Бесплатный фрагмент - Мой папа — аудитор

Учился человек, учился, набирался уму,

А потом потерял голову и стал другому учить:

Как не потерять.

Глава I

Говорят, что тех, кто идёт по жизни сложными путями, Господь любит больше, ибо через испытания — болезни, тяготы, скорби — Он учит нас и готовит к жизни вечной, к пребыванию в Его обители, в Его святых объятиях.

Наказание не стоит понимать как зло, которое Бог умышленно нам причиняет. Наказ — это урок, который Господь преподносит тем, кто учится добродетели через собственные ошибки. Поверить на слово дано не каждому, и порой лишь наступив на свои «грабли», человек постигает истину. Когда Бог наказывает нас, Он заботится о нашей душе и надеется на её спасение. Ведь куда страшнее не наказание, а кара Господня. Она постигает тех, кто отвернулся от Бога, презрел Его заповеди и погряз в грехах. Карая, Господь отрекается от душ, пребывающих во власти тьмы. Но даже их Он наказывает не со зла, а потому, что не видит в них искры покаяния. Бог печётся о каждой душе, но лишь о той, что ищет Его лица и жаждет Его милости.

Я часто роптала на Господа. Всякий раз, приходя в храм, умоляла батюшку благословить меня на монашество, жалуясь, что в миру жить уже невмоготу. Батюшка же неизменно отвечал одно: «Это испытание. Когда ноша станет совсем невыносимой, Господь либо снимет пару кирпичей с твоих плеч, либо пошлёт помощника, чтобы разделить бремя грехов». Однажды моя подруга сказала: «Господь никогда не даёт непосильного креста. Он назначает каждому лишь ту судьбу, которую тот в силах пройти».

Мне был двадцать один год, когда моя жизнь, как и у многих, разделилась на «до» и «после». Таких историй — тысячи: события, переворачивающие всё с ног на голову, заставляют пересматривать прожитые годы. За одни поступки становится мучительно стыдно, другие моменты хочется пережить вновь. Именно тогда приходит осознание — а оно есть не что иное, как присутствие Бога в человеке, когда Господь даёт шанс раскаяться.

Но не всякая душа способна принять Божественную благодать. Есть души столь тёмные, столь далёкие от Божьего света, что лишь подсознательно тянутся к нему, а порой даже пытаются завладеть им, подчинить себе. Однако благодать даётся лишь тем, кто способен вместить Евангельскую истину: все мы — овцы стада Христова, все равны перед Богом и все ведомы одним Пастырем в Царствие Небесное.

Жажда властвовать рождается из гордыни — самого коварного греха. Его легче всего впустить в сердце — и труднее всего распознать. Но недооценивать его последствий нельзя. Плодами этой гордыни могут стать самые страшные человеческие грехи: блуд, убийство, воровство и другие.

Глава II

Когда мне было шесть лет, мы с мамой шли в школу, чтобы забрать моего старшего брата. Накануне он получил двойку, и мама сильно его ругала. «Я никогда не буду учиться на двойки, у меня всегда будут одни пятёрки», — заявила я. Мама лишь хмыкнула в ответ: «Ну посмотрим, время покажет».

Прошли первые три года моей учёбы — мне вручили похвальную грамоту. Затем ещё семь лет — и в итоге серебряная медаль. Вся семья гордилась, родственники хвалили. В нашем выпуске 2003 года было одиннадцать медалистов. Среди них — мальчик, окончивший школу с золотой медалью. Через пару лет после выпуска я узнала от одноклассников, что он сошёл с ума. Я удивилась: «С чего вы взяли?» Все смеялись, рассказывали о его странных поступках во время учёбы на первых курсах МГИМО. А через несколько лет трое «золотых умов» нашей школы встретились в одной из крупнейших финансовых корпораций Москвы, занимающейся аудиторскими и консалтинговыми услугами. Тогда я ещё не знала, что меня и большинство наших медалистов ждёт одна участь.

Моя подруга Алевтина (так её крестили), хоть и не самая прилежная, была невероятно одарённой с детства. Говорят, евреи — народ, избранный Богом, им открыто божественное знание. У неё были еврейские корни, и про таких, как она, говорят: «Знания хватает из воздуха». Она всегда осуждала моё стремление учиться, приводила примеры, когда умные женщины оставались одинокими, без семьи и детей. «Тебе, — говорила она, — нужно меньше учиться. Вот у тебя есть хороший друг Кирилл — с ним и создавай семью». Но я никогда не хотела зависеть ни от кого, кроме родителей. Поэтому рвалась устроиться на высокооплачиваемую работу, а семью и детей откладывала «на потом» — мол, само сложится.

Кирилл был ветреным, но добродушным молодым человеком. Мы часто проводили время вместе, но это сложно было назвать отношениями — скорее, крепкой дружбой. Иногда я приезжала к нему, мы ели салат, смотрели фильмы, потом он давал мне денег на такси, и я уезжала. Отправляла ему формальное сообщение: «Добралась, таксист не приставал».

С Кириллом было грустно. Подсознательно я ждала большего. Как большинство девушек, мечтала о семье и ребёнке — и казалось, из него выйдет прекрасный отец. Но в наших отношениях чего-то не хватало. Мне было комфортно, а он ждал бурю эмоций и говорил, что я «не похожа на влюблённую дуру». Это длилось семь лет, пока я не отпустила ситуацию, и мы перестали общаться.

У Кирилла был лучший друг Володя. Вообще они были довольно странными ребятами и постоянно твердили, что Москва — проклятый город, где невозможно найти спутницу жизни и создать семью. В их компании ни один молодой человек не был женат. Пять дней в неделю они работали, в пятницу ходили в клуб, знакомились там с девушками, заводили недолгие романы, затем расставались, утверждая, что девушка «оказалась легкого поведения». Потом снова шли в клуб — и так по замкнутому кругу. При этом все постоянно жаловались на жизнь.

«Я не понимаю, — говорила я. — Я живу среди умных людей. Все мои друзья — успешные, интересные, образованные люди. Они редко ходят в клубы, предпочитая кататься на коньках, лыжах или играть в интеллектуальные игры. В моём кругу мало тех, кто прожигает жизнь». Я пыталась убедить Кирилла, что нужно не обращать внимания на окружение, а работать над собой, делать свой внутренний мир прекраснее. На что он отвечал: «Посмотрим, когда в твой уютный мирок ворвутся суровые реалии». Тогда каждый остался при своём мнении.

Финансовая компания, куда я устроилась, была местом моей мечты. Вся эта бизнес-среда с интеллектуальными людьми, деловым стилем поведения, дорогими костюмами, машинами, графиком с 9 до 6, корпоративной культурой, казавшейся верхом воспитанности — всё это меня завораживало. Внешняя мишура выглядела невероятно привлекательной.

Как сейчас помню тот день, когда я пришла на собеседование в компанию «ПЛЮШ». Я никогда не любила деловой стиль — как большинство молодёжи, предпочитала потрёпанные джинсы. Пришлось достать старомодную юбку, доставшуюся мне от маминой подруги, которая неожиданно поправилась. Колготок у меня не было — купила их буквально на последние деньги. Надела рубашку, которую мама заказала по каталогу, и вышла из дома на полчаса позже, чем планировала.

Кадровое агентство, организовавшее собеседование, предупредило: в такую компанию нужно приходить в деловой одежде и строго вовремя. Но пунктуальность никогда не была моей сильной стороной. В школе меня единственную из всех десятых классов вызывали на педсовет из-за постоянных опозданий. Хотя жила я в пяти минутах ходьбы от школы. Моя лучшая подруга даже заходила за мной: звонила в домофон, убеждалась, что я ещё не готова, и шла одна. А я неизменно появлялась после звонка.

В этот раз я догадалась позвонить интервьюеру и соврала, что заблудилась и задержусь на полчаса. Когда я увидела здание компании, вся моя небрежность и легкомысленное отношение к собеседованию улетучились. Я увидела небоскрёб с панорамными окнами, словно из зарубежного фильма. Мгновенно в голове возникла картина: я каждый день прихожу сюда работать. Поднимаясь на 15-й этаж в лифте, я оказалась рядом с парой сотрудников компании, оживлённо обсуждавших рабочие вопросы. Как же я им завидовала! Их профессиональная судьба уже определилась, а я была здесь всего лишь соискателем.

Работа — это место, где человек проводит большую часть жизни, поэтому так важно, чтобы оно нравилось. Вдруг меня охватил страх: а что если мне откажут? Но в глубине души я уже твёрдо решила — любой ценой должна устроиться именно в эту компанию.

Пятнадцатый этаж произвёл приятное впечатление. За стеклянными дверьми располагалась стойка ресепшена с двумя администраторами. Мне предложили снять верхнюю одежду, повесить её в гардероб и расположиться в кресле перед плазменной панелью, где транслировались котировки акций крупнейших компаний. Хотя я ничего в этом не понимала, всё казалось невероятно интересным и интеллектуальным. Вообще, всё, что находилось за гранью моего понимания, неизменно привлекало меня. Возможно, это свойственно многим, но именно недостижимое всегда было моей самой сильной страстью. Даже выбирая специализацию в институте, я остановилась на политологии — предмете, который в школе давался мне хуже всего.

Меня проводили в небольшую, но уютную переговорную. Кто-то говорил мне, что оптимальная позиция для деловых встреч — когда собеседники сидят не напротив друг друга (что создаёт атмосферу противостояния), а уголком, подчёркивая общность интересов. Я заняла место рядом с интервьюером, и собеседование началось.

HR-специалист Даша снисходительно отнеслась к моему 30-минутному опозданию. Она не стала выяснять причины, а сразу перешла к обсуждению моих профессиональных качеств. Благодаря любви к чтению и хорошему знанию английского я легко ответила на все вопросы, включая те, что звучали на иностранном языке. Собеседование прошло успешно, и в тот же день мне назначили встречу с директором департамента компании «ПЛЮШ».

Меня предупредили, что директор — экспат, поэтому собеседование будет полностью на английском. У меня оставалось несколько дней на подготовку. Я взяла учебники английского и уехала на дачу. Там, лежа на шезлонге, я выделила красным маркером несколько идиом, которые могли пригодиться, чтобы произвести впечатление на собеседовании. На этом подготовка и закончилась.

На второе собеседование я пришла минута в минуту. Меня снова усадили у ресепшена, но пригласили уже в главную переговорную — самую большую на этаже. Я сидела как на иголках: вдруг в решающий момент забуду нужное английское слово? Или просто не понравлюсь директору, и все мечты о работе в международной компании рухнут? Позиция, на которую я претендовала, — секретарь департамента, как раз того самого, которым руководил мой собеседник. Стол в переговорной был огромным, рассчитанным на целую делегацию. Директор вошёл, поздоровался и занял место на противоположной стороне. Из-за сдвинутых вместе столов он сидел довольно далеко, что неожиданно меня успокоило. От него исходила какая-то умиротворяющая энергетика, и страх мгновенно испарился. Он постоянно улыбался и, к моему облегчению, задавал исключительно отвлечённые вопросы: о профессии моей матери, работе брата, моих увлечениях.

Удивительно, но когда я забывала английские слова, они чудесным образом всплывали из глубин памяти. В итоге мне удалось построить грамотную речь. Директора заинтересовал мой разнообразный опыт: журналистика, работа в институте, а теперь попытка устроиться в финансовую компанию. «Вы как ружьё — никогда не знаешь, когда выстрелит», — сказал он, добавив, что мне нужно определиться в жизни. Потом зашла речь о любимых фильмах. Если бы собеседование происходило сейчас, я бы назвала «Последнего самурая», но тогда, к своему сожалению, ответила: «Ванильное небо» с Томом Крузом и «Жестокие игры». Партнёр улыбнулся: «„Жестокие игры“ — это же ремейк на фильм „Опасные связи“?» Его реакция показалась мне странной, но я лишь простодушно кивнула, не понимая подтекста.

После этого интервью состоялась встреча с его помощницей, которая меня «завернула». Однако Даша вскоре перезвонила: компания не хотела терять меня и предложила попробовать силы в самом крупном отделе — общего аудита. Туда меня и взяли.

Честно говоря, я расстроилась, что не попала в изначально планируемый отдел. Причины стали ясны гораздо позже. У меня была подруга со странной судьбой. Мы познакомились на отдыхе лет десять назад. Как и я, она была отличницей и скромницей в школе, но после выпуска её словно подменили. Устроившись в крупную компанию, она завязала отношения с директором. Пока они были вместе, всё шло прекрасно, но после расставания она буквально начала охотиться на руководителей, с которыми проходила собеседования.

Не знаю, чем она меня зацепила, но в тот период мы часто общались. Её рассказы о том, как начальство смотрело на неё с вожделением, породили в моей голове опасные фантазии о будущем замужестве.

К счастью, у меня всегда были внутренние тормоза и гипертрофированное чувство совести. От матери мне передались логичность, скромность и сдержанность. Хотя моё воображение часто рисовало смелые сценарии, я никогда не позволила бы себе реализовать их. Мысли об убийстве казались мне противоестественными — я не могла отнять то, что дано не мной. Воровство тоже было за гранью моего понимания. Помню, в институте нам преподавали гегелевскую концепцию свободы: «Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого». Это стало моим жизненным принципом. Я никогда не навязывалась людям. Когда я чувствовала, что собеседник с чем-то не согласен, я никогда не пыталась доказать свою правоту — каждый оставался при своём мнении. Мне претила сама мысль переделывать людей под себя. Я всегда мечтала, чтобы окружающие принимали меня такой, какая я есть, и сами стремились к общению.

Глава III

В институте все искренне порадовались за меня. Мне даже казалось, что друзья стали относиться ко мне с уважением — ведь я устроилась в престижную компанию.

Как-то мы с однокурсницами решили отметить покупку машины одной блондинкой, которая успешно вышла замуж и почти перестала учиться. Я редко прогуливала, но в тот день согласилась. Подруг у меня в институте было мало. Большинство девушек с курса проводили пары, листая глянцевые журналы. Мне казалось, им стоило разом скупить всю одежду и косметику в торговом центре — может, тогда бы они успокоились.

Мы сидели в суши-баре, и я не могла поддержать разговор. Все темы казались невыносимо пустыми:

— Оль, ты ещё со своим?

— Ну да, конечно.

— А я вчера была в ГУМе, там открылся милый магазинчик…

Чем дольше длился этот разговор, тем сильнее мне хотелось вернуться в институт. Я молча наворачивала роллы. Есть мне не хотелось — Кирилл внушил мне, что я толстая, с большими щеками. Когда принесли счёт, мой дискомфорт усилился: я тратила деньги на еду, хотя могла пообедать дома. В то время наша семья испытывала финансовые трудности. Возможно, именно в этом была пропасть между мной и однокурсницами — у нас оказались совершенно разные интересы. Пока они развлекались, я погружалась в учёбу, постепенно изолируя себя от общества.

С другой стороны, у меня был Кирилл, с которым мы иногда ходили в клубы, где он встречался с друзьями — журналистами, телевизионщиками, рекламщиками. Эта богемная компания казалась мне интересной. Они постоянно говорили, и из-за обилия информации, которую перерабатывали ежедневно, производили впечатление невероятно образованных людей.

Однажды мы сидели в «Икре»:

— Ты что-нибудь будешь? — спросил Кирилл.

— Водку с Red Bull’ом, — ответила я.

— Ну вот тебе и ангелочек, — усмехнулся он. — Пьёшь как мужик…

А я считала, что раз в неделю можно позволить себе расслабиться. Мой вечно анализирующий мозг был моим главным врагом: он подмечал каждую деталь — взгляды, стоимость платья новой подруги Ромы, кто курит ментоловые сигареты, кто заказывает коктейли с пошлыми названиями. После водки с Red Bull’ом становилось легче, хотелось танцевать — не для привлечения внимания, а просто двигаться под музыку. Иногда я танцевала дома, когда никто не видел.

После пары шотов разговор терял смысл, а ответственность за слова исчезала. Всё казалось проще: и договориться, и улыбнуться. Трезвая я улыбалась редко. Улыбка нервно дрожала на моих губах, и я не могла скрыть её неестественности.

Как-то мы сидели в тайском кафе с Кириллом и Володей. «Ангелок, ты какая-то грустная, — сказал Кирилл. — В тебе есть какой-то надлом. И вот опять куришь…» Я машинально взяла сигарету. «Ты в курсе, что курят обычно одинокие люди? Я бросил и ни капли не жалею».

На самом деле я не любила курить. Тяга возникала лишь когда уровень никотина в крови падал, и рука сама тянулась за сигаретой. Но после первой затяжки всегда становилось противно. Тем более я начала заниматься бегом. В какой-то момент мне показалось, что я поправляюсь — будто внутри появился стержень, обрастающий жиром. Я бегала, пытаясь «перетереть» этот стержень. В Ветхом Завете я прочитала, что это одно из Божьих наказаний — когда человек бежит, хотя никто за ним не гонится. К сожалению, такой бег часто превращается в бегство от себя. Это как с душем: люди, подолгу моющиеся, подсознательно стремятся очиститься, не понимая почему. И лучше бы им не понимать.

На новой работе сначала было прекрасно. Коллектив казался добродушным и открытым. Все были умные, добрые, с отличным чувством юмора. Они постоянно смеялись. Я, обычно грустная, рядом с ними раскрепощалась.

В первый день я чувствовала себя зверем в зоопарке — на меня смотрел весь офис. Я списала это на естественный интерес к новичку. Но оказалось, это не было нормой. На меня обратили внимание все директора. Они молча ходили и разглядывали меня. Мысли обо мне будто витали в кондиционированном воздухе офиса. Теперь я понимаю: обычный секретарь вряд ли мог вызвать такой ажиотаж.

Мне выделили место в опен-спейсе рядом с директором отдела общего аудита — новозеландцем лет сорока пяти, который постоянно расхаживал по офису с кофе. Кстати, первое, что я заметила в компании — все сотрудники выглядели старше своих лет. «Неужели они там выгорают?» — подумала я.

Аудитор — специфическая профессия. Эти люди удивительно похожи. Им не хватает творческого мышления, они не способны на многогранную оценку ситуации. Их мир ограничен аудиторскими стандартами, которые становятся стандартами их жизни. Их юмор понятен только им. «Эти люди пусты», — подумала я. Они напоминают машинисток, быстро стучащих по клавишам. Иногда они прерываются, чтобы ковырять в носу или обрывать заусенцы. Но тогда мне казалось, что аудит — профессия моей мечты. Из всей компании я выделила лишь несколько человек, с которыми хотела познакомиться. К остальным относилась равнодушно. Мне всегда нравились красивые люди, но со временем я поняла: внешней красоты не существует. Нет «красивого лица» — есть красивое сознание, умная голова, доброе сердце, достойная жизнь. В аудите особенно было мало по-настоящему красивых людей. Они напоминали пустые оболочки без внутреннего содержания. «Роботы», — подумала я.

На второй день мы пошли на обед со всеми административными ассистентами. На первом этаже бизнес-центра располагалось несколько корпоративных столовых. В обед можно было определить круг общения сотрудников. Все разбивались на группки и шли обедать. Ровно в 14:00 офис пустел: все расходились по своим «гастрономическим» компаниям.

Столовая «Альпеко» отличалась просторным залом с удобной мебелью, разнообразным меню и устойчивым запахом варёных овощей, который въедался в одежду. После обеда весь офис благоухал одинаково. Некоторые девушки предусмотрительно заходили в парфюмерный магазин «Le parfum», чтобы перебить аромат столовой запахом духов.

В тот день у меня было прекрасное настроение. Когда после обеда мы поднялись на 35-й этаж, в холле лифта нам встретился новозеландский партнёр. Увидев нашу компанию, он любезно придержал дверь.

Меня иногда «заносит», и в тот момент мне захотелось блеснуть знанием английского: «Oh! You’re a gentleman!» — сказала я улыбающемуся иностранцу. Девочки захихикали и быстро прошли вперёд. А у меня сердце сжалось от ужаса. Вся радость от новой работы мгновенно испарилась. «Я сказала что-то не то, обидела человека, выставила себя дурочкой перед секретарями, нарушила субординацию…» — этот рой мыслей не давал мне покоя.

Я всегда считала, что хорошо чувствую настроение людей. Теперь же мне казалось, что партнёр счёл меня глупой. Извиниться мешала огромная дистанция между секретариатом и руководством. Тогда я обратилась к его ассистентке Гале — самой мудрой женщине в компании, которая нравилась мне своей сдержанностью. Она никогда не участвовала в пустых разговорах, предпочитая изучать учебники по MBA.

— Галя, что бы ты сделала на моём месте? — спросила я.

— А что бы ты сделала, если бы он не был твоим начальником?

— Извинилась бы.

— Ну вот, — улыбнулась Галя.

Она оказалась права. Я написала вежливое письмо с извинениями, объяснив, что английский не мой родной язык. Негатив мгновенно исчез. Партнёр ответил столь же любезно, и эта неловкая шутка неожиданно стала тонкой ниточкой, связавшей нас.

Глава IV

Каждый день я начинала с работы, а остальное время тратила на изучение новой главы из учебника по корпоративным финансам. Я брала блокнот и аккуратно выписывала незнакомые английские слова. Директора иногда собирались вместе, и до меня доносились их реплики: «Учит что-то, наверное, хочет устроиться в аудит». Я молчала, но мне казалось странным, что обо мне говорят посторонние люди.

Они были очень странные. На первый взгляд это незаметно, но чем больше я присматривалась, тем больше замечала, что весь менеджмент компании обладает какой-то специфической энергетикой. Когда я смотрела на директоров, мне казалось, будто из их голов вверх бьёт электрический ток. У меня учащалось сердцебиение, а к горлу подкатывал ком.

В то время было популярно заниматься йогой. Во всех фитнес-центрах открывались секции, в интернете появлялись новые статьи о пользе медитации в позе лотоса для души и тела. Я не особо интересовалась философией йоги, но мне нравилось практиковать её как гимнастику. Сидя в позе лотоса по полчаса в день, я как будто замыкала внутреннюю энергию в круг — все органы начинали работать активнее, и мне казалось, что тело наполняется необычайным приливом сил. У меня не было учителя, который объяснил бы суть йоги, теорию чакр или движение энергии по внутренним центрам, но меня это не слишком волновало. Главное — когда я пила зелёный чай и садилась в позу лотоса, мои щёки становились менее одутловатыми, а лишняя жидкость из организма словно вымывалась. Я подсела на эту практику: после йоги моя внешность становилась привлекательнее раз в десять. Я была довольна и жила от одной практики до другой. Но с началом работы в компании «ПЛЮШ» мне стало казаться, что во время медитации к моей энергии примешивается что-то чужое, незнакомое.

По вечерам я любила читать интересные книги. Мне нравился Кундера — я читала его на английском. Иногда я представляла, как свободно общаюсь с иностранцами. Как и большинству русских, мне нравилось всё заграничное. Наверное, грибоедовская истина о том, что «там лучше, где нас нет», до сих пор работает. Иностранцы привлекали меня не чем-то особенным, а самим фактом, что они говорят на английском. Странно, но у меня никогда не было желания учить испанский или итальянский. Французский я рассматривала лишь потому, что мне нравился мюзикл «Notre-Dame de Paris». Но английский вызывал у меня настоящую страсть. Я могла провести целый день за иностранной книгой, с карандашом в руке, подчёркивая незнакомые слова.

Мы часто собирались с секретарями и обсуждали планы на будущее. Нас было восемь человек: двое точно собирались в аудит, я мечтала о корпоративных финансах, а остальные просто плыли по течению. Все любили секретарей и отмечали, что в секретариате работают самые симпатичные девушки.

Я не понимала, с чем это связано, но с приходом в компанию я стала значительно привлекательнее. Моё лицо будто светилось изнутри. Иногда я подолгу смотрела в зеркало, не в силах оторвать взгляд от своего отражения.

Иногда я танцевала перед зеркалом и представляла, как выступаю где-нибудь на сцене в стиле гоу-гоу. Иногда фотографировала себя с расстояния вытянутой руки на телефон, а потом разглядывала снимки на компьютере, пытаясь понять, что произошло с моим лицом. Оно постоянно менялось.

В этой компании я начала нормально питаться — меня словно отучили от диет. И при этом моя внешность не только не страдала, а, наоборот, становилась только лучше. Когда в два часа дня мы спускались в столовую «Альпеко», я набирала полный комплект ланча — так, что на подносе не оставалось свободного места. Обычно это был крем-суп, салат из свежих овощей, гарнир и рыба или мясо в том или ином виде. Подружки выбирали еду гораздо скромнее и, кстати, были худее меня, но отнюдь не привлекательнее. Мне вообще разонравились худые люди. Я пришла к выводу, что секрет красоты кроется вовсе не в худобе, а в сознании человека и его уме. Теперь мне нравились обаятельные и умные люди — и с этим я уже ничего не могла поделать.

Мы часто общались с подругами не из офиса, а из моей «докорпоративной» жизни. Оля и Алевтина были моими лучшими подругами, иногда мы встречались, чтобы сходить в кино. Оля — начинающий профессиональный фотограф, и иногда устраивала мне шикарные фотосессии на открытом воздухе.

Стоял сентябрь, и ковёр из красно-жёлто-зелёных листьев служил отличным фоном для снимков. Оля заехала за мной на своём маленьком «Митсубиси Кольт» ровно в двенадцать. Я подвела глаза, уложила волосы, надела модные сапоги в стиле кантри из самого известного обувного магазина «Колибри» — на них, кстати, ушла вся предыдущая зарплата. Накинула куртку с узорами в китайском стиле: драконоподобные существа украшали полы и рукава. Всю предыдущую ночь мы провели с другом за бокалом вина, и утро встретила в слегка вялом состоянии. Олька, как всегда, выглядела стильно — худая, как модель, в огромных очках и с фотоаппаратом в руках. Она открыла дверь серебристого «Кольта», и мы помчались по Ленинскому проспекту в сторону Манежной площади.

Погода стояла по-настоящему шикарная. Солнце играло на кончиках пёстрой осенней листвы. Асфальт закручивал засохшие листья в мини-воронки, словно вальсируя с ними. На стенах домов отражались полуденные тени, всё вокруг искрилось и переливалось — так, что хотелось петь.

Мы припарковались у гостиницы «Метрополь», взяли фотоаппарат-«бандуру» (от которой у Ольки вечно уставали руки) и отправились на площадь. Делали разные кадры: крупные и средние планы, на перилах напротив Спасской башни, на скамейке, у фонтана. Но самыми красивыми получились крупные планы — особенно глаза. В них отражалась осень, и они были настолько яркими, что теперь, глядя на эти фото, мне кажется — в них страшно смотреть. Бездонные зрачки окружала дымка каре-зелёных глаз, подвижная и воздушная, а внешняя обводка была настолько выразительной, что взгляд казался колдовским. Алевтина как-то сказала, что если у человека слишком яркая обводка глаз — значит, он заключил договор с дьяволом. Но тогда я не придала её словам значения.

Фотосессия получилась невероятно красивой. Мне хотелось поделиться ею со всеми: часть снимков я выложила «ВКонтакте», а несколько принесла на работу.

У меня были очень хорошие отношения с начальницей по имени Настя. В течение дня Настя часто общалась с новозеландцем, который регулярно проходил мимо её рабочего места по направлению к кухне — он ходил наполнять свою кружку водой из кулера. Он пил кофе, но никогда не пользовался офисной кофе-машиной, утверждая, что там «кофе очень плохого качества». Ходили слухи, что его специально засыпают в машину, чтобы отпугивать тараканов с кухни. Поэтому он всегда заранее насыпал в кружку ложку растворимого кофе «Монарх».

Я показала Насте все фотографии с выходных, но в глубине души мне страстно хотелось, чтобы новозеландец тоже их увидел — мне казалось, они получились невероятно удачными. К тому же, он скоро должен был уехать из Москвы обратно в Новую Зеландию, и мне мечталось, что эти снимки могли бы стать для него приятным воспоминанием обо мне. Хотя, конечно, это были всего лишь мои фантазии. Я начала задумываться: какие мысли рождаются в моей голове по-настоящему, а какие навязаны извне? Я всё больше убеждалась, что над мной довлеет какая-то сила, управляющая не только моими поступками, но даже мыслями и чувствами.

Глава V

В компании «ПЛЮШ» за мной стал ухаживать самый красивый парень из нашего отдела. Он постоянно крутился около секретариата, как назойливый шмель. Вечно отпускал какие-то глупые шутки, делал мудрые замечания о красоте и уме, хвалил нас за трудолюбие и аккуратность в работе, а главное — за открытость и дружелюбие. В секретарях была одна удивительная черта, которой не было у других — искренняя доброта и прекрасное чувство юмора. Пока раздражённые аудиторы корпели над сведением дебета с кредитом и рыскали по оборотно-сальдовым ведомостям в поисках ошибок, мы с утра до вечера смеялись, обсуждая прошедшие выходные и предстоящий корпоративный выезд в Турцию.

Наш отдел, как и вся компания, решил сделать себе подарок в честь успешного финансового года — 200 сотрудников департамента энергетики и природных ресурсов собирались отправиться в совместную поездку в Турцию. Руководство заключило договор с туроператором «Т-тур», который организовывал массовый выезд с бронированием трёх чартеров и нескольких рейсов для партнёров.

Все с нетерпением ждали этой поездки. Когда привыкаешь видеть коллег исключительно в офисных рубашках и брюках, невольно начинаешь представлять, как они будут выглядеть в купальных костюмах и как себя поведут. Особенный интерес вызывали директора — от них все ждали чего-то необычного.

В середине недели меня вдруг разобрал неконтролируемый смех. Я представила одну директоршу, которая явно имела проблемы с метаболизмом и была довольно полной, в полосатом купальнике, стоящей на краю бассейна с надетым спасательным кругом в виде утки. В моём воображении она складывала руки «лодочкой» над головой и торжественно объявляла: «Дельфин, я первый! Дельфин, первый пошёл!», после чего эффектно прыгала «бомбочкой» в воду, обливая волной хлорированной воды сидящих у бортика блондинок с коктейлями. От смеха у меня текли слёзы.

Новозеландец заметил мою неудержимую радость и, проходя мимо, загадочно улыбнулся. Дверь в его кабинет была открыта, когда вошёл Иван — молодой партнёр, с которым у них была привычка болтать в течение рабочего дня. Новозеландец громко зарычал:

— Look at her, she is like Julietta.

Иван усмехнулся.

— Dark eyes, long dark hair, rrrrrrr… But vibrations… She does incredible things with me, — сказал Джеймс (так звали новозеландца).

— All our secretaries are very pleasant, but one is extremely pleasant, — протянул Иван так громко, что все секретари невольно повернулись в сторону кабинета.

— Try with her. She seems lovely and maybe innocent — at least, childish look can be a guarantee, — предложил Джеймс.

— NOOOOOOO, THANKS! — отмахнулся Иван. — But the abilities she has could be rather winning for everyone.

Дверь кабинета захлопнулась, и я чуть не проглотила язык. Сомнений не оставалось: весь этот разговор касался, несомненно, меня.

Я порылась в телефоне и полуосознанно поставила новый рингтон — You didn’t even try, you didn’t tell me why. Теперь, анализируя прошлое, я понимала, почему иностранец постоянно улыбался. Я была словно мартышка в игре, сценарий которой написал за меня кто-то другой. Мне отвели роль принцессы — и эта роль мне нравилась. Принцесса самая красивая, самая обаятельная… Но не нравилось другое: в королевстве оказалось слишком много завистниц и злых языков, да к тому же принцессе не полагалось быть слишком умной — а этот факт меня искренне расстраивал.

Павел — тот самый парень из отдела, который положил на меня глаз, — был высоким, широкоплечим и атлетически сложенным блондином. Я знала, что половина девушек в офисе вздыхала по нему, и мне было вдвойне приятно, что этот «лемур» вечно крутился у моего стола. Всё началось с небольших подарков после его командировок и отпусков: магнитиков из Красноярска, сахарного лукума из Египта…

А потом мы отправились на корпоративный ретрит — и наши отношения стали крепнуть, постепенно перерастая в красивый роман.

За три дня до вылета в Турцию в офисе царила суета. Забавно, но аудиторы то и дело подходили к опен-спейсу секретарей и спрашивали:

— А секретари летят?

Мы с девчонками отвечали:

— Конечно! Мы же такие же люди, как и все.

Секретарь Лена занималась бронированием мест в отеле и самолёте. Я сразу сказала, что хочу жить со спокойной и уравновешенной Полиной. Она была замечательной девушкой: много слушала, мало говорила и часто смеялась. Хотя она была старше, судя по ее внешности, казалось, что она младше всех нас. Я подумала: если мы будем жить вместе, то ни мои фанатичные йога-сессии не побеспокоят её, ни её разговоры — меня.

Полина приехала в Москву из Красноярска и сразу устроилась в «ПЛЮШ». Накануне вылета мы договорились, что она переночует у меня, а утром моя мама отвезёт нас в аэропорт.

Для меня это была бессонная ночь. Я знала, что в Турции внимание ко мне будет ещё сильнее, чем в офисе, и готовилась до последнего. В три часа ночи, когда Поля уже видела третий сон, я докрашивала последний ноготь. Лечь спать было нельзя — можно было смазать свежий лак. Я просидела ещё полчаса, суша его, и лишь потом прилегла.

Но вскоре мама разбудила меня:

— Пора!

Мы перехватили на скорую руку бутерброды с чаем и выехали по полутемным улицам Москвы. Ехать было недалеко — мой дом находился рядом с аэропортом Внуково, откуда вылетал наш «Аэробус». Мы приехали одними из первых.

Я прихватила с собой ноутбук, чтобы в отеле у нас всегда была музыка. Мы с Полиной сели в кафе и заказали по сэндвичу с кофе. Внутри у меня всё бурлило от предвкушения поездки. Во мне было столько энергии, что, казалось, можно было бы осветить весь аэропорт Внуково.

Рядом с нами сидел партнёр из аудиторского отдела и любопытно поглядывал в нашу сторону. Увидев мой разложенный на столе ноутбук, он одобрительно улыбнулся. «Ну крутая», — мелькнуло у меня в голове.

Постепенно мы начали продвигаться к выходу на посадку. В самолёте нам достались неплохие места. Я вставила наушники в уши и погрузилась в просмотр фильма. Когда мы приземлились и вышли в аэропорту Турции, на нас дунул влажный горячий воздух. Мы с Полей быстро добрались до автобуса и заняли предпоследние места — я, как всегда, у окна, потому что люблю чувствовать энергетику угла. Сзади нас устроилась весёлая компания — Павел и его друзья. Всю дорогу они громко смеялись над своими шутками, и постепенно мы с Павлом завели разговор. Он спрашивал, как я оказалась в компании, почему работаю секретарём, чем увлекаюсь.

Отель, в который мы приехали, был просто шикарным. У меня сразу возникло подозрение, что кроме нашей компании здесь больше никого не будет. Это был отель в лондонском стиле с Биг-Беном, башенками, просторным холлом с высокими потолками и роскошными люстрами. Люстры были настолько массивными, что казалось, их позаимствовали из Букингемского дворца. Нас поселили в бунгало, и мы с Полей занялись распаковкой вещей. Я была готова к пляжу: новый бежевый слитный купальник, и перед поездкой я потратила немало времени и денег на сеансы солярия. Первый вечер в отеле был посвящён аудиторам — партнёры должны были приехать на день позже, хотя не все.

К вечеру я решила рискнуть и нарядилась довольно вызывающе: шёлковая кофта зелёного цвета с глубоким декольте и большим бантом на спине, короткая теннисная юбка-клёш и туфли на платформе. Я уложила волосы, нанесла каштановый лосьон, воспользовалась духами, подвела ресницы в два слоя, чтобы глаза выглядели кукольными. Выходя, подумала: «Ну и ладно, всё равно партнёры этого не увидят».

Когда я проходила между фуршетными столами в ресторане, наша резкая менеджер чуть не подавилась. Парни же разглядывали мои ноги и спрашивали: «Зачем ты надела эту юбку?» После ужина все переместились на пуфы у моря. Аудиторы пили всё подряд — шоты, коктейли, пиво. Я ограничилась чашкой кофе. Моё настроение и без того было приподнятым — мне никогда не требовались для этого стимуляторы. В таком состоянии мы отправились на местную дискотеку, где уже отплясывали наши коллеги. Среди парней был один молодой человек, занимавшийся бальными танцами и латиной — Константин. Он взял меня под руку и повёл на танцпол, где играла живая музыка. Там играли ритмы латины. Он приобнял меня за талию — и под бурные аплодисменты аудиторов мы станцевали нечто наподобие самбы. Мои ноги сами вспомнили движения, которые я разучивала лет десять назад в школе бальных танцев. Я сбросила туфли — и эта импровизация вызвала такие овации, что все неожиданно стали просить станцевать на бис.

В итоге мы перебрались на ночную дискотеку, где ко мне подошёл Павел:

— Не хочешь посидеть на шезлонгах? Не люблю шумную музыку.

Я покорно согласилась. Мы сели на шезлонги у бассейна — и я наконец скинула туфли, от которых ноги гудели.

— Зачем ты пошла в аудит? — спросил он после некоторого молчания.

— Я не специально — так получилось. Девушка из кадрового агентства распределила меня сюда, — ответила я.

— Все секретари в этом году жутко симпатичные — ты не исключение. Я вообще не понимаю — что такой весёлой, красивой девушке, как ты, делать в аудите? Аудит — это машина, которая перемалывает кости вновь прибывших студентов. Если у тебя будет выбор — не иди в аудит. У меня за полгода работы село зрение, начались проблемы с нервами. Не иди — не стоит.

Я не понимала, что Павел имел против аудита, но поддакивала. Потом мы принялись обсуждать коллег.

— А ты знаешь, что новозеландец занимался регби? — спросил Павел.

— Нет, — сказала я.

— Мы наблюдали за ним — в прошлом офисе, где мы сидели, у него вся комната была заставлена кубками. Кстати, ты в курсе, что он бывший фсбшник?

— Как это? — с интересом отозвалась я.

— Ну вот так: его пригласили в Россию лет пятнадцать назад — из них десять он отдал компании «ПЛЮШ», а до этого работал на секретные структуры. Аккуратней с ним, — сказал Павел.

— Хорошо, — улыбнулась я.

В отеле меня не оставляло чувство преследования — как будто за мной всегда кто-то наблюдает, где бы я ни была и чем бы ни занималась.

На следующее утро мы с Полей отправились на море. В тридцати метрах от берега стояли надувной батут и горки — на них можно было забраться из воды, как альпинисту по креплениям. Мы залезли на батут — загорали и по очереди прыгали в воду. К нам подплыл Олег — высокий симпатичный курчавый брюнет — и занял место рядом.

— Ты такая энергичная, — сказал он. — Где у тебя двигатель?

Олег был обаятельным парнем, и одна девушка из секретариата крепко по нему зависала. На мой взгляд, он был обычным парнем — ни симпатии, ни чего-то подобного я к нему не испытывала.

— Эмма, — сказал Олег, — когда ты мне дашь номер своего телефона?

— Я не приветствую романы на работе. Поэтому — когда буду уходить из компании, — усмехнулась я.

— Замётано, — сказал Олег. — Когда будешь уходить — не забудь. Эмма у нас такая правильная…

Мы хихикали, прыгали с батута в воду, потом перебрались на пуфы в кафе у моря. Там сидела Аида — та самая секретарша, которой нравился Олег. Завязался оживлённый разговор, перемежавшийся глупыми шутками.

— А вы знаете, что когда Майя Братиславская пришла в аудит, она весила всего 55 кг? — спросил Олег.

Майя была самой крупной женщиной в нашем отделе. Мне иногда жалко смотреть на таких людей — как им тяжело передвигаться на своих двух. Я захохотала.

— Олег, если я стану такая же, как Майя, ты ещё будешь не против…? Я имела в виду номер телефона. Для меня эти слова ничего не значили, но в воздухе повисла пауза. Аида сидела в углу, раздувая ноздри, а Олег потупился, смотря под ноги. Я поняла, что сморозила глупость, и поспешно удалилась. С Аидой мы с того дня практически перестали общаться.

Я нашла Павла — они с ребятами играли в пляжный волейбол на солнцепёке — и присоединилась к ним. На другой стороне площадки загорали два партнёра, среди них — новозеландец. Я прошла мимо, поздоровавшись. Мы всегда обменивались приветствиями.

Вечером я снова принарядилась, но надела белые джинсы и жёлтую футболку. На пуфах у моря — любимом месте аудиторов — Павел пролил на меня горячий шоколад. Пришлось идти переодеваться. Не зная, что выбрать (все партнёры были на вечере), я надела строгое офисное платье.

Новозеландец сидел в десяти метрах, курил кальян и постоянно поворачивал голову в мою сторону. Подойдя к бару, где все заказывали алкоголь, я попросила кофе — как обычно. Подошёл Сергей Ким — лучший друг новозеландца.

— Что это ты сегодня вытворяла на пирсе? — спросил он, повернув ко мне загорелое лицо.

— Прыгала, Сергей.

— А как?

— Разбегалась — и прыгала, — усмехнулась я, забирая кофе.

Днём мы действительно прыгали с пирса — я делала в воздухе сальто.

Вечером, как обычно, мы перебрались в ночной клуб. Увидев меня в дверях, молодой партнёр Иван поднял тост: «За ноги!» Джеймс сидел в углу, не собираясь танцевать. Я буквально взорвала танцпол — все взгляды были прикованы ко мне. Танцевала почти профессионально в стиле гоу-гоу, заставляя людей провожать меня взглядом. Подсев к Джеймсу, я снова поздоровалась.

Мне хотелось что-то сказать, но я лишь поздоровалась в очередной раз — больше не смогла выдавить из себя ни слова.

Утром мы, секретари, собрались за большим столом. Начались сплетни о прошедшей ночи. Аида прервала тишину возгласом:

— А вы знаете, что у нашего партнёра Игоря сегодня ночью была пижама-пати?..

«Пижама-пати» в нашем лексиконе означала секс с аудитором. Я истерически заржала во всё горло:

— Ну всё, вычёркиваю его из своей книжечки!

Как назло, за передним столом на меня обернулся сам Игорь — я его сначала не заметила. Мне стало жутко стыдно, хотя мы продолжали хихикать.

Когда мы возвращались и уже расселись в автобусе, выяснилось, что кто-то забыл чемодан у входа в отель. Гид вошла в салон и громко спросила:

— Кто оставил чемодан у отеля?

Последовала тишина. Кто-то присмотрелся и выкрикнул:

— Да это чемодан Яснитского!

Яснитский, придя в себя после ночного угара, вышел, посмотрел на чемодан, вернулся и заявил:

— Это не мой.

Кондуктор настаивала на погрузке чемодана. После двух минут препирательств Яснитский вышел, взял чемодан и потащил его к автобусу.

Подробностей той ночи я не знала, но поняла, кто участвовал в «пижама-пати». По возвращении в Москву девушка кружила вокруг кабинета Игоря, как мотылёк.

Мне стало её даже жаль. На глазах всего офиса разыгрывалась драма — одна ночь и никаких перспектив. Конечно, он мог ставить её на свои проекты, но была ли это любовь? Вряд ли.

Глава VI

С новозеландцем что-то произошло. Теперь, приходя в офис, он плотно закрывал за собой дверь и старался не улыбаться, проходя мимо. А у меня тем временем закрутился роман с Павлом.

Обратно мы летели в самолёте, сидя рядом. Вернувшись в Москву, он пригласил меня на свидание. Мы отправились в какую-то чайную в московских закоулках. Странное место — ветхая лестница вела в подвал, где в скромно убранной прихожей с коврами нас встретила вежливая женщина:

— Вы желаете просто чаю или чайную церемонию?

— Просто чаю, — настояла я.

Нас провели в маленькую уютную комнатку — друг напротив друга стояли два лежачих места с подушками, а посередине возвышалась гипсовая подставка для чайных принадлежностей. Принесли чай, чашки и кальян, после чего девушка удалилась. Павел смотрел на меня с нескрываемым восторгом.

— Ты такая худенькая — как тебе это удаётся? И выглядишь прекрасно, — пробормотал он.

— Занимаюсь спортом и пью зелёный чай, — ответила я.

Мне нравилось, как он меня разглядывал. Мы поболтали о разном, немного посплетничали. Он всё жаловался на необходимость учить ACCA и хроническую нехватку времени. Рассказал о своём двухэтажном загородном доме со спортзалом — и пригласил в гости. Я согласилась.

Его красная Honda Accord приехала за мной рано утром. По дороге на запад мы закупились продуктами — мясом, арбузами — к нам должны были присоединиться друзья Павла. Дом действительно оказался красивым и уютным: два этажа, санузлы на каждом, просторные комнаты и большая кухня. Пока девушки готовили, парни настраивали мангал.

За разговорами о работе выяснилось, что остальные гости — выходцы из обеспеченных семей — работали в крупных юридических компаниях. Когда все стали разъезжаться, Павел предложил мне остаться — обещал потом отвезти. Я выбрала этот вариант.

Оставшись одни, мы включили фильм. Он показывал детские фотографии, нежно обнял, и вскоре мы оказались в просторной спальне. Всё происходило слишком быстро — это ощущение меня не покидало. В какой-то момент перед глазами мелькнуло лицо новозеландского партнёра, но я быстро отогнала эту мысль. Казалось, будто за мной наблюдают — отовсюду одновременно.

Приняв душ и одевшись, я попросила отвезти меня домой. В машине Павел был странно сосредоточен. Мне хотелось поскорее оказаться дома.

На следующей неделе я пришла в офис как ни в чём не бывало, но коллеги смотрели на меня с улыбками. На кухне группа сотрудников громко рассмеялась:

— Ты слышал?..

Мне стало не по себе — я поспешила уйти. Хуже всего было, когда я села на своё место. Дверь кабинета новозеландского партнёра оказалась открытой — и я услышала то, что окончательно надломило мою психику. Партнёр разговаривал по телефону, и до меня донеслось: «I have no idea. She sat in his car and they went west. I haven’t seen further». Я поперхнулась кофе.

Откуда новозеландцу знать, что происходило со мной на выходных? Кроме того — очевидно из области видимости подъезда моего дома. Насколько мне было известно, у него было трое детей, поэтому я никогда не строила планов насчёт него. Да и к тому же — 43 года, для меня это было слишком.

Павел забрал меня после работы, и мы отправились в уютное кафе на Белорусской, после чего договорились поехать в его загородный дом. Кафе было маленьким и уютным, и мне так трудно было держать в себе накопившееся. Я решила поделиться с ним своими ощущениями.

— Паш, мне нужно кое-что тебе рассказать, — прошептала я.

Павел многозначительно посмотрел на меня, но промолчал.

— У меня какое-то энергетическое взаимодействие с одним человеком… Это Джеймс.

— Джеймс? — неожиданно вырвалось у Павла. — И что, ты думаешь о нём как о потенциальном партнёре? — спросил он.

— Нет, — сказала я, — послушай до конца. Это как энергетический круг — он входит на этаж, и мне сразу становится не по себе. Я могу предугадать его приход, мне кажется, он постоянно обсуждает меня на работе.

— Ты хотела бы заняться с ним сексом? — неожиданно спросил Павел.

— Нет, ты что! — воскликнула я. — К тому же у него трое детей. Нет, я не строю на него планов. Скорее, это как сексуальное домогательство с его стороны.

— Понятно, — протянул Павел, грустно улыбаясь.

Мы сели в машину.

— Знаешь, давай я отвезу тебя сегодня домой, а дальше будет видно, — предложил он.

— Давай, — согласилась я.

Я не понимала, что так расстроило Павла. В компании был ещё один партнёр — Михаил Коршунов, чей офис находился прямо напротив кабинета моей начальницы Насти. Однажды, когда я стояла и болтала с Настей, вдруг почувствовала на спине тяжёлый, прожигающий взгляд. Резко обернулась — Михаил Андреевич сидел в тёмном кабинете, закинув ногу на ногу, и пристально смотрел на меня, отложив все дела. Мне стало не по себе, и я ушла на своё место.

По дороге домой я рассказала об этом Павлу.

— Знаешь, даже если человек сидит на диете, никто не запрещает ему, зайдя в кондитерскую, разглядывать сладости, — ответил он.

Мы довольно сухо попрощались, и я поняла, что совершила ошибку, рассказав ему о партнёре.

В офисе новозеландец продолжал обсуждать меня с коллегами. Поймав менеджера — молодую женщину Свету — в проходе опен-спейса, он шипел: «It is like sex… like sex. My cock is always up». Все смеялись над ним.

— Джеймс, ну успокойся ты уже, — говорили ему. — Ну симпатичная девушка, ну и что?

Павел не разговаривал со мной несколько дней. Я пошла в бизнес-центр, купила маленькую тряпичную игрушку-дьяволёнка и открытку с извинениями. Засунула всё в конверт и оставила в трее на его имя. Я видела, как он подошёл к трею с письмами, нашёл своё, взял и, медленно отходя, начал разворачивать. А мне оставалось только ждать.

Однажды вечером я позвонила ему и попросила прощения. Павел хмыкнул:

— Я всё понимаю, но, Эмма… Может, ты ещё и во время секса его представляла?

Я вспомнила мелькнувшее тогда перед глазами лицо новозеландца.

— Нет, ты что, с ума сошёл, Паш! Я рассказала тебе это, чтобы получить поддержку, а не обвинения. Мне трудно, я не знаю, как разрешить эту ситуацию. Или ты просто ищешь повод расстаться после первого раза? — выпалила я.

— Это не так. Ладно, давай пока оставим всё как есть, — буркнул Павел.

На этом наши отношения закончились. Ещё несколько раз он привозил мне подарки из командировок, но наедине мы больше не оставались.

Глава VII

Наступал ноябрь — Джеймсу скоро предстояло уехать в Новую Зеландию. Весь офис грустил. Я тоже — комок в горле не исчезал. Настя предложила сделать прощальный подарок — коллаж-стенгазету с фотографиями сотрудников, приклеенными к вырезкам из журналов. Это должно было отразить нашу жизнь в департаменте энергетики компании «ПЛЮШ». Из-за экзаменов я не могла участвовать в подготовке, но мне поручили купить книгу о Москве — прощальный подарок для Джеймса.

Я объехала, кажется, все книжные Москвы и выбрала самую красивую. Вернувшись в офис, я увидела, что все улыбаются — очевидно, все знали о моём задании. На прощальную вечеринку я не попала из-за учёбы, но девчонки рассказали: собралась толпа, Джеймс плакал, а Михаил Андреевич произнёс речь — мол, за 10 лет в Москве у него появились друзья, трое детей, «а возможно, и больше — те, о ком мы не знаем». При этих словах секретарша Инна ехидно посмотрела на меня — в её глазах блеснуло что-то нездоровое.

На следующий день я купила Насте «Рафаэлло» — знала, как она переживает. По дороге домой я расплакалась: слёзы накатили в метро, а в маршрутке я уже рыдала в открытую. Было стыдно — во-первых, я не понимала причины этих слёз, во-вторых, боялась, что коллеги заметят следы на лице и догадаются.

В последний понедельник Джеймс пришёл в офис за вещами — с десятилетней дочерью. Они стояли вдвоём в кабинете, и малышка рисовала на доске. Мне стало стыдно за свои подозрения — оказывается, он действительно любил свою семью.

В офисе стало пусто. Но мысли о Джеймсе продолжали витать в воздухе, будто вылетая из кондиционера. Все привыкли, что в его кабинете всегда горел свет и чувствовалось что-то душевное, а теперь дверь была закрыта. Мне стало одиноко. Я не знала, радоваться или плакать — с одной стороны, если бы он остался, мне пришлось бы уволиться, а место мне нравилось. С другой — после его отъезда в компании стало так тоскливо, что и оставаться не хотелось.

Начались будни. Я старалась держаться. В кабинет Джеймса въехала новая партнёр — Раиса: полненькая женщина с бегающими глазками и резкими движениями. Рядом, в кабинете Сергея Кима (он переехал в Екатеринбург), поселилась Алёна — сухощавая дама с пронзительным голосом. «Прямо как Степашка», — подумала я. Но этот «Степашка» оказался куда менее безобидным, чем в «Спокойной ночи, малыши!».

Алёна сначала присматривалась — я заметила это и вела себя осторожно. Когда она давала поручения, я деловито брала бумаги и относила по назначению. В свободное время я рисовала цветочки на листах бумаги.

— Очень хорошая девочка, — как-то сказала Алёна другому партнёру. — Сидит, цветочки рисует.

Я часто рисовала на работе — цветы, салюты, лица. С телефонной трубкой у уха аккуратно выводила лилии на жёлтых стикерах. Пробовала изобразить Аиду, но не всегда получалось — тогда я комкала лист. Аида была самой весёлой в отделе, но после Турции общалась со мной урывками — не могла простить той глупой фразы в отношении Олега. Мне было стыдно, но я и не думала об Олеге в романтическом ключе. Я пыталась объяснить: если бы хотела отношений с ним, скрывала бы это, а то была просто неудачная шутка.

Аида смеялась над всеми. С ней я научилась смеяться и над собой. Я никогда не обижалась на добрый юмор — именно добрый, ведь юмор бывает разный. Это слово происходит от «гумор» — жидкости тела: крови, лимфы, жёлтой и чёрной желчи. Юмор крови — единственный здоровый, в отличие от желчного.

Мне всегда нравилось смеяться над ситуациями, иногда — над людьми, но без зла. Сейчас я корю себя лишь за шутки о полноте. В офисе была одна дама, ненавидевшая меня за мнимый флирт с Джеймсом и обожавшая Инну. Мне было противно это мнение, и я сказала, что у неё попа будто накладная — даже придумала историю, как она каждое утро «пристёгивает» её перед работой.

В детстве надо мной довольно много смеялись, что выработало защитную реакцию. Но я была уверена в своей привлекательности и уме — мнение большинства меня не волновало. Я думала, что Аида такая же, но, воспитанная в восточных традициях, но она приняла всё на свой счёт. Секретари теперь часто куда-то ходили без меня — перестали звать на выходные, даже в столовую мы ходили по отдельности. Я оправдывалась, что они обедают раньше, а сама предпочитала есть позже — это действительно было правдой. Но отношения с коллективом оказались безнадёжно испорченными. Все секретари приняли сторону Аиды — все, кроме Полины. Поля продолжала общаться со мной как ни в чём не бывало.

Инна, не понявшая моей шутки, теперь ядовито сверлила меня глазами из-за своего стола. Поля знала о моих отношениях с Павлом — мне хотелось, чтобы она рассказала об этом Аиде, чтобы та перестала меня осуждать. Ситуацию усугубило то, что я случайно обмолвилась об этом Павлу в машине. Осознав, что могу подставить Аиду, я замолчала, но Павел начал вытягивать из меня подробности: «Да ладно, раз начала — говори». Я умоляла его никому не рассказывать — не знаю, сдержал ли он слово, но когда мы с Аидой ехали в метро, я невольно дала понять, что обсуждала это с Павлом.

— Ты ему рассказала? — спросила Аида.

Меня охватил такой страх, что я стала отнекиваться:

— Нет-нет, не говорила!

Но по её взгляду я поняла — она всё поняла.

Дни в офисе стали спокойнее. Джеймс уехал, и воспоминания о нём постепенно исчезали. Раиса и Алёна заняли места Джеймса и Кима. Сплетни обо мне утихли, всё будто нормализовалось. Почти всё — потому что иногда Раиса и Алёна обсуждали какое-то «жжение» или «соблазн», который якобы исходил от меня. Они говорили: «Когда она стоит — ничего, но когда сидит — это невыносимо». Мне стало страшно — неужели они тоже что-то чувствуют? Я попыталась оправдаться.

Менеджер из моей группы, подойдя с бумагами, спросила, всё ли в порядке:

— У меня болит поясница, — сказала я. — Ходила к врачу — думают, это из-за послеоперационного рубца. У меня весь живот в шрамах после полостной операции.

Я надеялась, что вибрации, которые, как мне казалось, исходят от меня, связаны именно со швом. Зная, что дверь кабинета Алёны открыта, я специально говорила громко — и не ошиблась: через несколько минут она уже обсуждала это с Раисой.

Всё было терпимо до этого дня — 23 февраля. Мы надували шарики с гелием в честь праздника. Глотнув гелия, я смешным голосом сказала:

— Дорогая Аида, поздравляю с Днём защитника Отечества!

Все улыбнулись. Кроме одного человека — Алёны. Она сделала вид, что ничего не заметила, и вышла из кабинета, направившись к офисам других партнёров. Я сразу поняла зачем — в этой компании у меня появилась странная способность чувствовать такие вещи. Нарисовав на шарике таксу, я оставила его упираться в потолок. И вдруг ощутила на себе чей-то взгляд — обернувшись, увидела Михаила Андреевича. Это чувство было мне знакомо — будто меня «подключили» к нему, как когда-то к Джеймсу. Он несколько раз прошёлся мимо нашего опен-спейса, внимательно поглядывая.

С каждым днём это странное взаимодействие только усиливалось. У меня появилось жжение в области позвоночника, и когда Коршунов приходил в офис, оно усиливалось. Как и раньше с Джеймсом, я могла предугадать его появление. Сначала он просто ходил и смотрел. Я понимала — нельзя повторять ошибок, допущенных с Джеймсом, иначе меня уволят или придётся уйти самой. А уходить мне не хотелось.

Однажды все партнёры собрались в кабинете Ивана, позвонили Джеймсу через систему видеоконференций и включили громкую связь. Я услышала их громкий смех и прислушалась.

— You like it or not? — раздался голос из устройства.

— Yes! — громко выкрикнул Михаил Андреевич.

Все засмеялись. Позже, когда партнёры разошлись, одна менеджер села напротив меня с Инной, объясняя какое-то задание. Они шептались, но одну фразу менеджер произнесла громко:

— Ну ладно, пусть тренируется… на кошках.

Мне стало страшно. И больно — компания, которая мне так нравилась, теперь относилась ко мне так из-за каких-то непонятных вибраций. Если с Джеймсом я действительно вела себя непрофессионально, то с Коршуновым — в этом я была абсолютно уверена — я не переступала границ этики.

Как-то в метро девчонки спросили, кто из партнёров мне нравится:

— Михаил Андреевич внешне — он похож на моего Сашу, — ответила я.

— А мне Джеймс, — сказала Инна.

Я поддакнула, но про себя подумала: странно, что не мне одной понравился этот внешне непривлекательный человек. Это принесло какое-то облегчение — будто оправдало мою симпатию.

Глава VIII

Приближалось время подписания финансовой отчётности. Все были заняты, но разговоры обо мне не прекращались. Из открытой двери Алёны то и дело доносилось:

— Отчётность нужно сдавать, у Миши и так проблем невпроворот, а тут ещё это…

Мне стало стыдно проходить мимо кабинета Коршунова — я начала обходить его через прихожую. Когда мы случайно сталкивались, у меня к горлу подкатывал горячий ком, а тело содрогалось, будто от грома. Мне казалось, он чувствует то же самое — и было стыдно быть причиной этих ощущений.

Один из аудиторов — Даниил, вечно будто на энергетиках, — зашёл в кабинет Раисы:

— Гейша какая-то… — донеслось оттуда.

Стало ясно — эти ощущения испытывают почти все в компании.

Из-за запахов в столовой «Альпеко» я стала обедать в «Старфуде» на первом этаже небоскрёба. Обычно брала роллы с беконом и салат. Кафе было дорогим, поэтому я редко встречала там коллег и обычно сидела одна. В один из дней я, как всегда, заказала свой обычный ланч и села за свободный столик. «Старфуд» был моим убежищем от офисной суеты. Я спокойно доедала салат, когда из-за соседнего столика, где сидели незнакомые мужчины, донеслось: «She will be happy. James said…» Дальше я не разобрала, но стала прислушиваться. «She is listening, maybe we were talking too loud». Они чувствовали даже направленное на них внимание.

Закончив ланч, я перед возвращением в офис купила сигареты — хотя обычно не любила курить. Курение, как мне казалось, лишало меня энергии: лицо становилось злым, пропадали обоняние и обаяние, а волосы и одежда пропитывались табачным запахом. Поднявшись на лифте, я села за компьютер.

— Портиться стала, — заметил один из партнёров.

— Пусть курит, может, полегчает, — протянула Алёна.

В одну из суббот мне пришлось выйти на работу для подготовки отчётности. Когда я принесла сброшюрованные документы менеджеру Ирине, она сказала:

— Эмма, спасибо, что пришла в выходной. Видишь, какой завал. Иногда приходится жертвовать личным временем.

Я воспользовалась моментом — мы были одни в кабинете, а я как раз готовилась к тесту для перехода в аудит:

— Я вообще-то хочу перевестись в аудит, поэтому переработки меня не пугают.

— Да? Какое у тебя образование? — заинтересовалась она.

— Государственное и муниципальное управление, — с гордостью ответила я.

— Может, тебе на госслужбу?

— Нет, это точно не моё. Я поняла, что аудит — профессия моей мечты. С детства люблю математику, даже преподавала матричную теорию на кафедре, правда, почти всё забыла.

Ирина, считавшаяся самым строгим менеджером, неожиданно отнеслась ко мне по-доброму:

— Аудит — работа неблагодарная. Видишь, как мы тут засиживаемся? Вечные командировки, тяжёлые ноутбуки… Но если решила — мы с Любой тебя прособеседуем, главное — напиши тест.

Меня переполняла радость. Я решилась на откровенность:

— Мы с секретарями поссорились в Турции. И ещё… Я испытываю странный страх при виде Михаила Андреевича. Кажется, все обсуждают меня из-за этого — будто я соблазняю партнёров.

— Он тебе правда нравится? — удивилась Ирина. — У него же семья…

— Он мне симпатичен, но у меня никогда не было таких планов. Тем более у меня есть Саша.

Это была полуправда. Саша был моим одногруппником и всегда ухаживал за мной. Мы иногда встречались, иногда проводили ночи вместе, но никто никого ни к чему не обязывал, хотя мне порой этого и хотелось. Как раз в тот день он позвонил, приглашая на фильм и суши.

— Да? Есть парень? — в голосе Ирины слышалось недоверие.

Она неожиданно заговорила со мной тепло и открыто — я была поражена, обнаружив за строгой внешностью эту доброту:

— Тебе нужно научиться не принимать всё так близко к сердцу… Забудь про Михаила, про секретарей, просто приходи и работай.

— Мне это всё не нужно! — вырвалось у меня. — Самая странная ситуация: я никогда не стремилась к романам на работе, не плела интриг. Не понимаю, почему это случилось именно со мной.

— Некоторые живут интригами, без этого не могут. Постарайся абстрагироваться. Уже поздно — закажи нам такси. Тебе куда?

— На Белорусскую, — я собиралась к бабушке, чтобы переодеться перед визитом к Саше.

— Отлично, — кивнула Ирина. — Подбросим тебя, а потом меня домой. Ох, как я устала от этой отчётности…

В такси позвонил Саша — спрашивал, какие суши взять. Я обрадовалась, что Ирина услышит этот разговор — теперь, возможно, расскажет всем, что слухи о «гейше» полный бред.

Доехав до дома, я попрощалась и вышла, тихо прикрыв дверцу такси. Но к Саше ехать расхотелось — внезапно потянуло в сон. Приняв душ, я легла, но уснуть не могла. И вдруг — будто из глубин подсознания — в голове возникла странная мысль-образ. Не фантазия, а скорее внутренняя киноплёнка: Михаил Андреевич в баре с друзьями, явно пьяный, откровенничает: «Я бы женился на ней, если бы не ребёнок». Я поняла — речь шла обо мне.

Никогда не верила в телепатию, но это казалось правдой. После всех офисных пересудов и странных ощущений меня уже ничто не удивляло. Под утро я наконец заснула.

В офисе ничего не изменилось. Мои надежды, что Ирина поговорит с Михаилом или информация как-то распространится, не оправдались. Возможно, она рассказала Любе или Ивану, но сам Коршунов, похоже, ничего не знал о нашем разговоре.

Хуже всего было то, что работа превратилась в противостояние: весь офис пытался меня выжить, а я не сдавалась. Алёна смотрела всё злее, остальные будто приняли её сторону.

— Не знаю, что с этим делать, — как-то сказала Алёна Раисе. — И не уволишь же. Что это — экстрасенс на работе?

Секретари молчали. Они видели происходящее и теперь смеялись меньше. Мне казалось — они сами в шоке от ситуации. Их ядовитые взгляды сменились сдержанным молчанием. Они ждали развязки. Я думала: если меня возьмут в аудит, смогу сидеть на другом этаже — аудиторы сами выбирали себе места в офисе.

Я стала предельно сдержанной — в манерах, одежде, поведении. Изо всех сил старалась доказать профессионализм, если это слово вообще применимо к секретарской работе. Выкладывалась полностью.

Наступила весна. Из панорамных окон было видно, как город зеленеет. Я любила смотреть вниз — особенно в дождь. С 35-го этажа видны были границы дождевых масс, движущихся над городом.

В день тестирования я шла уверенная в успехе. Тест включал математику, логику и английский. С английским — моим коньком — справилась на отлично. Но когда начался числовой тест, меня охватила паника. Я судорожно водила карандашом по экрану, не понимая заданий. Времени катастрофически не хватало. Логика далась легче, но многие ответы я ставила наугад.

Однажды за компьютером я поймала странную навязчивую мысль — о грязных носках. Это было явно не моё — не секретарское. Мысль висела, как назойливая муха, и я поняла: в сознание вторглась чужая сила.

Ещё меня смущал странный режим сна: к трём часам дня накатывала непреодолимая усталость, а к полуночи — прилив сил. Я осознала — это совпадает с режимом новозеландца. Когда у него вечер — меня вырубает, когда он просыпается — я оживаю. Порой мне казалось, я чувствую его интимную жизнь с женой — и испытывала невыносимое возбуждение.

Коршунов всё чаще заходил к Алёне. Я знала — они обсуждают меня. «Дайте шанс», — сказал как-то Коршунов, и я поняла: вопрос встал о моём увольнении. Ситуация была абсурдной — я не сделала ничего предосудительного, но из двух человек (секретаря и партнёра) кому-то предстояло покинуть компанию. Я знала — это буду я.

Я ждала только результатов аудиторского теста. Теплилась надежда, что чудом пройду и останусь. Но до проходного балла не хватило 8 пунктов по математике. Решение созрело само — нужно уходить. В мыслях я умоляла Коршунова: «Поговорите со мной. Объясните, что происходит. Скажите, что не так». Мне отчаянно хотелось, чтобы партнёры собрали совещание и прямо высказали всё, о чём шептались между собой. Но они молчали.

С напечатанным заявлением я пришла к Ирине:

— Я не подпишу, Эм. Ты совершаешь ошибку. Может, перевестись в другой отдел? Об уходе пожалеешь. Как там с аудитом?

— Завалила тест. Не могу остаться секретарём. Следующая попытка только через полгода — а если снова провалю? Лучше устроюсь в другую компанию, — раздражённо ответила я.

— Сколько баллов не хватило?

— Восемь. По математике, — потупила я взгляд.

— Могу поговорить с Иваном, но сейчас кризис — ничего не обещаю. Поговори с HR — может, просто переведём в другой отдел. В других компаниях, знаешь, вообще кошмар. У нас ещё терпимо. Подумай хорошенько. Давай так — иди пообедай, потом вернёшься за заявлением.

— Хорошо, — пробормотала я.

После обеда я всё же настояла на подписании. Ирина, помня наш откровенный разговор в ту субботу, поняла ситуацию. Да и многим партнёрам, знавшим о нашей беседе, не хотелось просто так выгонять меня из-за «экстрасенсорики». Иван, лучший друг Ирины, подписал заявление со вздохом, но без слов.

Глава IX

Последние две недели работы оказались неожиданно лёгкими. Когда заявление подписали и новость об уходе разнеслась по офису, напряжение исчезло. Однажды утром партнёры собрались у Коршунова — что-то бурно обсуждали. Вдруг из кабинета донёсся радостный возглас Михаила Андреевича:

— Yes!

«Наверное, обрадовались моему уходу», — подумала я. Стало грустновато, но, вспомнив его бешеный взгляд на днях, я утешила себя: «Всё, что ни делается — к лучшему».

Эту фразу я часто повторяла. Хотя однажды подруга Маша сказала:

— Я вспоминаю эти слова, когда вижу голодающих детей в Африке или малышей с ДЦП.

Маша была далека от веры, как и я тогда. В церкви я бывала всего несколько раз.

Мне всегда было тягостно в церкви. Меня крестили в три года — это было массовое крещение. В тот же день крестили и моего отца. Нашим общим крестным стал брат мамы — человек далёкий от церкви, но добродушный и с прекрасным чувством юмора. Помню, как батюшка водил железным крестом по босым ногам собравшихся. В углу стояла купель — мой крестик упал в неё, что отец позже назвал дурным предзнаменованием.

В этом офисе я хотела поблагодарить лишь двоих — Настю и Ирину, оставшихся добрыми ко мне. Купила Насте семь бело-розовых роз, хоть и осталась недовольна упаковкой.

— Наверное, ты рада уходить, — сказала Настя, принимая букет.

— Да, впереди столько нового — и защита диплома, — ответила я, скрывая грусть. Но вынужденность ситуации сделала мой уход менее болезненным для меня.

За неделю до этого я посещала психотерапевта в клинике «Крепкого здоровья» на Академической. Он научил меня технике: каждое утро мысленно желать добра всем в департаменте — сначала секретарям, потом Насте, Ирине, затем остальным: «Желаю добра Михаилу, Джеймсу, Игорю, Ивану…» — бормотала я по дороге в офис.

Хотелось оставить о себе хорошее впечатление — чтобы никто не держал зла, чтобы все поняли, кто я на самом деле, как любила эту работу и как несправедливо со мной обошлись. Я наполнила спортивную сумку восточными сладостями — пахлавой, лукумом, фруктами. Дома сочинила прощальное письмо на английском — тщательно продуманное, блестящее.

В последний день купила Ирине огромный букет алых роз и пришла с опозданием — мои биологические часы так и не подчинялись графику. Но теперь всем было всё равно.

Перед обедом отправила письмо и пошла в ресторан с коллегой. Вернувшись, почувствовала — письмо витает в воздухе. Оно было настолько искреннее, что многие сохранили его, некоторые ответили пожеланиями удачи. Михаил Андреевич стоял в дверях кабинета, скрестив руки: «Сам я делать ничего не буду», — донеслось до меня. Я подумала, что тоже не буду ничего делать и специально не записала ни один из мобильных телефонов сотрудников офиса, к которым у секретарей был доступ. Я сохранила только электронную почту Джеймса. Когда он уезжал, я знала, что, возможно, мне придется ему написать; я сохранила e-mail на всякий случай, делая это наполовину подсознательно.

Я ехала домой, и в моей голове теперь абсолютно отчетливо стали звучать какие-то чужие голоса. «Хороший человек-то был», — сказал как бы один из партнеров. «Так сияла, как свечка», — сказал другой. «Ну, может, потом ее вернем, у Насти же есть контакты. Пусть диплом сдаст», — прозвучал в голове еще один голос. Теперь мне стало по-настоящему страшно. Если раньше у меня появлялись просто какие-то оторванные мысли, то теперь в моей голове проносились целые фразы; внутри меня курсировали энергетические потоки, заряженные разными людьми. Перед глазами поплыли маслянистые пятна. Мое энергетическое взаимодействие с Михаилом напоминало приворот, а из правой ноги как будто вынули нерв, как будто ее прострелили, и мое заземление пропало. Правая часть моего тела казалась как будто пустой.

Я курила, и это усугубляло ситуацию. Мне казалось, что Михаил проникает в мою голову как будто сверху, а Джеймс делает то же самое, но снизу. Я не могла контролировать в себе соблазн. В один из дней, будучи уже почти на краю, я сидела перед открытым ноутбуком и смотрела на фотографии партнеров; я смотрела на фотографию молодого Коршунова, которую кто-то запостил в интернете, и в мыслях просила: «Позвони мне, пожалуйста, позвони». В этот день, если бы у меня был его телефон, я, наверное, позвонила бы ему сама. Но у меня его телефона не было, а было так тяжело, и с кем-то нужно было поговорить, чтобы мне кто-то объяснил, что происходит. Я стала молиться Богу, так как умею. Я думала о том, что стою на краю крыши, и как будто вижу свои ноги в белых кроссовках. В четыре часа дня я пошла гулять с собакой. В голове жужжал голос Игоря: «Да позвони ей, съезди, пообщайся». Я услышала голос и попыталась ответить: «Игорь, пожалуйста, скажите, чтобы он приехал». «Скажу», — ответил голос в моей голове, — «он уже едет». Я сделала большой круг по лесу и подходила к дому, когда около подъезда увидела черный Range Rover с открытым окном. В своей голове я как будто знала, что там сидит Коршунов; мне как будто оставалось только открыть дверь автомобиля, сесть рядом и рассказать все, что накопилось, высказать все. Но я отвесила пендаль моему упрямо стоявшему псу и прошла мимо, не взглянув в окно автомобиля, так и не узнав, кто был водитель.

глава X

У меня была подруга по имени Марта, которая работала инструктором по йоге. Я не раз расспрашивала ее, как она встала на этот путь. Марта не очень любила распространяться на эту тему. Но наши пути были с ней похожи. Она сказала, что однажды Вселенная приоткрыла ей завесу, и она увидела то, что не видят другие. В молодости Марта была довольно блудной девушкой и довольно уверенной в себе. В школе она сторонилась большинства, у нее была всего одна подруга, но многие люди желали быть ее друзьями. Она нравилась всем — маленькая и худенькая, одевавшаяся по последней моде, с пирсингом в брови. Марта встречалась с мужчинами, обычно старше ее по возрасту. В институте она похудела еще сильнее, пока не довела себя до совершенного истощения. Именно в этот момент мы встретились в маршрутке, когда она ехала со своих йога-сессий.

Когда у меня начались проблемы, я сразу обратилась к ней. Я стала рассказывать ей про Джеймса, и она вдруг выпалила: «Близнецовое пламя! Эмма, это точно. Ты мне прям сейчас говоришь, и это то, что мне приходит в голову. Напиши ему».

Мне было стыдно писать ему про мою симпатию, хотя Марта настаивала написать ему именно об этом. Я попыталась составить письмо о моих чувствах и о моих ощущениях, которые преследовали меня в офисе, но поняла, что никогда не смогу его отправить. Вместо этого я составила письмо несколько другого содержания. Я написала разгромный отзыв о последних днях своей работы, нажаловалась на всех партнеров, которые обсуждали меня, написала, что уволилась из компании «ПЛЮШ», и что думаю писать диплом. Сказала, что мне всегда было интересно познакомиться, поэтому решила написать. «If it is wrong to write you, at least when I will be a fat and respected woman, I will have some stupid deeds to remember». Это были последние строчки моего письма.

Я долго пыталась перебороть страх и отправить ему это письмо, но в итоге сделала над собой усилие, и оно ушло в просторы интернета. Я легла спать, а когда проснулась, в моем горле невыносимой тяжестью стоял ком. Наверное, даже, это был ком не в моем горле, а в горле Джеймса.

Я решила поехать в бассейн; была уже середина дня. Я собрала сумку и вышла на улицу. Когда я переходила один из переулков, то передо мной проехал джип 4x4, в котором сидел Джеймс. Я отчетливо разглядела его лицо, все в пигментных пятнах от новозеландского солнца. Он рассеянно смотрел перед собой и, видимо, не заметил меня. «Express delivery from New Zealand», — пронеслось в моей голове. Мне в тот момент подумалось, что, возможно, мне показалось или что это была галлюцинация. Я не могла представить, что после какого-то письма Джеймс сорвется из Новой Зеландии в Москву. «Он приехал, чтобы заминировать твой дом», — пронеслось в моей голове. После взрыва пятиэтажек в 1998 году у меня появился подсознательный страх, что однажды мой дом взорвут. Мне однажды даже приснился сон, что я нахожусь в полуразрушенной шестнадцатиэтажке, а внутри рушатся перекрытия. Тот Джеймс, которого я увидела, был настолько нехорош собой, наверное, даже уродлив, что я поторопилась забыть это происшествие и стала оправдывать эту ситуацию тем, что это был вовсе не Джеймс, а похожий на него дяденька.

Несколько дней спустя мне пришел от Джеймса ответ. В очень вежливой форме он описал свое сожаление о том, что компания, в которой мы вместе работали, так сильно разочаровала меня. Он сказал, что рад меня слышать, и поинтересовался тем, что я буду делать дальше. Так у нас началась переписка, о которой, как будто бы, знал весь офис. «Джеймсу написала», — проносилось в моей голове. Однажды я лежала в постели, и он как будто дотронулся до моего живота внутри меня и, как будто обжегшись, отдернул руку в смущении.

Он писал письма, но не каждый день, а выдерживая значительную паузу. Я понимала, что он делает это специально, но не понимала — зачем. Он стал писать как будто нехотя; я отправляла ему громадные трактаты о том, как я хочу устроиться на работу в аудит, а он короткими строчками как будто отписывался. Иногда я слышала, как он смеется и обсуждает содержание писем с Кимом. Я спросила его в своей голове, почему он пишет как будто нехотя. «А зачем писать? Ты же знаешь, что я все равно не смогу сказать тебе правду в письме. Мне кажется, лучше общаться так», — сказал Джеймс в моей голове.

Сумасшествие в моей голове не прекращалось, я продолжала слышать офис. «Даже на работу ходить больше не хочется», — сказал однажды Коршунов. Он с кем-то шёл по первому этажу небоскрёба.

После письма Джеймсу голоса стали адресоваться уже не в никуда, а лично мне. Коршунов тоже разговаривал со мной, но в очень странной форме.

Отец как назло начал пить. В один из дней я не выдержала и решила поехать к бабушке. Я сидела в её комнате за компьютером, и в моей голове пронёсся сюжет о том, как я делаю минет Коршунову в его кабинете. «Самая лучшая фантазия за сегодня», — сказал голос Михаила в моей голове. Вечером, после двенадцати, когда Джеймс проснулся, я вышла в интернет и нашла в почтовом ящике сообщение от него, в котором он описывал, где живёт он и где его сестра. Мне показалось, что я уже это слышала или читала, как будто я знала содержание этого письма заранее. Я легла в постель. Джеймс продолжил разговаривать со мной по «каналу» — так они это называли. Бабушка храпела на соседней кровати.

Следующее утро началось с осуждения Кима. Он навис над моей головой. «Ты что, себе игрушку нашёл? Нельзя так делать», — говорил Ким в канале. «Я разве что-то делал?» — оправдывался Джеймс.

Это казалось мне просто фантазиями; кроме того, мне до конца не верилось, что все эти разговоры — правда. Голоса доносились до меня не очень отчётливо, они как будто проникали сквозь дымку моего разума, сквозь какую-то вязкость в голове, и до меня доходили какие-то обрывки фраз. Тем не менее я могла понять, что имелось в виду.

Офис ликовал в моей голове. Единственными людьми, которые сохранили ко мне нормальное отношение, были Ким и Светлана, молодая блондинка-менеджер. Они как будто ходили вместе на обед и обсуждали всё, что происходило.

В один из дней мы отправились на йогу вместе с Мартой. Когда мы возвращались, она сказала, что ей на йоге в тот день было особенно тяжело. Я рассказывала ей о своих ощущениях: что в двенадцать часов просыпается Джеймс и начинается наша телепатия. Марта стояла напротив меня; время было как раз около двенадцати. И тут я почувствовала, что Джеймс проснулся. «Ну вот, началось», — пробормотала я. Я увидела, как глаза у Марты расширились; я думала, она выронит хлеб, который держала в руках. Она что-то говорила в этот момент, и её голос становился всё громче и громче. Она со страхом смотрела в моё лицо и договаривала то, что намеревалась сказать. «Эмма, это ужасно! Я только что видела, как твой мужчина через тебя на меня посмотрел. У тебя стало меняться лицо: верхняя губа поднялась и стала тонкой, а взгляд у него был такой, будто он с усмешкой и вызовом смотрит типа: «Ну давай, давай, скажи ей, что ты знаешь на тему йоги».

Близилось время сдачи диплома. Мне позвонила Марта со странным предложением. «Давай получим рейки», — сказала она. — Тебе это сильно поможет с твоими проблемами. Мы поехали к девушке, которая была мастером рейки четвёртой ступени. Она дружелюбно приняла нас в своей квартире и объяснила, что мы с Мартой очень похожи, что мы обе изобретаем велосипед в поисках истины, и что инициацию она будет проводить совместно.

Нас посадили в комнате; стулья стояли один рядом с другим. На постели Дарина расставила тотемы, какие-то предметы и приготовила символы, распечатанные на листочках. «Закрывайте глаза», — сказала Дарина, — вы не должны видеть то, что я буду выкладывать на диване. Мне всё казалось сеансом знахарской терапии, и я абсолютно не осознавала, что с нами случится через несколько минут.

Инициация до первой ступени должна была проходить в 4 этапа, поэтому нам следовало приехать к Дарине ещё несколько раз. Перед началом инициации она сказала, что приглашает на инициацию всех богов, которые хотят посетить её. Дарина что-то бубнила про себя и держала руки над моей головой. Мне стало казаться, что энергия моего живота поднимается вверх, а на мою голову как будто положили раскалённый уголёк. Энергетический поток во мне нарастал, и в какой-то момент мне показалось, что с моего сердца как будто бы слетела скорлупка, а в голове пробился ручеёк энергии — как будто голову продырявили.

Я разревелась. Я поняла, что наделала; состояние стало жутко некомфортным. Я не могла удержаться в себе — внутри меня был оголённый нерв, который вибрировал от потока энергии «рейки». Я поняла, что реву не я одна: ревел и Коршунов. Мы ревели вдвоём так неистово, что Дарина, казалось, уже пожалела, что начала инициацию. По окончании инициации Дарина поблагодарила нас за то, что мы отдали голову богам, а Джеймс в моей голове отозвался, что я стала «как все». Я ревела всю обратную дорогу. Моё тело моментально истощилось, всё обаяние пропало, бывший комфорт исчез, и внутри стало пахнуть сеном. Мне не нравилась эта новая энергия во мне, хотя Марте рейки пришлись по душе.

Когда мы подходили к дому, я увидела у подъезда тот же самый джип 4x4, в котором недавно видела Джеймса. При виде меня, подходящей к дому, джип стал медленно отъезжать.

Мне было так плохо, что я не знала, что делать; я не могла ужиться с ощущением энергии внутри. Я лежала на постели и молила Джеймса: «Please, hold me». Мне казалось, что я могу умереть. Кое-как я смогла уснуть.

Марта убедила меня поехать на следующую инициацию. Я не знаю, как я согласилась, но Дарина настаивала на том, что инициацию нужно продолжить. На этой инициации нам расширяли сознание; поток через мою голову становился нестерпимо мощным. Я еле вытерпела. Потом Дарина дала нам руководство по наложению рук, по технике собственного лечения при помощи рейки, и мы попытались с закрытыми глазами сказать, что изображено на фотографии, зажатой между ладонями.

На последнюю инициацию я не поехала. Я пыталась объяснить Дарине, что мне стало невыносимо плохо. Но Дарина негодовала в трубку телефонного аппарата: «Ты лежишь на операционном столе, операцию нужно доделать, пойми это». Я отнекивалась; я не хотела ехать, мне стало настолько противно, что я думала уже бросить трубку, но вдруг Дарина предложила: «Разреши мне сделать инициацию удалённо». Мне было всё равно, будет она делать удалённо или нет; Дарина не отставала. «Делай», — сказала я, и мы попрощались.

Марта поехала на инициацию одна. Мне слышалось в моей голове: «Абсолют, абсолют, абсолют». Как будто Дарина что-то нашептывала. Я глотнула «Корвалола» и легла к маме в постель. На носу был диплом, а я была абсолютно невменяема.

Брат работал в сфере продажи медицинского оборудования, и сразу после диплома родители договорились с клиникой неврозов, что меня туда положат где-то на месяц.

Моё состояние постепенно налаживалось. В больницу приезжали друзья и кавалеры. Иногда меня отпускали домой. Там я тоже виделась с друзьями.

Однажды, когда я была в загородном доме у Алевтины, её дядя Эльдар о чём-то разговаривал с её мамой. Мы сидели за столом, и он сказал: «Иисус жив». Мама Алевтины одёрнула его, и он быстро сменил тему. Он сидел на противоположной стороне стола и молился; мне тогда казалось, что он просит Бога о том, чтобы быть со мной. Мне так думалось. Я слышала, как он отошёл с другом в коридор и сказал другу: «Спроси её, какая машина ей нравится». Он спросил, и я рассказала ему о своей мечте — белом «Пежо 207 CC», который я случайно увидела, пролистывая обои для рабочего стола компьютера. Кабриолет белого цвета был моей мечтой. Я часто представляла, как езжу на нём по городу, а все смотрят и завидуют моему счастью; у меня из машины орёт музыка, а я наслаждаюсь тёплой погодой, открытым небом и быстрой ездой. Я поняла, что это стало бы свадебным подарком.

У меня начались мысли; мне нравился Эльдар, но он всегда казался мне недосягаемым из-за того, что я однажды работала под его началом. Приехав домой, я спросила у мамы, как бы она отреагировала, если бы он сделал мне предложение. Мама сказала: «Не смей, ты будешь жить как в золотой клетке». Я знала, что он может сделать мою жизнь красивой, так как он был обеспеченным человеком и умел создавать вокруг себя праздник. А я, вернувшись в больницу, стала иногда заглядывать в женский монастырь неподалёку и просить здоровья себе и всем, и мужа — такого же, как Эльдар, — и о паре детишек. Мне хотелось тогда этой многообещающей красивой жизни, и если бы Эльдар сделал предложение, я могла бы вполне пойти наперекор маме. Но мысли прошли сами собой, когда у него появилась новая девушка, о которой он сам рассказывал при следующей встрече.

Как-то меня подвез до метро симпатичный молодой человек; его звали Максим. Мы обменялись номерами, и он приехал навестить меня в больницу. Максим был хорошим человеком. В психологии есть такое понятие, как «эффект ореола». Это первое впечатление о человеке, которое создаётся в первые пять минут общения. При взгляде на него было понятно, что он — нескончаемая доброта. Он всегда улыбался, и глаза у него были очень добрые. Мы переписывались и иногда встречались, но это продолжалось до моего дня рождения, когда мы пошли в кафе, и я посмотрела на него пьяного. У меня появилось чувство отвращения к нему, когда я увидела его «под шафе». У него сразу испортилось лицо, и он стал каким-то жалким. Я могла вынести в людях всё что угодно, но то, что делало мои отношения с мужчинами невозможным, — это именно чувство жалости. Я не могла представить себя с этим человеком в дальнейшем. У нас никогда не было близости, и я с легкостью отпустила его.

Со мной стал общаться молодой человек из моего дома — Валерий. Валера был женат и имел двоих детей; на вид ему было около 35. Он работал на одного крупного бизнесмена в одной из «дочек» компании «Газобеспечение». Когда я лежала в больнице, он пару раз подвозил меня до дома. День вручения дипломов в институте совпал с моим днём рождения, который наступал в ночь на следующий после церемонии день. Когда я вернулась с празднования выпускного, мне показалось грустным праздновать день рождения одной, и я стала обзванивать друзей. Первым делом я позвонила Саше; он собрал тех, кто отмечал этот день вместе с ним, и приехал ко мне с полными сумками спиртного и еды.

Валера тоже зашёл с огромным букетом цветов. Мы включили караоке. Мне нравилось петь караоке; мой голос стал удивительно бархатным и чистым во время работы в компании «ПЛЮШ», тем более я бросила курить. «Слушай, Эмм, ты так красиво поёшь, я тебе прям завидую», — сказала одна из моих сокурсниц. Удивительно, но мы почти не общались до этого. Я и сама толком не понимала, как она оказалась у меня дома. Самые добрые слова сказал Валера. Он долго думал перед тем как сказать и сказал действительно от души.

Все напились, но я была довольно трезва к утру. Под утро я легла в постель, не раздеваясь, а рядом сидел Валера и пытался мне что-то объяснить. Слова у него не клеились, он был просто в стельку, у него еле двигался язык. Я толком не понимала, о чём он мне говорил. В комнату вошёл Саша, постоял, посмотрел и вышел. Почему-то в этот момент мне стало неприятно, что меня с ним связывают такие непостоянные отношения и что он всегда появляется только когда ему нужно разделить со мной ложе. Валера всё бубнил себе что-то под нос, и вдруг дверь снова открылась и вошёл Саша. Он тоже был невыносимо пьян. Он просто стоял и молчал. И Валера тоже замолк. Я лежала и трезво смотрела на эту сцену. Тогда я ещё пыталась построить отношения с Эльдаром, и я не хотела портить их из-за этого Саши, который появлялся только в моменты своей похоти. И я намеренно молчала, чтобы Саша ушёл.

глава XI

Меня выписали из больницы. Голоса периодически появлялись. Коршунов спрашивал в канале, в какой больнице я лежу, а Джеймс так и продолжал сидеть в моём теле и делать всё вместе со мной. Я как бы стала его игрушкой. Он каждый день болтал со мной; после инициации его голос я стала слышать абсолютно отчётливо — теперь это превратилось в «небесный телефон», по которому мы разговаривали как друзья. На тот момент мы перестали переписываться с Джеймсом. Я не знаю, что послужило причиной; возможно, мы просто свели разговор на «нет», но мы продолжали общаться в канале.

Я практически ни с кем не общалась. Единственными моими друзьями были Алевтина, у которой мы часто проводили дни в загородном доме, и Валера, который частенько стал будить меня звонком в дверь с огромным букетом роз в руках. Иногда мы ездили курить кальян в кабриолете его начальника, а иногда просто гуляли.

Алевтина спрашивала меня, что бы было, если бы Валера захотел отношений со мной. Я сказала ей, что мама научила меня одной очень правильной истине: на чужом несчастье счастья не построишь. Нет, я не смогла бы. Я не знала об этом, но оказалось, что Джеймса очень задела моя фраза про sexual harassment, брошенная в разговоре в кафе Паше.

«I will have her in every man she has and will prove her vergin manifest regarding no sex with married man is bullshit», — говорил Джеймс своим друзьям. В духовном канале он говорил мне, что мне следует попробовать с Коршуновым, что он, мол, хороший человек и, кстати, ходит в церковь.

Валера постоянно предлагал куда-то съездить; когда у него были дальние поездки, он брал меня с собой. Мы ехали с ним на машине где-то под Москвой, как вдруг голос Коршунова в моей голове сказал: «Что же ты делаешь? Ты же любишь меня, а не его. Ты с ним, а думаешь обо мне. Позвони мне».

Мы приехали домой. Я лежала на кровати, и меня словно подключили к Михаилу. Он пытался продиктовать мне номер телефона. «Напиши мне, мой адрес: m.korshunov@mail.ru». Я подумала, что это соответствует тому адресу, который я видела в компании, и отправила письмо со своим номером телефона и подписью «Позвони мне». Мне было страшно это делать, но не настолько. Я подумала, что если это правда, то так тому и быть, а если нет — письмо вернётся обратно. Оно и вернулось с сообщением, что такого адреса не существует.

Он всё пытался назвать свой номер в канале — до меня доносились какие-то цифры. После долгих сомнений я набрала номер. На другом конце провода мне сказали, что абонент временно недоступен. Я выдохнула, а в голове пронеслось: «Она позвонила».

Валера приехал с дачи. Он постоянно ругался со своей женой, жаловался на жизнь, говоря, что его никто не понимает. А я сидела и успокаивала его. «Эмма, у тебя всё будет. Ты такая… у тебя в гараже будет несколько машин. Всё будет так, как ты захочешь. Ты умная, ты всего добьёшься. Я помню, как ты сказала: „Теперь придётся здороваться в лифте“, — я тогда всё понял». Ему стала названивать мама. Его все разыскивали, а он сидел у меня на кухне и изливал душу. У него, видимо, был какой-то кризис: и в душе, и в семье. Его никто не мог понять; он хотел чего-то большего от работы, а ему не давали прыгнуть выше; родственники, видно, затирали его.

Однажды он пришёл ко мне пьяный. Так вышло, что мы поцеловались. И у нас закрутился роман. Недолгий роман, который закончился тем, что я попала в психиатрическую больницу.

Когда это случилось, он отправил сообщение в социальных сетях, что это он во всём виноват, в том, что произошло; что он винит себя и не знает, как это исправить. Я не поняла, при чём тут он. Но теперь мне кажется, что это стало началом мытарств после совершения тяжкого греха — прелюбодеяния с женатым человеком. Когда у нас была близость, до меня донеслись слова Джеймса: «He is lucky». После этого Джеймс пропал из моей головы.

Валера позаботился о том, чтобы мне сделали права для вождения. Он вообще старался сделать всё так, как мне хочется. На фоне моей болезни Валера был единственным человеком, который был рядом в этот момент. И хотя я много раз заводила разговор о том, что не могу иметь отношения с женатым человеком, я внутренне боялась его потерять. Мне казалось, что за долгие годы поисков я впервые испытываю более-менее настоящее чувство; мне казалось, что я его люблю. За то, что он дарит мне праздник, за то, что ценит меня. Мне никто и никогда не делал столько комплиментов; я привыкла, что люди в основном мной пользуются. Но этот человек делал всё только ради того, чтобы я была счастлива. Он мог приехать за мной на дачу, мог сорваться с работы ради меня. Он иногда пытался оправдаться и говорил, что не видит себя со мной в будущем. Но я и сама ни на что никогда не надеялась, потому что не могла представить его уход от жены. Я видела, как он любит свою младшую дочку. Его жена была самой красивой женщиной в доме, и мне было невыносимо стыдно, когда мы сталкивались с ней в лифте. Этот роман должен был как-то закончиться, но я не думала, что он закончится так страшно.

На дворе была осень. Я записалась в университет на второе высшее образование. В один из дней со мной что-то произошло. Голоса стали невыносимо громкими и стали словно руководить мной. Я сидела на паре в инстике и писала какие-то числа, как будто составляла код. Потом голоса мне продиктовали новозеландский номер Джеймса и приказали позвонить. Я была неуправляема. Я чувствовала, что мной что-то движет.

Вдруг ко мне «подключился» Коршунов. «Я сегодня приеду к твоему дому. Каких цветов тебе купить?» На фоне осеннего обострения мне захотелось опять встретиться с Михаилом Андреевичем. «Я приеду, и мы с тобой кое-куда съездим», — сказал Коршунов в канале. «Хорошо», — сказала я внутри себя. На фоне жужжали какие-то ещё голоса, они смеялись. «Ты знаешь, ты когда ушла из компании, я поставил твою фотокарточку рядом с компьютером», — сказал голос Коршунова.

Я сидела на паре и вместо того, чтобы слушать лекцию, телепатически разговаривала как бы с Михаилом. «Эмма, Джеймс тебе не простит, если ты с Коршуновым переспишь». «Всё под контролем, — сказала я, — мы просто пообщаемся».

Я приехала домой после лекций, собралась и в назначенное время вышла на улицу. «Я уже еду. Просто выйди на улицу, открой дверь моего Range Rover, и поедем прокатимся», — говорил Коршунов в моей голове. Я стояла на холоде, но машины не было видно. «Позвони мне на номер, который я тебе скажу». Коршунов продиктовал мне номер. Я набрала. «Блин, она его жене позвонила», — пронеслось в моей голове. «Алло?» — какая-то девушка подняла трубку. «Я, наверное, ошиблась номером», — пролепетала я. «Не звони больше», — сказал Коршунов. Он был, казалось, вне себя оттого, что я набрала его жене. «Я уже подъезжаю, 20 минут». «Я пойду в подъезд погреюсь», — сказала я.

Пока я была в подъезде, голоса то и дело подшучивали: мол, Эмма, я приехал. А я доверчиво выходила на улицу и видела, что машины нет. Я прождала около полутора часов, поняла, что никакой Коршунов не приедет, и поднялась домой.

Как только я направилась к лифту, настрой голосов сменился с шутливого на осуждающий. «Тварь, знай, что Джеймс тебя проклял. Идиотка, шалава». Голоса то осуждали, то смеялись. Я лежала на кровати и не могла уснуть. Вдруг я увидела над собой что-то вроде шапки. Я увидела офис, как будто в нём сидят все партнёры и менеджеры и смотрят на меня. Они смеялись. Мне стало казаться, что всем партнёрам предлагают позабавиться со мной в канале, и все соглашались, кроме одного. Он сказал, что у него всё в порядке с женой и он не заинтересован. Я смеялась и совершенно не понимала, что надо мной смеются. Точнее, я понимала, но почему-то ни капли не обижалась.

А над всеми навис голос Джеймса. «Drear» — то и дело доносилось откуда-то сверху. «Ой, Эмма, ну ты насмешила», — сказал голос Ирины. — Мы тут все сидим, на тебя смотрим». «Слушай, а ты намного умнее своих родителей». «I want to adopt you», — сказал голос Джеймса. «I can’t, I have alive parents», — отправила я во Вселенную. «I would like to graduate you from New Zealand. Come, I will introduce you to my wife», — говорил голос Джеймса в канале. «How will you introduce me?» — подумала я. «Like a great acquaintance», — ответил Джеймс.

Голоса называли меня Труманом и постоянно смеялись. По каналу пронеслось множество шуток. В какой-то момент я услышала: «Джеймс открыл карты. Он ей сейчас рейки даст, новозеландские». «Удаленная инициация». В моей голове стало твориться такое, что я была готова выпрыгнуть из окна. Мысли носились с невероятной скоростью, а голову как будто поднимали на какой-то более высокий уровень. «Быстро бери ручку, бумагу и пиши телефон Ирины: 89267359745», — диктовали голоса.

Я позвонила — абонент оказался недоступен. «Ир, что это за номер?» — спросили голоса. «Моей мамы, старый, уже отключен» — сказала по каналу Ирина.

Я схватила телефон: нужно было что-то делать, чтобы успокоиться. И стала набирать номер Ирины, который она дала мне при уходе из «ПЛЮШ». «Да?» — донеслось из телефона. «Хватит!» — простонала я. «Что хватит? Эмма, у тебя всё нормально?» — спросила Ирина. «Я всё знаю, знаю, знаю про ваши рейки! Хватит!» — «Эмма, какие рейки? Я не понимаю, о чём ты». Мне казалось, что она прекрасно понимает, о чём речь, но я повесила трубку.

Я не могла заснуть и под утро попросила спеть мне колыбельную. Джеймс затянул какую-то английскую песню, слова которой я почти разобрала, но так и не смогла найти её в интернете. Прежде я слышала эту песню. «Надень шапку, без шапки не уснёшь», — говорили голоса. Я надела бейсболку и легла в постель. «Одевайся и приезжай на Воробьёвы горы. Ким тебе привезёт ключи от квартиры, ты не сможешь больше жить с родителями». Я оделась и поехала на Воробьёвы горы.

Когда я приехала на Воробьевы, Кима я не увидела. «Слушай, хорошо выглядишь», — пронеслось в моей голове, — «так похудела сильно, давай дуй домой, мы просто хотели посмотреть, в каком ты состоянии».

Дома голоса стали агрессивнее. «Эмма, ну ты пойми, мы должны убить тебя. Давай на перекрёсток Орджоникидзе, стой и жди, пока в тебя выстрелят. Ты просто слишком много знаешь. Знаешь, как расшифровывается „ПЛЮШ“? Папа любит юных шлюх…» — вторили голоса.

Я лежала на кровати и умоляла партнёров дать мне жить. «Давайте я усну, а когда проснусь, то вас больше не будет, пожалуйста», — умоляла я.

Родители были на даче. Я проснулась около восьми вечера. Голоса притихли, но мне было жутко страшно. Я хотела набрать номер матери, но дисплей стал переливаться волнами, и я не могла его разблокировать. Кроме того, садилась батарея. Вдруг меня скрутило, и я почувствовала, что мне перекрывают внутреннюю энергию. Мне стало страшно, что я умру. Я быстро выбежала из квартиры и позвонила соседке. Соседи были очень воспитанными и верующими людьми и пустили меня к себе. Я поставила у них телефон на зарядку. Я вышла в коридор и позвонила Дарине. «Дарин, мне нужно кое-что сказать тебе. Меня хотят убить», — плакала я в трубку. «Эмма, что с тобой? Кто тебя хочет убить? Тебя плохо слышно, перезвони мне». Я положила трубку, но позвонила не Дарине, а маме. Мама сорвалась с дачи домой вместе с отцом.