Бесплатный фрагмент - Морок

Автор безмерно благодарна Елене Демьяновой за возможность воспользоваться ее наработками о Раджастане.

Олимп, на котором блуждают одни сквозняки.

И нету богов никаких. Вообще никаких.

Лев Либолев. Кентавры.

Глава первая

Элькина жизнь разваливалась на куски, все больше напоминая ужасную индийскую драму: сначала с песнями и плясками, бутафорской алой кровью, а потом реальными трупами. Эля пряталась во сне. Там, как в детстве, ее поджидали блинчики с корицей и большая, расписанная попугаями, кружка с какао. Что-то еще осталось в атмосфере квартиры, напоминающее о бабушке и школьных каникулах, проведенных здесь.

Но стоило ей только открыть глаза — наваливалось отчаянье, тащило в совсем другие дали и воспоминания. Лукас, его больше нет! Прошла уже неделя, а ей все хуже и хуже. Как она будет дальше жить без него? Почему так случилось? Что, где нарушилось во Вселенной, что их любовь смята в один день, разрушена, и ничего больше не вернуть? Никогда. Кажется, нет страшнее слова на свете. Все кончено и бесповоротно.

Эля отвернулась к стене и зарыдала. Так проходят ее дни сейчас, а совсем недавно все было по-другому.

После окончания учебы в институте она решила еще продолжить свое образование в Австрии, получить международный сертификат. Это должно было занять два учебных года. Тогда она была настроена на учебу и знания, вся такая серьезная насквозь и целеустремленная. Но все случилось по-другому, известно же давно, что человек только предполагает, а потом от него ничего не зависит. Или почти ничего.

Многонациональный веселый студенческий кружок в центре классической чопорной Европы. Любопытство ко всему на свете, не только к новым знаниям и возможностям. Больше всего к людям, наверное, как они там, разные такие, вдруг оказавшиеся все вместе здесь, живут у себя дома, в неведомых и невообразимо далеких, как сказка, местах. Даже названия стран — как песни, которые еще не спеты: Вьетнам, Малайзия, Бразилия, Голландия. Откуда только не было студентов, и такие все непохожие, даже внешностью.

И пятничные кабачки старой Вены, где они спорили до утра обо всем на свете, рассматривая друг друга, пытаясь понять. И маленькая квартирка под самой крышей, которую она делила еще с двумя студентками, а под ними жили мальчишки, уже впятером. И театр, библиотека, и все на свете тогда — словно на чужой планете. Так кажется сегодня. А тогда все у нее было впереди. И, конечно, только самое лучшее.

И он, Лукас. Она давно заметила его огромные темные глаза, следившие за ней повсюду, где оказывались рядом. Тоже нездешние, как и положено инопланетянину. Немного печальные, нежные, удивленные.

Конечно, Элька уже знала, что он из Бразилии, изучает экономику тоже. Но вот беда, ему всего девятнадцать. Он на пять лет моложе неё. Немыслимо! Он же совсем ребенок. Нет, мужчина! У детей не бывает таких глаз, такой улыбки. Мужчина! Но какое дело ей до него? Она здесь не для того, чтобы… А для чего? Она живая, она молодая тоже, пусть и не так. Она рискнет!

Сертификат об образовании она тогда так и не получила. Зато оказалась в Бразилии, еще дальше от дома. В эту страну она влюбилась сразу. А как не влюбиться? Круглый год солнце, море, фрукты, жгучая еда, от которой не оторваться. Темпераментные, не боящиеся своих эмоций люди, горячие, как и их солнце. И Лукас — не мальчик, мужчина, ее мужчина.

Сначала они жили в доме его родителей почти на самом берегу океана. У Лукаса оказались двое младших братьев, еще школьники. Дом был современный, светлый и просторный. Из огромного, от стены до стены окна в их комнате был виден пляж. Эля очень нервничала, когда они летели туда. Иностранка, да еще на столько старше, вряд ли его родные будут в восторге. Но ничего плохого не случилось. Ее приняли как свою. Уже к вечеру первого дня она почувствовала себя так, будто живет здесь миллион лет. Вот только незнакомый язык. Всем так хотелось поговорить с ней, а ничего не получалось. Но и это не проблема, когда вокруг столько людей. Даже старенькая бабушка Лукаса возилась с ней, по буквам проговаривая на кухне, как и что называется.

Там они прожили полгода. А потом, когда Лукасу предложили случайно хорошую работу, которую можно было совмещать с учебой, он продолжал образование, сняли маленькую квартирку неподалеку. Пошла работать и она на курсы русского языка. Русский язык там оказался востребованным.

Теперь никто не мог влететь к ним в спальню рано утром с каким-то крайне важным сообщением, не дергал с вопросами, не советовал, что надеть на очередную вечеринку, не заставлял есть, пить. Конечно в этом были и свои минусы, но так было лучше. Они с Лукасом одни, самостоятельные. О чем можно еще мечтать?

Что-то она не туда свернула. Когда это было! С тех пор прошло шесть лет, и ничего больше нет, все растаяло как дым, исчезло. А она такая дура была, все комплексовала: сколько лет ему, сколько ей, даже ребенка не родила, дура! На свадьбу согласилась только три месяца назад. А Лукас вот не дожил. Кто мог знать, что так получится, кто? Не надо ничего ждать, высчитывать, планировать, пытаться заглянуть в будущее. Надо просто жить, и все.

Поздно, для всего поздно! Хоть все волосы повыдергивай — ничего уже не переменить. Бизнес отца Лукаса был связан с моторными лодками, что-то малопонятное для нее, она особенно не вникала. И оба они участвовали в гонках на спортивных катамаранах. Папа так вообще много раз побеждал, его пол Бразилии любили, на улицах узнавали. И такая нелепая случайность. Они врезались в опору моста. Нет, не на соревнованиях, просто перегоняли лодку. Она взорвалась. И все. Нет Лукаса, словно и не было никогда. А отец его в коме лежит, мама Лукаса все глаза уже выплакала. Она, Элька, не смогла остаться там, убежала. Там все сейчас против нее. Забыть, и как можно скорее! Нет, помнить все, каждый день, миг из этих шести лет. Такое уже больше не повторится никогда, она чувствует, знает.

На память ей осталось только кольцо. Лукас подарил на обручение. Элька поднесла к глазам руку. Сиреневый аметист в обрамлении бриллиантов. Аметист крупный, прямоугольный, с острыми гранями, сейчас уже так не гранят. Бриллианты небольшие и тусклые, не такие яркие, как делают сейчас, старые. Она опять вспомнила, как жених надевал на ее палец этот массивный перстень. Как она сразу влюбилась в эту явно старинную вещь, словно сделанную для нее. И как сияли глаза Лукаса. Уезжая, она хотела оставить кольцо там, в ее так и не состоявшейся семье. Но мама Лукаса не взяла, замахала на нее руками. Это кольцо ее матери, хранилось у нее всю жизнь. Лукас так хотел, пусть хотя бы такая память останется. Какое дело ей, маме, сейчас до побрякушек, когда все, что было хорошего — разбилось в один миг.

Так пришлось согласиться, забрать, тем более ей тоже очень этого хотелось. Элька планировала снять кольцо, пусть где-нибудь в шкатулке обитает, памятью, к которой можно всегда прикоснуться. Не такая эта вещь, чтобы каждый день носить. Но не смогла. Словно частичка Лукаса осталась с ней рядом, тут, среди тяжелых мерцающих камней.

Страшно вспомнить с каким трудом и проволочками она выбиралась из Бразилии. Сейчас ковид, эпидемия, всё везде закрыто на карантин, но ей удалось. Прилетела домой два дня назад, но даже родители ее еще не знают, что она на родине. Надо как-то приходить в себя, подняться. Все равно ничего уже не изменить. Пора жить дальше.

К вечеру все же пришлось собрать себя в кучку. Естественные потребности одолели. Кофе и, бог знает, когда забытая в кухонном шкафчике пачка печенья закончились. Надо выползти хотя бы в ближайший супермаркет, купить еды. А то она так скоро ноги вообще таскать не будет. Кое-как одевшись во что придется, Элька отправилась на улицу.

Она вяло бродила между магазинными стеллажами, время от времени чисто автоматически кидая что-то в тележку и почти не глядя по сторонам. Вдруг рядом с ней послышалась чужая речь, кто-то кому-то что-то объяснял, отрывисто и темпераментно. Она подняла голову. Рядом с ней оказалась группа подростков в одинаковых черно-красно-желтых костюмчиках. С ними рядом стоял мужчина постарше, сжимая в руке древко такого же цвета флага с орлом. Немцы, также автоматически отметила она про себя, ничуть не заинтересовавшись таким вполне заурядным происшествием. Центр Москвы — кого только здесь не встретишь. Вокруг полно туристов из самых разных стран.

Засунув дома покупки в холодильник и заставив себя с трудом прожевать бутерброд с сыром, Эля опять завалилась в кровать. Настроение было таким, с которым жить не хочется. Только лежать и бездумно пялиться в потолок. Сама не заметив как, она заснула. И оказалась в совсем незнакомом месте.

Это было что-то вроде летнего лагеря, огороженного забором по всему длинному периметру. На входе красовались массивные ворота под охраной автоматчиков. Внутри периметра располагались большие, десять кроватей, палатки защитного цвета на деревянных помостах. Жили в них отрядами.

Себя Элька обнаружила, почему-то, мужчиной, вернее юношей, семнадцати с половиной лет по имени Ганс, одетым, как и все вокруг, в форменные брюки, рубашку и куртку.

День в лагере был расписан по часам, начиная с утреннего подъема и до самой поздней ночи: спорт, строевая подготовка, стрельба и уход за оружием, математика, ориентирование на местности, все было рассчитано буквально по минутам с немецкой педантичностью. Только засыпая по ночам в палатках, мальчишки могли чуть поговорить и обсудить то, что волновало больше всего на свете. Война. Они скоро будут там. Некоторым, кто докажет чистоту крови — даже повезет оказаться в СС. До выпуска осталось не больше месяца, совсем скоро.

Однажды день начался и вовсе суматошно. Их руководитель объявил, что к вечеру в гости прибудет сам штандартенфюрер Юрген фон Краузе, начальник этого и нескольких других лагерей.

С самого утра весь лагерь гудел. Они бегали с ведрами, тряпками, красками, отмывая и приводя в порядок все вокруг. Потом им дали час, чтобы подготовиться к торжественному построению. И вот они уже занимали очередь в душ, поспешно брились, вырывали друг у друга из рук утюги.

Наконец, торжественный момент настал. В ворота вкатился блестевший черным лаком Опель. К машине бросились охранники и начальство. Оттуда выбрался высокий блондин в военной форме с холодными зелеными глазами. Небрежно приняв знаки внимания, оказанные ему, отправился к шеренге, застывшей по стойке смирно. В руках он крутил легкую тросточку, обшитую кожей, с резной рукояткой.

Проходя вдоль строя вытянувшихся во фрунт мальчишек, Юрген фон Краузе останавливался напротив каждого, внимательно осматривал, потом легким взмахом стека указывал на небрежность в одежде или осанке. А иногда, реже, одобрительно похлопывал по плечу. Приближалась очередь Ганса. Он весь внутри сжался от тревоги. Сам штандартенфюрер сейчас подойдет к нему, чтобы выразить порицание или одобрение. Вот остались еще только двое мальчишек.

Наконец, Юрген остановился напротив. С опаской Ганс глянул в его зеленые глаза и, кажется, утонул там. Такая в них сквозила сила и что-то еще, пока недоступное его пониманию. Штандартенфюрер поднял стек, на его безымянном пальце блеснул сиреневым светом массивный перстень с камнем, рассыпались блестки от бриллиантов…

Рядом пронзительно зазвонил телефон, мгновенно вышвырнув Элю из сна. Какой странный звонок, она такого не помнит. А, это не мобильник, звонит городской телефон, впервые за два дня. Она неохотно слезла с кровати и прошлепала к древнему аппарату. Наверняка какая-то ошибка.

— Алло, вам кого?

— Стеллочка, это ты? — на том конце провода оказалась ее мама, — уф, ну слава богу! А то я уж испугалась. Мне тетя Маша позвонила, она под тобой живет. Сказала, в квартире кто-то ходит, а вечером свет горит. Сама она пойти посмотреть испугалась, хотя мы ключи ей оставили, чтобы присматривала. А ты как? Зачем туда забралась? Мы там редко бываем, там не убрано, не обжито. Почему не к нам? Ты же знаешь, как мы тебя ждем! Как будто мы и не родные тебе вовсе. Что ты молчишь? Это правда, ты?

Слегка потерявшись от такого обилия вопросов и информации, обрушившихся на нее, самой главной из которой оказалось то, что, оказывается, у какой-то тети Маши есть ключи от ее квартиры, Эля не сразу пришла в себя. Но потом все же сумела договориться с мамой, что это она, ее дочь, что приедет к родителям завтра. Обязательно. А тете Маше вовсе не стоит подниматься к ней, тут все в порядке.

Подустав от разборок, она опять присела на кровать. Что-то было интересное, необычное, еще до разговора с мамой. Но что? Ах да, сон. Странный какой-то. Видимо, после той встречи в супермаркете. Навеяло. И там было что-то еще. Боже, ее перстень! Там он был на руке немецкого офицера. Она еще раз внимательно осмотрела свое кольцо. Да, так и есть, без сомнения. Что только не увидишь во сне! Но сон был странный, сильный, очень реальный. Такие не каждый день снятся.

На следующий день, вылакав рюмку настойки пустырника, разбавленной валерианой и каплями пиона, Эля почувствовала себя более-менее готовой к посещению родительского гнезда. Надо сказать, что родители у нее были отличные, дружные, любящие, на все готовые ради единственной дочки. Но слегка, не сразу даже объяснишь, обыватели, наверное. Особенно мама, Роза Михайловна. Она никогда в жизни не работала, потому что папа всегда достаточно зарабатывал, чтобы прокормить своих любимых девочек. А потому, всегда была излишне любопытна к чужим делам и вообще окружающему миру. Интересов у нее особых не было, и лучшим занятием она почитала перемывание косточек подружкам и родным, а также — бдительный контроль за Элей, которой полагалось отчитываться перед ней в каждом, даже самом незначительном и неважном совсем поступке. Именно это обстоятельство, скорее всего, способствовало желанию поучиться вдали от дома, а потом убраться еще дальше. И именно поэтому она не спешила оповещать родителей о своем возвращении. Но делать нечего, обещала, значит придется идти.

Дверь распахнулась, не успела она, кажется, нажать на кнопку звонка. Папа с мамой, оба, не дали даже раздеться, тиская ее, обнимая и причитая одновременно. Когда первые эмоции отступили, они все вместе прошли в просторную гостиную, посредине которой красовался, ну конечно же, заваленный разными вкусностями стол.

— Стеллочка, ты так похудела и осунулась, не узнать просто! — хлопотала вокруг нее мама. — Садись немедленно кушать и расскажи нам все-все. Ты даже представить себе не можешь, что мы тут с папой пережили! Не представляешь!

— Мама, да не называй же меня Стеллой, сколько раз просила. А сейчас я уже так отвыкла, что могу даже и не понять, что ты ко мне обращаешься.

— Ну что ты такое говоришь, Стеллочка, это же имя твое, родненькое, мы с папой придумали, когда ты родилась только, звездочка ты наша ясная. Скажи, отец, что ты все молчишь!

Но призывы мамы к родителю, Федору Тимофеевичу, успехом не увенчались. За многолетнюю тяжкую супружескую жизнь, он давно уже научился пропускать мимо ушей половину того, что вещала его дражайшая половинка, а может, даже и не слышал по правде, привык.

Эля почувствовала, как у нее начинает болеть голова, как будто туда забралось какое-то насекомое и бродит где-то в извилинах мозга, иногда спотыкаясь и подпрыгивая. Так она частенько чувствовала себя рядом с мамой.

А Роза Михайловна, между тем, продолжала допрашивать ее со сноровкой опытного сыщика из подвалов гестапо. На такое, даже мысленное сравнение, тварь у нее в голове опять подпрыгнула, вызвав приступ острой боли. Что-то же было недавно? Да, ее сон, он так и не ушел, остался где-то там, на задворках памяти.

— Что, они вот так и сгорели? Какая нелепая смерть, глупая, поверить не могу. Два взрослых сильных мужика, и не справились, облажались. А ты как же теперь будешь? Опять туда отправишься или останешься? Тебе подумать надо, с нами посоветоваться. Все тут по-семейному решим. Ты же у нас такая недотепа, всю жизнь за тобой глаз да глаз нужен. А деньги у тебя есть? Или ты там все так и бросила? А свою машину продала? Вот непутевая ты, я знаю.

— Мама, отстань. Я сама разберусь во всем. Деньги есть, но немного, с понедельника буду работу искать. Машина была мамы Лукаса, старая, она мне отдала, когда себе новую купила. Почти ничего не стоит, да и принадлежит не мне. Что ты ко мне привязалась? Мне и так сейчас плохо.

И Элька, неожиданно даже для себя самой, заплакала. Слезы покатились по щекам внезапно и водопадом. Даже воротничок блузки промок. Это происшествие словно разбудило папу. Он шикнул на жену, прижал дочку к груди и попытался успокоить, ласково поглаживая по спине. Так папа всегда делал, еще с детства, стоило ей случайно упасть с велосипеда, испугаться собаки или пережить еще какое-нибудь расстройство.

— Ну что ты, детка, ты на мать внимания не обращай, сама знаешь, какая она у нас. Но это она же все любя, не сомневайся. Мы так за тебя переживали, такое пережить. Но теперь ты здесь, и во всем можешь на нас рассчитывать. Давай вот кушай, не плачь только. Все пройдет и станет еще лучше, чем было.

Эля постаралась взять себя в руки и хотя бы для видимости что-нибудь поклевать с тарелки. Родители смотрели на нее сочувственно и с обожанием. Но передышка оказалась недолгой.

— Стеллочка, ой, прости, Элечка, какое у тебя кольцо интересное! Это ты оттуда привезла? Дай-ка, я рассмотрю получше, — это, конечно, опять была Роза Михайловна, крайне неравнодушная ко всяким таким вещицам. Эля попыталась снять кольцо, но оно словно вросло в палец.

— Не могу, мама. Руки, наверное, отекли от перемены климата. Так вот посмотри. Лукас подарил на обручение, — Эля еле сдержалась, чтобы опять не всхлипнуть.

— Какая старинная вещь! Дорогущая, уверяю тебя. С паршивой овцы… — но мама не договорила под осуждающим взглядом мужа. — Я хотела сказать, продать можно будет, если вдруг такая нужда случится. Вещь неординарная абсолютно.

— Мама, я не хочу продавать. Ведь это единственная память. Оно только и осталось.

— Да как знаешь, Элечка, я же не настаиваю. Поступай как хочешь, я понимаю. Ты кушай, кушай, а вот тут еще моя наливочка клубничная, с нашей дачи, давай, за встречу.

Испробовав наливочки почти на пустой желудок, Эля почувствовала себя значительно лучше и постаралась даже получить удовольствие от общения с родителями. А они углубились в воспоминания о ее раннем детстве.

— Отец, а ты помнишь, какая наша Элька славная малышка была? Как она говорить рано начала, ходить. Забавная, еще на ногах еле стояла, а уже упрямая. Встанет, попытается шаг сделать, падает, а потом опять пытается.

— Не упрямая, а настойчивая. Так и надо, характер уже тогда был. А помнишь, как она говорить начинала? И почему-то не по-русски.

— Да, мы испугались тогда с тобой, к врачам ее потащили.

— Стой, мама, как это не по-русски? А как? На каком-нибудь выдуманном языке бормотала, как у малышей часто не поймешь?

— Нет, доча, там другое вышло. Там оказалось — по-немецки.

У Эльки перехватило дыхание.

— Как это, мам, я не понимаю?

— А вот так все и было. Твои первые слова были на немецком языке, вон отца спроси, он подтвердит и немецкий знает.

— Да, не сомневайся, так все и было, дочка. Так вот и говорила, немецкими словами. А еще ты так себя вела, словно ты мужчина взрослый, а не маленькая девочка.

— Это как?

— Ну, например, брала мой помазок для бритья из шкафчика в ванной, и вокруг лица им водила, словно намазывалась. А видеть ты такого не могла, я ж в ванной бреюсь, один. Очень любила хватать мои галстуки и цеплять их на себя, даже завязывать пыталась. А потом перед зеркалом крутилась. Или иногда сидела в кресле, а словно за рулем машины, будто играла, а при этом слова себе немецкие под нос шептала: сейчас прямо, налево, та улица. Очень странно за тобой тогда наблюдать было.

— А что доктор сказал? И что вообще за врач?

— Да детский психолог, вроде, или психоневролог. Ничего толкового и не сказал, типа, всякое бывает.

— А дальше что было?

— В смысле, дальше? Прошло все потом, вон, ты даже не помнишь ничего. Уже в два с половиной года говорила, как все в твоем возрасте.

— Странно как.

— Да чего не бывает! Бывает.

В восемь часов Элька попрощалась с родителями. Они, конечно, просили ее остаться. Мама даже принялась настаивать, чтобы она прямо завтра перебиралась к ним со всеми вещами. Что там у бабушки делать, там ремонт давно нужен, да и мебель вся старая и неудобная, не жизнь это. Но Элька отговорилась, что ей необходимо несколько дней провести в одиночестве, акклиматизироваться и подумать. А потом, когда работу найдет, может, и переселится к родителям, пока у бабушки ремонт будут делать. Там и правда давно пора навести порядок. Напоследок, тайком от прижимистой Розы Михайловны, папа сунул ей в карман еще приличную сумму наличных. Эля хотела отказаться, но он только лукаво усмехнулся и приложил палец к губам, призывая к молчанию.

На улицу она вышла уже в полной темноте. Дул порывистый холодный ветер, под фонарями Москва казалась какой-то совсем другой, почти незнакомой, холодной и неуютной. С тоской в сердце Элька вспомнила, как бродили они с Лукасом ночью вдоль кромки океана, но поспешно отогнала тяжкие мысли. Настроение опять упало в нули.

Ночью она опять увидела тот же сон. Нет, не прямо такой же, скорее продолжение, как в кино, следующую серию. Но теперь он уже не был таким четким и логичным, как первый. Он шел кусками, часто отрывочными и несвязными. Но там опять были те же два человека: молодой немец Ганс, которого Элька ощущала собой, и штандартенфюрер Юрген фон Краузе, войска СС. Только, кажется, от событий из первого сна прошло какое-то время, может, год. Смутно виделся Эле какой-то поезд, на котором они ехали в одном купе, сидя друг против друга за маленьким столиком, глядя в окно. Изредка Юрген бросал на него, Ганса скользящие, словно оценивающие взгляды. Тогда сердце Ганса сжималось и ускоряло удары.

Потом Эля увидела их уже в большой, помпезно украшенной спальне. Похоже, отель. Они стояли возле окна, позади них была видна разобранная широкая кровать. Юрген надевал свой перстень на палец Ганса. Элька почувствовала прямо сама, как сжимается, охватывает ее палец кольцо. Это подарок любви. Взаимной. Сердце Ганса сейчас тоже наполнено любовью так, что кажется, будто она сейчас выльется наружу, зальет всю комнату. Он тоже готов подарить своему другу все, чем обладает. Только вот, у него почти ничего нет достойного. Он никогда не расстанется с этим кольцом. Он никогда не бросит Юргена. Они связаны на всю жизнь. Они так будут счастливы вместе! Как никто и никогда. Они уже счастливы.

Следующая картинка оказалась другая. Это была землянка или блиндаж. Юрген о чем-то кричал в трубку полевого телефона, стоящего на столе. Где-то, еще далеко, грохотали взрывы. Все вокруг казалось тревожным и непонятным. Не только снаружи. В душе. Элька видела, Ганс с Юргеном оказались здесь не случайно. Это последствия их любви, стыдной и запретной. Юргену никогда больше не подняться, не сделать карьеру. Семья тоже отказалась от него. Это уже не тот холеный полковник из первого ее сна, они давно тут, в самом пекле, на передовой. Но они все равно вместе и счастливы. Это единственное, что у них осталось. На пальце Ганса уже нет кольца. Но Эля точно знает, оно сейчас у него на груди, висит на цепочке. Она прямо чувствует этот перстень, где бы он ни был.

И картинка опять сменилась. Теперь они с Юргеном в подвале какого-то полуразрушенного дома. Наверху ходят, говорят на чужом языке. Юрген отбрасывает в сторону бесполезный автомат. Патроны закончились.

— Мы можем сдаться. Ничего другого больше не остается.

— Я не хочу, я не смогу без тебя.

— Я тоже не хочу и не смогу. Тогда другого пути нет.

Юрген расстегивает кобуру, достает вальтер. У Ганса только нож. Они долго всматриваются друг в друга. Да, все правильно. В последний раз обнявшись, поднимаются по скрипучей лестнице…

Элька просыпается. Они погибли, вместе, плечом к плечу. Буквально через несколько минут после того, что она успела увидеть. Откуда-то она знала это четко и явно, как то, что знает о себе самой.

Она еще раз внимательно осмотрела кольцо, сейчас оно снялось легко. Нет сомнений, это та же самая вещь, из ее сна. Но что все это значит? Ее воображение сыграло с ней такую вот шутку? И для этого оказалось достаточно только встретить тех немецких школьников в магазине? Странно, с ней никогда прежде не случалось такого. Она никогда не считала воображение главным своим достоинством.

Вечером ей даже страшно было засыпать. Она боялась увидеть во сне опять что-то такое, непонятное. Но страхи оказались напрасными. Ничего особенного не приснилось.

Глава вторая

С понедельника Эля вся ушла в поиски работы. Целыми днями она просматривала вакансии, бегала по собеседованиям. Но ничего путного не получалось. Она никогда не работала по специальности, это отпугивало потенциальных работодателей. Или, когда она приходила — на месте все оказывалось по-другому: и должность, и зарплата, и сама работа. Все еще осложнялось эпидемией, ковид даже совсем простые вещи сделал невозможными. Теперь никто не знал, что будет дальше. Штаты на всякий случай сокращали, работников отправляли на удаленку. Не самый подходящий момент для поисков.

Родители предлагали не расстраиваться и переехать к ним. Как-нибудь прокормят единственную дочь. Это означало бы потерять те крохи самостоятельности и так необходимого сейчас уединения, что еще имелись у нее. Но круг постепенно замыкался. Реальны были только предложения работать курьером или что-нибудь продавать. Обе возможности энтузиазма не вызывали.

И тут ей повезло, как раз в тот момент, когда она уже отчаялась и даже достала из шкафа чемодан, чтобы собираться к родителям. Бабушкину квартиру придется сдать, если получится, конечно, Москва опустела. Не может же она просить у родителей даже на проезд по городу или сигареты.

Ей позвонили из Бразилии. Сначала Эля не поняла даже кто, что от нее хотят. Воспоминания опять обрушились на нее, утащив туда, где она и так все время мысленно бродила, растравляя себя.

Это оказалась заведующая тех курсов, где Эля учила русскому языку. После взаимных теплых приветствий и вежливых вопросов о самочувствии в это неспокойное время, ее начальница поинтересовалась, не думает ли Эля вернуться, она с удовольствием и дальше бы работала с ней. Такая перспектива показалась очень заманчивой. Оказывается, Элька уже успела соскучиться по своему второму в жизни дому, жаркому климату и плеску волн на пляже. Но нет, это невозможно, что было — все ушло, умерло, покрылось пеплом. Нет. Тем более сейчас, в жестокий карантин, когда и самолеты-то не летают. Тогда у нее вежливо спросили, не нужна ли работа. К ним обратился один издатель, который ищет русского переводчика. Книги по страноведению, кулинарии, искусству, то есть, тематика совсем разная. Не хотела бы Эля попробовать?

Сначала Элька растерялась, потому что подобного опыта у нее никогда не было. Но услышав расценки, с восторгом согласилась попробовать. Они договорились, что ее порекомендуют издателю для получения проверочного теста.

Результатов теста Эля ждала как, кажется, ничего другого в жизни. Такая работа решила бы материальные проблемы самым лучшим образом. Только вот устроит ли их там качество ее переводов? Но все сложилось отлично. Ее наняли. И теперь можно было вздохнуть свободнее. Хоть что-то у нее получилось после стольких недель напрасных надежд и отчаяния.

Она ушла в работу с головой, почти не обращая внимания на все вокруг. Так было легче отпустить от себя то, что так глодало и мучило, не давало дышать. Папа Лукаса тоже умер, так и не приходя в себя. Об этом она узнала от одного из братьев своего несостоявшегося мужа, с ним она общалась на Фейсбуке. (Здесь и далее: Сервис, принадлежит организации, деятельность которой запрещена на территории РФ) Конечно, она сразу вспомнила жизнерадостного, полного сил мужчину, обожавшего колдовать с мясом и рыбой во дворе у барбекю. Лукас был очень похож на него внешне. Теперь они оба только были. Там тоже царил траур и уныние. Ей так жалко их всех. Иногда даже приходила в голову мысль: все-таки следует полететь, навестить. Но это невозможно. Да и надо ли даже просто своим видом напоминать о том, чего уже не будет никогда?

К родителям она не стала переезжать, так и жила в старой квартирке бабушки, целыми днями пялясь в ноутбук. И, похоже, все сейчас так жили, выживали. Всё словно остановилось и замерло вокруг, как если поставить на паузу кино. Москва поражала безлюдьем. И даже, она где-то в новостях прочитала, в одном из парков лебеди и утки свили гнезда прямо на дорожках. Словно и не парк вовсе и выкопанный для красоты пруд, а какое-то глухое озеро в лесу. Вот так, стоит людям только отвлечься месяца на полтора, как природа берет свое.

Элькины дни стали похожи друг на друга как близнецы. Конечно, какие-то друзья у нее имелись: одноклассники, сокурсники, даже когда-то близкая подруга. С ними она разговаривала иногда в соцсетях. Но выползать в реал не хотелось. Кажется, ее вполне пока устраивал вакуум, образовавшийся вокруг, отгородивший от реального мира, где так много болезненного, ранящего.

Однажды она плелась из ближайшего супермаркета, обвешавшись пакетами с головы до ног. Продуктов и разных хозяйственных мелочей она всегда покупала сразу очень много, чтобы выходить пореже. Не из боязни заразиться, а так, просто не особо хотелось. Шла она по проспекту, как всегда теперь практически пустому. Может, пару человек всего встретила. До дома осталось метров сто, близко. Элька уже предвкушала, как сбросит все покупки в кухне и выпьет, наконец, стакан холодной воды.

Вдруг возле нее остановилась машина. Водитель, перегнувшись через сиденье, распахнул дверцу. Эля подумала, спросить что-то хочет. Кроме нее никого нет рядом. Врожденная вежливость заставила подойти к автомобилю, пусть ей и не хотелось сейчас ни с кем общаться, а очень хотелось домой.

— Вы заблудились?

— Нет, — мужчина пристально смотрел на нее. — Садитесь, я вас подвезу.

— Но, — растерялась Эля, — вы едете в другую сторону. Да и мне осталось пройти всего несколько шагов.

— Ничего страшного, я развернусь. Пусть, недалеко. Вам же тяжело, садитесь.

Элька немного поколебалась. Все-таки, незнакомый мужчина, машина, вполне можно влипнуть в неприятности. Увезет куда-нибудь, и никто никогда ее больше не найдет. Но ей почему-то очень захотелось сесть. Да и сумки оттянули руки. Она устроилась рядом с водителем. Уже через пять минут они остановились возле ее подъезда. А ей так и не удалось рассмотреть водилу. Неудобно было зыркать на постороннего человека, уделившего ей свое время и внимание.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Может, как-нибудь…. Уже хотел произнести сакраментальное — поужинаем вместе? Но сейчас нельзя. Встретимся еще? Сделаем что-нибудь, что можно. В лесу, что ли, погуляем, на природе?

— Нет. Я не знакомлюсь на улице, простите. Да и настроение сейчас не самое лучшее.

— Что ж, я понял. Но я буду каждый день в это время стоять здесь, на этом вот прямо месте. Может, вы передумаете.

— Шутите? Не надо ничего такого. До свидания.

— До встречи.

Наконец, Эля оказалась на собственной кухне. Раскладывая по местам покупки, она все думала об этом происшествии. Не бог весть что, конечно, но в ее сегодняшней, скудной на события и впечатления жизни — тот еще эпизод. Почему он остановился? Она глянула на себя в зеркало. И тут же отвернулась. Картинка там оказалась далеко не блестящей. С растрепанными волосами, без макияжа, под глазами круги от сидения за компьютером и общего состояния нервной системы. Одета в старые джинсы и потертый на локтях и у ворота свитер. Да, красотка, мимо которой спокойно ни один автолюбитель проехать не может. Может, пьяный был или без очков? Так за рулем же. Что-то он говорил… Да, же, он обещал ее ждать на этом месте ежедневно. Конечно! Вот она взяла и поверила сразу. Наверное, все же с ним что-то не то было. Мало ли в каком виде сейчас кто за руль садится, хорошо хоть не угробил.

Несмотря на свое такое, скептическое, отношение к произошедшему, на следующий день Эля поймала себя на мысли, что ждет назначенного часа с нетерпением и интересом, хотя себе мысленно и пообещала, что даже к окну не подойдет посмотреть. И, конечно, через пять минут после того, как обещанный час наступил — аккуратно отодвинула штору в спальне. Красный Фольксваген оказался на месте, ровно там, где они остановились вчера. За тонированными стеклами ничего не видно, а из машины никто не выходит. Элька подходила к окну еще не раз, даже подустала бегать от компьютера туда-сюда и уже подумывала пристроить ноутбук на подоконнике. Поздно вечером, простояв часа четыре-пять — Фольксваген покинул двор. Как он уезжал — она не видела, с трудом заставив себя хоть на какое-то время погрузиться в работу.

Непонятно все же. Что ему от нее нужно? Он же полдня убил, сидя в машине возле ее дома. Заняться больше нечем? Влюбился с первого взгляда? Ага-ага, против нее еще никто не устоял, как же! Раздумывала Элька долго, даже спала плохо, ворочалась. Но никакого внятного объяснения так и не нашла.

Назавтра все повторилось с точностью. Только теперь она уже и не пыталась работать. Пристроив у окна ветхое бабушкино кресло, она глазела на авто в надежде, может, ее странный поклонник выйдет. Глянуть бы на него еще раз! Но ее ожидания так и не сбылись. Водитель так и не показался. На исходе третьего часа разглядывания этой статичной картинки, Эльке почувствовала, что даже отчасти испытывает жалость к этому упорному товарищу. Интересно, чем он сейчас занимается там, в салоне? Музыку слушает? Книгу читает? Тоже работает с ноутбука? Новые, однако, мысли стали ее посещать. Интерес появился к чему-то или кому-то. Чудеса просто.

Когда ее неведомый воздыхатель, наконец, уехал, Эля отправилась в ванную, она у бабушки огромная, даже с окном на улицу. Включив горячую воду, вспомнила, что еще даже не разобрала свой несессер после приезда. Кажется, у нее там была пена для ванны. Да, вот же она, и ее косметичка тоже. Эти вещи ей показались как будто из прошлой жизни, которая закончилась давным-давно. Намазав лицо питательным кремом, она погрузилась в горячую ароматную воду. Пахло так, как будто она все еще там, на другом совсем континенте. Отогнав тут же ожившие грустные мысли, она постаралась ни о чем не думать, просто отдохнуть.

Потом она уложила свои длинные густые светло-русые волосы. В Бразилии ее считали блондинкой. Но, конечно, здесь это не так. Светлая шатенка с тоже светлыми, серыми, ей иногда даже говорили — серебристыми, глазами. Эля всегда мало внимания уделяла своей внешности, но окружающие считали ее симпатичной. Мельком она отметила, что пора к парикмахеру. Надо будет спросить маму, к кому сейчас ходит. Из шкафа она достала любимые — плотного, тяжелого шелка брюки, и короткую легкую кожаную куртку, всю вышитую. Тоже Лукас подарил на какой-то праздник, но сейчас это вовсе не важно, нет. К куртке отлично подходили кожаные мягкие туфли на высоком толстом каблуке. Элька все привела в порядок, почистила и выгладила, повесила на плечики в спальне. А потом как бы очнулась. Для чего она это вытащила? Она собирается на свидание? От возмущения даже только такой мыслью, чуть не покидала все обратно в шкаф. Нет же! Женщина она или кто? Что, ей теперь и одеться нельзя? Или в порядок себя привести? Но все же она понимала, что такими объяснениями отчасти лукавит, пусть и просто сама с собой.

Уже с утра Эля иногда подходила к окну, хотя и делала вид, что просто поправляет шторы, прикидывает, когда мыть стекла, интересуется погодой. Сегодня, кстати, как раз выглянуло солнце, и по двору с удовольствием бродили собачники, выгуливая своих питомцев, и даже две бабки болтали о чем-то на лавке, опасливо, правда, оглядываясь по сторонам, площадка огорожена, нельзя. Она вспомнила, как мама рассказала ей модный ковидный анекдот про собаку, которая к вечеру умаялась и спит. Потому что погуляла раз пятьдесят, все соседи брали напрокат, чтобы самим пройтись по улице.

Знакомой машины все не было. Не появилась она и тогда, когда стрелки на часах заняли знакомую позицию. Всё. Ее неизвестный ухажер больше не появится, ему надоело торчать тут. Нельзя сказать, что она разочарована, но все же огорчилась. Это было почти приключение. Постаравшись отбросить в сторону ненужные мысли, Элька опять устроилась за ноутбуком и принялась за работу. Часа через полтора она встала, чтобы немножко размяться, взглянула привычно в окно. Знакомая машина была там, на своем месте.

Эля судорожно заметалась по всей квартире. Прическу. Макияж. Одеться. Все, она, кажется, готова. Сегодня картинка в зеркале ее даже порадовала. Уже спускаясь в лифте, она подумала, что, может, все же поступает безрассудно и опрометчиво? А о чем она будет разговаривать с совершенно посторонним человеком? Может, с ним и правда, что-нибудь не так? Но уже поздно раздумывать, она у самой машины. Дверца рядом с водителем открылась, как и прошлый раз. Она опять уселась на переднее сидение.

Теперь она смогла рассмотреть все подробнее. Ему, кажется, лет тридцать пять-тридцать шесть. Светловолосый, с зелеными глазами. Что-то промелькнуло в памяти, но она не успела поймать. Мужчина тоже пристально смотрел на нее, не двигаясь, словно заснул. Тот же взгляд, что и тогда, в первую встречу. Эльке на минуту показалось, что сейчас он попробует ее поцеловать, ему хочется. Она даже стала по-быстрому решать, что сделает в таком случае. Даст в морду и уйдет. Благо, дверца не заблокирована, она проверила.

— Стас, — ожил он, наконец, — Станислав.

— Эля.

— Вы Елена?

— Нет, Стелла.

— Красивое имя. Звездное.

— Я его не люблю.

— Понял. Эля. Из Изумрудного города.

Он потянулся на заднее сидение и достал красиво оформленный букет. Эля поднесла к лицу, даже слегка покраснев от удовольствия. В голове ее мелькнул вопрос: а вот интересно, он все три дня покупал новые букеты, или это позавчерашний? Но цветы были такие свежие, еще в капельках воды, что все решилось само.

— Хотите куда-нибудь поехать? Куда-нибудь сходить? Правда, я совершенно не представляю, куда сейчас можно пригласить девушку. Разве что к себе домой, но вы вряд ли обрадуетесь такому приглашению.

— Нет, давайте просто посидим здесь и поболтаем. Эля достала пачку сигарет. Можно?

— Да, я тоже курю. — Стас открыл все окна и поднес зажигалку.

Элька почувствовала, что уже осваивается тут, рядом с новым еще человеком. Беседа потекла неторопливая и, в общем, приятная. Они как-то легко смогли преодолеть неловкость такого экстравагантного знакомства. Стас оказался бывшим военным, сейчас у него свой небольшой бизнес. Ему тридцать девять лет. Из увлечений на первом месте находится спорт — боевые искусства, ими занимается с детства. Образование — тоже военное, инженерное. Был женат, да и сейчас женат, но уже два года, как расстались, просто не развелись еще, двое детей там. Старшему шестнадцать. Старается видеться с ними как можно чаще. Но жена не в восторге, там новый почти папа.

О себе Эля рассказала кратко, только основные вехи. Потом они перешли к книгам, фильмам, музыке. Так совершенно незаметно и приятно прошло больше двух часов. На улице стемнело. Элька спохватилась, что пора домой.

— Я провожу вас.

— Что тут провожать, всего несколько шагов.

— На всякий случай, и сам пройдусь, а то засиделся тут.

Они вылезли из машины. Стас оказался высокого роста. Даже на своих каблуках Элька была ему только чуть выше плеча. Худощавый. Опять ей показалось, что где-то она видела уже этого человека, причем недавно. Перед подъездом они распрощались. Стас галантно поцеловал ей руку. Было заметно, что делает он так не впервые, жест отработанный, старомодный такой и очень милый. Координатами для связи они обменялись еще в машине.

Дома Эля заварила себе зеленый чай с лимоном. Вот сейчас она чувствует, даже знает, что именно произошло. Этот мужчина как бы у нее уже в кармане. Невозможно ошибиться, пусть раньше в ее жизни не случалось такого. Она просто понравилась ему сразу, еще тогда, с сумками. Так иногда бывает, она читала, раз — и всё! И сам не понимаешь, почему. А вот она сама, что она про это думает? Он очень милый, интересный, интеллигентный. То есть, думает она о нем вполне хорошо. Только вот он похож на кого-то, она весь вечер мучилась…

Это же немец из ее сна! Штандартенфюрер Юрген фон Краузе! Господи, как такое может быть? Она сходит с ума. Непроизвольно Эля взглянула на свой перстень. Но он молчал, как всегда отсвечивая холодным сиреневым светом. Он пришел за своим кольцом? Что-то хочет от нее? У него тогда был друг, Ганс. Но она-то женщина! И что ей делать со всем этим? Она не знает. Лучше ничего не продолжать, прекратить, даже не начав. Она обязательно впутается во что-нибудь плохое. Мама права, ее нельзя оставлять одну. Или он просто похож? Мало ли похожих людей на свете! Она сошла с ума! Эта мысль приходит ей в голову второй раз за последние пять минут. А раньше никогда таких подозрений не было. Она ничего не понимает. Это просто совпадение. Нет, таких совпадений не бывает! Или бывают?

Рассуждая подобным образом почти до самого утра, она ничего толкового не придумала. Наверное, все же, ей не стоит продолжать это знакомство дальше. Так будет лучше всего.

Утром у нее все валилось из рук. Ничего удивительного после такой ночи. Она подробно, до самых малейших деталей, припоминала свой сон. Да, все сходится, сомнений нет. Пусть у них разные прически, одежда, но это все равно один человек. Как такое может быть, кто ей объяснит? Она таких не знает, если и есть. Себе она поклялась, что больше никаких встреч и общения с ним, никогда!

Звонок прозвенел без двадцати одиннадцать вечером. Элька долго опасливо глядела на мобильник. Не стоит подходить, следовало сразу занести его номер в черный список. Но это как-то некрасиво. Все-таки надо сказать человеку, что она передумала общаться. Он-то ни в чем не виноват. Или виноват? Она совсем запуталась.

— Алло?

— А я уж думал, вы спите.

— Нет, не сплю.

И вот опять беседа потекла легко и свободно, совершенно естественно, как будто они знакомы очень давно. Она же планировала все закончить. Вместо этого они болтают уже двадцать минут.

— Я очень соскучился, Эля. Надеюсь, завтра мы сможем увидеться?

— А почему завтра? А вот сегодня у вас уже авантюризма не хватит? — боже, что она несет? Надо немедленно останавливаться!

— Эля, для вас я сделаю все. Называйте время и место. Любые.

— Приезжайте ко мне домой. Или испугаетесь? — вот опять, словно какой-то злой демон разговаривает вместо нее. И произносит прямо противоположное тому, что собиралась сказать она.

— Я ничего не боюсь. Я сейчас приеду. Назовите номер квартиры. Или давайте, я лучше опять наберу вам возле подъезда, может, вы передумаете.

— Двадцать седьмая квартира, внизу домофон. Только…

— Что?

— А вдруг вы маньяк? Я же вас совсем не знаю. — И вот снова, она очень вовремя вспомнила о такой возможности. Сразу после того, как сообщила номер своей квартиры. Да что вообще с ней творится?

— Мне что-нибудь купить выпить? Впрочем, я сам. Правда, я совсем не пью, спорт… Ну ладно, я выберу. Что пьете вы?

— Мне все равно. Можно, например, вино.

— Я все понял. Буду через полчаса.

Эля беспомощно оглянулась по сторонам. Что вот она наделала? Пригласила к себе в полночь совершенно постороннего мужчину, подцепленного на улице. И самое поразительное — все произошло так, словно не она сама это сделала, а ей руководил кто-то, заставлял и нашептывал. Можно даже сказать, что без ее участия. Для чего она его пригласила? А для чего вообще приглашают мужчину в такое время? Вот и она для этого. А если он действительно какой-нибудь больной, порежет ее здесь на кусочки? Еще не поздно все отменить. Но ей не хочется! А как же Лукас? А вот об этом она уж точно сейчас думать не будет. Надо, наверное, переодеться, хоть чуть убраться. Бабушкина квартира, конечно, не самое уютное место для гостей, но она, кажется, вчера рассказала Стасу, почему живет здесь, и совсем недавно. Кошмар!

Наверное, Элька еще долго предавалась рефлексиям, если бы ее не отвлек посторонний шум в ванной. Словно там плескалась вода. Так, еще и это, что-то со стиральной машиной. Вся ванная комната залита водой. Перекрытия здесь деревянные, немедленно к соседям протечет. Она заметалась с тазами и тряпками.

В дверь позвонили. Кто это еще? Соседи снизу уже? В дверях стоял Стас с тортом и завернутой в бумагу бутылкой.

— Эля, я честное слово не маньяк. Просто так все получилось, неожиданно…

Но Эле было не до его излияний.

— Разувайтесь, вон там тапочки, проходите куда хотите, у меня тут авария. — И она опять убежала в ванную. Ровно через минуту кто-то отодвинул ее плечом от таза и забрал из рук тряпку.

— Давайте, я, так будет быстрее.

— Но… Вы же гость!

— Неважно!

Действительно, уже через десять минут в ванной стало сухо. У нее самой бы процесс занял не меньше получаса или дольше.

— Ну что, теперь стиралку разбирать?

— А вы умеете?

— Немного могу. Но здесь не нужно. У вас просто шланг тут перекрутился. Всё, я поправил.

— Спасибо. Пойдемте в комнату.

В гостиной Элька обессилено рухнула в кресло. Ну и денек у нее сегодня, явно задался. По всем направлениям. Главное — все проблемы она сотворила своими собственными руками, чтобы жизнь скучной не казалась.

Стас присел на диван. Было видно, что чувствует он себя тоже не особенно комфортно, с подчеркнутым интересом оглядываясь по сторонам. И дело вовсе не в старой бабушкиной квартире. А в том, что для него тоже весьма непривычный разворот получился. Что ж, это она пригласила его сюда. Ей и развлекать гостя, хотя бы постараться.

— Я сейчас поставлю чайник, схожу за бокалами. Давайте попробуем, что вы там принесли.

— Да, какое-то вино, — Стас сбегал в прихожую за бутылкой и тортом. Эля быстро накрыла журнальный столик у дивана. Стас плеснул в бокалы, они чокнулись за встречу.

Вино оказалось просто омерзительным, Эля с трудом проглотила и чуть не отбросила в сторону бокал. Забыла она, однако, какое в Москве вино, но это и по здешним меркам нечто особенное. В каком подвале разлили эту мочу молодого бегемота? Стас пристально смотрел на нее.

— Простите. Я не буду это пить. Хотите водки? Можно с соком.

— Это вы простите. Я ничего не понимаю в алкоголе.

— Зато торт замечательный!

Они беседовали, пили водку, чай. Но все было как-то искусственно, от той легкости, в его машине, ничего не осталось. Кажется, все разговоры только для видимости. А внутри себя каждый из них судорожно прикидывает, что делать дальше, как поступить.

Первой не выдержала Эля. На часах уже было почти четыре часа.

— Давайте, я постелю вам здесь на диване. Переночуете у меня. Вы выпили, за руль не стоит.

Стас согласно покивал головой. Вместе они собрали и помыли посуду. Элька открыла шкаф, чтобы достать постельное белье, подушку… И вдруг поняла, что ей вот совсем не хочется все это доставать, стелить постель. Она молча закрыла шкаф и отправилась в свою спальню. Конечно, Стас пошел за ней тоже.

Эта ночь, которая закончилась к вечеру следующего дня, оказалась волшебной. Такой в ее жизни еще не было никогда. Странно, Эльке показалось даже, что она знает Стаса уже очень давно, каждое его движение, жест. Даже может предсказать, что он сделает или скажет в следующую секунду. У нее никогда не случалось такого прежде. Ни с кем, даже с Лукасом. Похоже на мистику, колдовство. Несколько раз ей в голову даже приходила мысль: может, она спит? И это тоже сон? Продолжение того, про войну? Но она была собой, Элькой, они находились в бабушкиной квартире. Возле кровати на стуле лежали джинсы, а не военная форма. Все наяву. И все равно нереально.

Стас уехал вечером, потому что у него были дела, важная встреча, которую нельзя пропустить. Иначе они, кажется, провели бы тут неделю и не заметили, как прошло время. Проводив его, Элька отправилась в кухню за чаем. Ее взгляд упал на палец с кольцом. Кажется, аметист сейчас светится еще сильнее, просто горит, полыхает фиолетовым пламенем. Она подумала, что вот и пришло время снять перстень и убрать в шкатулку, как она хотела. Пора. Пусть живет там, а она иногда будет прикасаться к нему и вспоминать. Она попыталась снять кольцо, но у нее ничего не вышло. Кажется, оно опять словно вросло в палец, стало на три размера меньше чем было. Эля сунула руку под холодную воду и долго держала. Потом намылила палец, пыталась стянуть кольцо. Но ничего не помогло. У нее даже появилась мысль — взять кусачки и сломать кольцо. Но на это она, конечно, не решилась. Ладно, перстень живет какой-то своей жизнью. Как только он в следующий раз позволит снять себя — она уже больше его не наденет, уберет.

Глава третья

Стас позвонил утром предупредить, что дня три его в Москве не будет, нужно съездить по делам в Подмосковье.

— Я специально позвонил тебе, чтобы сказать. Не знаю, как там, может быть плохая связь. А то подумаешь, что я тебя обольстил и сразу бросил. Это не так, я все время думаю о тебе, не сомневайся. И жду следующей встречи. Как только вернусь — позвоню. Может, и оттуда получится. Но точно не знаю.

Что же, печально, конечно. Ей тоже хочется увидеться побыстрее. Но ничего не поделаешь, хорошо, что сообщил. Она подождет.

Весь день Элька проработала. А вечером вспомнила, что собиралась спросить маму про парикмахера. Сейчас ей особенно хочется быть красивой. Так, как назло, парикмахерские тоже закрыты. Что делать-то? Но все сложилось замечательно. Роза Михайловна, оказывается, как раз завтра собралась причесываться тоже. Ее мастер сейчас постоянных клиенток принимает у себя дома. Нашлось местечко и для Эльки.

Парикмахер жил в самом центре, в старых арбатских переулках. Выйдя от него красивые, а потому радостные, решили прогуляться до знаменитой кондитерской в конце Калининского, которую Эдька любила с детства, и купить там вкусненького домой.

Они неторопливо брели к Калининскому проспекту, наслаждаясь свежим воздухом, пустой непривычной Москвой. Где-то на деревьях даже щебетали птицы. Обычно их не слышно за постоянными звуками большого города: гомоном людей, шумом транспорта, кипящей, закручивающейся в водовороты вокруг напряженной жизнью. Сейчас женщины словно оказались на другой планете или в театре, где только декорации привычны, но все не взаправду. Не бывает такой Москвы, не может быть!

Они проходили мимо красивого серого здания, построенного еще до революции, поравнялись с роскошным парадным входом, на двери сверкнули чисто промытые стекла, сквозь которые мелькнула широкая каменная лестница внутри, невероятно высокий расписанный потолок с громадной люстрой.

Элька неожиданно замерла на месте, так что Роза Михайловна, шедшая чуть позади, даже налетела на нее. Перед глазами у Эли встала другая картинка. Словно сегодня не начало июня, а зима. Вся улица перед ней завалена снегом. Фыркают, храпят лошади, от разгоряченных морд валит пар. Кучер остановил пролетку прямо перед подъездом. Все вокруг, как и сейчас, но словно чего-то не хватает…. Не видно впереди высоток на Калининском проспекте. Все дома какие-то приземистые, маленькие, есть даже деревянные, этот особняк самый высокий. Под ногами у нее не асфальт, а булыжники. Где она? Что с ней?

Пришла в себя Элька от того, что за плечо ее трясла мама.

— Стелла, что с тобой? Ты так побледнела! Почему ты молчишь? Тебе плохо? Скорую вызвать? Черт, они, говорят, сейчас целый день едут! Такси? Поехали к нам! Ты, случаем, не беременна, еще не хватало! Скажи хоть слово! Нет, я больше не могу. Сейчас папе позвоню! Пусть приедет за нами!

— Мама, со мной все хорошо, не надо ничего такого. Голова слегка закружилась, работаю много. Давай присядем на пять минут, вон, на лавку. Пройдет все. Не нервничай так!

— Тебе воздухом дышать надо больше, совсем там засиделась с этой работой. Поехали завтра со мной на дачу! Отец не может, занят, а там в порядок надо все привести. Поможешь, а заодно и подышишь. А то вон, зеленая вся, даже смотреть страшно на тебя. Дом-то этот помнишь? Как мы с тобой вон там были, — мама указала на окна в первом этаже, над ними висела вывеска «Адвокатское бюро», — только там раньше нотариусы сидели, а не адвокаты. Да разве ты упомнишь, мелкая еще совсем была.

— Мама, а что было-то? Не помню я ничего такого.

— Не помнишь, ну и ладно. И не бог весть, что такое. Ерунда, конечно. Просто такой случай приключился, непонятный.

— Расскажи, мама, — Элька почувствовала, как забухало сердце, зачем-то ей обязательно надо узнать ту старую историю, — все равно просто здесь сидим, отдыхаем.

— Да ничего там особенного и не было, Элечка, просто какая-то странность или совпадение. Тогда мы машину продавали, помнишь, мою, я водить хотела, папа подарил, а у меня не пошло, Тойота такая была зелененькая, металлик. А, да ну ты не можешь помнить, маленькая совсем была. В общем, доверенность нужно было покупателю оформить. И вот мы с тобой сюда пришли. Когда только подходили, ты вдруг задумчивая такая стала, потом остановилась и говоришь мне: «Мама, знаешь, я тут жила, только давно очень. Вон там у нас спальня была», и указываешь прямо вот на это окно. Я удивилась очень, стала тебя уговаривать, что выдумываешь ты все, так не бывает. А ты настаиваешь, до слез прямо, ногами топаешь. «Я, — говоришь, — тебе докажу сейчас.»

— Мама, а сколько мне тогда было? Возраст?

— Да, я толком не помню, может, лет пять или шесть, в школу точно еще не ходила.

— И что дальше случилось?

— Так подошли мы к подъезду, а ты говоришь: «Вот мы сейчас зайдем, а там, внутри, с правой стороны ваза такая каменная будет в углу, а в ней пальма растет». Зашли мы, а там и правда — справа вазон такой, тяжеленный, каменный, в пол вмонтированный.

— А в нем пальма?

— Нет, пальмы там не было. Куст какой-то цветущий, может, розы, я уже не помню.

— И все?

— Да почти все, я ж говорю, история незамысловатая. Прошли мы к нотариусу, там очередь, минут пятнадцать сидели. Ты все вертелась, по сторонам оглядывалась, с таким смешным выражением, как будто действительно что-то припоминаешь. Потом мы в кабинет зашли, вон туда как раз, где окно. Нотариус за столом сидела. Мы напротив устроились. Я тебя на руки взяла, там стул возле стола только один был. Нотариус принялась документы проверять. А ты все вырваться норовишь, я тебя придерживаю. Нотариус меня что-то спросила, я отвлеклась. А ты слезла, и в угол комнаты побежала, вот туда, тоже к окну. Я тоже поднялась за тобой. Там ковер здоровенный лежал, во все помещение. Ты угол его отогнула и как закричишь: «Мама, я же тебе говорила, вот он, я сама его делала, я же помню!»

— А что там такое было?

— Там такая дырочка в паркете была, круглая, вот такой приблизительно величины, — Роза Михайловна сложила большой и указательный пальцы в кружок. — В нее было стекло вставлено, кусочек, а под ним на ярко-розовом фоне серебряный цветочек. Кто-то сделал, непонятно только зачем.

— Секретик.

— Да, ты и тогда так сказала. Даже закричала, что ты же знала, знала. Там нотариус подбежала, еще какие-то люди, что в этой комнате сидели, помощники её, наверное. А ты все прыгаешь, кричишь. Так неудобно было! Ты маленькая такая непослушная была! Впрочем, сейчас ничуть не лучше. Там все тоже удивились, рассматривали. А как по мне — вовсе ничего особенного, паркет кто-то испортил дорогой, смотреть еще на это. Да и так, вообще. Подумаешь, ребенок похулиганил, что тут такого. Но на тебя они не ругались, только бы попробовали, я бы им устроила тогда…

— Ладно, мам, пошли, я уже отдохнула. Мы с тобой в кондитерскую собирались.

Всю дорогу, пока они с мамой не расстались, Элька гнала от себя мысли, переполнившие голову от услышанной истории. Если Роза Михайловна заметит, что с ней что-то не то — от причитаний и поездки к родителям будет не отвертеться. Мама и так обиделась, что она не хочет навестить отца, а завтра отправиться с ней на дачу. Мама давно привыкла, что мир существует только для ее удобства и желаний.

Дома Эля распаковала роскошный торт, заварила чай и глубоко задумалась.

Что она такое увидела? Зима, лошади, кучер. Это же явно было не сейчас. А когда? Давно, наверное, раз Калининского проспекта еще не было. А почему вдруг такая картинка? Раньше подобного не случалось никогда. Может потому, что город безлюден? Не надо следить за машинами перед носом, уворачиваться от прохожих в толпе? Одни вопросы — и никаких ответов. С ней последнее время явно что-то не то. Честно говоря, уже становится страшно. Может, она сходит с ума все же? Пора к врачу? Так-то, она не припоминает, чтобы у них в семье кто-нибудь страдал душевными расстройствами. Что ж, всегда бывает кто-то первым. И это будет она. Но почему именно сейчас? А может, на нее так повлияло то, что приключилось в Бразилии? Так себе объяснения. Но других и вовсе нет. И вот эта мамина история про какой-то секретик. Странно, что именно это слово тоже пришло ей на ум во время рассказа. Чертовщина какая-то. Надо побыстрее все выкинуть из головы и забыть. Говорят, сладкое помогает успокоиться и благоприятно действует на мозговую деятельность. Поэтому сейчас она будет есть торт и наслаждаться жизнью.

Что лукавить самой с собой. Сначала она ждала Стаса. Да еще как. Ей до смерти хотелось опять увидеться с ним, заглянуть в зеленые глаза, обнять, услышать его голос: низкий, но не глухой, наоборот, звонкий, очень мужской. Но все между ними случилось так внезапно и стремительно, что сейчас уже, через несколько дней, ей стало казаться, что вовсе ничего и не было. То был сон, вернее, продолжение другого сна. Или так — мечты, иллюзия. Она даже сама поверила в это. Просто, она все придумала! А ничего и не было. Потому его звонок стал для нее даже отчасти сюрпризом.

— Прости. Не мог позвонить раньше. Как я и думал, со связью там плохо. Но я уже вернулся. И очень хочу видеть тебя. Чтобы увериться, что это был не сон, ты правда есть.

Он словно озвучил ее мысли. Но ладно, это все неважно. Главное, она опять увидит его, он тоже есть!

— Хочешь, приезжай.

— А может, ты ко мне? Ты «Джокер» смотрела? Давай вместе, у меня есть домашний кинотеатр и мягкий диван.

От такого заманчивого предложения она, конечно, отказаться не смогла. Тем более, что про «Джокера» тоже что-то слышала, и сама собиралась посмотреть.

Станислав жил у метро Речной вокзал, сразу за парком в новом красивом доме. Квартирка оказалась совсем маленькая, но очень уютная и мужская, с минимумом мебели и серыми обоями на стенах.

— В кредит купил, когда с женой расстались, еще долго платить.

Диван действительно у него шикарный, большой и очень мягкий. Элька уютно устроилась под пледом, рядом на столике стояла ваза с фруктами, конфеты и чай. Стас возился у телевизора. Наконец, тоже присоединился к ней. На экране появилась надпись: «Сонечка. 1910—1917». Эля удивилась. Они же хотели посмотреть «Джокер». Какая Сонечка? Но содержание быстро захватило ее. Тем более Стас рядом, с ним тепло, комфортно, и вовсе все равно, что смотреть.

Сонечка носилась по квартире как угорелая, как совсем девчонка, наплевав на статус замужней тонной дамы, к которому так долго приучал ее обожаемый муж Лев Аркадьевич. Да и было чему радоваться: она даже не ожидала, что все получится так замечательно. Жилище попросторнее им нужно было давно. Уже полтора года, как их стало четверо, и детям, конечно же, требуется большая комната. Да и Нюше, их няне, следует теперь спать отдельно. Мария Львовна и Борис Львович должны иметь все самое лучшее, красивое и удобное, ничуть ни взирая на то, что одной пока только три года, а второму и вовсе — полтора.

Двадцатилетняя Сонечка была женой сорокаоднолетнего женского врача Льва Аркадьевича Левинсона, у них было двое детей, и они, наконец, переезжали в квартиру, полностью отвечающую потребностям их семьи. Лев Аркадьевич происходил из семьи давно обрусевших немцев, врачей. Гинекологами были и его дед, и отец.

Дом восхитил супругов сразу. Весь новенький и совершенный, как игрушка на рождественской елке. Еще никто никогда не жил в этих просторных комнатах, не купался в огромной, серого мрамора ванне, по размерам приближающейся к фонтану в загородном поместье, не готовил в обширной кухне с выходом на черный ход, ведущий в арку. Черным ходом должна пользоваться прислуга, чтобы не таскать через роскошное, с коврами на лестницах и живыми пальмами в кадках, парадное, корзины со снедью.

Квартира номер три в бельэтаже, которую семья Левинсон оставила за собой, вся сияла чистотой и новизной в ожидании своих хозяев.

Домовладелец постарался, не поскупившись на интерьере. Отделка комнат радовала разнообразием, каждая была настоящим произведением искусства, продуманным и воплощенным.

При входе в квартиру справа располагалась огромная гостиная с эркером, стены в ней были оклеены изумрудного цвета шелком, а потолок меж лепных карнизов искусно расписан маслом: цветами и фруктами.

За гостиной помещался домашний кабинет Льва Аркадьевича. В нем потолок и нижняя часть стены из дорогого красного дерева. Комната получилась совершенно мужская. Здесь будет размещена и библиотека. Сонечка уже представляла, как уютно Левушке зимними вечерами курить трубку в мягком кресле за чтением фолианта в сафьяновом переплете.

Всю центральную часть квартиры занимала преогромная столовая-зала. Размеры ее были таковы, что при нужде можно было бы даже танцевать, парами пятью-шестью. Но это Сонечка отметила так, про себя, поскольку ее супруг танцев не жаловал, почитая это занятие пустым и для семейных серьезных людей негодным.

За кабинетом, соединенная с ним второй дверью, спальня, тоже большая и светлая, с окнами на улицу. Ее стены обиты тончайшим батистом, а с потолка весело улыбаются хозяевам вылепленные пухлощекие амурчики с луками в руках. Вся комната выполнена в бело-розовых тонах и напоминает роскошную коробку от конфет.

В детской, сразу за хозяйской спальней, как и положено, стены веселые, ситцевые, а роспись потолка радует ангельскими ликами.

Еще в их новой квартире были при кухне три комнатушки для прислуги, огромная ванная комната и, отдельные для хозяев и прислуги, удобства. Прислуге ванной комнаты не полагалось, свои гигиенические надобности они должны были справлять в бане, куда хозяева отпускали раз в десять дней. Так было принято во всей Москве, а Лев Аркадьевич почитал себя строгим и неукоснительным хранителем московских обычаев и традиций.

За ванной комнатой, в самом углу, с окнами, выходящими на задний двор, были еще две небольшие смежные комнаты. Отделаны они, в отличие от остальных апартаментов, самым скромным образом: белый потолок, стены в израцах, не паркетный, ценных пород дерева, а просто каменный пол, раковина с водой. Это рабочий кабинет Льва Аркадьевича, где доктор будет принимать своих пациенток.

Наконец была куплена и расставлена роскошная мебель, и семья переехала — зимой, когда на улицах возвышались белоснежные мохнатые сугробы, между которыми с трудом пробирались лошади, запряженные в коляски и сани. От дыхания лошадиные морды окутывались голубоватым паром, а на челках появлялся иней. Казалось, все лошади в городе мгновенно состарились и стали совсем седыми.

Закутанная в беличью пелерину Сонечка ехала в коляске с детьми и няней. На московские улицы посматривала свысока, в душе страшно гордясь своей новой квартирой, доступной далеко не каждому. Уж она сделает все, чтобы ее новый дом стал уютным и удобным для родных, которых она так нежно любит. В гости к ним будут ходить только самые интересные и уважаемые люди. Ее квартира превратится в настоящее гнездо, в которое все всегда будут стремиться, потому что там хорошо. А еще потому, что всем захочется обязательно познакомиться и подружиться с очаровательной хозяйкой, ею самой, Сонечкой.

Замуж Софья Сергеевна вышла четыре года назад, всего в шестнадцать, и до сих пор еще, занятая в основном детьми, к статусу своему, замужней дамы и хозяйки, привыкнуть совсем не успела. Но теперь все, конечно, переменится. Она вступает в новую необыкновенную жизнь, где наверняка ее поджидают приятные перемены и удовольствия.

Первые недели на новом месте получились, понятно, трудными. Прислуга, в лице няни, горничной, кухарки, а также неоднократно призываемого на помощь дворника, целыми днями занималась передвижкой мебели, разборкой вещей и посудой. Сонечка вынуждена была большую часть времени проводить с детьми. Хорошо, что позади их нового дома оказался обширный сад, вплотную примыкающий к забору, за которым виднелся красивый особняк. В этом саду Сонечка и просиживала ежедневно пару часов на скамейке с затейливо вырезанной спинкой, играя с Борюшкой и наблюдая, как Маша с помощью железного совка строит из снега избушку на курьих ножках.

Наконец, каждая вещь в доме заняла свое, положенное ей место. Оправленные в тяжелые рамы картины, уже казалось, так всегда и висели на стенах гостиной и столовой. Книги в кабинете расположились тесными рядами, сразу сделав безликую комнату обжитой, домашней. Прислуга вернулась к своим непосредственным обязанностям, Лев Аркадьевич вновь обратился к пациенткам, и жизнь на новом месте начала постепенно налаживаться, приобретая черты размеренности и завершенности.

Лев Аркадьевич поднимался достаточно рано, выпивал чашку кофе с булочками, и уже часов с десяти занимался своими больными. В первой комнате приемной через неделю после переезда стала вести дела обычная его медсестра Дарья, которая встречала пациенток в просторной передней, открывая на их звонки, и провожала через почти всю квартиру в кабинет.

Такое положение вещей оказалось несколько неожиданным для Сонечки, поскольку раньше Лев Аркадьевич кабинет имел в городе, отдельный от квартиры.

Случалось, пациентки опаздывали или приходили раньше. В коридоре перед кабинетом даже пришлось поставить массивный кожаный диван, на котором иногда сидели дамы, потерявшиеся во времени.

Сонечка вставала поздно, когда дети с нянюшкой, уже позавтракав, гуляли. Долго слонялась по дому в простых домашних одеждах, свой шоколад пила в спальне.

К обеду, правда, все собирались, и Сонечка обязательно уже была убрана, прихорошена. Пока дети после обеда спали, она частенько выбиралась в город посмотреть, что нового появилось в Верхних рядах у Красной площади или выпить кофе в кондитерской на Арбате.

Вечером, когда Лев Аркадьевич окончательно освобождался, они посещали театры, концерты, ходили в гости или принимали у себя. В дни, когда их столовая вечером наполнялась гулом голосов, детей уводили пораньше, и няня Нюша оставалась с ними до тех пор, пока вечеринка у хозяев продолжалась, а могла она иногда затянуться далеко за полночь.

Не очень нравилось только Сонечке то обстоятельство, что иногда за Львом Аркадьевичем присылали от пациенток, совершенно не взирая на время и занятия мужа на тот час. Лев Аркадьевич покорно вздыхал, целовал Сонечку и, не обращая внимания ни на что, отправлялся по своим врачебным обязанностям. Неоднократно случалось Сонечке вдруг остаться одной с полным домом гостей. Но постепенно она привыкла и прекрасно справлялась со своей ролью радушной хозяйки.

Еще, как уже было сказано, немного нервировало Сонечку, как пациентки, приходящие к ее мужу, проходили в сопровождении Дарьи через всю квартиру, чтобы добраться до кабинета, а иногда еще и сидели на диване перед дверью какое-то время, ожидая своей очереди. В основном это, конечно, были дамы знакомые, жены друзей Льва Аркадьевича, из постоянного окружения и Сонечки, с кем она встречалась в театрах и на вечерах. Частенько Сонечка даже поила пациенток чаем, пока они ждали, выспрашивая свежие новости и обсуждая модные новинки.

Но частое присутствие посторонних людей в доме все-таки несколько тревожило Сонечку, и она неоднократно обращалась к мужу с предложением сделать отдельный вход в кабинет с улицы. Тот каждый раз обещал обсудить этот вопрос с домовладельцем, но тут же забывал, занятый своими более важными делами.

Между тем, иногда дамы на прием приходили с мужьями, и Сонечке было неловко, что мужчины видят изнутри их, так сказать, домашность. А еще редко, но посещали Льва Аркадьевича дамы и вовсе непонятные, курящие как мужчины вонючие пахитоски и визгливо хохочущие за стеной кабинета. «Актрисульки», — крестилась прислуга, а иногда до Сонечки и вовсе шепотом доносилось совсем грубое — «содержанка».

Но в целом, быт наладился, и жизнь потекла размеренно и монотонно, все глубже затягивая Софью Сергеевну в совсем обыденное, расписанное по часам существование.

Так прошло пять лет, детки подросли, а других Бог пока не давал. Сонечка жила привычно, размеренно, достойно. Ей уже исполнилось двадцать пять, и Софья Сергеевна считала себя успешной, состоявшейся московской дамой, имеющей прекрасного мужа, квартиру, и детей. Иногда даже она стала разрешать себе гневно щуриться, призывая к порядку, молоденьких кокетливых барышень, чрезмерно, как ей казалось, кокетничающих с кавалерами на вечерах, в театрах или на порогах модных магазинчиков. Где-то шла война, но это совсем не коснулось московского общества, жившего по давно сложившимся привычкам.

Лев Аркадьевич тоже, похоже, привык к своей новой квартире и кабинету, куда не нужно больше ехать с утра через несколько улиц, причем в любую погоду. Здесь же, проснувшись и приведя себя в порядок, он уже минут через пятнадцать мог сидеть в своей приемной, чтобы встретить свою первую за день пациентку. От такой удобной жизни Левушка несколько оплыл, обрюзг, или так только казалось Сонечке, а на деле это были естественные возрастные изменения, ведь ее Левушке исполнилось уже сорок шесть.

Так же Сонечка стала замечать, что по вечерам муж стал подолгу задерживаться в своем домашнем кабинете, иногда даже оставался ночевать там на огромном уютном диване или возвращался в их общую спальню так поздно, что сама она уже спала.

Воспитанная маменькой в правилах строгих, а также приверженная бытующему в те времена меж московских дам мнению, что страстными могут быть только уличные девки, да выросшие среди коров и коз крестьянки, Сонечка происходящим переменам особого внимания не придала. Даже внутренне порадовалась, что супружеские обязанности теперь ей приходилось исполнять намного реже, что как нельзя лучше соответствовало ее темпераменту или, скорее, его отсутствию.

Однако, радость Сонечки, скорее всего, оказалась преждевременной. Пока она бродила по модным лавкам, играла с детьми и предавалась столь приятному иногда ничегонеделанью, за стенами врачебного кабинета кипела, видоизменялась какая-то своя жизнь, со своими собственными законами и страстями.

Однажды Сонечке привелось увидеть, как из кабинета после того, как там долго шел какой-то спор на повышенных тонах, выскочила вся в слезах нарядно одетая дама из тех, за спиной которых недовольно морщилась прислуга. Оставив без внимания обращенные к ней вопросы Сонечки и предложения помощи, решительно устремилась к входной двери, в которую почти выбежала. Сонечка поспешила в кабинет, чтобы узнать у мужа причины столь глубоко расстройства незнакомки, но добраться до Левушки ей не удалось, потому что еще в первой комнате она была остановлена верной доктору Дашей, которая заявила, что Лев Аркадьевич сейчас занят и беспокоить его решительно нельзя.

Кстати, и сама Даша в последнее время вести себя стала странно, могла прикрикнуть на прислугу. А при встречах с Сонечкой отворачивалась, высоко вздергивала курносый нос и, казалось, даже фыркала как кошка. Сонечка, отчаянно жалевшая Дашу за необходимость работать, относилась к той снисходительно, полагая, что подобное поведение объясняется усталостью медсестры и регулярным недосыпанием. Прислуга же Дашу возненавидела люто и каждодневно шушукалась на кухне на ее счет, замолкая только при приближении хозяйки. В общем, в тесном мирке их уютной квартирки зрели какие-то процессы, пока еще скрытые от глаз Сонечки, а в воздухе уже чувствовались первые раскаты подступающей грозы.

Примерно в то же время у Льва Аркадьевича появилась новая пациентка, Елизавета Федоровна, жена инженера-путейца. Правда, прислуга сразу зашепталась: не жена она ему вовсе, не венчаны. От мужа из поместья сбежала, уже пару лет как. Но Сонечка властно пресекла ненужные грязные слухи. Лизонька, хрупкая блондинка с прозрачной, как тончайший фарфор кожей, была в тягости. Супруги ждали первенца, но Лев Аркадьевич очень за Лизоньку опасался, поскольку сердце у нее было совсем слабенькое, а роды предстояли, по всему, тяжелые, о чем часто и рассказывал домочадцам за обеденным столом, сокрушаясь о непредусмотрительности и чадолюбии анемичных московских дам.

На прием к врачу Лизоньку всегда сопровождал муж, Николай Михайлович. В кабинете Лизонька засиживалась подолгу, тщательно запоминая рекомендации и поучения своего доктора. Все это время, иногда составлявшее больше двух часов, ее муж терпеливо просиживал на кожаном диване в коридоре, углубившись в «Московские Ведомости», но одновременно чутко прислушиваясь к еле слышному из-за дверей разговору. Проходящая часто мимо него по домашним надобностям Лизонька иногда ловила устремленный на себя взгляд серых глаз, отчего как-то смущалась и чувствовала себя не совсем покойно.

Внешность Николай Михайлович имел самую импозантную: высокий, стройный, с темными, зачесанными назад, блестящими волосами, завивающимися в колечки возле воротника костюма. Смотрел он на Сонечку по-доброму и доверчиво, как мальчишка. Но одновременно — как казалось временами Сонечки — по-мужски дерзко. А еще Николай Михайлович был молод, очень молод, всего лишь года на два-три старше самой Сонечки.

Когда его хрупкая нежная женушка, наконец, выходила из кабинета, он, отбросив в сторону газеты, всегда поспешно кидался ей навстречу, чтобы поцеловать в щеку и закутать в лежащую рядом с ним на диване шаль. Случалось, Сонечка становилась свидетельницей этой сцены, и всегда поражалась мгновенно загоравшемуся в глазах мужчины обожанию, которое беззастенчиво изливалось на жену.

Однажды, когда Николай Михайлович в очередной раз устроился на диване, готовый ждать свою Лизоньку хоть всю жизнь, Сонечка предложила ему испить с ней кофе. Мужчина сначала удивился, растеряно заморгав длинными темными ресницами, но почти сразу согласился, и они удобно устроились в гостиной за чайным столиком. Сначала разговор шел о пустяках: припоминали общих знакомых и обсуждали модные в том сезоне театральные премьеры. Но постепенно беседа коснулась Лизоньки, о которой ее муж готов был рассказывать часами, до небес превознося красоту и душевные свойства. Улучив подходящий момент, Сонечка смогла, наконец, задать вопрос, который мучил ее уже давно:

— Скажите, сударь, а как же ваша Лизонька не боится детишек заводить, Лев Аркадьевич считает ее очень слабенькой?

— Да, сударыня, я тоже очень опасаюсь, все время Лизоньке о том твердил. Но она заладила одно: хочу, да хочу детей от тебя, и на все ради этого готова. А коли ты, говорит, не позволишь мне, так вовсе руки на себя наложу, потому как жить с бесплодной женой для мужчины грешно, надобно расставаться, а без тебя мне все равно жизни не будет. Я ей — никогда тебя не брошу, сколько семей без детей живут, тем более и у тебя, и у меня племянники есть. А она уперлась, и всё! Я теперь каждый день, сударыня, как последний живу, так за нее опасаюсь.

На секунду Сонечке даже почудилось, что в глазах мужчины мелькнули слезы, но, вероятно, только почудилось, так как проявлять свои чувства на людях, в те времена московскими нравами не дозволялось.

После этого случая, кофе или чай Сонечка с Николаем Михайловичем пили часто. Бывало, к ним присоединялись и освободившийся между двумя пациентками Лев Аркадьевич с Лизонькой. Тогда к чаепитию, по настоянию гостьи, приводили и детей, с которыми она с удовольствием возилась.

Между семьями образовались и крепли похожие на дружеские узы, что подкреплялось еще и тем, что обе семьи относились приблизительно к одному слою московского общества. Грязные сплетни остались неизвестны чопорному Льву Аркадьевичу, да и сама Сонечка не поверила. Иногда дамы даже вместе ходили по лавкам, или встречались за столиком в кондитерской. Но случалось это все реже, поскольку у Лизоньки скоро уже приближался срок.

Между тем, Лев Аркадьевич вовсе перестал посещать супружескую спальню, предпочитая почти все время ночевать в кабинете. На недоуменные вопросы Сонечки ссылался, как правило, на чрезвычайную загруженность и усталость.

Иногда, правда не очень часто, Софья Сергеевна, конечно, ощущала недостаток интимного мужского общества. Ворочаясь одна на громадной, в полкомнаты, кровати, она, внезапно, начала ловить себя на том, что не ласковые глаза и руки Льва Аркадьевича мнятся ей в темноте, а совсем другие, незнакомые, но желанные. Иногда ей казалось, что на нее смотрят дерзкие серые глаза, а ее собственные пальцы стараются разгладить завитки темных полудлинных волос. Оплывшие формы Льва Аркадьевича в темноте стирались, заменяясь на другой силуэт, в котором Сонечка с ужасом узнавала Николая Михайловича, мужа ее подруги Лизоньки. Сонечка всячески гнала от себя подобные то ли сны, то ли грезы, никому о них не рассказывала. Но при встречах с Николаем Михайловичем, иногда не ко времени припомнив ночное, бывало, вспыхивала и краснела как девочка, встречая в ответ недоуменный дерзкий взгляд серых глаз.

И вот случилось событие, в миг разметавшее на осколки так заботливо выстроенный Сонечкой мирок, в котором она давно успешно замкнула себя от тревог и волнений внешнего мира. Происшествие это неожиданным стало только для нее, но не для прислуги, и скорее всего даже не для пол-Москвы их знакомых, которые намного лучше Сонечки оказались осведомлены о личной, скрытой от глаз жены, жизни ее супруга.

Как-то днем Сонечке потребовалось немедленно спросить мужа о чем-то важном для домашних дел. Пациенток у него на тот момент не было, это Сонечка знала точно. Потому и позволила себе зайти к нему в кабинет стремительно и не постучавшись. Картина, которую она там застала, сначала ввела ее в недоумение, но уже в следующие секунды навечно врезалась в память, чтобы потом регулярно вспоминаться и мучить всю ее жизнь.

Первое, что она заметила, была спина Льва Аркадьевича, стоящего лицом к письменному столу. Брюки Левушки были спущены, а талию его обвивали две женские ноги в белых чулках с сиреневыми подвязками, на ногах красовались тоже белые лаковые ботиночки с большой круглой пуговицей сбоку. Почти такие же ботиночки, только коричневые, были и у самой Сони. Лев Аркадьевич сопел, пыхтел и дергался, женщина, это без сомнения, была Дарья, сладострастно стонала Левушке в тон.

Соня так испугалась, что на секунду даже потеряла представление, что именно она делает. Схватив со стоящей у двери этажерки, куда приходящие на прием дамы обычно складывали свои сумочки, конфетницу, она запустила ей в отвратительно дергающуюся спину мужа. Латунная вазочка была весьма тяжелая. После удара Лев Аркадьевич резко обернулся, но Сонечка уже захлопывала дверь. Вбежав в свою спальню, она повалилась на кровать и зарыдала так, как кажется, не рыдала еще никогда.

Но вот по коридору быстро, почти бегом, прошумели женские шаги. В спальню ворвалась медсестра Даша:

— Рыдаешь тут, воображаешь, какая ты несчастная. Не воображай. Твой муж всю жизнь с женщинами путался, и со мной, и с пациентками даже. У него вон двое детей незаконных, один от актрисы, а другая — от вашей же бывшей уборщицы. А ты все ничего не замечаешь, живешь себе как в раю. Так вот тебе, получай, кончился твой рай, я давно тебе собиралась глаза открыть, только случая удобного не представлялось. Знай теперь, что ни одна ты у него, а только из многих. Поймешь теперь, как любимого со всеми остальными делить…

В комнату почти вбежал взволнованный Лев Аркадьевич:

— Дарья, можете идти домой, на сегодня я вас отпускаю.

Напоследок облив Сонечку презрением и злобой из-под узко сощуренных глаз, Даша вышла из спальни, и совсем скоро щелкнул замок входной двери. Супруги молчали.

— Сонечка, — решился, наконец, Лев Аркадьевич, — прости меня, ты же должна понимать, что эта девка для меня ничего не значит. Люблю я только тебя и детей.

— Нет, не продолжайте. Я сегодня же соберу вещи, детей и уеду в поместье к маменьке, — дрожащим голоском перебила его Софья Сергеевна.

Лицо Льва Аркадьевича покраснело от прилившей к щекам крови:

— Что еще выдумала, никуда не поедешь. Вернее, не так, ты в своих решениях вольна, можешь оправляться куда хочешь, но детей я тебе не отдам. Ишь, чего надумала. Дети мои и останутся со мной при любых обстоятельствах. А тебя на всю Москву ославлю сбежавшей от родного мужа, не будет тебе жизни после этого, даже не надейся, и детей никогда больше не увидишь. Да и некуда тебе ехать, маменька твоя и так концы с концами еле сводит, и то — с моей помощью, вдвоем вам там не прожить. Но попробовать можешь, препятствовать не стану, но и обратно не приму.

— Но как же так, помилуйте, сударь, Вы же законный муж мне, венчанный, значит всегда обязаны любить только меня. Вы мне изменяете, дети у вас вон, говорят, незаконные на стороне есть, а вы, вроде как, и не стесняетесь вовсе, еще и меня виноватой хотите представить.

— Ну и что, так все живут. Дело ваше такое, бабское — терпеть и детей рожать, больше вас ни о чем не спрашивают. Экая невидаль, дети, да у меня первый сын, от горничной, еще в шестнадцать был. А на сегодня — кроме твоих, еще пятеро.

— И вы так спокойно — мне, вашей жене, об этом рассказываете?

— А чего тут стесняться? Твое дело молчать и слушаться. Так что, ты эту блажь из головы выкинь, бежать тебе некуда и не к кому. Ладно, поговорим еще, у меня пациентка через пять минут.

Оставшись одна в спальни, Сонечка поплакала еще, но правоту мужа признала, деваться ей действительно некуда. Придется терпеть. Но хватит ли у нее сил на это? Об этом никогда не узнаешь, пока не проверишь. К обеду Сонечка вышла такая же, как всегда, спокойная. Свои хозяйские обязанности осуществляла исправно, и по довольному лицу Льва Аркадьевича догадалась, что усилия ее он заметил и оценил.

Вечером, вопреки обыкновенности, муж появился на пороге спальни. Софья Сергеевна, хоть и настроившая себя на примирение и подчинение, подобного не ожидала и скромно попросила Льва Сергеевича удалиться, чтобы дать ей немного времени прийти в себя. Но ее просьбам он не внял, а завалился в постель и взял грубо, как уличную девку, толком и не раздевшись. Сонечка даже не предполагала раньше, как может быть равнодушен и отстранен ее супруг. Утвердив подобным образом свою физическую силу и власть над женой, Левушка перекатился на спину и уже начинал звучно похрапывать, но Соня осмелилась обратиться к нему с просьбой:

— Левушка, я буду тебя во всем слушаться, все поняла. Но очень тебя прошу, прогони хотя бы Дарью. Как она по нашему дому ходить будет, мне и детям в глаза смотреть?

— Еще чего, — полусонно пробормотал муж, — она десять лет со мной, как работала, так и будет работать. А ты, если не нравится, ну как хочешь… мне это все равно.

С этого дня жизнь Софьи Сергеевны полностью переменилась. Нет, по видимости все осталось также, но внутри у нее что-то надломилось, не видела она больше гармонии и радости в своем существовании, а только фальшь и муку беспросветную.

Глава четвертая

Фильм закончился, на экране замелькали титры, почему-то на английском языке. Стас выключил телевизор.

— Круто, да? Как думаешь, что все-таки Артур сделал?

— Какой Артур?

— Да Джокер же! Ты что, спала?

— Нет, я смотрела. Но ты же другой фильм поставил, совсем с другим названием.

— Каким?

— Про Сонечку.

— Ты что, про какую Сонечку? Мы с тобой Джокера смотрели.

— Да нет же, я же видела, — у Эльки на глазах заблестели слезы, ей стало страшно. Опять что-то не то. Словно она попала в какую-то сказку или книгу, которые еще не читала. Или как в детстве, когда боишься темноты, вдруг из нее сейчас кто-то выпрыгнет? Но тогда можно было побежать к родителям. Куда бежать ей сейчас?

— Я не понимаю, что ты видела? — Стас попытался обнять ее, но Элька метнулась в сторону, как напуганный зверек.

— Я видела фильм про Сонечку. Все происходило в Москве, и там был тот дом, где мы вчера с мамой…

— Не понимаю, о чем ты, правда! Смотри, — Стас включил фильм с начала. На экране был «Джокер». Элька вздрогнула и зажмурилась. — Ты просто проспала все это время и видела сон. А я так увлекся и не заметил, что ты задремала. Пойдем, я тебя ужином кормить буду, вкусным, я старался.

Вообще-то Элька уже решила ехать домой. Ей сейчас ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни даже разговаривать со Стасом. Хотелось забиться в свою нору и там, в одиночестве, обдумать, что с ней такое произошло сейчас, а самое главное — что делать дальше. Но Стас был таким милым, таким галантным, смотрел на нее с таким обожанием, что она не устояла.

За действительно вкусным ужином она слегка расслабилась и даже стала получать удовольствие от беседы. А Станислав рассказывал о себе.

— Мама меня поздно родила. Есть еще два старших брата. У нас в семье, знаешь, много интересного было. Мою бабушку во время войны в Германию угнали. Она там работала у какого-то немца в доме. Он вдовец был. На войне ранение получил, домой вернулся. И там у них такая любовь случилась, как только в кино показывают, — при слове «кино» Элька вздрогнула. — Мама моя родилась в июне сорок пятого года, представляешь? В Германии. Уже после нашей победы.

— Бабушка там осталась жить?

— Нет, в том-то и дело. Дед очень этого хотел и ее уговаривал, да и она тоже только об этом и мечтала, любила его сильно. Но у нее родители здесь остались, сестры. Она решила съездить проведать их, с середины войны ничего про них не слышала, даже живы ли. Не знала, что ее ожидает тут.

— А что было?

— Да, может, и лучше, чем в других таких случаях. В лагерь не попала. Сначала в Тобольск сослали жить, позже сюда вернуться смогла, домой. Но больше ее туда, в Германию, конечно, не выпустили. Здесь осталась, дочь растила. Как у всех.

— А как же любовь? Замуж потом вышла?

— Нет, никогда. Так и осталась верна своему Гансу.

— Гансу? — Элька почувствовала, как к щекам прилила кровь.

— Да это я так, образно. Я не знаю, как деда звали по-настоящему. Даже мама не знает. Бабушка скрывала и вообще старалась эту историю посторонним не рассказывать, времена такие были, ты понимаешь….

— Ты немецкий язык знаешь?

— Знаю. И мама, и братья. Учились. Вроде, дань памяти вот предку.

— Да, времена тяжелые были. А ты больше ничего про деда не знаешь, как его жизнь дальше сложилась?

— Говорили, бабушка сначала имела какие-то контакты с ним, в первые годы. Они переписывались и надеялись на встречу, ждали. А потом он, вроде, женился и дальше уже я не знаю.

— Вот, а ты говоришь, любовь. Какая же это любовь, если он потом женился, да и до этого был, вдовец же?

— А ты считаешь, любовь одна должна быть, раз — и навсегда? Так только в сказках, не?

Элька вспомнила Лукаса. Тогда ей казалось, что да, навсегда. А если бы он был жив, может, так и было бы все? Навсегда. Сейчас ей уже так не кажется. Она запуталась.

— Я не знаю, возможно, я вообще очень мало знаю того, в чем могу быть уверена. — Стас удивленно глянул на нее, но промолчал.

Утром Стас перед тем, как отправиться на работу, завез Эльку домой. Но ей не захотелось сразу в пустую квартиру. Солнышко светит, раннее утро, давненько она в такое время не оказывалась на улице. Она устроилась на лавке недалеко от собственного подъезда. Можно все не торопясь обдумать.

И так. Что же все-таки это было. Она действительно заснула и увидела сон про Сонечку? Смешно, сон-Сонечка, слова почти одинаковые. Сонечка жила как раз в том доме, возле которого они сидели с мамой на лавке. Там на улице ей стало плохо, потому что она увидела, как наяву, тот момент, когда Левинсоны только подъезжали к дому, где собирались жить. Непонятно. Или тут вот наоборот. Сон ей приснился после того, когда что-то показалось там, возле дома. И еще тот мамин рассказ про вазы, секретики. Но вот она сама поклялась бы кому угодно, что вовсе не спала. Она отлично помнит громадный экран телевизора перед собой. Она пила чай, на блюдце остались фантики от конфет и огрызок яблока, отчетливо помнит. Но как такое может быть? Стас смотрел, получается, один фильм, а она в нескольких сантиметрах от него другой? Опять чертовщина какая-то. Морок. Если бы ей кто-то попытался такое рассказать — она бы ни за что не поверила. Пора к врачу? Какому? С кем можно посоветоваться? Да такое и не расскажешь никому, засмеют или в психушку отправят. Только не маме! Она точно с ума сойдет.

Кто-то хлопнул ее по плечу. Элька чуть не подпрыгнула от страха, даже сигарету выронила. Перед ней стоял мужчина средних лет с грязной бородой, в разодранном сбоку плаще. Бомж.

— Хозяйка, подай на хлебушек.

Элька вытащила полтинник. Бомж сграбастал деньги и нагнулся за оброненной ей сигаретой. А она поспешила в квартиру. Еще таких встреч ей не хватало. Дома она шлепнулась в кресло и включила телевизор. Фильм про Сонечку пошел ровно с того кадра, на котором остановился вчера у Стаса.

Стараясь хоть немного отвлечься от тягостных для души раздумий, теперь Сонечка старалась как можно больше времени проводить вне дома. Сама подолгу гуляла с детьми, водила их в располагавшийся совсем недалеко зоопарк, где они с удовольствием рассматривали запертых в клетках диковинных животных. Потом дети катались на маленьких пони под строгим присмотром добродушного деда с кнутом, засунутым за голенище сапога, а Сонечка поджидала их на лавке возле входа. Вокруг нее галдели чужие дети, скользили под руку с кавалерами барышни и дородные матроны, которых мужья привели полюбоваться зверюшками и просто погулять. Все были счастливые и довольные, какой была недавно и сама Сонечка. Но сейчас места в этой смеющейся толпе для нее не было. Ей казалось, что она выброшена на обочину, где и будет оставаться всегда, покинутая и непонятая всеми.

Когда дети занимались уроками или отдыхали, Сонечка, если погода позволяла, выходила одна и долго слонялась по улицам, бесцельно глазея на витрины и людей вокруг. В плохую погоду — одиноко сидела в спальне, наблюдая сквозь дождь за окном, как качаются деревья в находящемся через улицу от них маленьком парке, в котором терялся затейливо отделанный каменный особнячок. Хозяева особняка в Москве почти не жили, наезжая только временами, и Сонечка с ними знакома не была.

Где-то через неделю, ночью, когда в доме все уже спали, вдруг позвонили с центрального парадного. Заспанная горничная открыла. Прислали за Львом Аркадьевичем. У Лизоньки началось.

Домой доктор вернулся через день с серым от усталости лицом. На вопросы Сонечки только отмахнулся:

— Плохо все. Родила с грехом пополам девочку. Сама — не жилица, думаю, совсем ослабла, не восстановится.

Лизонька прожила еще только неделю. Хоронили ее на Ваганьковском. Николай Михайлович стоял бледный и потухший. Холодный ветер теребил его длинные вьющиеся волосы. Еще в церкви, когда Лизу отпевали, Сонечка заметила, как дрожат у ее мужа руки, а серые глаза смотрят куда-то внутрь себя, где видит он не то, что вершится вокруг, а, наверное, другое, всем вокруг невидное и недоступное.

— Как бы с собой чего не сделал, совсем плохой. И чего убивается, не пойму, возьмет себе другую, вон сколько барышень подросло, — тихо прошептал рядом Лев Аркадьевич, и такое отвращение почувствовала к нему Сонечка, что чуть не вырвала руку, не забилась в истерическом припадке, с трудом только обуздав себя.

Недели через три после похорон Лев Аркадьевич, немного простудившийся в последние дни, приказал Сонечке навестить Николая Михайловича, извинившись за его болезнь, одной:

— Положено, дорогая, мы же общались. Принесешь еще раз соболезнования, посочувствуешь и от меня передашь.

Сонечка противиться мужу не могла и покорно поехала на Молчановку, где в деревянном добротном доме жил Николай Михайлович.

Хозяина она нашла постаревшим и измученным. Все в доме выглядело каким-то тусклым, заброшенным без заботливой руки хозяйки. Николай Михайлович слонялся по комнатам как неприкаянный, оживившись только раз, когда няня принесла крохотную прелестную девочку, чтобы показать гостье.

— Я ее тоже Лизонькой назвал, как маму.

— Как же вы теперь будете, — не сдержалась Сонечка, — не надо так убиваться, у вас дочь, о ней надобно думать.

— А я и думаю, и днем думаю, и ночами, — вздохнул хозяин, — все вокруг одно только твердят: женись, девочке мать нужна. Но нет, какая мать, матери у нее уже никогда не будет, не вернуть Лизоньку, никогда. А я уж сам как-нибудь справлюсь.

— Не мучайте себя, не надо, все как-нибудь наладится со временем, вы ж молодой еще совсем, перемелется.

— Ох, Софья Сергеевна, вы — ангел, жалеете меня, Лизоньку. Какое счастье, что у вас самой все хорошо, дай Бог вам на всю жизнь всего самого лучшего, такие женщины как вы — заслуживают.

И тут Сонечка, нервы которой всё последнее время были расстроены, не сдержалась. Слезы мгновенно подступили к глазам и хлынули потоком, который решительно невозможно было остановить.

— Что вы, Сонечка, что с вами? Возможно ли, я вас обидел? О чем вы? — растерялся Николай Михайлович. В естественном порыве сочувствия он прижал Сонечку к себе, поглаживая по спине, как маленькую девочку. Повинуясь импульсу, Сонечка, захлебываясь слезами, неожиданно даже для себя самой, поведала этому почти незнакомому человеку о том ужасном, что случилось с ней за последние месяцы. Как живет она сейчас, опустив глаза вниз, потому что боится увидеть на лицах знакомых осуждение или насмешку. Николай Михайлович бережно усадил ее в кресло:

— Я не ведал, до меня не доходило. Каков подлец! Не знаю даже, что вам и посоветовать. Вы уж терпите. А когда совсем невмоготу будет — приходите вот ко мне, мы с вами чаю попьем.

— Спасибо вам, Николай Михайлович, за сочувствие, вырвалось у меня невзначай, не сдержалась, рассказать-то некому, маменька — далеко, да и не поняла бы. Вы уж извините, что в вашем горе я вас еще и собой обременила.

— В этом как раз ничего удивительного нет, горе людей сильнее ещё объединяет, чем счастье, это ж всегда так бывало, я вам точно говорю. А вы действительно, как совсем загрустите — не стесняйтесь, приходите, раз уж так оно получилось, что я наперсником, конфидентом у вас стал.

Так и случилось, что Софья Сергеевна и Николай Михайлович стали изредка встречаться. Относясь к одному кругу московского общества, они просто обязаны были появляться в одних и тех же общественных местах и на вечерах, чтобы сохранить статус людей светских, а значит, уважаемых. С грустью смотрела Сонечка, как вились на приемах вокруг Николая Михайловича мамашки московских барышень, стараясь вызвать у него интерес к прелестям своих дочек. Но Николай Михайлович пока держался, по крайней мере, о помолвке его слышно не было. На тех же приемах, иногда улучив минутку, молодые люди, бывало, уговаривались о встречах, но случались они не часто, раз в неделю-две. Софья Сергеевна и Николай Михайлович просто пили чай и болтали обо всём на свете, находя друг в друге все больше схожести и интереса. Крепли между ними от встречи к встрече невидимые узы, которые пока еще можно было считать дружескими.

Лев Аркадьевич же после упомянутой истории, не получив от Сонечки отпора и склонив ее к послушанию, совсем потерял чувство меры и такта. Бродила по всей квартире, хищно улыбаясь крупным ярким ртом наглая Дарья. Частенько Сонечка слышала, как в замке приемной поворачивался ключ, раньше Лев Аркадьевич себе запираться не позволял. Шествовали через всю квартиру, бывало, в сопровождении усмехающейся Дарьи, совсем уж непотребного вида женщины и оставались потом подолгу, по нескольку часов, в запертом изнутри кабинете.

Жизнь у Сонечки стала совсем мрачной и тягостной. Только проводя время с детьми, она еще становилась иногда самой собой, весёлой молодой женщиной, любящей и мечтающей о любви. Как-то в весенний непогожий день Сонечка сидела у себя в спальне с Машей, которая уже несколько дней покашливала, а потому капризничала. Стремясь отвлечь и развеселить загрустившую девочку, Соня придумала:

— Знаешь, когда я была маленькой, я часто делала секретики. Правда, на улице, в земле, но если ты хочешь, мы можем сделать секретик прямо здесь, в комнате. Я покажу тебе.

— Конечно хочу, мамочка, покажи скорее, мы с няней на улице тоже делали, но в комнате ведь невозможно!

— Посмотри, Мусечка, — Сонечка подвела дочку к самому углу комнаты недалеко от окна. Там, на последней паркетине, прилегающей почти к самому плинтусу, был дефект. Именно из-за него, видимо, мастер, паркет укладывающий, поместил эту досточку в самый незаметный угол. Посредине ее, наверно от сучка, было совершенно круглое отверстие, диаметром сантиметра три.

— Ой, мамочка, давай делать секретик, только я не знаю, как!

Сонечка достала из туалетного столика маленький шелковый лоскуток цвета фуксии, вырезала из него кружочек и уложила в ямку паркета. Потом они вместе с Машей вырезали из блестяще бумажки от конфеты цветочек и поместили поверх шелка. Теперь предстояло самое трудное. У Сонечки уже было припасено круглое стеклышко, приблизительно по размеру отверстия, поиграть с дочкой в секретик она собиралась давно. Но стеклышко не совсем точно совпало с ямкой. Возились они долго. Маше даже пришлось сбегать на кухню за деревянной скалкой, с помощью которой, наконец, они аккуратно, но очень плотно, вогнали стекло в ямку. У них получилось крошечное окошко в паркете, в котором на ярко-розовом лоскутке сиял серебряный цветочек.

— Здорово как, маменька, — бросилась на шею Сонечке Маша, — а давай мы никому-никому не будем говорить, это только наша с тобой тайна будет.

— А мы никому и не расскажем, на то это и секрет, — закружила дочку Сонечка.

В июне тысяча девятьсот шестнадцатого Лев Аркадьевич решил отправить Сонечку с детьми на все лето в подмосковное поместье, чтобы подышали свежим воздухом и поздоровели. В другие годы они тоже иногда семьей ездили туда, но жили постоянно там летом только дети. Сонечка и Лев Аркадьевич, оставались дома в Москве, выбираясь иногда на несколько дней. Надолго оставить свою капризную клиентуру доктор никак не мог.

Сонечка отнеслась к такому решению супруга спокойно. Сначала она даже обрадовалась, что три-четыре месяца сможет пробыть без ненавистного мужа, который уж непременно устроит во время ее отсутствия в городской квартире невесть что. Огорчало только, что столь долгое время она не сможет свидеться с Николаем Михайловичем, встречи с которым заняли в ее жизни уже существенное место. Но, впрочем, как и всегда, все было решено за нее и без нее, оставалось только покориться.

На природе, рядом с прозрачной речкой, где они с Машенькой купались вечером в нагревшейся за день воде, проводя большую часть своего времени в обществе детей, читая им красивые сказки, Софья Сергеевна и сама приободрилась. Постыдные отношения с мужем как-то отодвинулись в ее сознании, отступили, перестали казаться столь ужасающими. Ее душа освободилась от позора, против которого бессмысленно бороться, но и от любви тоже. Глупо продолжать любить того, кому это не нужно и неинтересно. Отпустив от себя любовь к Лёвушке, вернее, вытряхнув из себя, как нечто надоевшее и вредное, Софья Сергеевна почувствовала некоторое облегчение, но почти сразу же ощутила себя пустой и никчемной, невостребованной и никому ненужной. Без любви оказалось проще, но скучнее. Молодой женщине казалось, что жизнь уже прожита, и единственное, что ждет ее впереди — все так же смиряться и терпеть, ни на что более уже не рассчитывая.

В начале июля в поместье явился Лев Аркадьевич и, какое счастье, не один, а с Николаем Михайловичем, которого сопровождала няня с его девочкой. Увидев похорошевшую на воздухе Сонечку, Лев Аркадьевич, отпустив комплимент ее цветущей внешности, сжал в объятиях и, указывая на прибывших, оповестил:

— Вот, Сонечка, гости к тебе, побудут тут с месяц на воздухе, девочке полезно будет, да и веселее.

Сонечка счастливо вздрогнула в объятиях мужа, что тот отнес на свой счет и впился в ее губы показушно-страстным поцелуем.

Когда Лев Аркадьевич уехал, жизнь в поместье для Сонечки полностью переменилась, наполнившись потаенным, опасным, будто ворованным, смыслом. Дни теперь проходили опять счастливые, принося радость, давно уже потерянную в московском существовании.

Они бродили с Николаем Михайловичем по саду, собирали в обществе детей цветы в лесу, подолгу пили чай в беседке после обеда, когда все вокруг замирало и засыпало, разнежившись от жары. Молодые люди говорили обо всем на свете, спеша поведать о себе столько, сколько просто знакомые узнают друг от друга за несколько лет. Очень скоро они обнаружили у себя общность взглядов решительно на все: на природу, общество, чтение, вопросы воспитания. С каждым днем Сонечке все больше казалось, что рядом с ней человек, который предназначен самой судьбой, и что только по какому-то случайному недоразумению они не нашли друг друга раньше, совершив в своих жизнях фатальную ошибку. С Николаем Михайловичем она, конечно, своими мыслями по этому поводу не делилась, уважая его горе, но по-женски заметила, что рядом с ней он как-то помолодел и стал меньше грустить. Иногда даже на его губах появлялась улыбка, пусть и не такая смешливая, как раньше, а мимолетная и грустная, но и это тоже уже было большим достижением. Дни летели стремительно, Сонечка даже забыла, что когда-нибудь придется возвращаться в Москву. Ей казалось, что она и будет жить всю жизнь среди знойного лета, рядом с людьми, которых она так любит. Да-да, любит. Это Софья Сергеевна поняла как-то сразу в один день, но отчетливо и бесповоротно.

Однажды, когда они с Николаем Михайловичем гуляли в дальнем углу сада, а Сонечка еще попутно срезала ножницами самые красивые розы для украшения гостиной, небо вдруг вмиг затянуло тучами. Хлынул ливень, как бывает только летом, словно кто-то вверху опрокинул огромную емкость с водой, которая неожиданно пролилась на ничего не подозревавших еще минуту назад прохожих.

Убежище молодые люди нашли в ажурной беседке. От дождя она спасала только условно, крупные капли залетали и сквозь боковые витые решетки. Сонечкино светлое шелковое платье уже через несколько минут стало влажным, как и темные волосы, сложенные в затейливую прическу. Но саму Сонечку все это занимало мало. Стена из дождя отделяла от всего мира, а рядом с ней находился тот, кого ее душа уже давно почитала лучшим и любимым. В беседке одуряюще пахло розами. Сонечка протянула руки и сразу же ощутила себя в уюте чужих объятий, таких родных, как будто она привыкла к ним еще сто лет назад. Совсем рядом были опушенные темными ресницами серые глаза, которые смотрели временами так дерзко. Мягкие губы коснулись ее губ, опьяняя и даря наслаждение, которое ей, верно, не удалось испытать за всю жизнь. Поцелуй длился долго, пока хватило дыхания. Оторвавшись, наконец, от губ любимого, женщина еле пришла в себя:

— Коленька, я буду любить вас вечно, знайте.

— И я люблю тебя, Сонечка, но мы не должны.

— Да, не должны, но по-другому теперь невозможно.

И они опять слились в страстном и нежном одновременном поцелуе.

— Что же нам теперь делать, Коленька?

— Не знаю, милая, Лев Аркадьевич никогда не отпустит тебя по-доброму. Давай подождем немного, я верю, что-то случится, и мы еще обязательно будем вместе, так не может быть, чтобы Бог забыл о нас, коли послал такую любовь.

Через пару дней Николай Михайлович уехал. Его ждали в Москве служба и дела. Софья Сергеевна прожила в поместье еще месяц, пока не зарядили нудные осенние дожди. Каждый день думала она о несравненном своём Коленьке, подробно вспоминая каждую минуту, проведенную рядом с ним.

В сентябре они всей семьей вернулись в Москву. Дома ничего не переменилось. Все так же шастали в кабинет Льва Борисовича подозрительные дамочки, и задирала нос при встрече противная Даша. Только Сонечку это все трогало уже меньше, поскольку все ее помыслы были о совсем другом человеке.

В Москве, меж тем, стало совсем неспокойно. Во всех гостиных только и говорили, что о войне, о военных школах, куда стремилось почти все мужское население Москвы. На улицах иногда постреливали, вечером участились случаи ограбления и смертоубийства. Лев Аркадьевич строго-настрого запретил Сонечке выходить по вечерам одной, а няньке приказал гулять с детьми только утром, и обязательно в саду за домом. Но Сонечка ничего этого не слышала, не видела, не замечала. В октябре она только дважды встретила Николая Михайловича, в театре и на вечеринке, но случая поговорить не выпало, как они оба ни старались.

Москва бурлила: жаловались на совсем отбившуюся от рук прислугу московские дамы, обсуждали какие-то непонятно-важные дела мужчины в курительных комнатах за коньяком, но Сонечка жила, вся погрузившись в себя и свои переживания. Пару раз ей все-таки удалось увидеться с Коленькой, но совсем ненадолго: один раз за кофе в кондитерской, другой раз у него, но вовсе коротко. Глаза у Коленьки ввалились и сияли каким-то тревожным огнем. Их встреча была полна трагизма.

— Я не могу так больше жить, просто не могу без тебя, — шептала Сонечка.

— Я тоже не могу, не хочу, надо что-то делать, — вторил ей Николай Михайлович. — Хочу сделать тебе подарок. Пусть он хотя бы будет с тобой, раз я сам не могу.

На ладони у Николая Михайловича лежало кольцо: старинное, массивное, большой фиолетовый камень, обрамленный бриллиантами.

— Единственное, что мне от папеньки осталось, я и не помню его вовсе.

— Но как же, Коленька? Такая дорогая вещь. Я не смогу.

— Для меня нет в мире ничего дороже вас, Сонечка. Когда-нибудь вы навсегда будете моей, а перстень будет носить наш сын, я верю.

— Я тоже, Коленька! — Соня почувствовала, как кольцо плотно охватило ее палец и словно нагрелось.

Дома, оставаясь одна в своей спальне, куда изредка долетали взрывы женского грубого смеха из приемной мужа, Сонечка бессильно сжимала кулаки, иногда всерьез подумывая, не отравить ли ей Льва Аркадьевича. Но поскольку воспитана была в православной вере, на такое непотребство решительности у нее все ж не достало.

Катастрофа разразилась в декабре.

— Мы уезжаем через неделю, собирайся, — небрежно обронил за обеденным столом Левушка.

— Куда? — обмерла внутри Софья.

— В Париж, — отозвался муж, — в Москве сейчас неспокойно — уже почитай все уехали, мы с тобой почти последними будем. Ничего, думаю ненадолго всё, через пару-тройку месяцев вернемся.

И опять сжалось сердце у Сонечки так, будто кто-то наступил на него сапогом, сплющив и почти раздавив, но не смогла она возразить и даже произнести ни слова.

На следующий день Николай Михайлович сам пожаловал к ним с визитом. Занятый с пациентками Лев Аркадьевич не смог должного времени гостю уделить, и молодые люди опять чаевничали в гостиной, как в самом начале, больше года назад.

— Я слыхал, вы уезжаете, Сонюшка?

— Да, милый, в Париж. Лев Аркадьевич так хочет.

— Сонюшка, останься, пусть он один едет, мне нет жизни без тебя.

— Что ты, Коленька, а дети? Он же никогда не простит мне.

— И детей оставим, сами вырастим. Уходи от него — и всё. Хватит ему над тобой измываться.

— Не могу Коленька, не могу, не по-Божески это, грех.

— Дай мне слово, Сонюшка, что подумаешь, еще несколько дней есть, уедем с тобой из Москвы, там никто нас знать не будет, и заживем.

— Я подумаю, Коленька, подумаю обязательно, боязно только очень. Не знаю, смогу ль.

Всю неделю, автоматически собирая в поездку вещи, Сонечка думала о предложении Николая Михайловича, но никак ни на что не могла решиться. Ко дню отъезда она так довела себя, что внутренне впала в какое-то оцепенение, сродни гипнозу. Двигаясь, как только что ожившая кукла, она механически совершала необходимые действия, а мозг ее был словно парализован, настроенный только на одно. Лев Аркадьевич ничего за своей женой необычного не замечал, а настроения был весьма благодушного. С ними вместе в Париж отправлялась и Дарья, чтобы сразу можно было продолжать практиковать, тем более, что большая часть его обычных пациенток уже уехала туда.

На вокзал прибыли загодя, у них были забронированы два купе в мягком вагоне. Оставив няню с детьми внутри, вышли подышать у вагона.

Вдоль перрона, прижимая к груди огромный букет цветов, спешил, оглядывался Николай Михайлович. Передав букет Сонечке, дружески обнял Льва Аркадьевича.

— Будет, будет, — добродушно отстранился тот, — чай не на век прощаемся, через пару месяцев, думаю, всё уже утрясется, Ты тоже не задерживайся тут, если совсем жарко станет.

После Николай Михайлович обнял Сонечку.

— Оставайся, оставайся, я не могу без тебя, — шептали ей на ухо родные губы, ее плечи сжимали руки, без которых она уже не хотела жить…

Но свистнул впереди паровоз, подхватив жену под руку, Лев Аркадьевич помог ей забраться на ступеньку. Последнее, что запомнила в Москве Сонечка, были серые родные глаза, которые смотрели на нее так, что казалось весь мир, все, что только ей нужно было в жизни, находилось там, на дне этих глаз.

Больше семья Левинсонов в Москву никогда не вернулась. Ветер революции сдул их, унёс, а собственная судьба закружила по тем дорогам, что ведомы только ей.

Глава пятая

Элька очнулась. На экране телевизора шли новости. Диктор, старательно пытаясь казаться компетентным, что-то вещал об эпидемии и количестве заболевших в Москве за последние сутки. Эля открыла программу, ничего такого, про Сонечку, не нашла ни на этом, ни на других каналах. Что ж такое? Она опять спала? Но почему? Ей вовсе не хочется спать, сейчас утро, и она полна сил. Нет, здесь явно что-то не то. Но что?

И странное дело. Теперь ей кажется, что ее Стас чем-то похож на Николая Михайловича из того, про Сонечку. Нет, вовсе не один в один, он все тот же Юрген, нет сомнений. Но вот словно иногда какие-то движения, слова, детали. Что-то не вполне отчетливо уловимое, но явно присутствует. Она даже не может себе толком объяснить, что конкретно. Но почему? Такие вот игры подсознания? Она что-то выдумывает, фантазирует? Или во всем этом, происходящем вокруг нее, есть какой-то смысл, просто пока ей не очевидный?

И самое главное. Тут опять было ее кольцо, как и в том сне про немцев. Везде оно. Так, может, дело как раз в нем? Может, оно что-то хочет от нее? Или пытается рассказать: про себя, про нее, про людей, у которых раньше было? Но что? Элька опять попыталась снять перстень с пальца, чтобы подробнее рассмотреть. Но снова ничего не получилось. Она задумалась. Вот, например, если предположить, что действительно во время войны был такой Юрген. И Ганс тоже был. И вот это кольцо — оно стало свидетелем их любви. Но вот сейчас оно у нее, а должно ведь было остаться у них, у Ганса. Оно висело у него на груди. Они погибли вместе. Скорее всего, вместе и захоронены. Она даже не знает, где. И когда, в каком году? В какой стране всё случилось — понятия не имеет тоже. Там во сне было, что они услышали чужую непонятную речь. Но она, Элька, тех разговоров не слышала. Скорее, она была как бы внутри Ганса, и это вот он так думал, что непонятную. Значит, это могло случиться где угодно, ей никогда не узнать, чтобы, может, вернуть им кольцо. Кстати, Лукас рассказал ей, что его бабушка купила перстень в антикварном магазине в Аргентине.

Да, но получается, у кольца были хозяева и до немцев. Если, конечно, поверить тому, что она видела в фильме про Сонечку. И оно еще до революции было здесь, в Москве, совсем рядом. Так как оно тогда оказалось потом в Германии? Какими извилистыми путями? Но разве это так важно? Она пытается делать какие-то выводы, опираясь на непонятно что: сны, грезы, видения. Может, они и вовсе не имеют никакого отношения к действительности. А разгадку она должна искать в себе самой, в состоянии нервной системы и, может, о боже, психики.

Все-таки, Эля решила полистать интернет в надежде, что там есть какая-то информация о ее кольце. Но как она ни старалась — все оказалось тщетным. Там были истории, и реальные, и явно вымышленные о камнях и кольцах. Но никакого отношения к именно ее перстню они не имели.