли в порт и встали на аварийный ремонт у небольшой плавучей мастерской. Компания контейнеровоза оплатила все неустойки, связанные с ремонтом. Сам виновник получил лишь несколько царапин и небольшие вмятины, и те были не в счет, так что судно ушло в рейс в тот же день.

Если честно, незапланированный ремонт мы восприняли как некое развлечение. Первый раз за все время мы могли подолгу гулять по городу, не торопясь, с чувством, с толком и расстановкой. По вечерам сидели в прибрежной кафешке, небрежно потягивали местное винцо и наслаждались закатом океанского прибоя.

Заводчане — молодцы, старались, не покладая рук, работали круглые сутки. Даже пару раз нашли время свозить нас на экскурсии. Первая была на автобусе по живописной дороге горного серпантина. Через густые сосновые леса мы поднимались ввысь, над облаками, на вершину потухшего вулкана. Глыбы застывшей лавы удивительным образом напоминали лунный пейзаж и сюжеты из фантастических фильмов голливудских режиссеров. Там же мы пообедали в небольшом ресторанчике и продегустировали местную кухню. В следующий раз нас свозили на другую сторону острова, где в фешенебельных отелях отдыхали богатые туристы со всего мира. Бутылка кока-колы там стоила, по нашим подсчетам, баснословных денег. Попить воды даже не смогли! Не спорю, красиво, все сделано со вкусом, глазу приятно, но нам, советским морякам, смотреть на загнивающих толстосумов было однозначно неинтересно, потому как между нами была такая финансовая пропасть, которую никаким мостом не соединишь.

Между тем на судне своей работы тоже хватало: почистили холодильники охлаждения главного двигателя, перебрали насосы — всех работ и не перечесть. Две недели ремонта пролетели быстро и с пользой для дела. В итоге все было сделано в лучшем виде, словно и не было никакой аварии. Носовую часть выровняли, стальные листы заменили на новые, вся палуба блестела от свежей краски. И наконец мы могли покинуть гостеприимный порт — как говорится делу время, а потехе час! — и взять курс на Антверпен.

Бискайский залив встретил легким волнением. Судно неспешно переваливалось с борта на борт, изредка погружаясь носом в очередную волну. Такая качка, знакомая с детства, убаюкивала, даря крепкий сон без сновидений.

В Антверпене выгрузка прошла довольно быстро, в течении суток, но все же экипаж успел побывать в городе и накупить дешевых ковров (в то время они были в моде), чтобы дома продать рублей за восемьсот. По тем временам, приличная сумма денег! В общем, даром времени не теряли.

Прошло пару месяцев, может, больше, и мы уже стали забывать о неприятном событии, произошедшем с нами. Рутинная работа заставляла думать о другом, к тому же изменился район плавания. Теперь мы работали в Индийском океане — перевозили пальмовое масло из Малайзии в Европу через Суэцкий канал. При прохождении канала иногда возникали непредвиденные ситуации, порой достаточно неприятные, но о них я расскажу как-нибудь позже, в следующий раз.

Рейсы были спокойные, без напряга, особенно когда грузились маслами где-нибудь в мелких деревушках, где даже буксиров не было и приходилось швартоваться самим. Все происходило без спешки. Как правило, стоянка занимала несколько дней, и мы успевали не только плодотворно поработать, но и отдохнуть: наконец от души выспаться между вахтами. Бывало, на рейде неделями стояли, рыбу с борта ловили в свое удовольствие. Погода хорошая, не качает, отпуск приближается незаметно, в шею никто не гонит, нет драконовских портовых служб, как, например, в Америке или в той же самой Европе, — красота! На лодке постоянно подъезжали к борту местные торговцы, предлагали бананы, ананасы, виски местного производства (втихаря, конечно же), ну и всякую нужную для моряка мелочь. Все это менялось на рабочие рубашки, штаны и обувь.

После загрузки в очередном порту несколькими сортами масел мы взяли курс на Гонконг. Вообще-то работать в тех местах было небезопасно (один Малаккский пролив чего стоил: то тут, то там на быстроходных лодках сновали морские пираты, готовые в любой момент забраться на борт и поживиться всем, что под руку попадет), поэтому ухо мы старались держать востро. Правда, случались и проколы.

За сутки до подхода к Гонконгу прошел сильный тайфун, накрывший мощным ураганом город и его окрестности, — настоящий тропический ливень, падающий с неба сплошной стеной, который чуть не затопил несколько маленьких деревень, расположенных на близлежащих островках. Поэтому, когда мы встали на рейде в ожидании швартовки, сильное течение в семь-восемь узлов, окрашивая воду коричневым цветом, гнало в разные стороны вырванные с корнем кусты и коряги вперемешку с бревнами. Из-за непогоды на рейде собралось много судов. Столпившись в довольно узком месте, каждый ждал своей очереди постановки к причалу. Ситуация со швартовкой, прямо скажу, была не совсем благоприятная. Помимо течения, дело усугублялось множеством маленьких снующих тут и там без всяких правил рыбачьих лодок и самоходных барж.

Так мы простояли двое суток. Погода немного улучшилась, но течение оставалось по прежнему сильным. А ночью произошло, по судовым меркам, чрезвычайное происшествие: пока вахтенный штурман в рулевой рубке уютно дремал на небольшом диванчике, просматривая очередные сны, а матрос клевал носом, упершись лбом о стекло иллюминатора, к борту незаметно подошла лодка. Два лихих джигита с огромными ножами в зубах вскарабкались по якорной цепи на бак судна, открыли кладовку боцмана и вытащили все инструменты и краску. Освещение на баке мощное — светло так, что можно иголку в стоге сена найти — и на тебе. Уму непостижимо, как они умудрились под самым носом такое мероприятие провести. Профессионалы, одним словом. Так ведь и по каютам шмон могли навести, пока все спали! Но это еще полбеды. Через якорные клюзы они спустили к себе в шлюпку 100 метров швартовных канатов! А это уже серьезно. О такой пропаже надо сообщать в пароходство, в службу, где за такие вещи по головке не погладят. Итог — капитан злой, штурманы поникшие. После происшествия стали выставлять добавочные ночные дежурства с обходами по всему судну.

Наконец, дали добро на швартовку, как раз на моей вахте. Прикинул по времени: часа за четыре подгребем к причалу, к концу вахты управимся, потом можно сразу и в город махнуть.

К борту судна подвалил маленький катерок с лоцманом.

— Боцману, электрику на бак, — донеслась команда капитана с рулевой рубки. — Палубной команде приготовится к авралу.

По команде с мостика запустили главный двигатель, проверили параметры работающих механизмов, доложили обстановку.

— Все нормально, передаем вам управление главным двигателем, — сообщил я наверх.

— Принято. Берем управление на себя, — ответил вахтенный помощник капитана.

«Ну все, теперь пусть они сами крутят, как хотят», — подумал я, поудобней усаживаясь в кресло. Палуба мелко задрожала, двигатель отработал на задний ход, якорь медленно поднимался из воды. Наконец дали малый вперед.

Судно шло в маневренном режиме, изредка меняя скорость в зависимости от ситуации. Наверху, на мостике, было спокойно, у нас тоже все на мази: все вертится, крутится как положено. В мыслях я уже перебирал, какую модель магнитофона куплю в Гонконге: двухкассетный Шарп или все-таки Сони. В предвкушении покупки даже потирал руки от удовольствия. Давненько мечтал попасть туда, и вот свершилось!

Но тут я почувствовал, что на мостике происходит что-то неладное: нервные восклицания, отдельные крики доносились через громкоговоритель. Сходу дали стоп машине, потом полный назад, опять вперед — какие-то непонятные судорожные движения. Предали управление двигателем опять нам, в машинное отделение, потом по команде перешли вообще на ручное управление, чтобы быстрее разворачивались лопасти гребного винта для изменения скорости судна… Появилось ощущение, что назревает какая-то внештатная ситуация. В голове прокручиваются всякие нехорошие мысли. Или нас куда-то несет в сторону, не дай бог, на берег, или, еще хуже, на какое-нибудь судно. Тут уже не до бережного отношения к двигателю — нагружаем по полной программе, на все сто процентов. Главное — выкрутиться из этой ситуации. А судя по всему, там наверху она была напряжена до предела.

Вдруг мы почувствовали удар о корпус судна. Настолько сильный, что все, находившиеся в центральном посту управления, по инерции попадали на пол. «Неужели ударились о причал? — была моя первая мысль. — Хотя, нет, рано. До него еще далеко идти…» Через короткий промежуток времени произошел еще один удар, послабее, судя по всему, в середину корпуса. Потом еще, небольшой, тихий, будто кто-то нежно толкнул нас в корму. Тут же дали команду «стоп машина» и бросили якорь. Все команды с мостика прекратились, наступила тишина, как перед бурей. Мы в растерянности молча смотрели друг на друга. И тут к нам спустился бледный моторист.

— Что там наверху? — спросил я.

— Труба дело. Китайский контейнеровоз утопили, — ответил он.

— Как утопили?! — воскликнул я. От волнения перехватило дыхание.

— Молча. Врезались в него, как нож сквозь масло, чуть напополам не раскололи. Пробоина метра два образовалась. За десять минут перевернулся.

Озноб пробежал по всему телу. Казалось, даже волосы на голове невольно зашевелились. «Ну все. Теперь тюрьма. Точно посадят. Кто на вахте стоял, тех и посадят», — с тоской подумал я. Пойди разберись в таких случаях: кто виноват, а кто прав.

Я поднялся на грузовую палубу, окинул акваторию взглядом. Куда ни глянь — повсюду плавали контейнеры. В сотне метров от нас медленно покачивалось ржавое днище перевернутого судна, которое течением относило в открытое море. Из трубы сбоку клубился пар, а нефтяные струйки, просачиваясь из поврежденных топливных танков, покрывали поверхность воды тонкой, зловонной пленкой. В небе уже стрекотал вертолет, с которого операторы местного телевидения снимали все происходящее на камеру. Еще бы, такая сенсация!

На следующий день весь мир знал о происшествии. По телевидению только и говорили про нас: русские, такие-сякие, потопили судно, загрязнили нефтью акваторию порта, нарушили экологию и так далее, и тому подобное. Из дома сплошным потоком шли радиограммы: «Как вы? Что с вами?» А нам в это время было ой как несладко. Хотя были и… позитивные моменты.

Во-первых, на борту китайского судна в момент столкновения практически никого не было. Все находились в городе, за исключением трех человек, успевших вовремя надеть спасательные жилеты и заранее попрыгать в воду. Так что жертв среди экипажа не было.

Другим неоспоримым фактором в нашу пользу, что подтвердил местный лоцман, являлось то, что перед началом катастрофы огромная баржа, заполненная песком, наглым образом шла наперерез нам, нарушая все существующие законы мореплавания. Чтобы избежать столкновения, пришлось сбросить ход до самого малого, фактически остановиться, но в условиях сильного течения судно становится практически неуправляемым. Тут уж без разницы: что вперед, что назад — все без толку. Вот тогда-то все и началось: судно закрутило, завертело, словно невидимый демон спустился с небес и решил позабавиться над нами. Он играл нашим судном, как ветер яичной скорлупой, не оставляя ни секунды на размышления. После неудачной попытки увернуться от баржи нас понесло прямо на стоящий на якоре контейнеровоз, который мы без зазрения совести тут же продырявили и утопили. Но это было только начало! Когда дали задний полный ход, что только усугубило ситуацию, нас начало заносить в другую сторону, и спустя время левым бортом мы навалились на рядом стоящий танкер, который носом протаранил нашу кают-компанию и смял ее в лепешку. А ведь он стоял в грузу под нефтепродуктами! Небольшая искра, возникшая от столкновения, могла привести к взрыву! Можно сказать, легко отделались. Ну и под конец, когда нас все еще продолжало крутить, мы легонько коснулись еще одного судна, которое оставило на нашей корме небольшую вмятину с дырочкой примерно в кулак. Хорошо еще, что выше ватерлинии.

Вот такие пироги. Кто не видел, тот не поверил бы, что такое возможно.

Две недели нас мурыжили: проверяли документацию, заставляли писать объяснительные, снимали копии с вахтенных журналов… Нервы были на пределе, а состояние шока не покидало ни на минуту. Пароходство наняло опытных адвокатов, борьба за выживание была нешуточной. Но правда была на нашей стороне: все было по правилам, отказа в работе механизмов не было, действия экипажа посчитали верными. Погодный фактор и ошибку экипажа злосчастной баржи, которую так и не нашли, признали причиной аварии. А кто ее найдет, эту баржу, когда каждый день они десятками снуют туда-сюда как ненормальные, проходу солидным пароходам не дают?

Наконец мы встали к причалу, благополучно выгрузились. Об увольнении в город даже мыслей не было: быстрей бы уйти из этого злополучного места! За время стоянки как могли заварили повреждения. (И обедали теперь все вместе внизу, в столовой рядового экипажа.) Портовые власти дали добро на отход, но с условием, что по приходе в любой порт сделаем соответствующий ремонт.

Обратно шли порожняком. А через пару дней получили сообщение от пароходства, что идем в Италию: там подлатают нас и в док заодно встанем для осмотра днища и рулевого устройства. Неделя стоянки у причала небольшой ремонтной мастерской прошли быстро. Все сделали как положено. Но, как ни странно, на этом приключения с нашим судном не закончились.

После ремонта мы пошли в Новороссийск для погрузки дизельным топливом. Проходим Босфор. Солнце светит, птички щебечут… И вдруг откуда ни возьмись на пролив спустился густой туман, да такой плотный, что хоть ножом режь! Протягиваешь руку, а ее не видно. Останавливаться нельзя, запрещено. Хорошо, лоцман знал свое дело: шли малым ходом, постоянно подавая сигнал судовым гудком о своем присутствии. И все же без ложки дегтя не обошлось. Прямо перед носом судна неожиданно появилась турецкая подводная лодка, шедшая в надводном положении на другую сторону канала. Двигалась она без всяких правил, как у себя дома. Вовремя дали стоп, но все равно ударились, можно сказать, коснулись своей носовой бульбой о корпус субмарины.

Опять шум-гам, «стоп машина». У нас даже вмятины нет, а у них — претензии. Хотя этих подводников тоже можно понять: если ты очутился в наглухо закрытой бочке и кто-то — нехороший человек — вдруг с силой шарахнет по ней снаружи кувалдой, то мало не покажется, от страха и в штаны наложишь. Думаю, нечто подобное они и почувствовали. Снова разборки, нервотрепка… Но, слава Богу, все обошлось. В Новороссийск разве что пришли с опозданием.

Вот оно как бывает: планируешь одно, а на деле получается совсем другое.

С тех пор прошло года три. Началась перестройка, развал Союза со всеми последствиями. Пароходства стали обанкрочиваться, новоявленные хозяева по дешевке продавали суда кому не попадя, а деньги перекидывали на счета в иностранные банки — распил государственного имущества шел по полной программе. К тому времени я уже работал в морской иностранной компании. И вот однажды, находясь в греческом порту Салоники, с удивлением обнаружил у проходящего мимо причала знакомые очертания судна, на котором когда-то ходил по морям. Полностью перекрашенное в унылый серый цвет, с панамским флагом на корме, это было уже чужое судно, не мое. Замызганное, неухоженное, с большими нефтяными подтеками на грузовой палубе и черным дымом, клубами поднимающимся из трубы. «Что же они из тебя сделали, друг мой сердечный?» — с грустью подумал я. Постоял немного, окинул еще раз взглядом, мысленно попрощался и пошел дальше. Больше его не встречал никогда.

И вот, спустя много лет, копаясь в паутине интернета, наткнулся на суда той серии, на которых когда-то работал. Нашел и свой пароход, его характеристики: где построен, каким компаниям принадлежал, что перевозил и где закончил свой жизненный путь. Последнее время он ходил у берегов Австралии, перевозил нефтепродукты, пока как-то ночью вахтенный штурман не задремал. Судно налетело на подводные камни возле большого кораллового рифа и пропороло себе днище. Экипаж благополучно спасся благодаря буксиру береговой службы, а вот пароходу не повезло. Одинокий, никому не нужный, он медленно качался, черпая бортом морскую волну. Потрепанный флаг безжизненно висел на корме, и только чайки кружили над ним, провожая в последний путь. А где-то через месяц во время очередного шторма судно раскололось на две части и затонуло.

Как правило, название очередному произведению я подбираю заранее, когда оно еще только витает в воздухе. Но на этот раз долго не мог подобрать нужные слова. Вроде ничего сложного, а все никак. И тут, перебирая в голове сумбурные мысли, пытаясь разложить их по полочкам, я вдруг понял одну важную вещь: что судьбы пароходов и людей, работающих на них, неразрывно связаны между собой, переплетены тугим морским узлом на всю жизнь, где бы они ни были и что бы не делали. Все в этом мире взаимосвязано, как день и ночь, земля и небо. И от этого никуда не денешься до тех пор, пока ты жив и жива память о тебе.

Югославия (трилогия)
Яхта

Работал я тогда в Грузинском морском пароходстве на танкерах югославской постройки. Довольно неплохие по тем временам, надежные суда с классом автоматики и нормальными бытовыми условиями, они являлись лидерами по перевозкам жидких пищевых грузов. Приличный опыт работы на данной серии судов, несколько грамот и благодарностей в личном деле поспособствовали направлению меня на приемку нового головного судна типа «Академик Векуа». Судно строилось на крупнейшей судоверфи Югославии, расположенной на северном побережье полуострова Марьян у города Сплит. Попасть на приемку считалось большой удачей для моряка: высокая зарплата и возможность впоследствии работать на современном автоматизированном судне давали определенные привилегии, удобства и престиж, что также важно в нашей работе. Да что там говорить? Не сравнить со старыми пароходами! Одно дело — сидишь, как белый человек, в центральном посту под кондиционером и нажимаешь на кнопки; другое — в жаре, потным, в грязном комбинезоне безвылазно находиться в машинном отделении, устраняя постоянные поломки из-за износа механизмов. В общем, данное предложение я принял с нескрываемой радостью и энтузиазмом.

Из терминала только что построившегося международного аэропорта Шереметьево, в огромном зале которого еще пахло свежей краской и строительными материалами, мы прилетели в Белград, переночевали в гостинице, а на следующий день на поезде, в неудобном маленьком вагоне с короткими диванами, уставшие, но довольные, наконец добрались до Сплита. Представители завода встретили нас на вокзале, отвезли в отель и тут же обговорили кое-какие технические вопросы и время рабочего дня. (В наши задачи на период строительства входил контроль соответствия судовых монтажных чертежей с проектными, проверка поставляемого оборудования и сертификатов, взаимодействие с администрацией завода по спорным вопросам и многое другое.) А на следующий день в восемь утра нас ждал автобус, чтобы отвезти на судно — красавца, гордо стоящего у стенки причала судоверфи. Рядом с ним на стапелях строились еще несколько судов такой же серии.

Так начались наши трудовые будни, которые, скажу сразу, оказались совсем не обременительны.

Условия проживания были как в санатории, даже лучше: завтракали и обедали в ресторане, на свежем воздухе у террасы. Рабочий день завершался в пять вечера, затем — небольшой отдых, принятие душа, ужин с бокалом красного далматинского вина, а потом полная свобода, отдыхай и делай, что хочешь. Никто над головой не стоит и не спрашивает, куда и зачем идешь.

Наш отель располагался в старинной части Сплита недалеко от древнего дворца Диоклетиана, римского императора, жившего в третьем-четвертом веке нашей эры.

Вышел в город, пять минут — и ты окунаешься в атмосферу древнего Рима, гуляешь по старинным улочкам, вымощенным оригинальным булыжником, сохранившимся со времен закладки дорог. Захотел — тут же в баре или маленькой кафешке выпил бокал пива, опрокинул рюмку сливовицы и пошел дальше. Не жизнь, а малина.

С наступлением темноты город вообще преображался. Горящий тысячами огней, переливающийся неоном рекламных вывесок, он становился непохож на себя: эффектная подсветка древних сооружений, колонн и мостовой, отполированной за многие годы миллионами ног, создавала атмосферу мистики и загадочности. Люди гуляли по набережной, сидели в кафе или перекусывали прямо на скамейке.

По выходным каждый из нас занимался своими делами: кто с утра шел на пляж, позагорать и искупаться в море, кто спал до обеда после очередной попойки накануне, а кто просто гулял по парку на возвышенности полуострова, с которого открывался чудесный вид на город и море. Кругом сосны, пение птиц — хорошее место, чтобы уединиться, слиться с природой, отдохнуть от повседневной суеты. Лично мне нравилось утречком, пока еще не взошло солнце, посидеть где-нибудь под тентом маленького уютного кафе, выпить чашечку ароматного кофе с пирожным, с интересом наблюдая за гуляющими туристами. Но больше всего мы любили ходить в кинотеатры — смотреть фильмы, меняющиеся каждую неделю. Если сейчас фильмы ужасов на меня действуют тошнотворно, с учащенным сердцебиением, то тогда все воспринималось как нечто интересное и необычное. А эротические так вообще шли на ура: запретный плод сладок.

Дни проходили монотонно и размерено, один похожий на другой, изредка меняясь в ту или иную сторону. Приемка судна шла полным ходом, дел заметно прибавилось. Строительство судна отставало от графика, поэтому работы шли круглосуточно. Нас на ночные работы не привлекали (это было еще впереди), так что мы наслаждались жизнью в полном объеме. Где-то через месяц подъехали остальные члены экипажа, и жить стало веселее, разгульнее. Тогда же я подружился с электриком — парнем моих лет, с которым мы частенько вечерами гуляли по городу или сидели где-нибудь в уютном месте за кружкой пива.

Спустя много лет, с какой-то ностальгией и грустью вспоминаешь некоторые курьезные эпизоды и моменты из жизни, происходившие в то время. Помню, как в один из воскресных дней электрик зашел ко мне в номер со словами:

— Сколько можно спать? Погода классная, пошли на море искупнемся.

— А ты на какой пляж хочешь пойти? — спросил я.

— На центральный.

— Нет, давай только не туда. Там полно народу, неуютно, шагу некуда ступить. Лучше через парк пройдем и спустимся вниз к бухточке. Немного подальше придется идти, но зато вода почище и почти никого нет.

— Хорошо, договорились. Жду тебя внизу.

На уютной летней веранде ресторана мы позавтракали. День обещал быть жарким. Где-то через час уже лежали у моря на узкой полосе песка и мелкой гальки. Солнце еще не успело подняться высоко, а уже чувствовалось его горячее дыхание; не было ни облачка, ни спасительного ветерка. Лучи яркими бликами отражались в кристально чистой воде Адриатического моря. Всплеск небольшой волны, крики чаек вдали создавали идиллию спокойствия и умиротворения. Купающихся в море было действительно мало: несколько человек лежали на песке под пляжными зонтиками. Недалеко от нас пожилой мужчина в соломенной шляпе, черный как смоль от загара, ловил рыбу на длинную удочку. Облокотившись спиной о бетонную стенку небольшого причала, он сидел на маленькой скамейке, перебирая разноцветные рыболовные крючки. Поплавок уныло качался на волне, создавая иллюзию поклевки мелкой рыбешки. Метрах в ста от берега стояли на якоре белоснежные яхты, да такие красивые, что глаз не оторвать, одна лучше другой.

— Хватит валяться, давай искупаемся, от жары в сон клонит! — сказал я.

— Ну ладно, давай ты первый, — ответил приятель.

Войдя в прохладную воду, я медленно поплыл вглубь залива, в сторону одной из яхт — самой большой, деревянной, с двумя мачтами, высоким острым носом, широким корпусом и округлой кормой. Своей красотой и элегантностью она привлекала особое внимание. Такие яхты мне приходилось видеть только в кино или на картинках. Позже я узнал, что они по своему классу относятся к традиционным турецким Гулетам — судам ручной работы, изготовленным из высококачественной и прочной древесины (такой как тик и красное дерево), с удобными комфортабельными каютами, просторными салонами для отдыха и оснащенными современным навигационным оборудованием. Вблизи яхта оказалась еще красивее. Под кормой на шлюпбалке висела полуспущенная надувная шлюпка с подвесным мотором, а на флагштоке развевался потрепанный испанский флаг.

На палубе, в шезлонге, откинувшись назад всем телом, полулежала в непринужденной сексуальной позе обнаженная молодая девушка. В одной руке она держала большой запотевший стакан коктейля, украшенный долькой апельсина и декоративным ажурным зонтиком. Смешно вытянув губы, она периодически потягивала его через трубочку. В другой руке была длинная с золотистым фильтром сигарета, от которой исходила тонкая струйка дыма. В воздухе плавали запахи ментола и дорогих духов. Вся ее фигура показывала равнодушную скуку и отражала то, что ей решительно нечем было заняться. Спустя какое-то время, небрежно затушив сигарету о хрустальную пепельницу, она поднялась, грациозно, как кошка, потянулась и, запрокинув руки за голову, подставила тело яркому солнцу, отдаваясь каждому его лучику. Не скажу, что она походила на красотку из популярных модных журналов, но в ней было что-то такое, от чего в душе щемило и заставляло смотреть на нее не отрывая глаз. Молодое, слегка загоревшее тело и соблазнительная упругая грудь говорили сами за себя. В лице таилось что-то детское, непорочное, и в то же время вся ее фигура будоражила воображение. Так и хотелось помахать ей рукой, что-то крикнуть и почувствовать на себе ее заинтересованный взгляд. Темные ухоженные волосы, опускаясь на плечи легкими волнами, оттеняли светлую кожу; миндалевидные глаза с пушистыми ресницами заставляли забыть об всем на свете. На изящной руке красовался золотой браслет в форме неразъемного кольца, с большим зеленым камнем посередине, придавая ее телу неповторимый шарм и очарование. Чувствовалось, что девушка знала себе цену и предпочитала общаться не с кем попало, а с состоятельными мужчинами. Я невольно залюбовался ею, пока из штурманской рубки не вышел грузный мужчина лет сорока пяти с густой шевелюрой и сединою на висках. С мощным обнаженным торсом, волосатой грудью, одетый в белые шорты и с капитанской фуражкой на голове, он подошел к ней, что-то сказал, по-хозяйски обнял и легонько похлопал по попе. О чем-то негромко разговаривая, они спустились в каюту. Через пару минут с борта послышалась тихая блюзовая музыка.

Из открытого иллюминатора на камбузе доносилось аппетитное шкворчание жареного мяса — судовой повар в белоснежной куртке и колпаке резал большим ножом овощи, раскладывал их по тарелкам и поливал оливковым маслом. Пузатая бутылка местного вина стояла рядом в ожидании своего часа. Подсвеченные солнечными бликами хрустальные бокалы сверкали всеми своими гранями. Да, красиво жить не запретишь. Мне так захотелось в тот момент хотя бы на миг оказаться на месте капитана шикарной яхты, небрежно обнять молодое податливое тело, всецело принадлежащее только ему одному, что я чуть было не заплакал от избытка чувств.

Моя голова, торчащая из воды, казалась инородным элементом. Где я, и где они, эти загнивающие капиталисты! Разница между простым советским моряком, со своими житейскими проблемами и заботами о хлебе насущном, и этим богатеем в капитанской фуражке была настолько велика и существенна, что я почувствовал себя маленьким, жалким, никчемным человечком, далеким от той роскошной и недоступной жизни, о которой только мог догадываться и в которую попытался заглянуть сквозь призму обывательской жизни. «Ну почему одним так везет, а другим — нет?» — думал тогда я.

От неуютных мыслей меня отрезвил повар: напевая что-то себе под нос, он вышел на палубу и вылил за борт в мою сторону ведро с помоями. Мне показалось, что сделал он это намеренно, с определенным юмором, показывая свое превосходство. Хотя, возможно, я ошибался, и он просто не заметил меня. В последний момент я успел уклониться и нырнуть под воду. Проплывающая перед глазами стайка мелких разноцветных рыбок с жадностью набросились на медленно тонущие остатки еды. Подплыв под водой ближе к борту, я ухватился за штормтрап, подтянулся на руках, пытаясь заглянуть в круглый иллюминатор яхты, что получилось с трудом и не сразу. Сквозь полумрак каюты на огромной деревянной кровати смутно виднелись два обнаженных тела, обнимающих друг друга. Они медленно и синхронно двигались в такт музыке, рождая вокруг себя волны эмоций и возбуждения. До сих пор не могу понять, зачем я тогда это делал, все выглядело как-то несерьезно со стороны. Возможно, хотел подсмотреть, как занимаются любовью… А может, просто так, от избытка чувств к молодой девушке. Не знаю. Жадным взглядом я пытался запомнить каждое их движение, в душе завидуя хозяину яхты, который мог позволить себе все, что угодно.

Спустя минуту, набрав в себя побольше воздуха, я нырнул. Проведя рукой по шероховатому, усыпанному ракушками днищу, словно прощаясь с яхтой, я оттолкнулся от нее. Проплыв под водой метров двадцать, вынырнул и уже не торопясь поплыл к берегу.

— Что ты так долго крутился там? — спросил мой приятель.

— Да так… Осматривал яхту, вон ту, — я показал рукой самую большую. — На корме такая телка красивая загорала, голая совсем — глаз не оторвать. Капитан яхты, видно, крутой мужик. На шее золотая цепь в палец толщиной.

— А что толку смотреть? Только слюни распускать. У них другая жизнь, другие понятия. Они и мы — это все равно, что земля и небо, — ответил он.

«Это уж точно», — подумал я.

Еще немного поплавали, позагорали и собрались идти домой. Солнце жарило неимоверно, да и время шло к полудню, а в отеле нас ждали обед и двухчасовой сон.

Вечером всей гурьбой направились в кинотеатр на окраине города, совсем рядом с морем, чтобы посмотреть очередной фильм про Джеймса Бонда — агента британской разведки с его незабываемыми приключениями. Казалось, так себе прошел день, ничего особенного, а ведь, надо же, именно он запомнился надолго.

Так получилось, что в Югославии мне приходилось бывать довольно часто: несколько раз стояли на ремонте в портах Пула, Загреба, Трогира. А сколько приятных воспоминаний осталось в памяти! Давно это было, уже и страны такой в помине не существует. Спустя много лет, оглядываясь назад, я понял одну истину: не в яхте дело, и не все ценно, что покупается за огромные деньги. Оказывается, можно счастливо прожить и в обычных, нормальных условиях. Хотя без них, этих разноцветных бумажек, никак: с ними гораздо проще и приятней существовать. Главное в жизни, как мне сейчас кажется, — это когда любой из нас, независимо от ситуации, остается настоящим человеком с большой буквы. А что такое настоящий человек — у всех понятие разное. И желания тоже разные, и потребности. В этом и заключается парадокс современного бытия. По этому поводу вспоминается старый еврейский анекдот, который любил рассказывать умудренный опытом дядя Яша: «Кроме девок и водки есть много других занятий, правда, они не всегда интересные».

Незнакомец

После очередного трудового дня, поужинав в отеле и дождавшись живительной прохлады, я со своим приятелем вышли прогуляться по старому городу Сплита. Сам факт гуляния по узким каменным улочкам уже приятен. Дошли до Народной площади, что возле городской ратуши, а оттуда спустились на рынок, существующий уже не одну сотню лет, купили персиков и тут же съели. Дальше по пути заходили в маленькие магазинчики, а затем, заметив бар, в котором еще не были, решили посетить его. Заказали по рюмке коньяка, по чашечке кофе и уселись в уютном месте возле окна. Заведение практически пустовало, за исключением молодой пары, мирно сидящей в углу, да подвыпившего немолодого мужчины, одетого в помятый костюм. Он разместился на барном стуле за стойкой, на которой стояла начатая бутылка виски.

— Ну что, давай выпьем за хороший вечер. Вчера на площади видел наших туристов, целая толпа садилась в автобус, — заговорил приятель.

— Интересно, откуда они и где проживают? Может, здесь, в Сплите? — спросил я.

— Не-е-ет. Времени не было пообщаться, но назвали другой город, не запомнил какой.

— Жаль, а то можно было к ним в гости махнуть, познакомиться для разнообразия, заодно пригласить к себе в отель. А то сидим здесь вдвоем, от скуки штаны протираем, а душа требует праздника. Кстати, ты не хочешь пойти на стриптиз на следующей неделе? — спросил я.

— Это куда?

— Я сам толком не знаю. Приглашает сварщик, который работает на судоверфи. Ты с ним тоже знаком, у него мать — русская, отец — хорват. По-русски хорошо говорит, любит с нами общаться. Вчера в отель в гости с бутылкой вина приходил.

— Знаю его. Конечно пойду, какой разговор. А потрогать стриптизершу можно будет? — спросил он.

— Думаю, за деньги все можно, — ответил я. — Оттопыриваешь ее трусики и опускаешь туда югославские динары, заодно гладишь по голой попе шершавой мозолистой рукой…

— Нет, так дело не пойдет. Я лучше динары на коньяк потрачу, как сейчас, — ответил он.

За окном надвигалась темнота, редкие прохожие спешили куда-то по своим делам. Старые дома на фоне узких улочек казались мрачными и неприступными, как средневековые замки, хранящие многовековые тайны проживающих здесь обывателей. Из летнего кинотеатра с соседней улицы доносились громкие крики и стрельба очередного американского боевика. Как они здесь живут в таком шуме? И это каждый день. С ума можно сойти.

Сидящий за стойкой мужчина изредка посматривал в нашу сторону, прислушивался к разговору, словно пытаясь понять, о чем мы говорим.

— Чего он глядит все время на нас? Делать что ли нечего? Не люблю, когда так вот в упор смотрят.

— Скучно, наверное, одному пить. Хочет присоединиться к нам, а не знает, как это сделать. Да и по-русски скорее всего ни бум-бум, не может толком понять, о чем речь, — ответил я.

— Ну что, еще по одной и домой? — предложил приятель. — Завтра вставать на работу рано.

Мы выпили, закусив орешками, и вышли на улицу. В лицо пахнуло свежим вечерним воздухом. Оживленно о чем-то разговаривая, медленно направились на выход к старинным воротам, как вдруг к нам подошел тот самый человек, сидящий за стойкой бара.

— Вы русские? — спросил он с довольно сильным акцентом.

— Да, — ответил я. — А в чем, собственно, дело?

— Вы не представляете, как я рад встретить вас! Я сам русский! Мой отец — бывший генерал царской армии. — Он назвал фамилию, которую я тут же забыл. — Наша семья во время октябрьского переворота покинула Россию. Столько лет прошло с тех пор… Целая вечность! У нас там осталось все: дом, земля… Бежали на военном корабле из Севастополя налегке, с одним чемоданом: сначала в Турцию, потом, слава богу, смогли переехать сюда, в Югославию. — Он говорил быстро, глотая и подбирая нужные слова, будто в любой момент его мог кто-нибудь остановить. Голос дрожал. — Вы знаете, так хочется хоть одним глазком увидеть Родину. Бедный отец, он так и не дожил до этого. Говорят, сейчас к вам можно ездить туристами. Это правда? Так хочется попасть в Санкт-Петербург, город, где я родился, где прошла молодость моих родителей.

Я насторожился. Для моего поколения белогвардейцы и всякие царские прихвостни воспринимались заклятыми врагами нашей страны, против которых наши отцы и деды вели беспощадную, но справедливую борьбу — так нас учили в школе и так я читал в книгах про революцию и гражданскую войну. Мы с приятелем от неожиданности лишились дара речи.

— Чего это он от нас хочет? Может, какая-то провокация? — спросил он шепотом, пугливо оглядываясь по сторонам.

— Не думаю, — ответил я, одновременно убыстряя шаг.

— Во-первых, не Санкт-Петербург, а Ленинград, — ответил я незнакомцу. — А во-вторых, мы не знаем, кто и как может ездить туристами в нашу страну.

Он легонько дотронулся до моей руки, словно пытаясь остановить меня.

— Друзья, я приглашаю вас к себе в гости, — продолжил подвыпивший мужчина. — Посидим, выпьем виски. Вы любите виски? Хотя нет, о чем это я? Совсем забыл… Мы будем пить водку, настоящую русскую водку! Закусывая селедочкой с вареной картошкой и солеными огурчиками. Жаль, черного хлеба нет. Как вы на это смотрите? Живу я совсем рядом, минут десять ходьбы. Мне есть что вам рассказать, посмотрим старые фотографии… Мой отец был близок к самому царю, Николаю II! Я вам покажу его медали, ордена, остались кое-какие его записи о том, как он воевал в Первую мировую войну. Это так интересно! Я хочу написать книгу об отце и о тех трудных временах. Как вы считаете, можно будет ее опубликовать в России?

«Этого еще не хватало, — подумал я. — Кто-то из наших узнает — политическое дело пришьют».

— Извините, мы не можем пойти к вам в гости. Мы моряки: нам надо сейчас на пароход, ночью в рейс уходим, — ответил я.

— Да-да, конечно, я понимаю, работа прежде всего. Но поверьте, господа, мне так хотелось с вами поговорить, еще когда мы сидели в баре, но я стеснялся этого сделать. И вот только сейчас не выдержал, подошел. Однако жаль, очень жаль, — сказал он и нетвердой походкой двинулся в противоположную от нас сторону. Фигура его сгорбилась под тяжестью нахлынувших чувств, и сам он в тот момент казался жалким и потерянным. Но через несколько шагов, словно споткнувшись обо что-то невидимое для всех нас, он выпрямился, резко обернулся и неожиданно громко крикнул на всю улицу: — Я люблю вас, русские! Я люблю вас!

С каким-то надрывом прозвучал его голос. Это был даже не крик, а зов души. Нет, не к нам лично, а скорее всего к тому времени, которое до сих пор помнят с тоской и ностальгией, к той жизни, которой лишилась вся его семья во время революции. В вечерней тишине его шаги гулко отдавались под каменными сводами древних ворот до тех пор, пока он не исчез, растворясь в темноте уходящего дня. После этого странного разговора мы вздохнули с облегчением и поспешили в отель. Через пару недель выходя из музыкального магазина, где я выбирал виниловые пластинки для своей домашней коллекции, нос к носу вплотную столкнулся с нашим незнакомцем. Тщательно выбритый, одетый в белоснежную рубашку, в галстуке, он равнодушным взглядом окинул меня и прошел мимо.

— Хорошо, что не узнал, а то как-то неудобно получилось бы, — подумал я.

Спустя много лет я иногда вспоминаю ту встречу с этим странным, как мне тогда казалось, человеком и думаю: «Может, и не было тех слов? Может, все придумал?» Но нет, все действительно было так, как бы удивительно это не звучало. Эх, если бы сейчас мне довелось снова встретиться с ним, с какой радостью и удовольствием я бы отправился к нему в гости! О многом поговорили бы, вспомнили исторические события, посидели бы за одним столом и выпили не одну бутылку вина, а может, что покрепче, за всех нас, русских, какого бы взгляда и сословия мы ни были — белые или красные, анархисты или социал-революционеры, без разницы — за всех, любящих нашу Родину. Но время вспять не повернешь. Сколько их, бывших русских, покинувших страну в смутные революционные времена, разбросано по всему миру — одному Богу известно. А, надо же, Родину помнят и не забывают никогда.

Романтическое знакомство

В один из воскресных дней, за обедом в отеле обсуждая про между прочим технические вопросы, связанные со строительством нашего судна на югославской судоверфи, после очередного выпитого бокала вина, электромеханик предложил мне поехать на автобусе в Трогир. В этом небольшом уютном городке мне приходилось бывать не один раз. Расположенный на юге Каштеланского залива, он считается жемчужиной Далмации и включен в список объектов всемирного наследия Юнеско. Богатый историческими памятниками и древней архитектурой, красивый городишко, но ехать туда просто так не было особого желания.

— А что там делать? — спросил я. — У нас и здесь, в Сплите, достопримечательностей хватает. Только зря время терять…

— Я тебя не ходить по музеям приглашаю, а развлечься по полной программе. Недалеко от Трогира, на берегу моря, есть огромный комплекс базы отдыха. Туда приезжает много туристов из Советского Союза. Я там был пару раз. Красивейшая природа, хвойный лес, сказочный песчаный пляж, танцплощадка чуть ли не до утра работает, выпивки всякой навалом, а главное — отдыхают наши девчонки со всей страны. Я там с двумя уже познакомился.

— А возвращаться как будем, чтобы не опоздать на работу? — спросил я.

— Все продумано! Первым автобусом из Трогира в половину шестого утра выезжаем — как раз к завтраку подъедем.

Он так красочно описал наше предстоящее путешествие, что отказаться я был просто не в силах. Купив в местном магазинчике литровую бутылку красного терпкого вина, фруктов и кое-что из закуски, мы направились к автовокзалу. В ожидании встречи с молодыми девушками настроение было приподнятым.

На автобусе к туристическому комплексу доехать было легко: заезжаем в Трагир, там стоянка минут пять-десять, потом едем по горам километров пятнадцать, выходим на остановке и спускаемся вниз через небольшой хвойный лесок к самому берегу моря. Однако мой приятель не все рассказал насчет поездки, чтобы заранее не мучиться моими ненужными вопросами. Дело в том, что обратно предстояло идти ночью, пешком до самого города, и только там на автовокзале садиться на первый утренний автобус до Сплита. Но об этом я узнал гораздо позже.

Часам к шести вечера мы добрались до места, прошли мимо большого шикарного отеля и оказались возле красивого двухэтажного домика у песчаного пляжа. Вид на море и небольшие островки, покрытые изумрудным лесом и маленькими бухточками, поражал своей красотой. Поднявшись на второй этаж так называемой виллы, мы постучались в дверь одного из номеров. Нас встретили две симпатичные молодые девушки — одна из Воронежа, другая из Ленинграда. Познакомились, выпили вина, закусили, поделились морскими байками о нашей непростой флотской жизни, тем самым укрепив статус опытных моряков, повидавших немало. Через пару часов их уютный двухместный номер стал родным и близким, а девушки такими очаровательными и соблазнительными, что просто глаз не оторвать. Душа требовала продолжения банкета. Решили пойти на танцы.

Небольшая площадка, подсвеченная разноцветными огнями, выглядела уютной и веселой. Живая музыка, исполняемые местными музыкантами любимые мелодии, ритмичные движения, выражающие состояние души и тела, — все это создавало ощущение радости и эйфории. Быстрые танцы сменялись медленным блюзом; в промежутках мы садились за столик ближайшего кафе и выпивали по бокалу красного вина, закусывая сладкими как мед абрикосами. А потом, ближе к ночи, тесно прижавшись друг к другу, сидели под открытым небом на скамейке среди хвойного леса и разговаривали. Между деревьями висели тусклые лампочки. Покачиваясь на слабом ветру, они создавали интимный полумрак, заставляя смотреть на окружающий мир сквозь розовые очки безмятежного счастья. На соседних лавочках уютно расположились влюбленные парочки.

Разогретые избыточными чувствами, решили искупаться в море. Благо до него было рукой подать. Девчата переоделись в купальники, мы надели плавки, заблаговременно взятые с собой, и, взявшись за руки, вошли в воду, теплую, как парное молоко.

Море слегка волновалась под небольшим ветерком. Было так тихо, что, казалось, я слышу едва уловимое дыхание моей спутницы. Наши тела соприкасались, отзываясь трепетом в душе и внутренней дрожью. Неподалеку в золотистых огнях проплывали лодки, откуда доносилось пение на хорватском языке; со стороны танцплощадки лились едва уловимые звуки саксофона и знакомая мелодия, которую никак не могли вспомнить. Мы медленно плыли в темноте, оставляя после себя яркое фосфорное свечение: при каждом взмахе руки вода искрилась и осыпалась тысячами мельчайших голубых огоньков, похожих на летящих в разные стороны светлячков. Круглая луна огромным шатром нависла над нами, заливая все небо серебряным светом холодного огня.

Немного поплавав, вышли на берег. Стало прохладно. Завернувшись в большое махровое полотенце, сидя на теплом песке, мы глядели на мерцающие звезды, будто видели их первый раз в жизни — такие яркими и необычными они казались.

— Вон, смотри! Видишь? Полярная звезда. Она всегда смотрит на север. А рядом — ковш Большой Медведицы. А вон там, самая яркая, — это Венера, — рассказывал я.

Едва уловимая улыбка не сходила с лица девушки.

— Все как в сказке, даже не верится, что несколько дней назад были дома, — сказала она, опустив голову мне на плечо. — Хорошо-то как!

— Да, ты права. Если и есть Рай на земле, то он скорее всего находится здесь…

Трудно описать словами, насколько наши чувства были хрупкими и обостренными. Казалось, что эта чарующая ночь всего лишь мимолетный мираж, готовый растаять в любой миг, превратившись в сладкий сон.

Мы и не заметили, как остались вдвоем.

— Давай еще разок искупаемся? — предложил я. — В воде теплее, чем на берегу. Ты когда-нибудь ныряла ночью в море?

— Нет, жутко и страшновато, — ответила она.

— Хочешь, покажу класс? — Не раздумывая, я с разбегу нырнул в темную воду прямо с берега.

Под водой ничего не было видно, лишь слабая, едва уловимая лунная дорожка с трудом пронизывала толщу морской глади. Где-то через минуту я вынырнул и помахал рукой. Погруженный в ночные сумерки пляж, с маленькими домиками в огнях фонарей, отражающихся на воде, казался спящим и опустевшим.

— Плыви обратно! — крикнула моя спутница. — Хватит, я замерзла, пошли в номер.

Я выходил из воды, чувствуя себя Ихтиандром из кинофильма «Человек-амфибия».

Как вдруг у самого берега острая боль в ноге отрезвила мое сознание. Морской еж, на которого я случайно наступил, впился в пятку своими колючками.

С трудом доковыляв до номера девушек, я плюхнулся в кресло. (Наши друзья уже были там и, в отличие от нас, занимались более приятными и полезными делами.) Общими усилиями, со смехом и прибаутками, при помощи пинцета для бровей, вытащили все иголки, и я вздохнул с облегчением. Боль утихла.

Мы вышли на маленький балкон. С гор опускалась утренняя прохлада. Луна отражалась в глазах моей спутницы причудливыми бликами. Девушка скользнула в мои объятия, я медленно провел рукой по ее спине, чувствуя податливое, нежное тело. Мы казались почти невесомыми, окутанные сказочным светом, возникшим в наших сердцах. Наш поцелуй был отчаянным, безумным, словно невидимые силы разрывали нас на части, не давая времени осмыслить всю глубину жизни. Я попытался что-то сказать, но ее рука мягко прикрыла мои губы.

— Тише, — прошептала она, ее дыхание касалось моей кожи — Не нужно слов. Я хочу сохранить тебя в памяти таким, какой ты есть сейчас.

Короткая ночь пролетела незаметно и быстро, пришло время расставания. За столь малый промежуток времени вроде бы и привыкли друг к другу, как родные стали…

— Приезжайте завтра вечером… вернее, уже сегодня. Будем ждать вас.

— Постараемся. Но сначала надо хотя бы в Сплит добраться вовремя, к рабочему дню, а там видно будет.

Напоследок расцеловались. Уходить совсем не хотелось. Наверное, у каждого случались такие трогательные встречи, яркие события, на которые даже не рассчитывали и которые исчезали в самый неподходящий момент. Так получилось и у нас.

Попрощавшись, мы вышли к морю, навстречу ночи.

— Ну давай, веди, Сусанин, до Трогира. Пешочком или как? — спросил я, еще не догадываясь, какой путь нам предстоит.

— Пойдем пешком по берегу моря — срежем несколько километров. Так ближе будет, — ответил он.

— Тебе виднее.

Ночь выдалась тихая, изредка нарушаемая стрекотом кузнечиков и цикад. Небольшое облачко закрыло луну, стало совсем темно. В стороне угадывались сады и кукурузные поля. Маленькая тропинка, вьющаяся по-над берегом, проглядывалась с трудом. Шли молча, то и дело спотыкаясь об острые невидимые камни. Но вскоре песчаный берег стал переходить в скалистый, а тропинка, поднимающаяся на возвышенность, пошла у самого края, что было довольно опасно.

— Слушай, а другого пути нет? — спросил я. — Не дай бог, упадешь вниз — костей не соберешь.

— Да, согласен, днем здесь удобней идти. Может, через сады наискосок пройдем?

— Давай попробуем… А если кто там живет? Ненароком разбудим, что тогда? — спросил я.

— Спят все, это мы — полуночники.

Темень, хоть глаз выколи! Мы свернули в сторону и в нерешительности остановились. Неподалеку, среди деревьев, виднелся небольшой дом с остроконечной крышей и палисадником. В одном из окон горел слабый свет. Приятель приложил обе руки к губам.

— Гав-гав! — вдруг пролаял он.

— Ты что, сдурел? — шепотом спросил я.

— А вдруг здесь собаки? Вот и проверяю, есть они или нет.

— Какие собаки? Тут даже забора нет. Это тебе не наша деревня с петухами да коровами.

Медленно, стараясь идти как можно тише, мы вошли в сад, огибая дом стороной. И тут, как назло, из-за туч выглянула луна во всей своей красе. Две крадущиеся фигуры на ее фоне светились как на ладони. Давно я таких острых ощущений не испытывал. Разве что в детстве, когда с мальчишками в деревне воровали груши у соседей. Кому расскажешь, не поверят: в чужой стране, ночью, по садам да огородам пробирались домой как партизаны!

Где-то через час мы вышли к окраине города и спустя некоторое время, сидя на автовокзале в ожидании автобуса, со смехом вспоминали наше приключение. В отель мы добрались вовремя — успели переодеться, принять душ и сходить на завтрак. Полусонный, я ходил по горячей палубе судна, спускался в машинное отделение, залазил в цистерны, проверял покраску внутренних переборок и чувствовал себя к обеденному перерыву вареным раком. Спать хотелось ну очень сильно.

После обеда мне передали папку документов, где указывалась время и объем приемо-сдаточных работ по испытанию механизмов и оборудования. Сроки приемки судна поджимали, мы отставали от графика строительства, поэтому испытания планировались круглосуточно. Бегло просмотрев бумаги, я заметил, что в два часа ночи намечается запуск насосов и проверка автоматики, а уже в шесть утра — опрессовка масляных цистерн. «Программа на весь месяц! Господи, когда же спать? И никаких выходных, не говоря уже о запланируемой вечерней поездке к нашим подружкам, — подумал я. — Придется впрягаться по полной. Отдохнули — и будет». Вот так всегда: все хорошее быстро и незаметно заканчивается и начинаются настоящие трудовые будни.

Это касалось всего комсостава. Иногда ночью нас отвозили на судно по трое-четверо человек, и только к утру, а бывало и к обеду, возвращали обратно. На борту выдавали ланч-пакеты с едой и водой, чтобы можно было перекусить, не отрываясь от работы.

Все, что происходило ранее с нами — походы в кино и на пляж, романтические гулянья под луной — осталось далеко позади. Впереди ждали швартовные и ходовые испытания судна в море. Хотя я все-таки урвал свободное время и поехал туда, где месяц назад, сидя ночью у моря вместе с симпатичной девушкой, любовался звездами. Но, как говорится, в одну реку дважды не войдешь: в сентябре стало прохладней, накрапывал мелкий неприятный дождик. Теперь все казалось чужим, мрачным и неуютным, даже знакомый пляж. Небольшие волны с шумом накатывались на берег, оставляя на мокром песке кружево белой пены. Пока бродил по знакомым местам, сердце отзывалось грустью. Но потом мягкая волна утешения плеснула в душу. Разве встречи и расставания существуют не затем, чтобы потом снова и снова встречаться с новыми людьми и окунаться в новые события? Ведь все это так, не правда ли?

Хорошие были времена, скажу я вам, вспоминаю о них с улыбкой. Особенно о людях, оставивших особый след в моей душе, о приятных незабываемых встречах, о молодости, которой я наслаждался полной грудью, не думая ни о прошлом, ни о будущем и живя только настоящим. Тогда я не спешил и не торопил события, поскольку впереди была целая жизнь.

Рано утром просыпаюсь от шума голосов со спортивной площадки. Открываю настежь окна, вдыхаю свежий воздух, одеваю теплый спортивный костюм, выбегаю навстречу наступающему дню. На ходу размышляю о бренности бытия и насущных проблемах простого пенсионера. Иногда меня охватывает нестерпимая тоска по тем временам, хочется бросить все и бежать туда, в далекое прошлое, полное любви и молодости. Но время вспять не повернешь, как и саму жизнь. И это правильно.

Чемоданчик

В бархатный сезон в Батуми погода, как правило, теплая и безветренная, без изнуряющей жары, с ночной прохладой. Солнце уже не так греет коричневое от загара тело, толпы отдыхающих давно разъехались по своим городам, и теперь можно спокойно посидеть на берегу пустынного пляжа, полюбоваться разноцветными красками вечерней набережной, послушать рокот прибоя и ощутить на себе соленый привкус набегающей морской волны. В этот период некоторый дискомфорт приносят частые и обильные дожди, продолжающиеся иногда всю неделю. Но рано или поздно дождь прекращается, и солнце, вновь выглядывая из-за туч, окутывает город яркими лучами, отражаясь больших лужах.

В один из таких сентябрьских дней судно, на котором я работал, пришвартовалось у нефтеналивного причала.

Стоянка предполагалась на двое суток — вполне достаточно, чтобы немного расслабиться, повидаться с близкими и друзьями, да и вообще походить по твердой земле. Жизнь в этом маленьком курортном городке протекала неспешно и размеренно, с ощущением уверенности в завтрашнем дне. При желании встретиться с кем-либо из знакомых достаточно было пройтись вечером по приморскому бульвару. Выпьешь кружку пива в одной из забегаловок или просто посидишь на скамейке у бамбуковой рощи, рядом с играющими под музыку фонтанами, — обязательно кого-нибудь увидишь. Поэтому я ничуть не удивился, встретив своего давнего школьного товарища у бара возле Летнего театра.

Привет-привет, сколько лет, сколько зим, давно не виделись… Обнялись, вспомнили школьные годы — как в туалете курили и убегали с последних уроков погонять мяч в ближайшем пустыре — посетовали, что время летит слишком быстро. Идем себе потихоньку, гуляем не торопясь, разговариваем о жизни. Цветные клумбы благоухают ароматом; наслаждаемся природой и малиновым закатом солнца. И тут черт дернул меня сказать, что завтра ухожу каботажным рейсом в Одессу, а потом — в Туапсе.

— Слушай, это же так здорово, что мы с тобой встретились именно сегодня! — воскликнул товарищ. — Тут, понимаешь, такое дело: у маминого брата в Одессе день рождения через пару дней, круглая дата намечается. Ты не мог бы передать ему небольшую посылку? Сделать приятный сюрприз, так сказать.

— А почтой нельзя отправить? — спросил я.

— Посылка долго идет, а там мандарины, апельсины, мягкая хурма — может все попортиться. Да еще две бутылки Киндзмараули, не дай бог, разобьются от тряски, обидно тогда будет.

— Ну не знаю. Стоянка намечается короткая, тем более город плохо знаю, разве что только центр, — пытался я как-то выкрутиться из щекотливой ситуации.

— Будь другом, выручай! Одна надежда — на тебя. Добраться из порта несложно, адрес я подробно напишу. Они тебя встретят дома, отблагодарят, люди гостеприимные.

— Ладно, — сдался я. — К восьми вечера встречаемся возле проходной, передашь свой подарок. Только чтобы не тяжелый был!

Посылка оказалась небольшим старым фибровым чемоданом из прессованного картона, со ржавым замком и треснутой дерматиновой ручкой, для пущей надежности перевязанным крест на крест толстой веревкой. Приятель долго тряс мою руку и хлопал по плечу, обещая золотые горы при очередной встрече в Батуми.

На следующий день мы вышли в море. Погода, как это часто бывает, неожиданно ухудшилась, небо заволокло темными тучами, пошел мелкий неприятный дождь.

Порывистый ветер гнал небольшую, но злую волну. Она монотонно билась о борт, заставляя судно все сильнее раскачиваться из стороны в сторону. Изредка нос форштевня, зарываясь в очередную воду, скрывался под волной, и тогда главный двигатель ревел от натуги, пытаясь всеми силами вырваться на свободу. Судно дергалось и скрипело под тяжестью обрушившейся на него многотонной водяной стихии. Пришлось сбавлять обороты и идти малых ходом.

К вечеру погода немного успокоилась, и пришло сообщение об изменении рейса: сначала заход в порт Туапсе, а уже потом пойдем в Одессу. На тот момент нам было без разницы, куда идти: каботажные рейсы, похожие один на другой, были для нас обыкновенной рутинной работой. А о чемодане, лежащем за рундуком, я, честно сказать, и вовсе забыл. Не до него было.

По приходе в Туапсе, пользуясь кратковременной стоянкой, старший механик затеял чистку парового водотрубного котла. Досталась эта грязная и неблагодарная работа мне и еще двум мотористам. В течение всего дня щетками и скребками мы очищали от накипи и сажи поверхность топки и водяной барабан с трубками. Внутри котла жара была неимоверная — пот заливал лицо и глаза. Свободного места было так мало, что мы складывались в три погибели и передвигались на четвереньках. В конце работы, грязные как трубочисты и уставшие до изнеможения, с трудом вылезли наружу и, отдышавшись, пошли в душевую, где больше часа выковыривали сажу из ушей и носа и отмывали въевшуюся грязь всеми моющими средствами, что нашли на судне. В большей степени это удалось. Однако черные обводы под глазами и ресницами, словно женская тушь, красовались на лице еще долго.

Спустя несколько дней мы благополучно подошли к Одессе и бросили якорь на внешнем рейде в ожидании постановки к причалу. Из-за большого наката волны рейдовые катера, занимающиеся перевозкой моряков, безмолвно стояли в порту в ожидании улучшения погоды. Пользуясь случаем каждый из членов экипажа проводил свободное время как мог. В основном отсыпались да в курилке резались в домино и нарды. Телевизор из-за дальности от берега работал плохо. По вечерам электрик опускал за борт самодельную люстру, тускло освещающую поверхность воды, и тогда любители рыбной ловли пытались поймать мелкую ставридку. Виднеющийся вдали ночной город, отражаясь в темной воде тысячами огней, магически манил и завораживал яркими красками.

Наконец ранним утром судно пришвартовалось к знакомому причалу. Можно было размяться и прогуляться по городу. И тут мой взгляд упал на злосчастный чемодан, уныло стоящий в углу каюты. «Надо отвезти его прямо сейчас, с утра пораньше, чтобы к обеду возвратиться обратно, — подумал я. — Ну а потом весь день буду свободен».

Пока шел к проходной, в голове крутился один-единственный вопрос: поймать такси или поехать на автобусе? В кармане брюк лежало пятнадцать рублей, которые я планировал потратить с пользой и для удовольствия, поэтому прикинул: чемоданчик не тяжелый, много места не занимает, — и решил, что поеду на автобусе, заодно сэкономлю пару тройку рублей. Тем более что вечером договорились с приятелем пойти в ресторан.

Возле проходной не было ни одной машины. «Вот и хорошо. По крайней мере, если что случится, не буду себя корить», — порадовался я и бодро направился к автобусной остановке.

Место, куда надо было добираться, находилось на противоположной стороне города. Сначала предстояло ехать автобусом до центра, дальше — пересесть на троллейбус и потом немного пройтись пешком. День намечался жаркий и безветренный. Яркое солнце карабкалось по безоблачному небу, нагревая металлические коробки проходящего мимо автотранспорта. Во время пересадки, не сообразив сразу, куда ехать, сел не в ту сторону. Пока суд да дело прошло немало времени. Чертыхаясь, заскочил в переполненный троллейбус. Вспотевший, злой на самого себя, кое-как пролез к окну и огляделся.

Тесно прижавшись друг к другу, разношерстная публика развлекалась байками о трудностях семейной жизни. (Одесса есть Одесса! Уникальный город.) Толпа медленно колыхалась и покачивалась в такт движению троллейбуса, совсем как на волне морского прибоя. Успокоившись от пережитого волнения, зажатый со всех сторон, я прикрыл глаза и с досадой подумал: «Вот надо мне было связаться с этим чемоданом? Будь он неладен…»

— Молодой человек, я прошу вас, не дышите мне на очки! Они так вспотели, что я ничего не вижу, — обратилась ко мне довольно симпатичная женщина с соблазнительными пухлыми плечами.

С каждым потряхиванием троллейбуса она все плотнее прижималась ко мне, вдавливая мое тело к стенке троллейбуса. Ее пышные, тяжелые груди, напоминающие две спелые дыни, соблазнительно выпирали из бюстгальтера. Лет ей было примерно за тридцать.

— Извините за неудобство. Перепутал транспорт, заблудился немного, поехал в другую сторону… — пытался оправдаться я, одновременно переставляя чемодан как можно удобней между ног.

Женщина взглянула на меня с нескрываемым интересом.

— Сразу видно, что вы приезжий, — проговорила она, поправляя прическу. — И моряк, судя по всему, да еще и интеллигентный на вид. — Вот только ваш чемоданчик изрядно истоптал мои туфли. Вы не могли бы его немного отодвинуть?

Я продвинул поклажу еще глубже под себя и постарался дышать как можно тише, в сторону окна. Капли пота струйкой стекали по лицу и шее до самых пят. И тут, к своему стыду, я ощутил, как в моем молодом организме медленно и уверенно поднимается волна приятного, но запретного желания. Как бы я не пытался отвлечь себя на другие темы, связанные с работой и недавним штормом на море, ничего не помогало, хоть тресни. Ощущение возбуждения от близости горячего женского тела становилось все сильнее и сильнее.

Почувствовав мое состояние, она наклонила ко мне голову и тихо прошептала:

— Я все понимаю: вас и вашу молодость… Но не до такой же степени! Вы страстно дышите в самое ухо, и мне от этого становится щекотно. А когда мне щекотно, я возбуждаюсь. Оно вам это надо?

От ее слов я густо покраснел, как нашкодивший ребенок, попавшийся врасплох. Со смущением взглянув в ее игривые глаза, я вдруг понял, что она просто смеется надо мной, неопытным юнцом! Тогда я был слишком молод, чтобы понять, когда женщина флиртует, а когда недовольна чем-то. Я даже не догадывался, что эта зрелая женщина с шикарной грудью и упругими бедрами намного слаще любой неопытной молодой девчонки. При определенных обстоятельствах, моя попутчица с удовольствием преподала бы мне урок настоящих отношений.

Тем временем она загадочно улыбалась и, чуть склонив голову, продолжала смотреть на меня. Теперь уже ее дыхание стало частым и порывистым, а лицо покрылось испариной. Я чувствовал, что еще немного — и она начнет смеяться, то ли от возбуждения, то ли надо мной, таким робким и неуклюжим. А мне было не до смеха. Толпа зажала нас так, что было не вздохнуть, ни выдохнуть.

К счастью, на следующей остановке пора было выходить. Мятого и взъерошенного от пережитых страстей, с шутками и прибаутками меня вытолкнули к солнцу и свежему воздуху. Широко открывая рот и дыша полной грудью, мое тело выпало на улицу, как оглушенная рыба на мокрый песок. Двери троллейбуса с шумом захлопнулись. В окне мелькнула знакомая женская фигура. Хотелось на прощание помахать ей рукой, но троллейбус исчез за поворотом, будто его и не было.

Заглянув в свою бумажную шпаргалку, я радостно обнаружил, что идти оставалось совсем недолго. «Цель близка! „Азохен вей и танки наши быстры“, — пришли почему-то на ум слова из старой еврейской песни. — Так, вон детский сад, а напротив, через дорогу, должно быть нужное мне старое кирпичное здание. А ты боялся, что не найдешь!»

Ручка чемодана окончательно сломалась, пришлось обхватить его двумя руками и прижать к груди. А пока шел, вспоминал, как первый раз оказался в Одессе.

После мореходного училища меня и еще двоих выпускников направили работать мотористами на судно, стоящее в здешнем порту. Вечером прилетели в аэропорт. Куда идти — толком не знали, но у товарища был адрес то ли дальней родственницы, то ли близкой знакомой его мамы, точно не помню. И вот мы ночью нагло вваливаемся к ошарашенной незнакомой женщине, долго и упорно объясняем, что она приходится родственницей нашему приятелю и было бы неплохо, если бы мы переночевали у нее. Когда она наконец поняла, кто мы и откуда, то долго хохотала, хватаясь за живот. К нашей радости приняла нас как полагается: накормила, напоила и уложила спать. Правда рано утром женщина всех растолкала.

— Так, ребятки, мне надо на работу, так что давайте одевайтесь и бегом на судно. Море ждет вас, — улыбнулась она. — Семь футов под килем желаю вам.

Перед уходом всех по-матерински обняла, расцеловала и перекрестила. Казалось, совсем недавно это было, а — надо же! — пару лет уже прошло.

Проходя мимо стеклянной витрины магазина, боковым зрением я взглянул на свое отражение. Да, с таким потрепанным видом и в обнимку с обшарпанным чемоданчиком можно проканать за мелкого воришку. Как же меняется человек в зависимости от ситуации!

Наконец долгожданный кирпичный дом предстал передо мной во всей красе. С чувством выполненного долга я медленно поднимался по лестнице в надежде, что скоро расстанусь с чемоданом раз и навсегда.

Время между тем близилось к полудню. На площадке третьего этажа пахло свежим борщом и чесноком с салом. Я судорожно сглотнул слюну, замер на несколько секунд, а затем кротко нажал на дверной звонок. «Если позовут в гости, сразу попрошу попить воды: в горле совсем пересохло. А если еще и накормят, то вообще здорово будет! С обедом-то на судне пролетел. Может, еще и стопку нальют?» — замечтался я.

Никто не открывал. Я нажал на кнопку звонка еще раз и с досадой подумал: «Вот будут дела, если никого дома нет!» Но, прижавшись ухом к двери, услышал какие-то невнятные шорохи. «Не хотят открывать что ли? — недоумевал я. — Или звонок не работает?» Стал стучать кулаком.

— Откройте дверь! Посылка пришла! — крикнул я в замочную скважину.

— Слышу, слышу! Не надо так громко кричать, — послышался голос из глубины квартиры.

В дверном проеме показалась грузная фигура кучерявого мужчины в мятых брюках и с подтяжками на голое тело. Очки с толстой пластиковой оправой и огромными линзами придавали его лицу глупый вид школьного ботаника.

— Вам кого надо? — спросил он, подозрительно окинув взглядом меня и стоящий рядом чемоданчик.

Я только открыл рот, чтобы рассказать о своих приключениях, как он замахал рукой.

— Можете не отвечать: и так все понятно. Дорогая, иди сюда, — обратился он, видимо, к своей жене. — Ты только посмотри на этого негодного мальчишку, еще неделю назад мы ждали наш чемоданчик! Эти скоропортящиеся продукты мы должны были давно скушать и забыть. А что стало с ними сейчас? Я не знаю, и никто не может знать. Даже боюсь его открывать! — Он приподнял чемодан и немного встряхнул его; послышалось бульканье жидкости в бутылках. — Хорошо, что вино уцелело.

— Левушка, ты только не нервничай и не делай ему скандал, а то, не дай бог, тебе будет больно, — донесся из соседней комнаты голос женщины.

— Некрасиво поступили, молодой человек, — продолжил мужчина, — сразу видно, что вы не живете в Одессе. Я имею вам кое-что сказать, но мое больное сердце не позволяет этого сделать.

— Много не говори, а то вспотеешь, — заволновалась женщина. — Оно тебе надо, так нервничать, когда борщ стынет?

Я попытался что-то сказать в свое оправдание, но понял, что толку от этого не будет никакого, поэтому молча смотрел на него, как удав на кролика.

— И не смотрите на меня так, будто я вам рубль должен. Я себя хорошо знаю, а вы думайте про меня как хотите. В следующий раз приходите вовремя, — нравоучительно сказал именинник и захлопнул за собой дверь.

Я вышел на улицу и с облегчением вздохнул, будто тяжелый груз сбросил с плеч. Возле дороги, в сторонке, увидел пустое такси и твердо решил: «Все, хватит экономить на мелочах! Поеду в порт на такси как белый человек». Я подошел к машине и спросил:

— Вы свободны?

Водитель внимательно и оценивающе посмотрел на меня, подмигнул и улыбнулся.

— Уже год как свободен! Развелся с женой и не жалею.

— Я спрашиваю: такси ваше свободно?

— А вот такси занято, — ответил он и, сделав небольшую паузу, небрежно закурил сигарету. — Клиента жду.

«Тоже мне, артист хренов. Они все тут с ума посходили от своих идиотских шуточек», — раздраженно подумал я и побрел на автобусную остановку.

К обеду, конечно, не успел: приехал на судно поздно. Но не жалел об этом. Не впервой. Зато вечером с приятелем оторвались в ресторане по полной программе. Заказали запотевший графин столичной водки, пару бутылок пива, горячие блюда, закусок всяких, у швейцара купили из-под полы пачку американских сигарет, — гулять так гулять! — а музыка играла и играла без передышки. Как говорится, танцуют все.

За соседним столиком сидели молодые девушки, у одной из них был день рождения. Познакомились. Я выбрал именинницу (а может, она меня, это было не столь важно). Высокая, стройная, с огромными глазами, стрижка — каре с челкой, юбка в обтяжку, — она произвела на меня огромное впечатление. Только приобнял за талию — и понеслось. Забыл обо всем на свете! Ощущение полной эйфории и всеобщего восторга не покидало ни на минуту. В медленном танце мы все сильней прижимались друг к другу, и этот сказочный миг казался вечностью.

А потом наступила ночь, пришло время расставания. Мы всей гурьбой поехали в порт, где возле проходной допили из горла бутылку шампанского. Там же, на скамейке, среди одиноких деревьев страстно целовались, как в первый и последний раз в жизни. Голова кружилась от ее волнующих губ и учащенного дыхания. Звезды на небе размеренно качались и хитро подмигивали как старым и добрым знакомым. Совсем рядом плескалось море, будто во сне оно что-то бормотало, сердилось на кого-то.

И вдруг, неожиданно для всех нас, в порту рявкнул гудок отходящего от причала парохода. Потом еще раз, долго и пронзительно.

— Наше судно отходит! — заорал приятель. — Давай бегом, может, еще успеем!

Толком не попрощавшись с девчатами, мы как ненормальные вылетели через проходную и изо всех сил рванули к нашему судну. Казалось, еще немного — и сердце разорвется от напряжения. Но когда мы подбежали к своему причалу, на наших глазах отходил не наш пароход, а соседний.

— Эх ты! «Отходит», «отходит»… Каких девушек потеряли! — с досадой сказал я. — Ладно, пошли поспим немного. Утром на работу.

Мы молча поднялись по трапу и разбрелись по своим каютам. Из открытого иллюминатора доносились ленивый шорох волны и голоса докеров с опустевшего причала. Легкое дуновение ветра коснулось моего лица и наполнило каюту запахом смолы и сухих водорослей. Ночной порт вызывал особые чувства, тревожил и волновал воображение. «Вот и все. Праздник закончился, не успев по-настоящему начаться», — подумал я с грустью. Но такова морская жизнь.

За день произошло столько всякого неожиданного и интересного, что пресловутый чемоданчик ушел далеко на задний план. Не вспоминал о нем ни разу, будто его и не было вовсе. И только спустя много лет, когда давно уже завязал с морем (теперь оно лишь изредка снится по ночам), чемодан неожиданно всплыл в памяти, как некий старый загадочный сундучок, набитый светлыми воспоминаниями о чем-то неуловимо грустном и смешном, что заставило вновь улыбаться и мысленно переворачивать страницы моей молодости.

Тогда я подумал: почему бы не подарить себе маленький кусочек счастья, не почувствовать его еще раз, хотя бы на минуту, на миг? И, кажется, мне это удалось. В течении жизни все меняется, мы стареем и многое уходит от нас навсегда, но память остается такой, какой она была много лет назад — и это радует.

Главное — помнить, что после сильного дождя всегда приходит радуга.

Террористы

Этот отрезок из моей морской жизни я не люблю вспоминать, и не только потому, что работа была тяжелой из-за условий и жаркого климата, но и по другим соображениям, о которых расскажу позже.

До конца отпуска оставался месяц. В кругу семьи я наслаждался последними августовскими теплыми днями, не думая ни о чем, тем более о море, когда неожиданный звонок из Новороссийска прервал отдых. Крюинговая компания, в которой я работал уже несколько лет, срочно отзывала из отпуска: требовалось заменить второго механика, работающего на одном из их судов, по причине… Не знаю какой. То ли запил, то ли заболел, а может, не справился со своими обязанностями — всякое могло быть. Отпуск и семья как-то сразу остались позади, а голова наполнилась мыслями о будущей работе.

Все документы были готовы заранее, поэтому по приезде в Новороссийск я получил соответствующий инструктаж и направление на судно. Работа намечалась в Мексиканском заливе — перевозка нефти из Мексики в порты США. Каких-то тринадцать часов перелета аэрофлотовским рейсом через Европу и Атлантический океан, и я оказался в другом полушарии, на юге Америки, в Хьюстоне. Там меня встретил представитель компании, за пару часов довез на своей машине до Нового Орлеана и сразу до судна.

Старый танкер японской постройки (водоизмещением шестьдесят тысяч тонн) был еще тех времен, когда в шутку с намеком говорили: «Моряки железные, а палубы пароходов деревянные», и произвел на меня двоякое впечатление. С одной стороны, солидная махина достойная уважения: уютные каюты для комсостава, большая кают-компания с огромным обеденным столом из красного дерева в центре, старыми, слегка потертыми кожаными диванами и креслами по бокам. Настенные светильники в стиле ретро, иллюминаторы, занавешенные малиновыми бархатными шторами… Куда ни посмотришь — приятный глазу дизайн. В машинном отделении тоже многое сделано по уму: удобное расположение трубопроводов, простота и надежность в эксплуатации механизмов, широкие, удобные проходы между помещениями. Японцы в этом отношении — молодцы. Но, с другой стороны, старье — оно и есть старье. Ржавые трубы, во многих местах прогнившие, требовали замены; клапана пропускали воду, до конца закрутить их было невозможно, отчего случались постоянные протечки мазута и забортной воды. А главное — автоматика управления погрузкой и выгрузкой судна не работала, приходилось все делать вручную. Это огромное судно, проработавшее верой и правдой не один десяток лет и повидавшее многое, давно пора было отправить на заслуженный отдых, но в последний момент, как это часто бывает, по дешевке его выкупила небольшая судоходная греческая компания. Подлатали, сделали небольшой ремонт, зарегистрировали под либерийским флагом, набрали русскоязычный экипаж — и вперед с песней. Как говорится, дешево и сердито. В этом плане греки — народ предприимчивый и судно использовали на полную катушку. Впрочем, как и нас, русских моряков.

Работа в Мексиканском заливе оказалась тяжелой и изнурительной. Организм не успевал восстанавливаться из-за коротких переходов от одного порта в другой, а постоянные погрузки и выгрузки изматывали до такой степени, что не было сил на другие дела. Сентябрь 2001 года оказался жарким, сухим и душным. Постоянные переходы в Новый Орлеан по реке Миссисипи, с учетом навигационной обстановки, держали в напряжении весь экипаж. Особенно доставалось машинной команде: по технике пожарной безопасности во время выгрузки в порту все иллюминаторы и двери были наглухо задраены, а вентиляция работала только на себя, перемалывая горячий воздух внутри помещений машинного отделения. Жара от работающих котлов достигала более пятидесяти градусов, и если в любой другой стране можно было позволить себе спуститься вниз на вахту в одних шортах и тапках на босу ногу, то здесь — обязательно в комбинезоне и чуть ли не в каске.

Драконовские сроки выгрузки — двадцать часов! — заставляли напрягаться по полной программе. Не могли мы уложиться в эти нормативы, хоть тресни! А грузовые насосы были изношены до такой степени, что никакие запасные части не помогали.

Портовые власти тоже не давали расслабиться. Не дай бог, чтобы из трубы пошел черный дым — штраф неминуем. И это при том, что рядом с причалом стоял огромный нефтеперерабатывающий завод, нещадно дымивший своими огромными трубами круглые сутки. Ему, значит, можно, а нам нет?

Чтобы как-то разрулить проблемы, к нам приехал представитель — грек, отвечающий за техническое состояние судна. Толстенький, небольшого росточка, как все греки, эмоциональный и с завышенной самооценкой, он пытался воочию убедиться в наших проблемах и дать ценные, как ему казалось, указания. Он бегал по грузовой палубе, махал руками, что-то записывал в свой блокнот, спускался в машинное и котельное отделения, задавал вопросы, спрашивал, кому-то что-то объяснял, создавая лишь нервозность, и при этом требовал дисциплины — в общем, как всегда, обо всем и ни о чем. Разве что пообещал мастера по наладке автоматики. А на наши вопросы — почему запасных частей нет на механизмы, продуктов мало закупается и почему покупать надо только у местного грека, а не у других, у которых товары дешевле? — пространно отвечал, что в Америке все дорого. То, что он с этих продаж имеет свой процент, мы знали: грек всегда поддержит своего и даст ему заработать.

После вахты механики, в мокрых и пропитанных потом комбинезонах, чувствовали себя выжатыми как лимон. Есть не хотелось, зато воды пили по три-четыре литра. Желание было одно — отдохнуть: поспать в прохладной каюте, выйти вечером на палубу да подышать свежим, пропахшим нефтепродуктами воздухом. В город, естественно, никто не ходил, да и добираться до него было далеко. В отношении выпивки было жестко: не дай бог, в порту на проходной увидят с пакетом, из которого высовывается горлышко бутылки, — автоматическое списание с судна с соответствующими последствиями. Телевизор мы почти не смотрели: о России говорили мало (еще не было таких санкций против нашей страны, как сейчас, да и отношение к нам было, как говорили сами американцы, безразлично-позитивное), а новости и дурацкие шоу-программы настолько были неинтересны, что раздражали.

Лишь однажды мы не смогли пройти мимо. В тот день я отстоял дневную вахту, переоделся и поднялся в кают-компанию выпить чаю. Возле телевизора стояли несколько человек и что-то бурно обсуждали. Краем глаза я заметил, как на экране один самолет врезался в огромный небоскреб, а после — в такую же высотку, стоящую рядом, влетел второй. Дым, крики… «Опять эти дурацкие боевики! Лучше бы какой-нибудь ковбойский фильм показали», — подумал я. Налил себе кружку, сделал бутерброд и стал медленно прожевывать. Есть совсем не хотелось. А вот от чего-нибудь холодненького типа сока или, на худой конец, кока-колы я бы не отказался. Но ни того, ни другого на столах давно не было по причине экономии (точнее жадности) нашей компании.

— Алексеевич, ты слышал, что в Нью-Йорке творится? — спросил меня второй помощник.

— Нет, только с вахты пришел.

— Террористы захватили два самолета и врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра.

Я всмотрелся в телевизор. Это был не фильм, а новости по главному каналу! Паника, люди, грязные, все в пыли, куда-то бежали… Будто карточный домик, разрушилось одно здание, а затем рухнуло второе. Это было похоже на апокалипсис. «Неужели такое взаправду бывает?» — думал я, замерев от страха; ощущение нереальности происходящего не покидало. Мы смотрели на экран и не верили увиденному.

Я не мог понять, как в такой мощной стране, у которой все под контролем не только у себя, но и во всем мире, могло такое произойти. Куда смотрели спецслужбы, ФБР, ЦРУ? Спустя несколько лет я много читал об этом теракте и чем глубже вникал в суть, тем больше у меня возникало вопросов, оставшихся без ответа.

В Америке после этого ужесточили законы и правила безопасности в аэропортах, на вокзалах, да и на улицах тоже. Теракт 11 сентября послужил толчком для образования глобальной антитеррористической коалиции многих стран. От греха подальше, мы если и выходили на берег, то только во время погрузки в Мексике, в небольшой бар, расположенный метрах в ста от причала, чтобы выпить по кружке пива и сыграть в бильярд.

Через пару месяцев каторжной работы наконец пришли приятные новости: после выгрузки нам следовало идти пустыми в балласте на юго-запад Африки, в Конго. Подробности работы в том районе обещали сообщить позже. «Ну наконец-то нормальный рейс намечается», — подумали мы и вздохнули с облегчением. Длинные океанские переходы в летний период с хорошей погодой были только в радость.

Большая часть экипажа поменялась в порту Новый Орлеан, а я и еще человек семь остались на борту. Атлантический океан встретил нас с распростертыми объятиями, погода сопутствовала: ветер дул в корму, небольшие волны плавно накатывали на борт, убаюкивая судно размеренным покачиванием. Небо было безоблачным. Потихоньку все становилось на свои места: размеренная жизнь, вахта, отдых, сон — все как полагается. По вечерам я часто выходил на кормовую палубу полюбоваться на океан на закате дня, когда солнце становилось уже не таким ярким и, догорая багряно-красным пламенем, медленно уходило за горизонт. Последние лучи освещали розовыми красками поверхность темнеющей морской глади. Еще миг — и все исчезало, становилось темно. Как по взмаху волшебной палочки, на небе появлялись золотой россыпью огромные звезды. Если немного пофантазировать, то можно услышать, о чем они шепчутся между собой.

От работающих судовых винтов за кормой расстилалась длинная дорожка фосфорического свечения, усыпанная россыпью голубых искр. Она тянулась так далеко, что и глазом не охватишь. Из машинного отделения доносился едва уловимый шум работающих механизмов.

Где-то вдали, за десятки миль, вспыхивали и гасли огни невидимого судна. Откуда и куда оно идет — я никогда не узнаю. Возможно там тоже кто-то, опираясь о поручни, стоял и смотрел вдаль, видел мое судно, любовался звездами и размышлял о том же, что и я. В такие моменты можно помечтать, вспомнить о чем-то приятном; мир вокруг обретает иное звучание. Сердце наполняется тихой благодатью. Но как сказал один арабский деятель: «Приучайтесь к суровой жизни, потому что благодать не бывает постоянной». Все познается в сравнении.

Через двадцать дней мы благополучно дошли до Конго и бросили якорь в бухте порта Пуэнт-Нуар. На борт поднялись таможенные власти — осмотрели судно, подписали соответствующие документы — все, как и всегда, буднично и обыденно. Начинался новый этап в нашей жизни. Оказалось, что судно зафрахтовала на шесть месяцев нефтяная компания и суть нашей работы заключалась в следующем. Нефтеперерабатывающий завод, находившийся недалеко от порта, частично вывели на ремонт. На всякий случай, чтобы не прекращать добычу нефти с месторождения, если вдруг что-то пойдет не плану, а излишки нефти некуда будет девать, наше судно должно было эту нефть погрузить в свои танки. Забегая вперед, скажу, что ничего мы не делали — полгода стояли на рейде в ожидании этого непредвиденного случая, который так и не произошел.

Первые две недели судно стояло недалеко от порта, а затем с берега дали указание отойти подальше, миль за тридцать на юг, что мы и сделали. Поначалу все были несказанно рады таким условиям работы. Еще бы! Ни тебе выгрузки, ни погрузки, никакие представители над головой не стоят, свободного времени хоть отбавляй. Но в любом положительном факторе существует ложка дегтя, которая потихоньку разъедает и растворяет все хорошее. А началось все с того, что по указанию представителей компании нам запретили выезд на берег. И не потому, что члены экипажа могли выпить лишку и привезти на борт судна спиртное, а потому, что заказать буксир на берег стоило приличных денег. Греки, как я говорил ранее, деньги считать умеют.

Чтобы особо не расхолаживаться, весь экипаж с энтузиазмом включился в работу: матросов сняли с вахт, направили на уборку и покраску судна. С утра до вечера они драили, очищали от ржавчины грузовую палубу, на специальных беседках проводили покраску борта, смазывали лебедки и троса, проверяли шлюпки и палубные механизмы. В машинном отделении работа тоже шла полным ходом: профилактика механизмов, текущий ремонт, замена трубопроводов, устранение протечек, покраска переборок — все то, что накопилось за прошедшее время. Через месяц в машинное отделение можно было спускаться в носках, настолько преобладали чистота и порядок.

В трудах и заботах мы не заметили, как на судне закончились краска и весь расходной материал. Резина, паронит на прокладки, болты, гайки, ветошь — были полностью израсходованы. Даже стиральный порошок и мыло стали в дефиците. Но это еще мелочи по сравнению с тем, что запасы продуктов оказались на исходе, о чем шеф-повар неоднократно докладывал капитану. А это уже серьезная проблема, от которой зависит не только настроение, но и общая дисциплина экипажа. Вскоре нам подтвердили закупку продуктов, чему мы несказанно обрадовались. Но радость оказалась преждевременной: многого из того, что мы заказали, в списке не было, а то, что было, стоило в несколько раз дороже, чем в той же самой Америке. Например, картошка привозная стоила дорого, мясо — тоже… Выделенных нам денег явно не хватало. И когда к борту судна пришвартовался буксир с продуктами, мы были разочарованы. Несколько ящиков с овощами, какие-то консервы, мука, макароны — так, все по мелочи. Кальмара закупили килограммов пятьдесят, и то не первой свежести. Вот, пожалуй, и все.

Настроение падало с каждым днем. Телевизор не работал, до берега далеко, все книги перечитали, говорить стало не о чем… Информации никакой! Одни и те же лица так осточертели, что шарахались в сторону друг от друга. А главная беда — это безделье. Некуда было девать свободное время. И в один прекрасный момент мы стали ощущать себя добровольными узниками в морской плавучей тюрьме: вода оказалось отличным изолятором от окружающего мира. Невольно вспоминался фильм про «день сурка», но там сюжет интересный (герой каждый день влюбляется в красивую женщину), а здесь — никакого сюжета. В такие моменты не чувствуешь ничего, кроме раздражения. Мелочи, которые обычно не замечаешь, вдруг обострялись, вызывая неадекватные реакции. Что ни делаешь — все плохо. Психика явно сдавала, и каждый старался найти укромное место, чтобы побыть одному. Мысли роились в голове настолько разные, что для неопытного моряка это могло обернуться непредсказуемыми последствиями. В конце концов я пришел к выводу, что работа в Америке была не такой уж и трудной (все познается в сравнении) и было бы здорово пойти в любой другой рейс, а не торчать в этой чертовой дыре еще долгих четыре месяца.

Место, где мы стояли на якоре, напоминало огромное морское болото, покрытое маслянисто-мутной водой, — ни движения, ни ветерка, ни крика чаек. Мы как-то пробовали ловить рыбу: опускали леску, грузило стукалось о песчано-скалистое дно на глубине пятнадцати метров, и ни одной поклевки, будто все вымерло. «Ну должна же быть хоть какая рыба!» — надеялись мы. И как-то вечером на баке я увидел боцмана, выпиливающего что-то из металла.

— Что это ты на ночь глядя делаешь? — спросил я.

— Блесну из мельхиоровой трубки. Смотри, внутри для веса залил свинцом. Сейчас прикреплю тройник и попробую на хищную рыбу, — ответил он.

— Ну давай, поглядим.

Прожектор, установленный на судовой мачте, освещал кусочек водного пространства. Боцман раскрутил леску с блесной и как заправский рыболов закинул снасть метров на пятьдесят, после чего стал медленно вытягивать ее, поддергивая. И вдруг леска в его руках сильно натянулась и потянула в сторону.

— Сидит что-то крупное, — хрипло сказал он. — А ты говоришь: рыбы нету.

Боцман подтянул леску ближе к борту, и мы увидели на поверхности воды извивающуюся, как змея, рыбу в метр длиной.

— Аккуратней тяни, чтобы не сорвалась! — закричал я.

— Без тебя знаю. Не мешай.

С трудом он вытащил улов на палубу. Длинная, вытянутая с боков серебристая рыбина с острыми зубами дергалась и прыгала так, что ее невозможно было схватить.

— Вот это мощь! Смотри, почти на хвосте скачет, — заметил я.

— А ты знаешь, что это за рыба? — спросил боцман.

— Нет, первый раз вижу.

— Это, брат, рыба-сабля. Посмотри, какая она тонкая и блестит, как клинок. Мясо этой рыбы необычайно вкусное.

— Ну все, значит с голоду не помрем, — пошутил я

К сожалению, больше поклевок у боцмана не было. Но лиха беда начало, почин сделан. На следующий день несколько заядлых рыбаков тоже попытались поймать что-нибудь на самодельные блесны. Так на наших столах стали появляться рыбные блюда. Но это не было выходом из положения, и наконец капитан договорился с компанией о закупке продуктов с тем условием, что мы сами поедем на базар и закупим то, что надо, — это будет дешевле и качественней. На том и порешили. Связались по рации с буксиром и нашли человека, который покажет базар и поможет общаться с продавцами.

Съездить на берег хотелось многим, но выбрали человек шесть во главе со старпомом. Ранним утром небольшой буксир забрал счастливчиков, на которых мы смотрели с завистью. День тянулся в томительном ожидании. И только поздно вечером, около десяти, вернулся буксир, доверху груженный ящиками с провизией. «Вот это другое дело!» — воодушевленно переговаривались мы. Вид такого изобилия не мог не радовать.

Погода была тихая, безветренная, но моряков на буксире штивало так, будто попали в сильнейший шторм: двигались по палубе чуть ли не падая. Сразу видно — оторвались по полной. Один молодой матрос от избытка чувств, возвращаясь на судно, порвал свой паспорт и выбросил за борт. Зачем он это сделал? Вразумительного ответа не последовало. Наверное, крыша немного поехала: молодой организм не выдержал испытаний. Позже его списали с судна и больше он в море не выходил. На этом поездки в порт закончились.

Однако мой контракт близился к концу. Я написал заявление на отпуск в надежде, что подтвердят замену, и, как ни странно, ее обещали через пару недель прислать. Радости моей не было предела. Наконец-то домой! А пока, находясь в кают-компании, я наслаждался хорошим ужином с мясом, жареной картошкой и салатом из помидор и огурцов. Перед этим мы со старпомом выпили по стопке водки, которую он приобрел, закупая продукты на базаре. Оказывается, человеку так мало надо, чтобы почувствовать прелесть жизни! Как сказал много лет назад вождь всех времен и народов товарищ Сталин: «Жить стало лучше… Жить стало веселее».

Через две недели прилетел механик. В течение дня и последующей ночи он принял все дела, подписал приемо-сдаточный акт — ну и все, свобода. Рано утром я и еще двое мотористов с сумками погрузились на буксир. А через пару часов подошли к причалу, где нас должен был встретить представитель — судовой агент, занимающийся устройством в гостиницу, обеспечением билетами на самолет и заказом такси. Но на причале никого не было. И чего делать в таких случаях?

Вдали виднелось двухэтажное здание и несколько пристроек к нему. Мы стояли минут тридцать, не зная куда идти и к кому обратиться, пока из здания не вышли два человека в камуфляжной форме и не подошли к нам. Они что-то спросили на французском, я ответил на английском… Естественно, друг друга не поняли.

— Алексеевич, они что, по-английски совсем не понимают? — спросил меня моторист.

— Эти бараны, чувствую, ничего не понимают, — ответил я.

И тут «бараны» расхохотались.

— Так вы русские? Так бы сразу и сказали!

Нам повезло: эти ребята-пограничники, оказывается, много лет назад заканчивали университет в Ленинграде и прекрасно разговаривали на нашем языке. Тут же позвонили агенту. Никто нас не проверял и не досматривал, а разговоры только о том и были, как здорово проходили времена во время учебы в Советском Союзе. А затем и наш агент подъехал, тоже бывший студент Ростовского института. Вот тебе и Конго с официальным французским языком!

Пока все шло по плану. Мы поселились в небольшой двухэтажной гостинице. Понятное дело, что это не три звезды и даже не две — стандартный номер с кондиционером, деревянной кроватью, столом, стулом и телевизором на стене, показывающим более ста каналов. Но с ним всяко веселее. На первом этаже гостиницы было приличное кафе, где мы плотно перекусили и угостили нашего агента, выпили по бутылке вина. Ну а на следующий день поехали в аэропорт, билеты до Франции были уже у нас на руках.

Самолет должен был лететь через промежуточную африканскую страну, там дозаправиться, взять еще пассажиров — и в Париж. А уже оттуда нам предстояло Аэрофлотом добраться в Москву. Но в самый последний момент что-то пошло не так: ни с того ни с сего прекратили регистрацию на самолет. Ждем час, два… А потом объявили об отмене рейса. Хорошо, агент рядом: пошел, все узнал.

— Ну что, ребята… В той стране, через которую вы должны лететь, произошел военный переворот, — сказал он. — По последним данным, президента убили, а аэропорт захватили боевики противоборствующей партии. В стране беспорядки и военное положение. Так что сдаем билеты, едем обратно в гостиницу. Через три дня прямой самолет во Францию, вот на нем и полетите.

«Да нам крупно повезло!» — подумал я. Не дай бог очутиться одним в гуще военных политических событий, тем более в Африке. В таких случаях твоя драгоценная жизнь и ломаного гроша не стоит.

Возвращаясь обратно по старой проселочной дороге, я попросил агента:

— Покажи нам город, интересное что-нибудь.

— Да у нас ничего нет, — ответил тот. — Центральная улица упирается в вокзал… Пальмы, двухэтажные строения, кафедральный собор под названием «Нотр-Дам», рыбный рынок, несколько отелей, магазинов — вот, пожалуй, и все.

— Ну а где же ваши знаменитые национальные парки, заповедники с гориллами, змеиные фермы, куда так стремятся туристы? — спросил я. — Одна река Конго чего стоит со своими водопадами и густыми лесами.

— Это все далеко отсюда. До реки более 150 километров, а заповедники находятся еще дальше, в горах на юго-востоке страны. У нас тут одна достопримечательность — нефтеперерабатывающий завод. Ну и, конечно, морской пляж.

— Все равно. Хочется посмотреть на чужую жизнь из окна автомобиля.

И мы поехали. В центральной части города расположились двухэтажные административные здания, а к северу от порта — африканские кварталы. Небольшие одноэтажные дома, окутанные густыми лианами, с маленькими двориками и искусственными лужайками, были как две капли воды похожи друг на друга. С металлическими решетками на окнах и глиняными заборами, выкрашенными в розовый цвет, они стояли между деревьями манго и кокосовыми пальмами. По улице шли женщины в живописно пестрых платьях. Куски ткани плотно облегали их спины и бедра, подчеркивая шоколадный оттенок кожи и выразительные темные глаза. Каждая из них обладала невероятной грацией и особой женственностью, присущей темнокожим девушкам. Многие несли на голове корзины с продуктами, тазики с бананами и кокосовыми орехами. У некоторых за спиною, привязанный платком, покачивался ребенок. Тут же уличные продавцы жарили на гриле морскую рыбу до хрустящей корочки, выкладывали на свежую кукурузную лепешку овощи с ароматными специями. Кто-то прямо на тротуаре продавал сувениры из морских ракушек и деревянные маски в африканском стиле. Чуть в стороне стояли двое ребят с огромным трехметровым питоном без головы.

— Чего они делают? — спросил я.

— Змею продают, — ответил агент.

— И кто-то действительно покупает?

— Еще бы, это же мясо.

Автомобиль свернул в сторону, и мы оказались у входа на песчаный пляж. Вдоль него раскинулись разноцветные бунгало, бары и рестораны; в шезлонгах под зонтиками мужчины и молодые негритянки наслаждались морем и солнцем. Мы вышли из машины, сняли обувь и босиком пошли по горячему песку. Дул слабый ветерок, обдавая тело стойкой соленой свежестью. Все ближе слышался рокот океанской волны. Вздымая белую пену, она с шумом и брызгами накатывалась на берег, оставляя следы на песке. Над водным гребнем в медленном танце кружились чайки, стараясь поймать крыльями воздушный поток и взлететь ввысь. Негромкая музыка доносилась откуда-то издалека.

— Вот это я понимаю — жизнь! Вот где надо было останавливаться до вылета — в бунгало у самого моря. Тепло круглый год, вода — двадцать шесть градусов, красивые девушки… Что еще надо российскому моряку после длительного рейса? — мечтательно сказал я.

— Здесь отдыхают богатые. Вам не по карману, — ответил агент.

Да мы и сами догадывались. Но мечтать не вредно. Полюбовались — пора и честь знать.

Через четверть часа мы вернулись в отель. Те же самые номера, все без изменений. По поводу самолета особо не расстраивались: четыре месяца ждали отпуска, а тут — три дня. Можно и повременить, тем более все оплачено — ешь, пей, сколько душе угодно! Мои ребята сразу же подруг себе присмотрели, симпатичных, черных как смоль. Хотя искать и не надо было: сами напросились. Я, конечно же, сразу парней предупредил о необходимости предохранения: Африка — она и есть Африка. Здесь любую заразу можно подцепить если не половым путем, так поцелуем. Потом всю жизнь ходи мучайся… Но что с них взять? Молодые пацаны, сперма в голову бьет. Хорошо хоть деньги на хранение мне отдали. Не дай бог, если бы их местные путаны обчистили, пока те спят.

Три дня пролетели быстро и незаметно. После — снова поехали в аэропорт с надеждой, что на этот раз все обойдется и мы наконец улетим. С агентом попрощались как с родным: посидели в баре, опять вспомнили жизнь в Советском Союзе. Наконец объявили о начале посадки. Агент помахал нам рукой, мы поднялись на борт самолета и взлетели.

Полет шёл нормально, настроение было соответствующим. Где-то часа через полтора, когда мы начали засыпать под монотонный шум двигателя, послышалось объявление командира корабля по громкоговорителю. Кроме того, что произошли какие-то изменения в рейсе, я толком ничего и не понял.

— Что случилось? — спросил я у сидящего рядом француза по-английски.

— Все нормально, — ответил он. — Самолет сделает посадку на несколько часов в аэропорту страны Нигер, а потом полетим в Париж.

«Это у тебя все нормально, — подумал я, — чувствуешь себя в бывших французских колониях как дома. Что-то не нравятся мне эти непредвиденные посадки…» Но что делать? Что есть, то есть.

Самолет приземлился на небольшом аэродроме, метрах в ста от него виднелось обшарпанное здание аэропорта. Все вышли на летное поле с вещами. Горячий сухой воздух вперемешку с песком непривычно обжигал тело. По обе стороны от самолета стояли люди, одетые в военную камуфляжную форму и вооруженные автоматами; два человека проверяли документы. Все делалось молча. Пассажиры притихли. Но когда мы показали свои паспорта моряков, проверяющие сначала долго рассматривали их, а потом забрали себе и увели нас в сторону. Я не мог понять, в чем дело. Попытался выяснить, по какой причине забрали документы, — несут какую-то тарабарщину. Только и смог понять: «Террорист… Террорист…» Я им одно пытаюсь объяснить, они — другое. Я им: «Отдайте паспорта!» — они ни в какую. Наконец я не выдержал и перешел на высокие тона:

— Мы русские моряки, летим домой в Россию! В чем проблема, вашу мать?! Я требую российского представителя!

Глядя на их непроницаемые лица, я понял, что кричать не стоит. Тут некому жаловаться. Упекут в камеру, пришьют дело, и никто не узнает, где могилка твоя.

— У одного из ваших товарищей в паспорте стоит печать, что судно, на котором он работал, заходило в порт государства, с которой наша страна находится в состоянии войны, — ответили мне наконец. — Мы должны проверить вас на предмет терроризма.

— Поймите, мы — моряки, ходим в страны всего мира, — не выдержал и опять заорал я.

— Не кричи так, — обратился ко мне знакомый француз. — Мы сейчас поедем в отель, переночуем, а они пока разберутся, в чем дело.

— Так самолет не улетает сегодня? — спросил я его.

— Вылет намечается на завтра, в час дня.

И действительно, вся толпа садилась на подъехавший автобус. Проверяющий нас офицер кивнул в его сторону и махнул рукой, мол, давай туда, в отель. «Хорошо, что есть время до завтра, — подумал я. — А что нет паспорта на руках — очень плохо».

Огромный фешенебельный отель типа «Шератон» не вписывался в рамки окружающей среды, с учетом убогого аэропорта и маленькой деревушки, встретившейся нам по пути. Более того, оказалось, он был почти полным.

В течении часа пассажиров разместили по номерам. Я объяснил портье, что паспорта наши забрали и мы готовы разместиться втроем в одном номере. Она с пониманием отнеслась к нашей проблеме, дала большой номер с кухней, гостиной и отдельными спальнями — в этом нам повезло — и предупредила, что на следующий день в девять утра автобус отвезет нас в аэропорт.

Мы с комфортом разместились в номере. Первым делом позвонили в Новороссийск, в компанию, чтобы сообщить о наших проблемах. По времени там была ночь, но, как правило, в офисе всегда кто-нибудь дежурит, так что я спустился на ресепшен и заказал звонок. В кабинке было душно. А может, еще от нервов так вспотел, что по спине текли струйки пота.

— Але. Дежурный слушает, — раздался сонный голос.

Я коротко объяснил ситуацию. Больше всего меня тревожило отсутствие паспортов.

— Все понял. Утром доложу начальству.

«Ну ладно, по крайней мере, знают, где мы сейчас», — подумал я, завершив звонок. И вернулся в номер, где мои мотористы с интересом рассматривали ряд разноцветных бутылок в холодильнике.

— Алексеевич, а, может, давай напьемся от души? — спросил один из них. — Накатим для снятия стресса…

Тут я не выдержал.

— Послушай ты, придурок, террорист хренов! Если завтра мы не заберем паспорта и не улетим нашим самолетом, то нас ждут большие неприятности, а тебя особенно из-за твоей печати в паспорте. Ты в этой гостинице будешь платить за номер по сто баксов в сутки, плюс за питание, не говоря уже о том, что за свои кровные надо будет покупать билет во Францию! Сколько времени мы здесь будем торчать — никто не знает. В этой долбаной стране ты никому не нужен! Если выйдешь в город и кто-то из местных догадается, что у тебя в кармане затесалась пара тысяч долларов, тебе разнесут башку вдребезги и выкинут на помойку. У нас отобрали документы, понимаешь ты это или нет?! Здесь нет агента, который тебе задницу будет подтирать! — Я был готов придушить парня в тот момент.

— Да я пошутил, — ответил он виновато.

— Шутить будешь дома, лежа на своей жене, — зло ответил я. — Завтра в девять утра едем в аэропорт. У нас на все дела четыре часа.

Ночью я практически не спал.

Утром со всеми пассажирами мы приехали в аэропорт. Все разбрелись кто куда. А куда нам идти? Из вчерашних проверяющих никого не было. Возможно, смену закончили да по домам разбежались. Мы зашли в одно помещение, потом в другое — все без толку, а время идет. И тут я приметил одного в форме, вроде как видел его накануне. Подошел, объяснил на пальцах нашу проблему, пообещал отблагодарить долларами, лишь бы помог. Он кивнул и повел нас в другой конец аэропорта, в невзрачное пыльное помещение. В самом углу сидела негритянка лет сорока и лениво смотрела в окно. Служащий о чем-то с ней переговорил, показывая рукой в нашу сторону, та кивнула, открыла шкаф и достала наши паспорта.

— Сколько я должен за услуги? — спросил я.

— Пятьдесят долларов мне и столько же ей. Но есть одно условие: вы должны здесь, в аэропорту, приобрести билеты за наличные деньги на самолет «Париж — Москва».

— У нас есть билеты, они забронированы в Париже, — ответил я.

— Это не имеет никакого значения. Пока не купите билеты, вас не пустят на самолет.

— Но почему?

— В Париже вы можете пересесть на другой самолет и улететь в третьи страны, — ответил он.

«Что за бред они несут, какие страны?» — Но тут ничего не поделаешь. Здесь свои правила игры. Я молча отдал деньги и с большим облегчением забрал паспорта.

— Так, сколько времени осталось до вылета? — Я посмотрел на часы. — Два с половиной… Думаю, успеем. Ну что, братцы, — обратился я к своим мотористам, — документы на руках. Осталась самая малость — купить билеты на рейс «Париж — Москва».

В кассе по продаже авиабилетов передо мной стояло человек пять, с которыми продавщица мило разговаривала на отвлеченные темы. Подождав несколько минут, понял, что это надолго.

— Мадам, — обратился я к ней на английском, — мне нужен билет «Париж — Москва» и как можно скорее. Пожалуйста, время — деньги! — При этом скорчил умоляющее лицо, изображая просьбу и отчаяние. Оставалось только заломить руки и заплакать.

Естественно, она ничего не поняла. Махнула рукой, мол, да пошел ты куда подальше, и продолжила разговаривать. Тут я не выдержал и вспомнил эпизод из фильма «Бриллиантовая рука» (тот, где артист Миронов торопился на встречу с контрабандистами).

— Цигель-цигель, ай-лю-лю! — заорал я. — Ты понимаешь, дура набитая? Билет давай! — Нервы были настолько напряжены, что я даже не понимал, что говорю.

Она посмотрела на меня, как на идиота, увидела у меня в руках пачку долларов, покачала отрицательно головой и сказала:

— Доллары ноу, только местные деньги.

— Твою мать! — выругался я. — Не понос, так золотуха… Где у них обменный пункт?

Мы обежали весь аэропорт, пока наконец не нашли «Exchange office». Стали стучать — никого.

— Когда откроется? — спросил я проходящего мимо служащего.

— Может, через час, может, через два, — ответил он. — Поезжайте в отель, там могут поменять доллары.

Хорошо, что такси рядом стояло. Минут через двадцать мы были на месте. Возле стойки ресепшен был обменный пункт, который, к счастью для нас, был открыт. Молоденькая девушка мило улыбнулась — работа у нее такая.

— Нам надо поменять две с половиной тысячи долларов, — любезно сказал я.

— Я могу поменять только две тысячи, больше денег в кассе нет, — ответила она.

— А что нам делать? — спросил я. — Через полтора часа самолет улетает! Где можно обменять еще пятьсот?

— Вот адрес другого отеля.

Бегом на такси!

Следующий отель был недалеко. Мы быстро поменяли деньги и рванули обратно с одной мыслью: «Успеем или нет?» Счет шел уже не на часы, а на минуты.

Вот и аэропорт. Стремительно к кассе! Передо мной оформляли билеты два человека. Как же медленно это происходило! В запасе оставалось каких-то десять, максимум — пятнадцать минут.

«Так, наконец билеты на руках, все нормально — судорожно думал я. — Но если самолет, не дай бог, улетит без нас, сможем ли мы их потом заменить на новые? Или они станут недействительны? И когда будет следующий рейс? Нет, только не это… — Я оглянулся. Кругом — никого, и стойки регистрации были пустыми. — Неужели все, регистрация закончилась? Куда бежать? Что делать?» И тут мимо нас прошел человек в форме, тот самый, который помогал забирать паспорта.

— Вот ты где, красавчик! — Я железной хваткой вцепился в его за руку. — Куда идти, где самолет? — чуть ли не кричал я.

Он удивленно посмотрел на меня, а затем через узкие проходы и металлические двери вывел нас к небольшому помещению у взлетного поля, в котором стояли все пассажиры нашего рейса и знакомый француз в том числе. Все сидели спокойно, никуда не торопились.

— Самолет еще не взлетел? Но уже час дня! — обратился я к нему, указывая на часы.

Он усмехнулся.

— В этой стране время отстает на час, чем там, откуда мы прибыли. Сейчас ровно двенадцать.

«Ах, вот в чем дело», — подумал я с облегчением. Какое счастье, что существует разница по времени между странами! Бывает же такое: один час — всего один! — а так много значит. На этот раз нам невероятно повезло.

Через некоторое время все пассажиры пошли на посадку к самолету. У трапа опять стояли вооруженные до зубов головорезы и проверяли документы. Когда я давал свой паспорт проверяющему, руки мои подрагивали.

«Что такое? — возмущенно подумал я, когда документы опять забрали, а нас отвели в сторону. — Это конец… Зачем это им, для чего? Может, хотят провокацию сотворить? Но кому мы нужны?» Мысли вяло крутились в голове. Что будет, то будет. Я подошел к одному, как мне показалось, старшему по званию и спросил:

— Какие проблемы на этот раз?

— Проблем нет, — ответил он. — Сейчас вы сядете в самолет, паспорта передадут летчикам. Они по прилету в Париж передадут их таможенной службе в аэропорту, вы там их получите. Все нормально, поднимайтесь на борт.

Самыми последними мы поднялись по трапу и зашли внутрь. Но на этом неприятности не закончились: мое место занял какой-то здоровый мужик с тупой бандитской рожей. Состояние на тот момент было таким, что, будь у меня в руках дубина, я бы не раздумывая разломал ее об голову этого верзилы… К счастью, в хвостовой части я нашел себе местечко. Мы взлетели. И это был самый счастливый полет в моей жизни.

Через шесть часов самолет начал снижаться: мы подлетали к Парижу. Из окна иллюминатора я смотрел на вечерний, весь в разноцветных огнях город и проплывающую внизу Эйфелеву башню — красота неимоверная! Через полчаса мы приземлились в международном аэропорту Шарль-де-Голь. Не спеша зашли в транзитную зону, нашли таможенное управление, забрали паспорта и узнали, что в Москву вылетаем в семь утра. Все культурно, с уважением; нам предложили талоны на бесплатный завтрак, спросили: нужна ли гостиница… Цивилизация, одним словом, где чувствуешь себя человеком. На удобных мягких диванах мы по-настоящему расслабились и задремали. А на следующий день благополучно прилетели в аэропорт Шереметьево, получили багаж — и на этом наши пути разошлись.

Через неделю я приехал в Новороссийск. Рассказал руководству компании во всех подробностях о наших приключениях, написал отчет. Деньги за билет из Парижа в Москву нам вернули, что ушло на взятки — конечно же, нет. Но это уже мелочи.

Жизнь — штука непредсказуемая. За какие-то сутки чего только не произошло с нами: успели побывать в роли террористов, до хрипоты спорили с вооруженными людьми, мчались как угорелые на такси по незнакомой стране, ругались как сапожники у стойки продажи авиабилетов, считали часы и минуты, пытаясь найти свой самолет… И все это, под стать детективному фильму, происходило драматично и с эмоциональными переживаниями. Но благодаря нашей находчивости и немалой доле везения мы с честью выпутались из сложной ситуации. А ведь все могло обернуться совсем иначе и гораздо хуже, чем мы могли предположить.

Испытание на прочность

В годы моей работы в Грузинском морском пароходстве Африка была направлением привычным и даже обыденным. Мы ходили туда с завидной регулярностью, обычно — с грузом дизельного топлива или авиационного бензина. То было время, когда Советский Союз активно поддерживал африканские страны, помогая им укрепить свою независимость после освобождения от колониального гнета. Волей судьбы мы, моряки, оказались частью большой истории, перевозя жизненно важные ресурсы для молодых государств. Признаться, эти рейсы не вызывали у нас особого энтузиазма.

Дело было не только в изнуряющей тропической жаре и адской температуре машинного отделения. Главной причиной были непредвиденные ситуации, порой сопряженные с риском для жизни. Впрочем, тогда мы воспринимали все трудности как обыденность, неизбежные издержки любой работы, и не принимали их близко к сердцу.

В Туапсе мы загрузились авиационным бензином и взяли курс на Мозамбик, в порт Мапуту. Обычный рейс, ничего особенного. Лето, знойное марево над палубой — к этому мы привыкли. Настроение было бодрым, учитывая, что на обратном пути пароходство обещало дать заход на Канарские острова для пополнения запасов продуктов, воды и топлива. Эта приятная перспектива заставляла подсчитывать в уме причитающиеся нам испанские песеты и прикидывать, что можно будет на них приобрести.

Но этот рейс все же отличался от других: я впервые выходил в море в должности четвертого механика. Не самая высокая вершина, конечно, но все же командная должность, своя доля ответственности и определенный круг судовых обязанностей. Моя вахта длилась с восьми утра до полудня, а затем продолжалась вечером. В те времена четвертого механика частенько называли «королем говна, воды и пара», по той простой причине, что именно на его плечи ложилась ответственность за все это хозяйство. А хозяйство было немалое: котельное оборудование, паровые насосы, палубные механизмы — всего и не перечислишь. Вроде ничего особенного, но работы хватало с избытком: то трубу прорвет, то канализацию засорит. Как правило, после вахты, вооружившись ключами, я обходил каюты, устраняя течи в туалетах и умывальниках, а в тихую погоду — на грузовой палубе менял проржавевшие паровые трубы. Опреснителя не было, поэтому воду в длительных рейсах приходилось экономить и подавать на короткое время только два-три раза в сутки.

Крутился как белка в колесе! С юношеским задором брался за все подряд, и порой это шло во вред: опыта не хватало, не все получалось, из-за чего даже переживал. К тому же со вторым механиком отношения не заладились. Все ему не так, все не этак! Замечания сыпались одно за другим: то вахту принимаю не по правилам, то не обращаю внимания на показания манометров и термометров, то с вахтенным мотористом чуть ли не обнимаюсь. (А как не обниматься, если мы с ним однокашники, вместе в мореходке учились и были не разлей вода?) Встанет где-нибудь в уголке машинного отделения и исподтишка наблюдает за мной.

Не только мне, но и всем остальным мотористам он казался чрезвычайно придирчивым и вредным. Невзлюбили мы его, но что поделаешь — начальник, отвечает за работу машинной команды, обязаны подчиняться. Впрочем, это я так, к слову вспомнил.

Танкер, на котором я работал, был относительно небольшим, всего-то пять тысяч тонн водоизмещения. Благодаря своим размерам он мог заходить в такие отдаленные и труднодоступные места, что мы сами удивлялись, как ему удавалось пришвартоваться к маленьким причалам без буксиров и лоцманов. Вокруг, как правило, были непролазные джунгли с жалкой деревушкой и полуголыми аборигенами. Обстановка такая, словно жизнь застыла где-то в позапрошлом веке. Единственным признаком современности были лишь военные в камуфляже, рассекающие пыль на джипах в поисках бандитов и прочих врагов народа, прятавшихся в джунглях. Но это еще куда ни шло. Гораздо больше угнетали частые государственные перевороты, сменявшие диктаторов с головокружительной быстротой. В таком хаосе попробуй разберись, кто друг тебе, а кто враг, и чего ждать от нового властелина! Поэтому, когда на причале появлялись люди с автоматами наперевес, становилось не по себе. Их воинственные лица не оставляли сомнений: малейшая оплошность, неверный шаг — и можно угодить под горячую руку, поплатившись жизнью. Приходилось держать ухо востро: чуть что не так — вира якорь и давали деру в открытое море.

Издержки таких рейсов морально давили и не давали расслабиться. Если бы за них приплачивали, было бы не так обидно, но нет, даже наоборот: не успеешь оглянуться, как местные жители тащат с судна все, что плохо лежит. Первым делом эти «друзья», едва поднявшись на борт, опустошали артелку: то сигареты им подавай, то кофе — ничем не брезговали. И этот бардак творился практически во всех африканских портах.

Ситуация в Мозамбике оставалась так же непростой. Несмотря на окончание гражданской войны, вооруженные столкновения с оппозицией продолжались, да и с соседними странами отношения были, мягко говоря, не очень. То одни начинали постреливать, то другие, а кто виноват — сам черт не разберет. В связи с этим военная помощь от Советского Союза была как нельзя кстати. Под руководством советских специалистов страна осваивала военную авиацию, включая истребители, бомбардировщики и транспортные самолеты.

Нам казалось, что наш груз — авиационный бензин — ждали с большим нетерпением. (Пароходство постоянно торопило, напоминало о необходимости скорейшей помощи молодому развивающемуся государству в борьбе с интервентами.) Однако, как это часто бывает, с самого начала возникли трудности.

Еще на подходе к порту капитан тщетно пытался связаться с местными властями для согласования швартовки и скорейшей выгрузки. Но по всей видимости, до нас и нашего груза никому не было дела. В ответ — тишина. В итоге, приблизившись к берегу, бросили якорь в ожидании дальнейших указаний. О причинах задержки оставалось только гадать: возможно, причал не был готов к приему топлива, а может, возникли сложности на границе с соседним государством.

Прошли сутки, за ними — вторые, и все без толку. Погода стояла отличная. Вечерний бриз приносил прохладу, и все, свободные от вахт и работ, собирались на корме: кто порыбачить, кто просто подышать свежим воздухом. Единственной проблемой становилась вода, запасы которой таяли на глазах. Цистерна почти опустела, приходилось ведрами выгребать остатки, а сколько еще оставалось ждать — неизвестно.

Наконец капитан принял решение спустить шлюпку и набрать воды на ближайшем причале. Боцман подготовил бочки, канистры — все пустые емкости, что нашлись в его кладовке. Командиром шлюпки назначили второго помощника — раньше он бывал в этих местах и примерно знал, куда идти, — а в помощь ему выделили пару матросов. Мне же доверили управление двигателем.

Отплытие от судна было настоящим приключением. Мы чувствовали себя этакими Робинзонами Крузо, отправляющимися не за водой, а на поиски сокровищ, спрятанных на необитаемом острове. Настроение было соответствующее. Вдали изумрудными пятнами виднелись небольшие острова, густо поросшие мангровыми зарослями. Наша лодка скользила по изменчивому течению реки, то сужающейся в узкий проток, то расширяющейся и распадающейся на рукава. Над головой нависали гигантские деревья, сплетающиеся кронами в плотный полог, через который не проходил ни один луч света. Из чащи доносился оглушительный хор птичьих криков и обезьяньих воплей. Было ощущение, что вот-вот на голову свалится какой-нибудь лесной обитатель.

— Глядите! — вдруг испуганно воскликнул матрос, указывая рукой вдаль. — Вон там здоровенный крокодил! Не дай бог, поплывет к нам!

— Ты лучше вперед смотри, — ответил второй помощник, не отрывая взгляда от воды, — чтобы на корягу не напороться или на мель не сесть. Вот тогда будут настоящие проблемы. Тут тебе не только крокодилы, но и огромные морские змеи плавают. Глазом моргнуть не успеешь, как заглотнут и не поперхнутся.

Он всматривался в горизонт, выискивая знакомые места, где когда-то ему приходилось бывать. Наконец, впереди показался небольшой причал на деревянных сваях, куда мы и пришвартовались.

У водопроводной колонки стоял полуобнаженный мужчина. Черный как смоль, он с явным наслаждением окатывал себя струями воды из шланга. Его взгляд, полный живого любопытства, скользил по матросам, наполнявшим емкости драгоценной влагой. Он одобрительно кивал, будто восхищаясь нашим прибытием на шлюпке, возможно, даже представляя, что мы преодолели на ней просторы Индийского океана.

Шлюпка, перегруженная до предела, с трудом отошла от причала, взяв курс к судну. Хотя «взяв курс» звучит, конечно, слишком просто. Теперь мы шли против течения, двигатель надрывался на пределе своих возможностей, а скорость едва превышала черепашью. Шлюпка то и дело пыталась зачерпнуть воду бортом, небольшие волны, разбиваясь о нос, окатывали нас солеными брызгами. Все притихли, и в душе каждого была лишь одна мысль: «Главное — дойти, не перевернуться».

Смеркалось, и уже через час вокруг не было видно ни зги. Единственным маяком во тьме оставались огни нашего парохода. Мерцающий вдали, он казался таким родным и близким, что в горле вставал комок.

Монотонный шум двигателя тонул в пугающей тишине, окружающей нас. С берега доносились странные чавкающие звуки, словно кто-то невидимый, с наслаждением обгладывая добычу, причмокивал губами.

— Топлива хватит? — неожиданно спросил меня помощник, нарушив гнетущее молчание. — Еще часа два, а то и больше, пилить, а темень — хоть глаз выколи. И фонаря, как назло, не взяли.

Я вздрогнул. Топлива? Перед отплытием я даже не удосужился проверить бак. Вот же растяпа! Как мог забыть? А вдруг он был неполным?

— Конечно хватит, — беспечно ответил я, хотя по спине уже пробежал предательский холодок.

Судовые огни медленно ползли навстречу. Я сидел словно на раскаленных углях, вслушиваясь в ровное урчание двигателя, и молил лишь об одном: чтобы он не заглох сейчас, в самый неподходящий момент. Наконец прямо перед носом выросла громада судна. Едва успев закрепить шлюпку за швартовый конец, я услышал перебои в двигателе, а через пару секунд он заглох. Дрожащими от возбуждения руками, с помощью лебедки я помог поднять ее на борт. Такого выброса адреналина я не испытывал никогда.

Разрешение на швартовку получили только спустя сутки: буксира в порту не оказалось, как мы и предполагали. Единственный на всю округу, он вышел из строя неделю назад. Причины поломки оставались неизвестными.

Судно пришвартовалось не в самом городе, а на окраине, рядом с заброшенной деревушкой. Выгрузка шла медленно, и у нас появилась возможность прогуляться по берегу. Неподалеку находился небольшой базар, где бойко шла торговля бананами, ананасами, африканскими масками и фигурками животных из красного дерева. В ход шел бартер: мы обменивали свои видавшие виды ботинки, рабочую одежду и даже куски хозяйственного мыла на экзотические сувениры. Чуть дальше, соединяемая с морем узкой протокой, располагалась лагуна. Естественно, мы не смогли устоять перед искушением освежиться в кристально чистой воде. Ныряя на двухметровую глубину, мы доставали кораллы, из которых потом в рейсе делали красивые поделки с подсветкой. Накупались тогда вдоволь!

Казалось, наши приключения подходили к концу, и скоро возьмем курс домой. Но не тут-то было! Ближе к ночи прибежал представитель, отвечавший за выгрузку. Размахивая руками, он возбужденно кричал: «Срочно отходите на рейд! Вооруженная группировка, бандиты едут в нашу сторону. Только что они атаковали армейские подразделения. Нужно переждать несколько суток, пока все не утрясется!»

Не мешкая ни секунды, мы тут же отсоединили грузовой шланг, отдали швартовные концы и рванули от причала так, что только пятки сверкали. В таких ситуациях промедление смерти подобно. Мы понимали, что это издержки нашей работы — еще хорошо, что предупредили, — но на душе все равно остался неприятный осадок.

Опять встали на якорь. С берега — тишина, никаких вестей. Зато со стороны моря потянулись рыбацкие шхуны. Откуда они только взялись? Раньше их здесь не было, а сейчас — целое нашествие! Они забрасывали свои сети где попало, не обращая на нас никакого внимания. Видимо, косяки рыбы подошли к самому побережью.

После нескольких дней нервного ожидания, наконец дали добро на швартовку. Как раз во время моей вахты. (Нес ее со старшим механиком, в машинном отделении, внизу, возле главного двигателя.) Я запустил все механизмы. Провернули двигатель на воздухе, потом — на топливе, доложили на мостик о готовности к отходу. Тут же вызвали боцмана и электрика на бак. Было слышно, как выбирают якорь. По команде дали малый ход. Не успели толком отойти, как почувствовали неладное: обороты двигателя начали падать. Попытались увеличить нагрузку — все без толку, будто что-то удерживало машину.

— Ну точно сети на винт намотали, — в сердцах воскликнул старший механик.

И тут же капитан вышел на связь:

— В чем дело? Почему не даем ход?

— Да потому и не даем, что непредвиденные обстоятельства появились. Надо останавливаться. Вчера один рыбак совсем близко к нам сети ставил, вот, наверное, за них и зацепились, — ответил старший механик.

Дали стоп машине, снова бросили якорь. Что делать дальше — непонятно. Собрался консилиум на корме. Все устремили взгляды вниз, на воду, каждый предлагал свое решение. Несмотря на неполную загрузку и небольшую осадку (около трех метров до винта), проблема была сложнее, чем мы думали на первый взгляд. Но решать ее было необходимо в любом случае.

Первым делом перекачали балласт в носовую часть, чтобы немного приподнять корму. Мутная вода и сильное течение делали работу опасной и требовали от ныряльщика не только смелости, но и хорошей физической подготовки. Опуститься в воду в таких условиях, чтобы обрезать ножом намотанные на винт сети, — задача не из простых, и никто из нас не решался за нее браться. Здесь одного энтузиазма было недостаточно.

Боцман готовил беседку для спуска за борт — доску, подвешенную на тросах, — когда к нему подошел второй механик и что-то тихо сказал. В ответ боцман снял с пояса свой нож в ножнах, предмет особой гордости, который он не упускал случая продемонстрировать, и протянул его механику. Тот, не теряя времени, разделся, натянул маску и, словно опытный ныряльщик за жемчугом, ловко спустился по веревке вниз. Через мгновение он скрылся под водой.

Затаив дыхание, мы неотрывно следили за водной гладью, невольно отсчитывая секунды. Примерно через минуту он вынырнул. Держась обеими руками за край беседки, механик тяжело дышал, восстанавливая силы перед следующим погружением.

— Ну что там? — крикнул капитан, перевесившись через борт судна.

— Намотали основательно, придется повозиться, — ответил тот и снова погрузился в воду.

Спустя какое-то время мы уже потеряли счет, сколько раз он погружался и выныривал.

— Ну как дела? — то и дело спрашивали его.

— Еще немного, — выкрикивал он, бледный и задыхающийся. Чувствовалось, что работает на пределе.

И вдруг раздался крик:

— Акула! Смотрите, акула плывет к нам! Вон ее плавник!

Все обернулись и замерли. Огромный темный силуэт с приплюснутой мордой, метра три в длину, медленно, словно нехотя, приближался к судну. Жуткое, незабываемое зрелище. Мы принялись кричать и барабанить по корпусу, пытаясь предупредить об опасности. В воде показалась голова механика.

— Залезай в беседку! — кричали мы. — Рядом с тобой акула!

Механик, балансируя на деревянной доске и поджав под себя ноги, всматривался в воду.

— Ничего не вижу! — прокричал он, оглядываясь.

— Да вот же, слева от тебя! — завопили мы, энергично жестикулируя в том направлении.

Боцман к тому времени спустил ему на веревке металлический прут, заостренный на конце.

Акула проплыла еще несколько метров и исчезла, растворившись в темной глубине. «Что это значит? Ушла совсем или готовится к нападению?» — гадали мы.

И вдруг, словно призрак, она неожиданно оказалась рядом с механиком и с молниеносной скоростью вцепилась в доску, яростно мотая головой, пытаясь раздробить ее. В последний момент механик, собрав всю волю в кулак, обрушил на хищницу град ударов, целясь в голову. Эти секунды, наполненные ужасом, казались вечностью. Не ожидая такого отпора, акула резко отступила и больше не появилась.

— Ну что, будем поднимать тебя? — крикнул боцман.

— Погоди немного, осталось срезать пару веревок — и винт будет чист, — ответил механик.

— А как же акула? Если опять нападет?

— Не нападет. Я ей глаз проткнул, не до меня ей сейчас.

Через некоторое время мы подняли механика на борт. Он улегся на палубе, тяжело дыша, медленно приходил в себя. «Вот тебе и второй механик, — думал я, глядя на него. — Нормальный мужик, настоящий герой, можно сказать. А мы, пацаны, вечно недовольные… Да мы ему в подметки не годимся!»

Слава богу, все обошлось — как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. Мы благополучно пришвартовались к причалу и продолжили выгрузку. Выходить на берег не хотелось, обстановка оставалась неспокойной. А когда узнали, что в лагуне, где мы доставали кораллы, водятся мурены, желание купаться отпало мгновенно. (Мне уже доводилось сталкиваться с ними на Кубе. Жуткое зрелище — когда под водой на тебя смотрит змеевидное полутораметровое существо с выпученными глазами и огромной пастью, полной острых зубов. Такой твари палец в рот не клади, мигом отхватит!) Да и вообще, за эти несколько дней острых ощущений было более чем достаточно.

После вечерней вахты я вышел на кормовую палубу, чтобы перед сном глотнуть свежего воздуха. Тишина вокруг стояла невероятная, лишь кузнечики трещали в траве, да легкий ветерок приятно холодил кожу. Звезды на небе, огромные, с кулак, сияли так ярко, что напоминали неоновые лампы. На противоположном берегу, сквозь густые заросли угадывался костер и темные силуэты аборигенов, сидящих на корточках. Еле заметный дымок доносил аппетитный запах жареного мяса. «Вот везет же некоторым, — подумал я, зевая. — Завалили дикого кабана, сейчас наедятся до отвала, запьют местным пивом и спать улягутся. Не жизнь, а малина! Никаких тебе вахт, штормов и прочих ненужных переживаний».

На следующий день, едва закончили выгрузку и отошли от причала, получили срочное сообщение из пароходства: следовать обратным курсом в Батуми за новой партией дизельного топлива. На этот раз груз предназначался для Анголы. «Опять Африка, будь она неладна», — ворчали мы между собой. Но куда деваться? Куда пошлют, туда и пойдем. Наше дело подневольное. На запрос капитана о пополнении запасов воды и провизии, получили указание зайти на остров Маврикий, расположенный в Индийском океане — как раз по пути нашего следования.

За время плавания отношения со вторым механиком как-то сами собой наладились. Мы стали смотреть на него по-другому и иначе реагировать на замечания. Оказалось, в молодости он занимался подводным плаванием, поэтому и решился на погружение в опасном месте. Ну а потом, кому-то же нужно было размотать эти сети.

Когда, годы спустя, уже работая вторым механиком, я вспоминал тот рейс, меня посещала мысль: «Ох, мало он нас, салаг, гонял, мало! Надо было построже быть». Флот строгость любит, иначе нельзя. Море покоряется сильным духом, а слабому там не место. Порядок должен быть во всем, до последней гайки, до последней заклепки, — железный закон. Это я прочувствовал на собственной шкуре за долгие годы, отданные морю.

Случай в Одессе